Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Дело гастронома № 1 Евгений Александрович Латий Владислав Иванович Романов Тяжелым для страны выдался конец 1982 года: после пышных похорон престарелого генсека Брежнева власть оказалась в руках у Юрия Андропова, 15 лет возглавлявшего КГБ. Для демонстрации собственной силы ему требовалось громкое показательное дело. И такое дело удивительно быстро нашлось… Перед начальником следственного отдела Скачко ставится задача – собрать компромат на директора «Елисеевского» гастронома Беркутова. Перед вами рассказ о трагической судьбе директора гастронома № 1 (ныне – «Елисеевский»). Прототипом героя Георгия Беркутова послужил реальный директор магазина – Юрий Соколов. Московский гастроном № 1 называли оазисом в продовольственной пустыне СССР. Он исправно снабжал деликатесами партийную верхушку и творческую, научную, военную элиту страны. Однако, как выяснило следствие, директор гастронома брал взятки, которыми он делился с сильными мира сего. Приговор поразил своей суровостью. Евгений Латий, Вячеслав Романов Дело гастронома № 1 Часть I Авгиевы конюшни 1 До середины апреля в Москве царили холода, а потом вдруг на город резко обрушилась весна. Слепило солнце, дворники с остервенением бросали коричневые комья снега под колеса машин, кругом журчало, капало, гудело, орали птицы, душа пела – словом, грех было не влюбиться! Антон Платонов резко свернул за угол, и сердце у него упало. У входа в цветочный магазин на Сретенке клубилась толпа. Время от времени дверь открывалась, выпуская очередного счастливчика с букетом красных тюльпанов в целлофане. Уже слышались крики: «На всех не хватит!», «Больше одного в руки не давать!» Можно было бы, конечно, позвонить маме. Мама Зоя немедленно взялась бы за телефон, потом объяснила, куда подъехать, и в руках у Антона оказался бы роскошный букет, не то что эти хилые одинаковые красные тюльпаны – пять штук в одной обертке. Но он знал: в очередной раз последуют расспросы – кому, что и почему, 8 Марта давно прошло, – и в объяснения ему вдаваться совсем не хотелось. А потому он, вздохнув, покорно пристроился в хвост очереди. И вдруг ему несказанно повезло. Из будки телефона-автомата выскочил один из «счастливчиков» – средних лет мужчина с букетом. Резко и раздраженно грохнул дверью, пробежал было мимо, потом вдруг остановился и обратился к Антону: – Цветы нужны? Не веря своему счастью, Антон кивнул и спросил: – Сколько? – Два пятьдесят, – буркнул мужчина, и юноша полез во внутренний карман пальто, пятерка завалилась на самое его дно. И тут незнакомец, досадливо махнув рукой, сунул ему букет прямо к носу, развернулся и ушел. Антон с пятеркой бросился следом, но «спаситель» как сквозь землю провалился, растворился в толпе. Студент повертел головой, вздохнул, убрал пятерку на дно кармана и двинулся по бульвару, прижимая к груди букет, потом свернул на Кировскую. А там – до Лубянки и в метро. 2 Окна огромного кабинета в здании на Лубянке были занавешены сборчатыми желтыми шторами. Жаркое весеннее солнце просвечивало сквозь них, отчего они обрели раздражающий и тревожный, режущий глаза оранжевый оттенок. Никакого спасения!.. Андропов, досадливо морщась, снял очки, протер уголки глаз платком, заодно и очки тоже протер. Снова надел, вздохнул и придвинул к себе тетрадь. Потом взял карандаш – он всегда писал стихи сперва карандашом – так легче стирать и править – и, шевеля губами, вывел первые строчки, они пришли в голову еще рано утром, когда автомобиль мчал его на работу: Да, все мы смертны, хоть не по нутру Мне эта истина, страшней которой нету. Но в час положенный… В дверь деликатно постучали. Андропов снова вздохнул, прикрыл тетрадь большой и тяжелой черной папкой, отложил карандаш. – Войдите. Полковник Скачко, сидя за рулем черной «Волги 24–10» с серыми занавесками на окнах, плавно катил по улице Горького. Это был мужчина лет за сорок, немного медвежьего телосложения – оттого, наверное, и казался добродушным. Однако впечатление это было ложное, в каждом жесте улавливалась готовность идти напролом и до конца. Это был не слащавый красавчик, а крепкий, широкоплечий мужик, с большой, низко посаженной головой. Но суровость внешнего вида скрашивалась большими голубыми глазами и немного лукавой всезнающей улыбкой – она хоть и редко появлялась, но у любого человека могла с первого взгляда вызвать симпатию. Он сразу заметил легкое оживление у книжного магазина «Москва», – наверное, все же выбросили альбом Босха, хоть в горкоме и клялись, что выпуск перенесут на конец года. Но, видно, во втором квартале прогорают, вот и пустили дефицит. Ясно, что альбом сметут за неделю. Не проворонить бы. – Ты о Босхе-то помнишь? – спросил полковник сидевшего рядом на переднем сиденье майора Бокова. Тот, несмотря на свои тридцать пять, уже обзавелся проплешиной, проглядывающей сквозь редкие тонкие волосы. Боков был невысокого роста, плотный, с невыразительным сонным лицом и рядом со Скачко выглядел этаким Санчо Пансой. Сонливое выражение на лице с размытыми чертами было обманчиво. Он подмечал все вокруг, фиксировал в памяти и никогда не забывал ни единой детали, словно фотографировал и навеки запечатлевал на пленке – ценнейшее качество для сотрудника спецслужб. Боков оторвал взгляд сонных серых глаз от людей, стоявших в очереди, обернулся к полковнику и молча кивнул. Сзади сидели капитан Ширшов, старший лейтенант Капустин и лейтенант Павлов. Все в штатском. Услышав про Босха, они напряглись: такое имя им было незнакомо. Но спросить полковника не отважились. Скачко уже подъезжал к входу в ВТО, когда дорогу преградил гаишник с погонами майора, остановив все движение по Горького в сторону Маяковки, хоть и горел зеленый. Со встречной полосы, через сплошную, резко вынырнул и свернул налево белый «Мерседес» и помчался по Страстному бульвару. Скачко недоуменно хмыкнул. – Это еще что за фельдмаршал? – удивился он. – Этот гусь покрупнее будет, – обронил Боков. – Директор гастронома номер раз, Беркутов Георгий Константинович! Живет где-то рядом! – А за то, что он сплошную нарушает, ему честь отдают?! – усмехнулся полковник. – Выходит, он ныне власть на Москве! – весело отозвался Ширшов. Скачко насупился, заиграл желваками, хотел было одернуть подчиненного-остряка, но воздержался. Боков заметил это неудовольствие, покосился на Ширшова, и тот мгновенно осознал свою оплошность. Скачко тронул «Волгу» с места, движение восстановилось. – Подъезжаем! Надеюсь, каждый помнит, чем он должен заниматься? – проговорил полковник, ни к кому конкретно не обращаясь. – Я думаю, все помнят! – ответил за всех Боков. Бежевая «Волга» подкатила к магазину «Березка». Жуя жвачку, из машины вышел элегантный мужчина лет сорока пяти в дорогом бежевом плаще. Заперев машину, Эдуард Дмитриевич Анилин, директор «Березки», вдруг заметил грязную полосу на витрине, нахмурился. Подошел, снял желтую перчатку, пальцем провел по полосе, внимательно рассмотрел грязь. Даже понюхал. Пахло соляркой. Анилин поморщился, достал из кармана белоснежный носовой платок, вытер палец. Рядом стояла черная «Волга» с серыми занавесками на окнах, но Анилин не обратил на нее особого внимания. Он давно привык, что рядом с «Березкой» довольно часто «прописываются» одна-две машины от Конторы. Ребята в штатском следят то за западными туристами, которые вываливаются из автобусов с надписью «Интурист» и стадом направляются в его магазин, то за совгражданами, которые заскакивают сюда, чтоб купить за неположенную им валюту американские сигареты и виски. Держа платок в правой руке, ею же и открыл дверь, вошел в магазин. Павлов тут же включил рацию и доложил: – Анилин приехал! Входит! Послышался треск, и Скачко ответил: – Вас понял! Покупателей в «Березке» было немного. Длинноногую и эффектную администраторшу Валюшу, облаченную в модный брючный костюм, нервировал один посетитель, Капустин, такие типы обычно в ее магазин не заходят. Мятые брюки, грязно-коричневые ботинки со стоптанными каблуками, на голове дурацкая вязаная кепка. Взяв коробочку с паштетом, он довольно долго ее рассматривал, потом даже принюхиваться стал. «Больной на всю голову», – решила Валюша. Боков, торчавший у полки с сигаретами – тут было на что посмотреть: и тебе «Мальборо», и «Кент», и этот, с верблюдом, как его, «Кэмел», – заметил нервный и неодобрительный взгляд администраторши, устремленный на Капустина, и нахмурился. Скачко, стоявший у полки с импортным алкоголем, перехватил взгляд Бокова и кивнул ему. Боков незаметно кивнул Ширшову и Капустину. В торговый зал уверенной походкой вошел Анилин. Младший сержант милиции, стоявший у входа, отдал ему честь. Анилин ответил небрежным кивком, по-хозяйски оглядел зал, где все кассирши, как по команде, заулыбались директору, и лишь затем обратил свой взор на администраторшу. Та, покачивая бедрами, уже плыла к нему, расцветая в подобострастной улыбке. Казалось, она готова упасть к нему в объятия. Но она вовремя виртуозно притормозила. – Ну как, дела идут, контора пишет? – осведомился он. – Все нормально, Эдуард Дмитрич! Наплыв, сами знаете, обычно после пяти, – с придыханием проворковала она. – Вечером уйдешь пораньше, попрошу, чтоб девчонки сами все закрыли. Очень соскучился! – шепнул он ей. Валюша томно улыбнулась ему, опустила виртуозно подведенные глаза – ответ «да», как же иначе. – Снаружи на витрине грязная полоса, пусть уборщица протрет! – Будет сделано! Он привычным движением погладил ее по бедру, оглянулся на кассирш, но те сделали вид, что на них не смотрят, и направился к служебному входу. Администраторша устремилась следом за ним. Не успели они скрыться за дверью, как Скачко нашел взглядом Бокова, еле заметным кивком подал ему знак, бросил взгляд на Ширшова и тоже двинулся к служебной двери. Ширшов – за ним. Боков направился к выходу из магазина, показал свое удостоверение охраннику, младшему сержанту милиции, и достал прокурорский ордер. – Майор Боков, Московское управление КГБ! Магазин закрывается! Всем оставаться на своих местах! – жестко объявил он, и у милиционера вытянулось лицо. Анилин зашел к себе в кабинет, снял плащ, повесил на вешалку в шкаф, негромко напевая мелодию известной песенки Эдит Пиаф «Милорд». На стене за письменным столом висел портрет моложавого Брежнева, на левой стороне пиджака Генсека – Звезда Героя Социалистического Труда и три Звезды Героя Советского Союза. В углу возвышался географический глобус. Анилин раздвинул створки, внутри размещался бар, стояли бутылки виски, вин разных марок, водки и коньяка. Директор окинул удовлетворенным взглядом содержимое глобуса, затем взял бутылку «Нарзана», откупорил, глотнул прямо из горлышка, поморщился, сел за стол. Достал из кармана пиджака пачку долларов в сотенных купюрах, пролистнул ее, проверяя, уж не «кукла» ли, не дай бог. Но все было в порядке. Анилин бросил пачку в верхний ящик стола. Посмотрел внимательно на этикетку нарзана, торжественно и вслух прочел короткую надпись в углу этикетки: «Сделано в СССР», – затем достал стакан, плеснул в него минералки и выпил. Икнул, придвинул к себе телефон, стал накручивать диск. В этот момент без стука в кабинет вошли Скачко и Ширшов. Анилин увидел их, недоуменно приподнял брови, медленно опустил трубку. – Это еще что такое?! – возмутился он. Скачко достал служебное удостоверение, показал Анилину. Потом продемонстрировал и ордер на обыск. – Полковник Московского управления КГБ Скачко Павел Сергеич! У нас ордер на обыск в вашем кабинете! А это мой сотрудник, капитан Ширшов. Ширшов, не дожидаясь команды, подошел к столу, выдвинул верхний ящик. Там лежала пачка долларов. Ширшов радостно улыбнулся. Потом взглянул на полковника. Тот подошел, взглянул на доллары. Лицо Анилина посерело. – Это не мое! – тут же заявил он. – Ну да, конечно. И кабинет тоже не ваш, а Пушкина Александр Сергеича! – парировал полковник. – В этой пачечке несколько тысяч долларов, угадал? Так ваша валюта или нет? Анилин нахмурился и не ответил, сидел с мрачным видом, уставившись в сторону. Георгий Константинович Беркутов, расположившись на заднем сиденье «Мерседеса», листал альбом Босха. На некрасивом, но таком подвижном и умном лице с живыми черными глазками застыло восхищенное выражение. Он всматривался в мелкие детали, коих тут было превеликое множество, они просто поражали воображение. Какая изобретательность… а краски, краски!.. Будто только вчера написано. Пожилой шофер Максимыч, взглянув на шефа в зеркало заднего вида, хотел что-то спросить, но, заметив, как тот сосредоточен, решил не беспокоить. Максимыч понимал: в этом проезде через сплошную линию, за который прочих смертных водил наказывали штрафом и просечками, особой необходимости не было. Ну, сэкономили две-три минуты, зато раздразнили весь этот выводок андроповских гусей. А зачем? Старый и опытный водитель Максимыч давно вел с собой самые разнообразные диалоги на эту и аналогичные темы, приводил веские и убедительные доводы, но в последний миг отмахивался и решал не лезть на рожон. Начальству оно всегда виднее… Не ему учить Беркутова, знакомство с которым так ценят самые крупные московские шишки. Обыск шел и в квартире Анилина. Эксперты-криминалисты простукивали и прослушивали двери, паркетный пол, подоконники. На стенах в дорогих рамах висели картины, гравюры и снимки. Скачко взглянул на одну из цветных фотографий. На ней Анилин с женой на фоне Эйфелевой башни, оба такие радостные и счастливые. Полковник взглянул на Анилина, тот с отрешенным видом сидел на стуле, держал в руке хрустальный бокал с коньяком. Рядом на полу стоял коньячный штоф, наполовину пустой. Боков с Ширшовым осматривали другие комнаты, навесные полки, шкафы, серванты, комоды, ища там тайники. – Подлинник? – Скачко кивнул на гравюру Дюрера, висевшую в кабинете, где шел обыск. – Копия. А вот рама – подлинник. Я, видите ли, рамы коллекционирую, такое хобби, – криво усмехнувшись, ответил Анилин. Скачко осмотрел одну из рам, постучал по ней, звук подсказал, что внутри пусто. Потом подошел к столу, подсел к Анилину. – Эдуард Дмитрич, мне известно, что у вас дома имеется тайник, а в нем валюта. И сдается мне, – уже почти интимным заговорщицким шепотом добавил он, – что там пачка будет куда как толще той, что мы изъяли у вас в рабочем кабинете. Мы ее все равно найдем, но сначала перевернем вверх дном вашу квартиру. Вам это надо? – доверительно и с еле заметной улыбкой спросил полковник, глядя на Анилина. – Покажите, где тайник, мы изымем валюту и уйдем! – А меня арестуют? – усмехнулся Анилин. – Да! Но помощь следствию вам зачтется! Анилин снова усмехнулся, залпом допил коньяк. – Ищите! Никакой валюты у меня нет! Сказал как отрезал. И Скачко это не понравилось. Оперативники и эксперты вопросительно уставились на него, он молча кивнул. И они продолжили простукивать пол и стены. Скачко снова бросил взгляд на парижскую фотографию. Жена Анилина. Красивая женщина. Даже больше, чем красивая, необыкновенно обаятельная. Чистое, открытое лицо, мечтательный взгляд больших синих глаз, а улыбка – такая искренняя и нежная. И он задумался. Вера Петровна Анилина со своей фирменной искренней улыбкой на лице, держа в руках сверток с окороком, быстрым шагом шла по торговому залу, посматривая по сторонам и приветливо кивая всем продавщицам. Она дошла до своего кабинета, располагался он напротив кабинета Беркутова, а между ними находилась приемная, где стрекотала на пишущей машинке секретарша Люся, голова в мелких рыжих кудряшках, которые так весело подрагивают при ударах по клавишам. Рядом на стуле при всех своих воинских регалиях Анилину дожидался генерал-лейтенант артиллерии. Анилина вошла, генерал поднялся. Вера Петровна улыбнулась ему, передала сверток. – Ваш тамбовский окорок, Петр Иваныч! Наисвежайший! Держите сдачу! Генерал так и расплылся в улыбке. Анилина передала ему деньги. Подошла Зоя Сергеевна Платонова. Высокая, стройная женщина, лет за тридцать с красивыми и какими-то даже слишком правильными чертами лица. Строгость подчеркивалась и прической – светлые гладкие волосы забраны в пучок, низко лежащий на затылке. К такой просто так не подкатишь, мужчины, почти все без исключения, засматривались на нее, а вот подойти решался далеко не каждый. Еще в студенческие времена ее прозвали Казачкой за особую горделивую стать, строгость и уверенную походку. – Прямо не знаю, как вас и благодарить, Вера Петровна! – раскудахтался генерал, засовывая сдачу в карман, затем принюхался к оберточной бумаге, блаженно зажмурился. – Незабываемый запах! – вздохнул он. – Заходите к нам еще! Всегда рады вам помочь! – улыбнулась Анилина. – Спасибо, Вера Петровна! А ваш директор, Георгий Константинович, просто удивительный человек! Передавайте ему привет от Петра Орлова! – Обязательно передам! Обращайтесь с любыми просьбами! Генерал отдал поклон и удалился. Зоя взяла Анилину под руку. – А я к тебе, Верочка! Они направились к кабинету, на двери которого висела табличка «Зам. директора гастронома Анилина В.П.». Вера Петровна обернулась и взглянула на Люсю. – Люся, детка, организуй-ка нам с Зоенькой чайку! Вера Петровна зашла с Зоей в кабинет – узкое, похожее на пенал, помещение, но повсюду висели и стояли в горшках цветы, скрашивая налет казенности. Зоя сразу прошла на свое место – столы были составлены буквой Т. За спиной у Анилиной висел портрет моложавого Брежнева, а еще – два натюрморта малых голландцев: ноздреватые сыры, розовые окорока, тихие в рыже-белых пятнах собачки биггли, равнодушные к копченостям. На столе две хрустальные вазочки. Одна – с печеньем и вафлями, вторая – с шоколадными конфетами «Белочка». Зоя, войдя, сразу вытащила сигарету из пачки «Мальборо», вопросительно взглянула на Веру. – Кури-кури! Чего понадобилось? Не ради же перекура пришла! – сразу перешла к делу Анилина. – Ой, не говори! – рассмеялась Зоя, взяла сигарету, закурила, присела рядом с Анилиной. – У моего сына, ну, у Антошки, одна училка есть в университете, сдается мне, втрескался парень! Мариванна то говорила, Мариванна про се рассуждала. А у нее завтра день рождения, еще на прошлой неделе начал приставать: «Достань «Шанель номер пять», мы тут скинулись всей группой, хотим подарить». Достань – и все тут! Всей группой, как же, миллионеры нашлись. Анилина вздохнула, покачала головой: – Ох, Зоя! Избалуешь ты его! Она помедлила, потом достала из ящика стола белую коробочку, протянула Зое. – Для Катюхи из кондитерского принесла, у нее завтра тоже день рождения… – Неудобно как-то… – Да бери! Дома у меня еще одна, нераспечатанная! А я себе потом закажу! Зоя взяла коробочку. – Спасибо, Верунчик, выручила! Сколько я тебе должна? – Перестань, мы же подруги! – Спасибо! Я в долгу не останусь, ты меня знаешь! А что касается Антоши, он у меня совсем не избалованный! Прошлым летом два месяца в стройотряде отпахал, а вернувшись, на все деньги мне шубу купил! Ну ладно, побежала! Она затушила сигарету, убежала. Анилина поморщилась, выбросила окурок в урну, открыла форточку, помахала в воздухе журналом «Работница», выгоняя дым. Вошла, сияя приветливой улыбкой, Люся с подносом, принесла чай. – А Зоя Сергеевна где? – удивилась она. – По делам убежала! Оставь! Люся поставила поднос на стол. Вера восхищенно смотрела на ее кудри и точеную фигурку. – Ох, Люська, замуж тебе пора! И куда только нынешние мужики смотрят?! Люся смутилась. – Известно куда! Да только, кроме смотрелок, многие из них ничем пока не обзавелись! А мы с матерью в нищете нажились! Хватит! Вот и гоняю от себя сиротливо смотрящих! – неожиданно зло бросила она. Анилина хмыкнула, покачала головой. Надо же, ангелочек, и та туда же. Принца ей подавай, на меньшее никак не согласна. Люся вышла в приемную, уселась за свой стол с машинкой, достала из сумки зеркальце, посмотрела на себя, взбила кудряшки и опечалилась. – Да! Еще год, другой, третий, и на тебе, старость – не радость! В приемную вошел Скачко. Он сразу же увидел на двери табличку «Зам. директора гастронома Анилина В.П.» и загадочно улыбнулся. Потом заметил Люсю и улыбнулся еще шире. – Здравствуйте! Вера Петровна у себя? Люся цепко оглядела посетителя. Она уже давно научилась с первого взгляда определять: важный проситель пожаловал или просто посторонний забрел. Но этот ни в ту, ни в другую категорию не попадал. Однако проглядывало в нем что-то жесткое, властное, и Люся решила, что хамить не стоит. – Пока у себя! А вы, собственно, по какому вопросу? – По личному. Скачко снова улыбнулся, чем весьма заинтриговал Люсю. Уж больно улыбка у него приятная, располагающая такая улыбочка. И вроде даже добрая. Она колебалась, сразу пропускать никого не велено, затем сняла трубку, предупредить Веру Петровну, но пришедший, не дожидаясь разрешения, вдруг решительным шагом направился к кабинету начальницы, без стука отворил дверь и вошел. Люся недовольно хмыкнула, но за нахалом не побежала, снова застрекотала на машинке. 3 Беркутов быстро прошагал по длинному светлому коридору, зашел в приемную начальника Мосторговли. Помощник начальника лысоватый Серж Костиков находился в приемной один, поливал из розовой детской лейки комнатные цветы, ласково и тихо приговаривая: – Что ж ты, моя травиночка, сохнешь у меня?! Я же такой к тебе заботливый, а ты сохнешь и сохнешь! – бормотал он, обрывая один сухой листок за другим. Обернувшись и увидев Беркутова, Костиков заулыбался, поставил детскую лейку на подоконник и, раскинув руки, двинулся к посетителю. – Кого я вижу?! Свет наш Георгий Константиныч?! Отец родной! Костиков обнял и расцеловал Беркутова – тот слегка поморщился, но стерпел, – потом подошел с ним к своему столу, открыл верхний ящик. Беркутов бросил туда пухлый конверт, и Костиков, элегантно шаркнув ножкой в дорогом желтом мокасине, кивнул, задвинул ящик. Взглянул на старинные напольные часы в деревянном резном футляре. – Да по вас просто часики сверять можно! – умильно проворковал он. Беркутов взглянул на дверь Старшинова, начальника Мосторговли, но Костиков тотчас состроил жалостливое лицо. – Все еще больны-с! – вздохнул он, горестно покачал головой, но тут же повеселел. – Но в обед я повезу Николаю Ивановичу кое-какие деловые бумаги, так что, ежели надо чего передать, подписать, вы ж знаете, Георгий Константиныч: вам все сделают и все будет! А потом вдруг помощник начальника взглянул на него серьезно, пристально, уже без всякого шутовства. Беркутов вытащил из портфеля бумагу, протянул Костикову. Тот пробежал ее глазами, заулыбался. – Фу, какой пустяк! А я уж прямо испугался! Сегодня же и подпишем! – рассмеялся он. – Так я пришлю курьера к шести? – Само собой! Присылайте, все будет сделано! Улыбка не сходила с хитрой круглой физиономии Костикова. Он деликатно подхватил Беркутова под руку, провожая до двери. – Как поживает наша дражайшая Лидия Санна? Как там ваша красавица Веруня? – Спасибо, все живы и здоровы! И передают вам нежнейшие приветы! – И им от меня самые нежнейшие! Присылайте к шести курьера, все будет о’кей, Георгий Константиныч! Беркутов улыбнулся, кивнул и вышел. Анилина взяла чашку с горячим чаем, но рука у нее задрожала, и Вера Петровна вынуждена была поставить чашку на блюдце. Скачко поднялся, налил ей в стакан воды из графина. Анилина взяла стакан, с трудом отпила глоток. Лицо ее побледнело, даже синие глаза словно выцвели, обрели тоскливый прозрачно-сероватый оттенок. – Не волнуйтесь, – спокойно проговорил Скачко. – Найдем мы вашу валюту. Не такое находили! Неделю будем искать, но найдем! Только зачем вам лишние муки? Впрочем, что я говорю?! Не вам. О детях лучше подумайте! Полковник придвинул к себе чашку с чаем, бросил три кусочка сахара, размешал, посмотрел на часы. – Они через час придут из школы, а в доме все вверх дном, как раз паркет вскрывать начнем, стены будем долбить… – он не договорил, шумно вздохнул. Анилина закрыла лицо руками. Скачко цепко наблюдал за ней, теперь он был почти на все сто уверен: жена валютчика все знает и готова сдать этот проклятый тайник. Но надо действовать осторожно. Женщины – существа нервные и чувствительные. Сильно дернешь, и рыбка с крючка сорвется. А тайник можно и вообще не найти. Дома у Анилиных его нет, хозяин ясно дал это понять. Он ждал от Скачко другого: взаимовыгодного обмена. Он государству – припрятанные горы валюты, государство взамен – свободу. Раньше частенько так делали. Но сейчас Андропов ни на какие компромиссы идти не желал, и от Скачко требовали и валюту, и головы валютчиков в придачу. – А вы подскажите нам, где тайник? Мы просто возьмем валюту и уйдем! Зачем всем нам лишние мучения и хлопоты? Не найдем у вас, примемся за дачу! Потом за квартиры родственников! Нам не впервой! Кому сие в радость? Анилина сидела окаменев. Повисла пауза. Резко зазвонил телефон, и она вздрогнула, отняла руки от лица. Взяла трубку и, не став слушать, тут же грохнула ее обратно на рычаг. Потом подняла голову, вскочила и, с трудом сдерживая нервную дрожь, проговорила: – Я укажу, где тайник! Но при одном условии: вы возьмете деньги и уйдете! Не обманете меня?! Скажите честно! – было видно, она на пределе, возможно, даже на грани нервного срыва. – Как на духу: возьмем деньги и уйдем! Даю слово! – весело и убедительно произнес Скачко. Вера Петровна медленно опустилась обратно в кресло, задумалась. – А муж? Вы… Но Скачко перебил ее: – Мужа придется арестовать, сами понимаете. Мы уже нашли крупную сумму в долларах у него в столе, на работе, происхождение которых он не смог объяснить. А в тайнике те же доллары, я правильно понимаю? Анилина, не отвечая, горестно покачала головой. Скачко решил не настаивать на ответе. Сменил тактику, неожиданно спросил: – Вера Петровна, хотите анекдот на тему? Анилина недоуменно уставилась на гостя. Скачко, не обращая на нее внимания, продолжая пристально осматривать каждую деталь интерьера, продвигался по кабинету мелкими шажками, а потом продолжил: – Анекдот про директора и… бухгалтера. Итак… Директор спрашивает: «Где деньги?» Главбух отвечает: «Товарищ директор, позвольте, я объясню…» На что директор говорит: «Объяснить я и сам могу! А деньги на самом деле где?» Вот и я спрашиваю вас, Вера Петровна, спрашиваю конкретно: где деньги? В каком тайнике? Анилина помедлила, поднялась, сняла портрет Брежнева, за ним оказался небольшой сейф. Она набрала код, открыла сейф, взглянула на Скачко. Кивнула. – Тут все! Скачко подошел к сейфу, заглянул в него. Там ровными аккуратными рядами лежали пачки долларов. Скачко взял одну из пачек, пролистнул ее, положил обратно. Потом обернулся к Анилиной, нахмурился, дернул желваками, отрицательно покачал головой. – Увы, Вера Петровна, мне придется арестовать и вас! Это ваше рабочее место, так? – Так. – Ну вот! Да и хищение получается в особо крупных размерах, а там расклад совсем другой! Она с ужасом смотрела на него. В глазах стояли слезы, спина сгорбилась. За какие-то секунды привлекательная и цветущая молодая женщина превратилась почти в старуху. Скачко развел руками. Служебная «Волга» Беркутова катила по набережной. Беркутов, удобно расположившись на заднем сиденье, продолжал рассматривать репродукции Босха. Шофер Максимыч не выдержал, заговорил с директором. – Я вот что заметил, Георгий Константинович! Когда мы по четвергам объезжаем разные начальственные учреждения, вы почему-то всегда такой грустный становитесь! Отчего это? – поинтересовался он. – Или, может, я глупость какую сморозил? Беркутов усмехнулся: – С начальством у нас, Максимыч, не забалуешь. Не до веселья как-то. – Что верно, то верно! Сейчас в горком, что ли? – В горком, – устало отозвался Беркутов. Он уже и не помнил, когда его начали пропускать в горком без пропуска или удостоверения. Проходил как лицо, которое все узнавали и которому не требовалось иного разрешения на вход. Как, представляя Святослава Рихтера или Майю Плисецкую, не нужно было называть их звания и награды. Великий музыкант, гениальная балерина. И этим все сказано. Рассуждения эти вихрем пронеслись в голове, прежде чем он вошел в кабинет ко второму секретарю горкома, держа в руках две коробки, одна чуть побольше другой. За ним проследовал и Максимыч, тоже с двумя коробками. Шофер молча поставил их на пол и вышел из кабинета. Секретарь, безликий и без возраста мужчина в сером костюме и больших очках, поднялся, улыбнулся Беркутову, поздоровался с ним за руку, затем открыл верхний ящик стола. Беркутов молча бросил туда конверт. Секретарь задвинул ящик. – Здравствуй, Георгий Константинович! Присаживайся! С лица секретаря не сходила по-детски радостная улыбка. Так дошкольники ждут прихода Деда Мороза, восторженно замирают в предвкушении долгожданных подарков. – Три коробки для секретарского корпуса, а вот эта, побольше, для Виктора Васильевича! – сообщил Беркутов. – У него вроде бы торжество намечается?! – Да-да! Спасибо, радетель вы наш! Слышал, Николай Иваныч все болеет? – Сегодня заезжал, но он пока болеет! – кивнул Беркутов. – Надо нам как-нибудь и заведующих отделами тоже поощрить! – намекнул секретарь. – Мы уже готовим такой сюрприз, Игнатий Федорович! Передайте, пусть потерпят еще немного! На следующей неделе! – Вот за это, как говорится, отдельное спасибо! – просиял секретарь. – Просьбы, проблемы, затруднения?! – Никаких проблем, но одно затрудненьице имеется! – Рад слышать, что всего одно! – улыбнулся секретарь. – В чем же заключается? – Я по поводу квартиры для моего шофера, Петра Максимыча. Десять лет, как говорится, служит верой и правдой, мы и письма вам писали, и звонили! – Помню-помню! Так мы в Моссовет давно уже все отправили! Он снял трубку, набрал короткий номер. – Виктор Матвеич, что там у нас по квартире… Секретарь вопросительно взглянул на Беркутова. – Аверьянов Петр Максимыч! – подсказал он. – Для Аверьянова, это шофер Беркутова… Ага!.. Замечательно… Так я могу порадовать?.. Хорошо! Он положил трубку, загадочно улыбнулся, развел руками. – Так все решено! Пусть ваш шофер заедет в Моссовет за ордером, в шестнадцатый кабинет! Дали двухкомнатную! – Ох, спасибо, Игнатий Федорыч! Прямо груз с плеч! Все же ветеран войны, честнейший работник, а ютятся вчетвером в коммуналке! – пояснил он. – Вам спасибо! Как говорится, чем можем! Они обменялись крепким дружеским рукопожатием. Анилина показалась на крыльце, выходившем во двор. Скачко шел впереди, за ним Анилина, за ней – Боков и Ширшов. Боков нес черную сумку. «Волга» с серыми занавесками стояла во дворе. У крыльца курила Левшина, пожилая продавщица из хлебного отдела. Увидев Анилину, она встрепенулась, торопливо загасила сигарету, кинулась к ней, не замечая, что начальница идет под конвоем. – Ой, Вера Петровна! Хорошо, что я вас увидела! – она пристроилась к ней, продолжая излагать свою просьбу. – Хотела прям сейчас к вам на ковер идти! Опять мы с Венерой, прачкой нашей, поцапались! Повадилась эта стерва у меня хлеб брать, а платить не хочет! Мол, найдешь, как пару буханок списать! Я один раз ее послала, второй, потом третий! Так что вы думаете?! Она в отместку перестала мне форму крахмалить! Это ж надо такое отчудить?! Анилина жестом остановила ее. – Оля, давай попозже все это обсудим! Левшина взглянула на Скачко. Тот хмуро и отчужденно смотрел на нее. Женщина покорно кивнула: – Конечно-конечно! Я и завтра могу зайти! Бледная как мел Анилина подошла к машине, села на заднее сиденье. Рядом с ней по обе стороны устроились Боков и Ширшов. Скачко сел впереди. Машина тронулась. Левшина помахала вслед рукой, но потом рука вдруг так и застыла в воздухе. Только сейчас женщина начала понимать: произошло что-то необычное, даже страшное. Шуршал маятник больших напольных часов. Длинные золотые стрелки показывали начало седьмого, и Андропов ощутил странное облегчение. В кабинетах здания на площади Дзержинского, бывшей Лубянке, остались только те, кому служба была не в тягость, а в радость, и теперь этот легкий дух, распространяясь по коридорам, быстро заполнял все вокруг. И дышать сразу стало легче. И солнце перестало палить сквозь желтые сборчатые занавески. В углах огромного кабинета залегли тени, глазам сразу тоже полегчало. Ему исполнилось шестьдесят восемь, и, казалось, он достиг таких вершин власти, когда одно только его имя вселяет во всех врагов страх и трепет. Невольно вспомнился великий русский полководец, генерал Алексей Петрович Ермолов. Его мощь и слава в те времена, когда он был наместником Кавказа, точно так же действовала на самых диких разбойников, однако побороть их окончательно ему так и не удалось. Уже не первый год Юрий Владимирович боролся против сановных воров, партийных мафиозных кланов, но на месте одной отрубленной головы тотчас вырастали две, а то и четыре. Он чувствовал, что начал… нет, не отчаиваться, просто уставать, понимал и то, что отведенный ему судьбой срок жизни подходит к концу. Он любил эти вечерние часы, когда можно было побыть одному, и сотрудники, понимая это, старались лишний раз его не беспокоить. Чай с бергамотом остывал в стакане в старинном резном подстаканнике. Андропов поднялся, легко прошелся по кабинету, и сразу возникли стихотворные строчки. Продолжение того, что сочинял днем. Сел, открыл заветную тетрадь, прочел: Да, все мы смертны, хоть не по нутру Мне эта истина, страшней которой нету. Но в час положенный… Он взял острый карандаш и застрочил дальше: …и я, как все, умру, И память обо мне сотрет седая Лета. Мы бренны в этом мире под луной. Жизнь – только миг, небытие – навеки. Кружится во Вселенной шар земной. Живут и исчезают человеки, — вполголоса бормотал он. – Странное какое слово, «человеки»… А что, имеет право быть. Мягко загудел зуммер внутреннего телефона. Андропов отложил карандаш, не спеша протянул руку, взял трубку. – К вам генерал Култаков! – раздался в трубке мужской голос. – Вы ему назначали! – Помню! Пусть войдет! Чайку нам принесите! Он положил трубку. В кабинет вошел генерал Култаков, начальник Московского управления КГБ. Он был хоть и немолод, с седым ежиком на голове, но быстр, подвижен, и его энергичность заставила Андропова слегка улыбнуться. Юрий Владимирович пожал генералу руку, указал на стул. Сам сел напротив. – Мы изъяли у Анилиных тридцать пять тысяч долларов. Деньги хранились в рабочем сейфе его жены, Веры Петровны, она, напомню, первый заместитель Беркутова. Сейф находился у нее в рабочем кабинете, прямо за портретом Брежнева. Андропов помрачнел, качнул головой. – До какого же цинизма надо было дойти! – негромко обронил он. – Надеюсь, она арестована?! – Так точно! Больше того, вина Анилиных практически доказана, тут нет сомнений, мы начали обыск на их даче! Признательные показания Анилин пока не дает, требует адвоката. За границей работал четыре года, вот и развратился! Адвоката ему! Щас! – Так вы напомните ему, где находится! А то вообразил, что в «Мулен Руж»! Култаков так заразительно рассмеялся этой невинной шутке, что Андропов невольно заулыбался. – Обязательно напомним! Еще как напомним! Я вам обещаю, Юрий Владимирович: через неделю, даже раньше, он подпишет любое нужное нам признание! Повисла пауза. По лицу Андропова было трудно догадаться, о чем он сейчас думает. Но затем он вдруг жестом остановил Култакова. – Однако не Анилин герой нашего романа! – тихо и многозначительно произнес Андропов. До Култакова смысл этой реплики не дошел. – У нас все воруют, кому не лень! Любого бери и давай срок! Воровство проникло во все поры государства. В самые высшие эшелоны власти. Хоть «караул» кричи! Надо спасать нацию! Дожили: первая страна социализма! И тут нам нужна фигура показательная, чтоб, сокрушив ее, мы повергли бы в шок этот торгашеский воровской мир! Пора расчистить авгиевы конюшни! – Андропов умолк, кашлянул. Возможно, сам не ожидал от себя такой вспышки гнева. Потом уже мягче добавил: – Надеюсь, помнишь, кто сей подвиг совершил? На лице Култакова промелькнуло смятение. Вошла девушка, принесла чай в подстаканниках, сушки и печенье в вазочке и вышла. Андропов пододвинул к Култакову стакан. – Я тут на досуге читаю мемуары нашего выдающегося полководца Алексея Петровича Ермолова, – снова тихо заговорил Андропов. – Так вот, он рассказывает о своих встречах с персиянским шахом. Я, писал он, говорил с ним так, что одним своим громовым голосом уже наводил на него страх. И этого хватило, чтобы шах без всяких оговорок подписал мир с Россией! Я, к примеру, люблю говорить тихо, но от этого страха не должно быть меньше. Вот и предлагаю нам с тобой произнести такие убедительные слова, которые бы навели на воров страх, отняли всякую охоту воровать! Ты, надеюсь, понял, о ком я?! Андропов взглянул на Култакова, но тот хоть и морщил лоб, силясь подобрать правильный ответ, но произнести не решался, дабы не попасть впросак. Впрочем, Андропов не стал долго мучить генерала. – Я говорю о Беркутове. Он и есть показательная фигура! Он купил все городское начальство, Гришина, Щелокова, этих двух любимчиков… Генсека! А потому один неверный шаг – и нам с тобой костей не собрать! Андропов помрачнел, шумно вздохнул. Казалось, в этом вздохе была вся накопившаяся ненависть к ворам. Култаков кивнул, соглашаясь с Андроповым. – Что с Ариминым? – вдруг вспомнил Юрий Владимирович. Вопрос застал Култакова врасплох. Его даже пот прошиб. – Мы едва начали ворошить ариминское гнездо, как нагрянул ОБХСС и руки нам связали! Ворошим бумаги, тонем в накладных! Фальшивая, не фальшивая! По сути, они прикрывают Аримина! Мне по секрету даже шепнули: приказ Гришина. Якобы Аримин заплатил ему миллион рублей. Последнюю фразу генерал произнес почти шепотом. Андропов усмехнулся. – Можешь не шептать, у меня кабинет не прослушивается! – заметил Юрий Владимирович. – Это я по привычке! Но про миллион люди серьезные сказали! Лично я им верю! – со значением проговорил Култаков. 4 Беркутов сел в служебную «Волгу», машина тронулась. Георгий Константинович с улыбкой посматривал на Максимыча в зеркальце, не торопясь выложить ему радостное известие, и тот, заметив эту странную улыбку, недоуменно спросил у директора: – Я в чем-то обмишурился, Георгий Константиныч? – Да вроде нет! Но с тебя магарыч, Максимыч! Сначала завезешь меня в «Узбекистан», а сам отправишься в Моссовет, в шестнадцатый кабинет, где получишь ордер на отдельную двухкомнатную квартиру! Все понял? Шофер резко свернул на обочину и затормозил. – Ты чего это, Максимыч? – сразу помрачнев, озабоченно спросил Беркутов, оглядываясь по сторонам. – Колесо, что ли, пробило?! – Фу-ты! Да какое колесо?! У меня аж в глазах потемнело! Шутить изволите, Георгий Константинович? – Никак нет, Максимыч! Такими вещами не шутят! – Беркутов заулыбался уже во весь рот. – Я хоть и не пью, сам знаешь, но тут отступлю от правил и рюмочку за новоселье непременно опрокину! – Ну, умеете вы сюрпризы устраивать! У меня от ваших слов даже в глазах потемнело! Оттого и на обочину свернул! Да я не только магарыч! Я такой сабантуй устрою, весь магазин гулять будет! Беркутов усмехнулся, покачал головой: – А вот этого не надо! Сначала переедешь, мебель новую купишь, я тебе и премию подкину! Расставишься, а уж потом скромно отметим! В узком кругу! Наших грузчиков возьмешь, они переезжать помогут! – Спасибо, Георгий Константиныч! Вот уж поистине отец-благодетель! – Максимыч перекрестился. Беркутов улыбнулся: – Ты это брось кресты класть! У нас государство атеистов! – Исправлюсь, товарищ начальник! – весело отрапортовал Максимыч. Включил зажигание, и через десять минут машина уже остановилась на Неглинной, у ресторана «Узбекистан». – Через час подъедешь! Надеюсь, этого времени тебе хватит, чтоб ордер получить! – Беркутов подмигнул шоферу. В сопровождении метрдотеля Беркутов прошел по коридору ресторана, где размещались отдельные кабинеты. Метрдотель почтительно распахнул перед ним одну из таких дверей, и Беркутов вошел. За обильно накрытым столом сидел Михаил Аримин с молодой женщиной восточного типа. Чуть поодаль застыл в ожидании официант. Увидев Беркутова, Аримин просиял, быстро поднялся, обнял Георгия, коснулся щекой его щеки. – Жду не дождусь тебя! Проходи, садись, дорогой! Валера, супчик неси для дорогого гостя! – бросил он официанту. Тот кивнул и вышел. Аримин представил девицу Беркутову: – Это мой референт, Зара! Беркутов поклонился ей. Он не мог не отметить, какой привлекательный у Аримина «референт». Роста Зара была небольшого, но сложена всем на зависть – тонкая талия, высокая грудь, крутые бедра. На бледно-смуглом лице выделялись губы в ярко-алой помаде – не ротик, а цветок; глаза умело подведены, отчего кажутся еще выразительней. Вопреки восточной традиции волосы она носила коротко стриженными – «под мальчика», – и эта прическа подчеркивала стройность смуглой шейки, и особенно эффектно смотрелись длинные золотые серьги с зелеными камешками-подвесками. – Зоренька, иди погуляй, родная, полчасика! Носик там попудри. Нам с Георгием потолковать надо! Зара улыбнулась и вышла. Аримин взял бутылку «КВК», потянулся к Беркутову, но тот жестом пресек его попытку наполнить бокал. Набрал в тарелку закусок, принялся за еду. – Я же знаю, что ты не пьешь! – возмутился Михаил. – Но с кем-то чокнуться я должен?! Только на поминках не чокаются! Беркутов выставил свою рюмку. Аримин наполнил ее. – Ну, какие у тебя новости, давай выкладывай! Люблю я «Узбек», честное слово! Всегда отменно кормят! Аримин поднял рюмку, Беркутов чокнулся с ним и поставил свою рюмку на место. Аримин одним махом выпил коньяк, взял дольку истекающей соком груши и занюхал ею. Потом приступил к закускам. – Ребята из ОБХСС свои, они прикрывают, но парни из Конторы бьют копытом! Речь даже не обо мне! Кто я? Мелкая сошка, директор плодоовощной базы Аримин! Они на тебя нацелились, Георгий, и выше, на нашего благодетеля! – прошептал он. Беркутов взглянул на часы, начал есть узбекский салат, но тут официант принес чашку куриного бульона, и Георгий переключился на него. Аримин умолк, выпил еще одну рюмку коньяка. Беркутов с аппетитом прихлебывал бульон. Официант вышел. – Меня дожмут, раздавят, вот увидишь! Не успокоятся! Но надо их остановить! Попроси Гришина, пусть шепнет Брежневу, чтоб тот указал Рыбинцу, где свои, а где чужие! Пойми, я не за себя хлопочу! – страстно зашептал Беркутову Аримин. – Не за себя! Беркутов, съев несколько ложек бульона, отодвинул от себя чашку, задумался, потер лоб. – Налей себе! – вдруг попросил он. Аримин удивился, но свою рюмку наполнил. Беркутов взял свою. Они чокнулись. – За что пьем? – не понял Михаил. – Будем здоровы! Беркутов выпил первым. Аримин пожал плечами, этого тоста он не понял, но тоже выпил. – Ты знаешь, я к тебе хорошо отношусь! Чем могу, всегда помогу! Но сколько раз тебе говорить: шума и кутежей не устраивать, без конца баб не менять, не жадничать, не зарываться? Я что, не прав?! Аримин развел руками, словно соглашаясь с Беркутовым. Затем снова наполнил рюмки. – За тебя! – провозгласил он. Они чокнулись, но Беркутов пить не стал. Вновь принялся за салат. – За себя как не выпить?! – Не велика шишка! – Нет, ты своего значения и места не понимаешь! – всплеснув руками, снова заговорил Аримин. – Ты добился того, что тебя знают все! И все о тебе говорят исключительно с уважением! Но сейчас, дружище, речь не о том. Он хочет выжечь всех нас каленым железом! Всех нас! И не отступится! Никого не пощадит! Знаешь, что взяли Анилина? – Как взяли?! – опешил Беркутов. И отложил вилку. – Да вот так, повязали под белы рученьки и увезли! Все шито-крыто! Такой у них метод! – Подожди, Вера же у меня работает! – хмурясь, пробормотал Беркутов. – Она мой первый зам! Аримин снова наполнил рюмки. – А я тебе, родной мой, о чем толкую? Они под тебя копают! Поставили цель тебя свалить! Теперь дошло или нет?! Беркутов задумался, перестал есть, бросил салфетку на стол, отодвинул тарелку с салатом в сторону. – Извини, мне пора! И он поднялся из-за стола. «Волга» Беркутова въехала во двор гастронома, фары высветили двух мужиков, выпивавших недалеко от черного хода. Яркий свет на мгновение ослепил их, они заслонили лица руками. Беркутов, рассердившись, выскочил из машины, подошел к ним. – Кто такие?! Почему выпиваем в неположенном месте?! – резким тоном заговорил он. Мужики тотчас оробели. – Георгий?.. Жора, это же я, дядя Корней! – робея, произнес один из выпивох. Беркутов всмотрелся в мужика. – Дядя Корней?! – прошептал Беркутов. Он подошел к нему, они обнялись. – Ты извини! Я тут грузчиков постоянно гоняю! Все же важные люди к нам заходят, а те завели манеру: при каждом удобном случае шасть во двор – и по маленькой! Все вроде бы прекратилось, а тут, смотрю, опять двадцать пять! Ну, пойдем ко мне! А здесь не по-людски как-то! Пошли, пошли! Он двинулся в магазин, и дядя Корней с товарищем пошли следом. Люся быстро, десятью пальцами печатала на машинке. Увидев Беркутова, она поднялась, радостно и нежно улыбнулась, всем телом подавшись вперед и взбивая кудряшки. Беркутов также заулыбался ей в ответ, открыл свой кабинет, распахнул дверь, взглянул на нежданных гостей. – Дядя Корней! И вы тоже. Заходите! Раздевайтесь! Дядя Корней с товарищем вошли в кабинет. Беркутов разделся, вышел в приемную, взглянул на часы. Люся так и осталась стоять у стола. Он окинул ее одобрительным взглядом. – Красавица ты наша! Как тебя увижу, на душе светло! Девушка так и вспыхнула от смущения, опустила глаза, приложила тыльную сторону ладони к порозовевшей щеке. – Так, сообрази-ка нам, Люсенька, бутербродиков и чаю! Да, и пусть Маша съездит на Максимыче в управление, заберет бумагу у Костикова и привезет сюда! Вера Петровна у себя? В глазах Люси промелькнула растерянность. – Она весь день была у себя, а после четырех часов к ней приехал один товарищ, поговорил с ней, потом пришли еще двое, и увезли ее с собой. Я так поняла, что ее арестовали. В сейфе валюту нашли. Беркутов словно окаменел от этих слов. В приемную заглянула Зоя. Вид у нее был невеселый. – Зоя Сергеевна лучше меня знает! Зоя кивнула. Она первой вошла в кабинет Анилиной. Беркутов последовал за ней. На пороге остановился, обернулся к Люсе. – У меня в кабинете гости! Накрой стол: закуска, водочка, пусть выпьют по рюмке! Скажи, я сейчас буду! Люся кивнула. Беркутов вошел в кабинет Анилиной. Портрет моложавого Брежнева висел на прежнем месте. Зоя тут же вытащила «Мальборо», закурила. – Веру Петровну арестовали! Я так поняла: КГБ, причем московское управление. Из рабочего сейфа, что был вот здесь, за портретом Брежнева, изъяли валюту. Доллары! Целую кучу!.. Сердце у Беркутова упало. Вспомнилось кликушество Аримина. Выходит, директор плодоовощной базы не так уж глуп. Зоя потушила сигарету, шумно вздохнула, взглянула на Беркутова. Он погладил ее по руке. – Я не переживу, если с вами что-то случится! Она всех нас подставила! Я и не знала, что эта идиотка держит здесь валюту. И не свою, скорее всего, а муженька! Честное слово! В тихом омуте черти водятся! Беркутов кивнул. – Я тебе верю! Поэтому и не посвящал ее в наши дела! – обронил он. – Но об излишках она знала! Даже расспрашивала меня, что да как. Но я делал удивленное лицо, заверял, что разберусь и все такое прочее! Но она, похоже, и без меня разобралась! Он нервно усмехнулся. Потом взглянул на портрет Брежнева, покачал головой, развел руками. – Она ведь не дура? – Да нет, конечно! – Каждого из нас, я имею в виду торговых работников, можно хоть завтра сажать, всех до единого. Так уж система устроена! Все требует взяток! И я не знаю, кто нынче способен поломать эту систему! – он вздохнул. – Разве что Андропов… Беркутов задумался. – Этот может! – заметила Зоя. Дверь распахнулась, вбежала Лида. Она была в таком же бело-синем костюмчике, как и все сотрудники гастронома. Увидев мужа, бросилась к нему, слезы брызнули из глаз. Он обнял жену. – Ну хватит, хватит! Что мокроту-то разводить?! Вроде бы никто еще не умер, – с напускной сердитостью выговорил он и покосился на Зою. Та мило, но не без иронии улыбнулась и вышла из кабинета. Беркутов с женой остались вдвоем. – Надеюсь, в твоем сейфе валюты нет? – усмехнулся он. – Ты что?! Она испуганно и возмущенно всплеснула руками, потом взглянула на семейный портрет Анилиных, стоявший на столе Веры Петровны: супруги, такие счастливые, на фоне Эйфелевой башни. И по щекам Лиды снова поползли слезы. Полковник Скачко и Вера Петровна сидели друг против друга в следственной камере. Несколько минут оба молчали. – Вы же знали, что ваш муж ворует? – нарушив молчание, спросил Скачко. – Да, знала, – ответила она и вздохнула. Скачко покачал головой: – Почему же не остановили?! Или каждая новая тысяча долларов наполняла вас гордостью? Я спрашиваю без протокола, мне просто интересно. Анилина покраснела, опустила голову, задумалась. В памяти ее всплыл недавний эпизод. По программе «Время» показывали репортаж о похоронах секретаря ЦК КПСС по идеологии Михаила Суслова. Вера Петровна смотрела этот мрачный спектакль в гостиной, пила чай, когда туда вошел муж. Он взглянул на экран, и его лицо так и просияло от радости. Вера Петровна нахмурилась. – Старый хрыч умер, серый кардинал, мать твою! – выругался муж. Жена скривилась, укоризненно покачала головой. – Ну зачем ты так? О покойниках плохо не принято… – Перестань! Сколько людей сгнобил, идеолог хренов! – Ну, хватит! Дети еще не спят, – оборвала она мужа. Анилин плеснул из графина виски, отпил глоток, потом пошел на кухню, но тут же вернулся и бросил на стол пачку долларов. – Положи туда же! Здесь пять тысяч! Анилина не шелохнулась, продолжая смотреть хронику похорон. Пачка оставалась лежать на столе. – Убери! Выбежит кто из ребят, ни к чему это! – Я хочу, чтоб ты забрал деньги из сейфа! – категорично заявила она ему. – Ты же обещал! Сказал временно, на месяц, а уже полгода прошло! Это мой служебный сейф! – Вот и хорошо! Под охраной Лени Б. оно надежнее! – не сдержался Анилин, засмеялся и махнул еще виски. – За упокой грешной души! – Даю тебе две недели! – И что потом? Выбросишь на помойку? – снова рассмеялся он. – Выброшу на помойку! – твердо объявила она. Муж, сощурившись, зло смотрел на нее. – Что ты за человек, Вера Петровна?! Твоих родичей советская власть полностью выкосила, ты должна, по сути, смертельно ее ненавидеть! А говоришь и ведешь себя так, точно комиссар в юбке! Анилина не ответила, продолжала смотреть телевизор. – Ладно, не дергайся! Давай так: съезжу к отцу, у него юбилей через месяц, доллары отвезу к нему, там не найдут! А после этого решим с разводом! Препятствовать ни в чем не буду, квартиру, барахло, детей, все оставляю тебе! Договорились? Она молча, не оборачиваясь, кивнула. Муж допил виски, ушел на кухню. Анилина продолжала смотреть похороны. Гремел воинский салют. У многих скорбящих в глазах блестели слезы. Слезинка скатилась и по щеке Веры Петровны. Анилина, сидя за столом в следственной камере, смахнула слезу, глядя в одну точку. Скачко не сводил с нее глаз. – Вы можете не отвечать на этот вопрос. Анилина вытащила платок, отерла слезы. – Я говорю это к тому, что муж мог принуждать вас к сокрытию преступных денег, а это смягчающее обстоятельство! – мягким тоном уточнил Павел Сергеич. – Никто меня не принуждал! – сердито выпалила она. – Я, знаете ли, уже взрослая девушка! В дверь постучали. Вошел лейтенант, отдал честь. – Товарищ полковник! Вас срочно вызывает товарищ генерал! Полковник нахмурился, поднялся. – Лейтенант, напоите чаем Веру Петровну! С печеньем! Печенье у майора Бокова возьмите! Позвоните ему в отдел! Я ненадолго! И он вышел из камеры. Весна, буйствовавшая в городе с утра, к вечеру волшебным образом превратилась в осень. Над Москвой сыпал мелкий серый нудный дождик. Горели фонари на Тверском бульваре, девушки, лукаво посмеиваясь, скрывались под зонтами, проходившие мимо юноши заглядывали под них и что-то шептали. В ответ девушки только смеялись и отмахивались. Антон, прижимая к груди букет красных тюльпанов, вертел головой, он не сразу заметил в расплывчатом от дождя свете фонарей свою избранницу. Но вот она вынырнула из подземного перехода, махнула ему рукой. Он радостно замахал в ответ, подбежал, сунул в руки Марии Ивановны букет и, стараясь быть джентльменом до конца, тут же распахнул над головой своего преподавателя огромный зонт. И они зашагали по улице рука об руку. Мария Ивановна хоть и была лет эдак на десять старше своего двадцатилетнего кавалера, но так легко перепрыгивала через лужицы, что казалась молоденькой задорной девчонкой. «Как же идет ей эта голубая шапочка в облипку, и этот плащ с широким поясом обтягивает талию, такую тонкую, того гляди переломится», – думал он, не уставая любоваться ею, находя в своей возлюбленной все новые неоспоримые достоинства. Жутко хотелось обнять за талию, но приличия не позволяли. Он ограничился тем, что взял ее под руку, но вскоре заметил, что идти в ногу с этим хрупким созданием как-то не очень получается. В какой-то момент он даже обозлился на свой рост: ведь был на голову выше ее и поэтому, когда старался попасть в шаг, чаще попадал в лужу. Несколько раз из-под его больших ступней вылетали грязные брызги, обдавая ее стройные ножки в светлых колготках. Он несколько раз извинялся, а она, словно не замечая ни грязи, ни воды, весело, словно воробушек, продолжала щебетать под его зонтом. А потом вдруг, когда в очередной раз он стал извиняться, резко остановилась, отодвинула его руку с зонтом в сторону, закинула голову – теперь капли дождя омывали ее милое круглое лицо с блестящими карими глазами, – крепко зажмурилась и сказала: – Это первый дождь после зимы, надо загадывать желание! Антон тут же выставил руку, снова прикрыл Марию Ивановну зонтом, чтоб не намокла, и поторопился с ответом: – Я уже загадал! Маша, не открывая глаз, вновь отодвинула зонт в сторону и спросила: – И что же, интересно? – Вы хотите знать? – загорелся он. – Правда, хотите? Маша кивнула. Тут Антон совсем как-то по-ребячески засмущался, потом осмотрелся по сторонам, словно боясь, что его кто-то может подслушать, опустил зонт и тихо шепнул: – О вас! Маша распахнула глаза. – Почему обо мне?! – А когда увидела, что он не сводит с нее влюбленных глаз, покраснела, как школьница. Антон набрался смелости и выпалил: – Потому что вы самая красивая, самая умная… самая… Пока Антон подбирал новые слова, должные в полной мере перечислить все ее достоинства, Маша подняла его руку вместе с зонтом и по-взрослому приказала: – Все, хватит! Идемте! – А потом вдруг покосилась на него серьезно и строго и добавила: – Мне давно пора домой! – С этими словами она ловко вывернулась из-под зонта и ускорила шаг. Антон быстро догнал ее, вновь поднял над ее головой зонт. – Дождь холодный, вам нельзя без зонта! Вы можете простудиться, заболеете! Маша продолжала быстро идти, глядя себе под ноги. – И что? – Тогда я буду вас реже видеть и… и страдать из-за этого! – выпалил он. И настолько осмелел, что уже не старался идти в ногу с ней. Маша заметила это и насмешливо хмыкнула. В глубине души ей было приятно слушать его признания. Да и какой женщине не приятно думать, что кто-то будет из-за нее страдать и убиваться?! Антон облизнул пересохшие губы, он колебался, не знал, стоит ли задавать этот вопрос. – А что, у вас такой строгий муж? Не терпит опозданий?! Маша нахмурилась, резко обернулась. – Что?.. А вот это вам знать совсем не обязательно! – выпалила она и, вырвавшись из-под зонта, ускорила шаг. Антон постоял минуту-две в нерешительности, затем бросился следом и догнал Машу только во дворе, под козырьком подъезда. Когда расстояние между ними сократилось до полуметра, он неожиданно поскользнулся в луже и потерял равновесие. И чисто инстинктивно, чтоб не упасть, ухватился за плечи Маши. Та едва устояла на ногах, и в какой-то миг лица их сблизились. Антон наклонился, крепко обнял ее и быстро поцеловал в щеку. Такого напора и наглости Маша явно не ожидала и, успев вымолвить лишь: «Ты сумасшедший!» – выскользнула из его объятий и убежала в подъезд. Антон отошел в сторону, чтоб можно было видеть все окна дома. Что, если Маша появится в одном из них? Губы горели, сердце колотилось как бешеное, он испытывал восторг и полное смятение одновременно. «Буду стоять, пока не увижу!» – решил Антон, а потом, невзирая на то, что промок до нитки, вдруг осознал: он счастлив! Никогда прежде ничего подобного он в своей жизни не испытывал. Никогда!.. Былые детские и школьные влюбленности не в счет – глупость, никакая не любовь, всего лишь абстрактные мечтания, дурацкая жажда этой любви. Он окончательно понял, что именно она, Маша, и есть девушка его мечты, понял это после первого поцелуя, пусть секундного, почти мимолетного. Сколько времени он простоял под дождем, Антон не знал, да и знать не хотел. Стоял до тех пор, пока в окне на втором этаже не вспыхнул свет и – о чудо! – в нем показалась Маша, махнула Антону рукой. Он помахал ей в ответ. Потом она жестами стала показывать, чтоб немедленно шел домой, но он все не уходил. Продолжал мокнуть под дождем… 5 Перед тем как войти в кабинет начальника УКГБ по городу Москве Култакова, Скачко заметил, что табличка с именем и должностью хозяина кабинета немного покосилась. Он почти машинально протянул руку, чтобы поправить, выровнять ее, но тут дверь отворилась, и в проеме возникла голова с седым ежиком волос, а затем послышался грозный голос: – Не трогать! – Затем дверь распахнулась еще шире, и тот же голос, но уже вполне доброжелательный, пригласил гостя войти. – Заходи, заходи, не робей. Это я так просто, для… короче, мой прикол. Маленькая забава, если хочешь знать. Специально эту табличку не поправляю. Таким образом проверяю на бдительность тех, кто ко мне заходит. Заметил, значит, глаз меткий! С первого выстрела во врага попадет. Не заметил – хреново, но не страшно. Не все же наши люди обязаны только стрелять? Я правильно излагаю? – спросил генерал, приглаживая ежик, затем указал на стул. – Ты посиди чуток, я после нашего разговора как раз домой собирался, и, черт, старый хрыч, из головы вылетело, что должен с собой взять. Култаков словно забыл, что у него в кабинете посетитель, тут же стал сосредоточенно что-то искать по всему кабинету, продолжая при этом бубнить: – Вспомнить-то вспомнил, что должен захватить, а вот где он… этот подарок, черт его знает. Куда же я его засунул? Спросишь, почему вспомнил? Да потому, что у жены сегодня день рождения, вот прямо сейчас все уже сидят за столом, пируют, выпивают, жена обзвонилась, а я подарок потерял! Эх! Он рассмеялся, но через секунду после того, как уселся в свое кожаное кресло, обнаружил пропажу. Это были старинные каминные часы с бронзовыми амурами, которые стояли прямо у него перед носом на его же огромном рабочем столе. – Вот они! – по-детски обрадовался генерал. – Давно мечтал такие часы приобрести! Жена, конечно, обидится, она часы не любит! Якобы намек на возраст. А я люблю! И подарок, между нами, мужиками, покупал тильки для сэбэ! А у нее и так все есть! И часики есть, и цацки разные, просто немерено, целые короба, и манто, и туфельки, и сапожки там всякие! Даже не помню, какие последние покупал? То ли финские, то ли югославские? Он опять засмеялся, затем сразу без всякого перехода спросил: – Слушай, кто там древние конюшни вычистил? – Авгиевы? – удивился Скачко. – Во-во! – обрадовался генерал. – Именно так! Кто их там чистил-то? – Геракл! – Да ты что?! – так и застыл с часами в руках генерал. Затем осторожно опустил их в картонную коробку с нескрываемым удивлением на лице. И когда часы скрылись под слоем тонкой белой бумаги, несколько неуверенно спросил: – Это… римлянин, что ли, какой? Скачко по-военному четко тут же ответил: – Древнегреческий герой. Расчистка авгиевых конюшен – один из двенадцати подвигов Геракла. – Вон оно как… подвиги, значит, – пробормотал генерал, попробовал пригладить ежик, потом попросил: – Слушай, ты все эти подвиги мне выпиши на бумажку, ладно? Только смотри не забудь! – И тут же снова, без всякого перехода, спросил: – Ну что там Анилина? Скачко с той же легкостью сменил тему: – Валюту хранила, но участия в аферах мужа не принимала! – Принимала не принимала! Анилины – воры! Факт известный! Заруби себе на носу, в чем задача. Нам надо подобраться к Беркутову! Он главный вор! И мы должны его скрутить, арестовать, уничтожить! Анилина – мостик, тропиночка! Она нужна как выход на Беркутова! Скажи ей: сдашь его, мы тебя выпустим! Так и скажи! Горы золотые обещай. Вот французы тут поставили пьесу, там у них главный персонаж вор! Они его переодели в костюм президента Франции, выпустили на сцену! Говорят, зал стонал от восторга! Скачко чуть помедлил на сей раз с ответом, затем все же решился: – Это я вам рассказывал! Пьеса Жана Жене. Култаков ничуть не обиделся. Видать, не впервые попадал в такие ситуации и поэтому просто шутливо погрозил ему пальцем: – Сдается мне, уж слишком ты много знаешь, Пал Сергеич! Вызывает подозрения! И потом, шибко умных у нас не больно-то жалуют, ты это учти. Вошел шофер. Култаков некоторое время так и стоял с приподнятым пальцем, затем поглядел на него, повертел, словно изучая, и с довольным видом указал перстом на коробку. – Так, последний приказ. Ты берешь это! – А когда водитель взял коробку с часами, генерал распрямил остальные пальцы и протянул Скачко все пять: – Бывай, Паша! Не забудь про Геракла! Надо же, какой героический мужик был! Жаль, что не наш! Нет, стой, погоди, давай-ка я тебя подброшу, как раз по дороге. И он развернулся и вышел из кабинета. Скачко последовал за генералом и водителем. Закрывая за собой дверь, он вновь заметил чуть покосившуюся табличку, но на этот раз только усмехнулся, вспомнив шутку начальника, и двинулся по коридору к выходу. Генеральская машина подбросила Скачко по адресу, где находился оперативный отдел. Передав жене Култакова наилучшие пожелания и поздравления с днем рождения, полковник козырнул уже отъезжающей «Волге». Когда Скачко вошел в кабинет, Боков дремал, а Ширшов, говоривший до этого тихо по телефону, тут же положил трубку, хотя напоследок и успел бросить в нее довольно громко: – Все! Я тебе перезвоню! Видя, что Боков так и не проснулся, Ширшов крикнул трубке еще громче, хотя она уже и лежала на рычаге: – Повторяю для слепоглухонемых! Перезвоню! Боков тут же проснулся, и первое, что увидел, – над телефоном угрожающе навис Ширшов! Шефа он обнаружил только через пару секунд. Скачко сделал вид, что не заметил сонного состояния подчиненного, и посмотрел в темное окно. – Мне нужна вся информация по Анилиной и ее окружению! Вплоть до дедушек и бабушек! Слабые места, отношения с мужем, подруги, всё! Боков и Ширшов одновременно кивнули, а затем переглянулись. Скачко подошел к своему сейфу, достал что-то завернутое в газету и положил в свой портфель. Увидев, что его подчиненные застыли в недоумении, добавил: – Эта информация нужна уже завтра! Так что нынешний вечерок придется вкалывать! Подруга Анилиной в гастрономе – Зоя Платонова. Сходите к ней! Она много должна знать. Приятного трудового вечера, господа офицеры! – Скачко весело им подмигнул и вышел из отдела. Бокова приказ начальника огорчил страшно. – Ну вот, хотел сходить в баню! У нас опять горячую воду на месяц отключили! Ты любишь, Ширшов, ходить в баню?! – вздохнул он, жалея об упущенной возможности попить пивка и попариться с дружками. – Кто же не любит в баню-то! – откликнулся Ширшов. – А что, от меня уже воняет, что ли? Бокову понравился ответ коллеги, подхватив шутку, он продолжил в том же духе: – Даже если и не воняет, это еще не повод оставаться на всю ночь с тобой и вкалывать вместо баньки. Эх, если бы ты знал, как там сейчас пар вкусно пахнет хвоей!.. – И он мечтательно покачал головой, представляя густой пар и своих дружков. Спаянная банная команда образовалась как-то спонтанно несколько лет назад. Он просто примкнул к одной из групп, которые ходили еженедельно попариться, как они говорили, «по-особому». Это тебе не просто стоять или сидеть под паром и хлестать себя веником. Все мужики дружно ложились на пол, а посередине стоял один из них и махал огромным веником таким образом, чтоб пар обдавал равномерно каждого из них. «Только там он и существует, сокровенный момент истины, все равны, не то что на работе», – подумал Боков и перед тем, как отправиться на «охоту», принялся звонить в «соседний отдел»: выяснить, что у них есть на эту самую Зою, подругу Анилиной. За столом в кабинете у Беркутова сидели его жена Лидия Александровна и дядя Корней с другом. Сам директор пил чай, а у Корнея с другом в рюмках была водка. Перед женой директора стояла рюмочка с ликером. На столе тарелки с бутербродами, баночки со шпротами и селедочкой, тарелка с печеньем и баранками. Здесь же примостилась начатая бутылка «Посольской». Увидев, что дядя Корней все еще продолжает стесняться, не притрагивается ко второй рюмке и закускам, Беркутов поднял свою чашку и первым чокнулся со старым приятелем, затем взял с тарелки одну баранку и произнес: – Никто не поверит, что нас подружила «баранка», конечно, не эта, а настоящая, шоферская. Затем Беркутов повернулся к жене: – Помнишь, Лидочка, я тебе рассказывал про своего благодетеля? Вот он перед тобой, славный Корней Потапыч! Лида приветливо улыбнулась, подняла свою маленькую рюмочку и чокнулась с дорогим гостем, затем кивнула его товарищу. – Рада познакомиться, Корней Потапыч! Георгий много о вас рассказывал! Корней застеснялся, даже покраснел. – Да я что? После войны все по-людски жить старались! Беркутов заметил его смущение и тут же поспешил на выручку: – Старались-то многие, не у всех получалось! – Он положил руку на плечо старого товарища и признался: – Корнеюшка, друг дорогой, я ту нашу первую встречу никогда не забуду. Все стоит перед глазами, и когда мне хорошо, и когда что-то не так идет… Беркутов действительно часто вспоминал то вроде бы недалекое послевоенное время, когда сразу после фронта он отправился в первый попавшийся таксопарк устраиваться на работу. Когда наконец Жора Беркутов, пробираясь по длинному коридору и постоянно спрашивая всех, где начальство, нашел кабинет директора, дверь в него грудью, в прямом и переносном смысле слова, неожиданно перекрыла учетчица таксопарка. Они почти столкнулись перед этой самой дверью, и Жоре пришлось уступить, когда он понял, что эта женщина еще и учетчица. Она так и заявила с ходу: – Я учетчица, мне можно без очереди! – И, не дожидаясь ответа, непонятно каким образом умудрилась протиснуться всем своим мощным телом в едва приоткрытую дверь. Беркутов присел на грязную лавку, достал газету и начал перечитывать «Правду», которую он уже изучил в общественном транспорте, пока искал дирекцию таксопарка. А когда оказался на последней странице, мимо него в обратном направлении пронеслась учетчица. Заметив Беркутова, она подмигнула ему и потопала дальше не оборачиваясь. Жора встал, постучал в дверь и вошел в кабинет. За небольшим столом сидел небольшого роста человечек, весь какой-то необыкновенно кругленький. На вид около пятидесяти лет, а вот весил вдвое больше, килограммов сто как минимум. Видно, поесть любил. И лучшим подтверждением служило то, что и при появлении Жоры Беркутова он этого занятия не бросил. Директор ничуть не смутился, увидев незнакомца, и продолжал, сидя за письменным столом, уплетать черный хлеб с салом и кольцами репчатого лука, покряхтывая от едкого горького вкуса. За спиной на стене – портрет Сталина. Прямо перед директором стояла банка с разливным пивом, к которой он то и дело прикладывался, видно, чтоб смягчить луковую горечь. Коротким жестом он указал на стул, предлагая посетителю присесть. Аппетитно жуя, он поглядывал на сидевшего теперь перед ним молодого Жору Беркутова с двумя орденами и тремя медалями на старенькой гимнастерке. Затем медленно и нехотя отнял правую руку от банки с пивом, словно боялся ее потерять, и взял паспорт незнакомца. – Чего молчишь, Беркутов Георгий Константиныч?! Рассказывай! Кого возил? На чем возил? Когда возил? И так далее… – А чего рассказывать?! Последний военный год возил на «Виллисе» командира дивизии! А потом его перебросили на Дальний Восток! Хороший был мужик! – и Жора вспомнил этого хорошего мужика и боевого генерала. Вспомнил, как они попали под бомбежку, когда Беркутову еле удалось спасти от гибели и машину, и пассажира, да и самого себя, как мастерски удалось перехитрить фашистского пилота, когда они находились в чистом поле, без кустика и деревца, без какого-либо прикрытия. Фашистский «Мессершмитт», или, как его прозвали бойцы за форму фюзеляжа, «глиста», пристал словно банный лист и открыл охоту на его машину. Жора, понимая, что если останется здесь, на прямой открытой дороге, то окажется легкой добычей немецкого пулеметчика, резко свернул в поле и начал петлять. То рванет вперед, то вправо, то вдруг даст задний ход. «Мессер», как назло, не унимался, словно маленькая машинка была в его жизни главной мишенью. Истребитель заходил то сзади, то спереди, то сбоку. Отлетал и снова появлялся, обстреливал то с высоты, а когда и с близкого расстояния во время пикирования, превращая смертоносную атаку в подобие игры в «кошки-мышки». И, похоже, готов был гоняться до тех пор, пока в баке не закончится бензин. Тут «Виллис», как назло, заглох, прокатил еще несколько метров и остановился. И прямо на них в очередной раз спланировал самолет. Жора мысленно уже распрощался с жизнью, но не тут-то было. «Мессер» пролетел так близко, что он увидел лицо пилота. Длинное, бледное, в огромных очках и с нахальной торжествующей улыбкой. Не только лицо, но и жест летчика. Тот просто показал большой палец, мол, «молодец, водитель», покачал крыльями и удалился. Обалдевший генерал достал бутылку водки, разлил ее по-братски в кружки и заставил Жору выпить вместе с ним до последней капли. К реальности Беркутова вернул голос толстяка: – А чего с ним не уехал? – Так там, куда его забросили, дорог пока нет!.. Но у меня есть благодарность от генерала! – поспешил добавить он и начал рыться в сумке. Директор подождал, пока он достанет бумагу, но брать ее не стал, только отмахнулся: – Это не обязательно. Я сказал: вакансий нет! И не проси! Все, разговор закончен! – объявил он и начал убирать со стола остатки пиршества. – Все! Занят я, тебе ясно? Огорченный Жора встал и вышел в коридор. Там уже дожидался другой посетитель, это и был Корней Потапович. Только тогда он выглядел заметно моложе. Корней было поднялся, чтобы зайти в кабинет, потом взглянул на Жору и преградил ему путь: – Чего приуныл, герой? – Да тут… – Жора дернул желваками, махнул рукой и двинулся к выходу, на ходу доставая папиросу. Корней все же сумел остановить Жору, а когда выяснил, что произошло в кабинете, попросил вернуться: – Эй, герой! Да погоди ты! Посиди тут! – он указал на то же место, где Беркутову пришлось ждать и раньше, а сам взялся за ручку, решительно распахнул дверь и вошел в кабинет. Не прошло и пяти минут, как проблема была решена. Жору зачислили в таксисты. Всю эту послевоенную историю устройства на работу Беркутов не раз рассказывал жене, друзьям, а сегодня, когда после долгих лет снова встретил Корнея, не мог не рассказать еще раз. – Вот он, мой главный работодатель! – с искренней теплотой Жора еще раз обнял старого приятеля. – Хочу, чтобы все выпили за моего дорогого гостя! Корней засмущался, они чокнулись. Беркутов подождал, пока все выпьют, затем стал объяснять, как трудно было найти такую работу в Москве сразу же после войны. – Так благодаря дяде Корнею я стал таксистом! Он свое место мне отдал, а сам пошел в механики! Шофер после войны… хлебная была должность! И охотников на нее было немало. Молодые ребята вернулись с войны, а что могли делать? Университеты пройти не успели, а баранку крутить – это пожалуйста. Конкурс был, как теперь в иняз. За тебя, дядя Корней! Никогда не забуду твоей доброты! Он приветливо взглянул на дядю Корнея, тот отмахнулся. Беркутов добавил себе в чашку немного чаю, а гостям – водочки и чокнулся с ними. Потапыч с другом выпили. Было далеко за полночь. Беркутов вышел из магазина последним, и когда сошел с крыльца, подошел к дяде Корнею. Тот с другом нерешительно застыл чуть в стороне, возле мусорного бака. – Чего стоим? Прошу в машину! Всех развезу по домам! – и Беркутов распахнул дверцу белого «Мерседеса». Дядя Корней приблизился к машине, но садиться в нее сразу не стал. Провел рукой по капоту, словно погладил, потом заглянул в салон, и глаза его загорелись. Он даже присвистнул от восторга и попросил Беркутова включить освещение. Тот повиновался, затем сел за руль и включил зажигание. Корней, словно ребенок, любовался светящимися приборами на панели. – А можно немножко посидеть?.. – робко спросил он хозяина иномарки. – Ни разу в жизни не сидел за рулем такой шикарной машины. – Не только посидеть, но и поездить, Корнеюшка… – и Беркутов быстро уступил ему место за рулем. Корней осторожно опустился на кожаное сиденье и, перед тем как занести ноги в машину, постучал старыми ботинками друг о друга, чтобы стряхнуть грязь и, не дай бог, ничего не испачкать внутри. – Вот это игрушка! – Он ухватился за руль. – Ай да немчура! Ай да авто, вот это я понимаю! А ведь мы их с тобой тогда победили! – искренне вырвалось у Корнея. Спохватившись, он осмотрелся и, увидев, что посторонних поблизости нет, отнял руки от руля, вышел из машины и извинился. Беркутов пытался успокоить друга: – К сожалению, ты прав, Потапыч, вот так… Тогда победили, теперь они обошли нас по всем статьям. Ну разве что в области балета… Ничего не попишешь… – Беркутов перевел взгляд на его товарища, затем предложил: – Давай-ка я лучше вас по домам развезу, а? – Да нет, спасибо, Георгий! – поспешил ответить Корней, видя, что его товарищ совсем не против прокатиться в такой чудесной и дорогой машине. – Нам с Петровичем тут недалеко, на Трубной! Да ты помнишь! Заодно прогуляемся! Продышимся, чтоб женушки не вякали… – но, уловив взгляд жены Беркутова Лиды, он тут же осекся. – Это мы так шутим, Лидия Александровна, бабы они у нас хорошие, это так, для порядка. – Да что вы, что вы, Корней Потапыч, ерунда, все нормально, на то мы и бабы, чтоб терпеть. Это еще цветочки… – заметила она и уселась на переднее сиденье рядом с мужем. – Может, все-таки подброшу, места всем хватит? – еще раз попытался уговорить Беркутов Корнея, затем, видя, что тот ни в какую, спросил: – А живешь сейчас все там же, в коммуналке, на Трубной? Корней улыбнулся. – А куда ж я денусь? Я ж не… – И, словно оправдываясь, добавил: – Но дети отселились, так что теперь у нас с женой целых две комнаты! – Затем наклонился к Беркутову и спросил тихо, чтоб не слышала Лида: – Можно тебя на секунду? Тот кивнул, вышел из салона. Дядя Корней отвел Беркутова в сторону, огляделся по сторонам и зашептал: – Я чего заходил-то? Свадьба у внучки скоро, а родители жениха люди ученые, закусывать любят хорошо, по-солидному, так вот я и зашел, так сказать, попросить. Может, подсобишь в смысле харчей… – сбивчиво и стесняясь, проговорил Корней, после чего облегченно выдохнул: – Все!.. Беркутов почти физически почувствовал, как неловко просить дяде Корнею. Он и сам ощутил неловкость, почти стыд и, чтоб снять напряжение да и не тянуть с прощанием, ответил по-военному: – Вопрос ясен! Подъезжай завтра, нет, давай послезавтра! Все подготовим в лучшем виде, в тот же день получишь! – Видя, что Корней так и не оправился от смущения, похлопал его по плечу и весело спросил: – Скажи, только честно, не опоздаем к свадебному столу? Корней вздохнул еще раз и радостно выпалил: – Никак нет! Не опоздаем! – Стало быть, решено! Увидимся! – весело кивнул Беркутов, обнял старого приятеля, еще раз напомнил, что тому надо прийти в магазин послезавтра, и, пожав на прощание руку товарищу Потапыча, сел в машину и отъехал. Андропов сидел в кабинете за огромным письменным столом и медленно выводил в тетрадке слова, которые постепенно выстраивались в строки. В такие минуты он целиком погружался в это свое занятие и, даже если бы до старческого уха донеслись выстрелы или взрывы, бровью бы не повел. В такие минуты он слышал лишь свой внутренний голос, и в реальность его мог вернуть разве что звонок внутреннего телефона. В такие моменты он чувствовал себя богом, творцом, созидателем, хотя в бога не верил. Будучи человеком трезвого ума, объективным, к тому же неплохим знатоком поэзии, Андропов понимал: стихи у него слабые, и опубликовать их он бы ни за что и никогда не решился. Но сейчас это неважно. Он пишет стихи. Свои. Они останутся такими, какими он сейчас их напишет. Останутся навеки. Пусть и в столе. А остальное, все, что он делает и говорит, позже будет истолковано по-разному, как это бывало со всеми, кто достигал вершин власти до него. Он писал: Молва идет среди народа, Что всех людей вмиг портит власть. И все ж опаснее напасть, Что чаще люди портят власть. – Только чтобы ее испортить, нужно как минимум добраться до ее вершины… – медленно шевеля губами, пробормотал себе под нос Андропов, а потом добавил, уже совсем еле слышным шепотом: – Я до тебя доберусь! Обязательно доберусь, а там… будь что будет! Зазвонил внутренний телефон. Андропов не торопясь взял точилку, засунул в нее карандаш, покрутил и, лишь убедившись, что кончик острый, как игла, отложил карандаш в сторону. Звонок захлебнулся. Андропов закрыл тетрадь и выждал еще немного, знал, что позвонят во второй раз, никуда не денутся. Так оно и вышло. Он неспешно отодвинул тетрадь, прикрыл сверху тяжелой папкой, вставил карандаш в металлический стаканчик и поднял трубку. – К вам маршал Устинов! – раздался в трубке мужской голос. – Вы ему назначали! Андропов вышел к Устинову навстречу, поздоровался за руку, улыбнулся, как всегда при встрече с ним. Он каждый раз думал, почему возникает эта улыбка. На этот раз, наверное, потому, что на мундире Устинова красовались целых десять орденов Ленина. – Дмитрий Федорович, сдается мне, как-то неприлично останавливаться на цифре «десять», пусть она и круглая. Когда появится одиннадцатый орден на твоей могучей груди? – Даже не знаю… – засмущался Устинов… – Устал? – глядя ему прямо в глаза, спросил Андропов. – Как собака! Даже не знаю, с чего начать… Вошел помощник, поставил на стол принесенный поднос, снял салфетку. Там стоял один бокал, бутылка дорогого коньяка, легкая закуска: лимон, красная рыбка, черный хлеб, белые маринованные грибочки. И стакан с чаем в резном подстаканнике. Помощник вышел. Устинов развел руками. – Вот за это я тебя и люблю, Юра! За тонкое понимание человеческой души! Андропов пододвинул к маршалу поднос. – Выпивай и закусывай, Дмитрий Федрыч! – Он поднял свой стакан с чаем. Маршал было взялся за рюмку, хотел выпить залпом, но затем передумал и поставил обратно на поднос. – Юра, я-то знаю, ты не куришь и не пьешь. Но еще знаю, можешь пригубить. В особых, так сказать, случаях. Так что считай, теперь как раз тот самый случай. Выпьем вместе. И чокнуться обязательно. Потому как за здоровье. А то сам понимаешь… в одиночку… Андропов на правах хозяина кабинета налил себе в чайную ложку несколько капель, поднес ее к рюмке Устинова: – Ну ладно, чокнемся, раз так чтишь ритуал. Почти одновременно они выпили коньяк. Устинов закусил грибком, взяв его двумя пальцами, а Андропов – тонкой пластиной красной рыбы, подцепив ее на вилку. – Хорош посол, или как его… маринад хренов, кажется, они добавляют туда хрен?.. – похвалил закуску Устинов. Затем сразу перешел к делу: – Леня совсем плох! В любой момент может, сам понимаешь, что… Костя Черненко рвется из удил! Я правильно говорю: «из удил»? Андропов улыбнулся, кивнул. Маршал продолжил: – Леня направил запрос Чазову о твоем здоровье. Нутром чую, Костя науськал! У самого энфизема легких, а тут власть ему подавай! Как пацан, ей-богу! Ну скажи, зачем ему власть?! Андропов улыбнулся краешками губ. – «…И все ж опаснее напасть, что чаще люди портят власть…» – вполголоса процитировал свои строки Андропов. Устинов удивился, никак не ожидал этого от Андропова, затем спросил: – А это ты к чему, я не понял? – Так, стихи одного знакомого поэта, – отмахнулся Андропов и продолжил: – Медные трубы, Дмитрий Федрыч! И Черненко туда же!.. Собрание сочинений своих издаст, памятник себе в сибирском поселке, где родился, поставит! Да мало ли приятных вещей можно себе позволить?! Взять, к примеру, Леню, собирает машины, золотые монеты и награды! И весьма в том преуспел! – На губах Андропова заиграла саркастическая улыбка. Устинов заметил эту перемену в лице хозяина кабинета, плеснул себе коньяку, поднес рюмку к губам и спросил, хитро щурясь: – А тебе власть зачем? – и тут же быстро выпил, словно боясь, что после такого вопроса отберут рюмку. Андропов сразу посерьезнел. Снял очки, протер салфеткой, снова надел и посмотрел внимательно на маршала, будто прикидывая, поверит тот его словам или нет. – А вот не поверишь, Дима: хочу всю воровскую нечисть сокрушить! Воровством и взяточничеством заражен каждый второй из наших верхов. Если не каждый первый! Хочу свершить хоть один из подвигов Геракла! Устинов оторопел от этих слов, хмыкнул. – В России и при царях воровали да взяточничали!.. – Вот то-то и оно! Должен же кто-то начать крестовый поход! – и Андропов взял дольку лимона и раздавил ее пальцами, чтоб капли попали на красную рыбу. Устинов крякнул, налил себе еще, быстро выпил одним махом. Закусил рыбкой, потом еще и грибком. – Кстати, Леня мне пообещал: после майских переедешь на Старую площадь! Так что здесь, Юра, готовь себе замену! – Спасибо, Дима! Выпей еще! – Андропов понял, что лед тронулся, и улыбнулся с нескрываемой радостью. 6 Зоя сидела в кабинете Анилиной. Было поздно, она уже собралась уходить, достала пудреницу и помаду – привести себя в порядок на дорожку, как вдруг без стука вошел Боков. Зоя отложила пудреницу, бросила на него недоуменный взгляд. Боков достал удостоверение и представился. – Майор Боков, Московское управление КГБ. Я могу с вами поговорить об Анилиной? Ваше имя Зоя Сергеевна, если не ошибаюсь? Зоя напряглась. Боков заметил это, взялся за спинку кресла, приветливо улыбнулся. – Я могу, конечно, вас и повесткой вызвать, если хотите. Но решил, так сказать, без протокола, по-дружески! Зоя уловила намек, растерянно кивнула, бросила в сумочку пудреницу и тюбик помады. Потом поднялась и сняла плащ. – Я так понимаю, разговор будет долгий?.. Майор подошел, подхватил плащ и повесил его на вешалку. – Это зависит от многих обстоятельств. – Тогда, пожалуй, поставлю чайник, а вы представитесь еще раз. Сами, наверное, знаете, это пугающее красное удостоверение… так что не запомнила. – Могу еще раз, если надо… Майор Боков, но для вас просто Геннадий Григорьевич. Это мое настоящее имя. Могу еще раз и удостоверение показать. Зоя отмахнулась. – Это не обязательно. Верю, верю. Чем могу, помогу, – ответила Зоя и стала доставать из тумбочки стаканы для чая, вазочку с конфетами и печеньем. Потом включила электрический чайник на тумбочке рядом со столом. Каждое ее движение было отмечено неторопливым изяществом. Она знала себе цену, знала, как реагируют мужчины на ее стройную фигуру, красивое лицо с правильными чертами, и никогда не упускала возможности продемонстрировать свои достоинства. – Подзадержалась я сегодня, можно, как говорится, и почаевничать. Боков, дивясь самообладанию этой привлекательной женщины, внимательно следил за каждым ее жестом, за тем, как она наливает чай в стаканы, как при этом умело и почти незаметно для чужого глаза смахивает салфеткой две капли заварки, упавшие на стол рядом с его подстаканником. Как разворачивает шоколадную конфету наполовину, чтоб обертка осталась в руке. Конфету она протянула ему. Боков поблагодарил и стал расспрашивать, как и когда Зоя познакомилась с Анилиной, как им работалось вместе, что за человек Вера Петровна. Он искренне удивился, услышав, что Анилина собиралась разводиться с мужем. – Одного не пойму! Если Вера Петровна была на грани развода, почему же хранила его валюту у себя в рабочем сейфе? – Я и сама не понимаю! – огорченно воскликнула Зоя. – Да мы все здесь в шоке. Может, она вообще не знала про эти деньги? – попыталась оправдать она Анилину. – Ага, как же, не знала! Не вяжется, знаете ли! То, что прятала, – факт доказанный! А раз прятала, значит, считала часть денег своими, так получается? Закон диалектики! Зоя пожала красивыми покатыми плечами: – Ну уж не знаю, при чем тут диалектика и как все это объяснить… – Мы поэтому и беседуем с вами, чтоб все стало ясно, чтоб все по закону. А закон… насчет валюты, сами знаете… строгий. – Известно, что строгий… Впрочем, мы с Верой никогда на эту тему не говорили! Понимая, что дальше нет смысла напрямую говорить о валюте, Боков решил сменить тему и как бы невзначай спросил: – Вы были знакомы с ее мужем? Тут Зоя выпрямилась и даже немножко повысила голос. – Еще бы! Нахал и бабник! Я была, ну, скажем так, подругой Веры, работали вместе, праздники вместе отмечали, как бывает на работе. А он, гад, упорно хотел затащить меня в постель. Даже квартиру снял и передал мне ключ! – выпалила Зоя и покраснела, отчего стала еще краше. Неудивительно, что в постель хотел затащить, подумал Боков, я бы и сам… но тут же отмахнулся от этой мысли. – А вы что? – Что я?! Перестала с ним разговаривать, пригрозила, что обо всем расскажу Вере. Только после этого немного угомонился! – сказала Зоя и после этих слов сразу успокоилась, даже облегченно выдохнула, словно сбросила с себя какой-то грех. Боков заметил это, улыбнулся и задал следующий вопрос: – И Вера Петровна ни о чем не догадывалась? – Да все она знала! Детей было жалко. Мальчик третий класс заканчивает, старшенькая – шестой. Вера так трудно их рожала! И вот на тебе! Я думаю, у них уже давно шло к разводу. Только она не жаловалась, никогда об этом не говорила, даже с близкими подругами! – Почему? – удивился Боков. – Гордая она! Из старинного рода. Правда, от него только она одна и осталась! Зоя вздохнула и отвернулась. Затем встала, сказав, что сильно разболелась голова, достала из аптечки упаковку таблеток, выложила на ладонь две, бросила в рот и запила чаем. Боков сразу сообразил: таким образом Зоя дает понять, что больше не готова отвечать на вопросы, и решил подыграть ей. Он встал, снял с вешалки ее плащ и предложил проводить ее до дома. Зоя согласилась. Павел Сергеич ужинал у себя дома на кухне, с аппетитом поглощал котлеты с картошкой. Маша сидела напротив, рассеянно ковыряла ложкой в тарелке с творогом и вареньем, грустно улыбалась. С женой что-то происходит, понял Скачко. Он отодвинул от себя почти пустую тарелку и спросил: – А знаешь что? Давай-ка в это воскресенье поедем на машине в лес, отдохнем, погуляем на природе?! Сто лет не выбирались! Маша так и застыла с ложкой у рта. Затем вернула ее в тарелку, так ничего и не съев. – Но сейчас в лесу еще грязно, даже снег до конца не растаял! К тому же в это воскресенье я собралась на выставку в Музей Пушкина. Скачко немного удивился: – Пушкина? А что, здорово. Чего ж меня не зовешь? Вместо ответа Маша нервно принялась за еду. Творог в тарелке быстро закончился, на дне остались только цветные разводы от клубничного варенья, а она все продолжала ложкой набирать пустоту, пока Павел не поймал ее за руку и не остановил это бессмысленное занятие. – Тихо, тихо… Успокойся. Она вырвала руку и выпалила: – У тебя же никогда нет времени на меня! Тебе же некогда! Всегда некогда! Сколько раз я предлагала сходить в театр, в кино, даже билеты покупала! До сих пор удивляюсь, как это ты на нашу свадьбу выкроил время?! Тут Скачко ляпнул по простоте душевной: – Я тогда был на больничном! Маша нервно рассмеялась, всплеснула руками. – Ах, ну да, конечно, вспомнила! Действительно, рука была сломана! Может, прямо сейчас тебе еще что-то сломать, чтобы ты наконец заметил, что у тебя есть дом, жена, родственники, в конце концов! – Маша сделала короткую паузу, затем, вспомнив что-то, добавила: – Ты даже к маме на день рождения не приехал! Она, между прочим, обиделась! Сказала: твой муж нас презирает, знать не хочет! А что я ей возразить могу?! Вот скажи: чем ты настолько занят, а?! Полковник не ожидал такого взрыва, нахмурился. – Ну, мы тут одно дельце крутим, расследуем… Не хочу вдаваться в подробности, да и, честно говоря, не могу! Маша даже обрадовалась такому ответу. Начала нервно накладывать в пустую тарелку новую порцию творога с вареньем. – Дельце, говоришь?! Ну а если без подробностей? – Хищения там… всякие! Понимаешь?.. – Он улыбнулся, надеясь, что на этом неприятный разговор закончится. Увидев, что жена так и не успокоилась, добавил: – Не хочу тебе аппетит портить! Ерундистика, словом! – Ты мне зубы не заговаривай. Хочешь сказать, что из-за этой ерундистики ты к маме не смог заехать?! – глядя ему прямо в глаза, но уже мягче, спросила Маша. – Ну да! Я, честно, совсем замотался! Начальство опять же на ковер таскает! Маша налила ему чаю. Он взял ее за руку. Погладил тонкие длинные пальцы. Напряжение немного спало. – Ты не поверишь, я сам жутко переживал, что не смог к твоей маме заехать! – Он поднялся, обнял ее. – Поверь, я жутко тебя люблю! Честное пионерское! Маша не ожидала такого поворота, даже немного растерялась. – Как это «жутко»? – Извини, оговорился! То есть как сорок тысяч братьев любить не могут! Маша грустно улыбнулась, покачала головой. Скачко улыбнулся ей в ответ. – А знаешь, совсем забыл. Я тут кое-что тебе принес! Ну, что ты просила, – прошептал он, взял портфель, вытащил оттуда пакет, завернутый в газету, и передал Маше. Та развернула подарок. В газете была книга. «Август 14-го» Солженицына на русском языке. Маша обрадовалась как ребенок, бросилась мужу на шею. Скачко обнял ее, погладил по спине. А потом строго заметил: – Напоминаю: из дома не выносить, никому не показывать и уж тем более не давать, в общественных местах не читать! Он, сама понимаешь, наш идейный враг, но имеешь право знать, что пишут враги! Маша не обратила на его слова никакого внимания, она была счастлива, так и вцепилась в книгу. Она давно просила мужа достать ей Солженицына. А тут – такая удача, прямо с доставкой на дом! – Спасибо! – И она поцеловала его в щеку. Скачко сразу оттаял. Не выпуская книгу из рук, Маша развернулась и убежала в комнату. Полковник взял ложечку творога с вареньем из ее тарелки, проглотил и скорчил кислую гримасу. Когда Скачко в пижаме вошел в спальню, Маша уже лежала в постели, читала Солженицына. Он молча лег и, чувствуя, что она не реагирует на его появление, уткнулся носом в шею жены. Она улыбнулась. – Перестань, мне щекотно! – капризно протянула она, не поворачиваясь к нему. – Дай главу дочитаю… – Интересно? – Конечно! Он здорово пишет! – А ведь за чтение его книг срок дают! – сам не понимая, зачем он это говорит, заметил Скачко. Маша повернулась к нему: – Что, можешь и меня посадить? Полковник ответил не сразу. – Ну… В принципе могу. – Это ужасно! Господи… – Я, как убежденный марксист, могу процитировать на этот счет Ленина… Он говорил, что детей нельзя гладить по головкам, а надо бить линейкой по рукам… Не успел он закончить фразу, как Маша перебила его: – Я это читала! – А он, как нам с тобой известно, наш бог. Какой бог, такое и государство. Маша заглянула ему в его глаза, как-то жалостливо улыбнулась, потом погладила по голове. – Давай не будем об этом, иначе можно с ума сойти! – Она погладила мужа еще раз, повернулась на другой бок и снова принялась за Солженицына. Ее заворожили колоритная ставропольская речь и описания юга России. Маша погрузилась в ту далекую пору, так живо представила себя в солженицынском доме с «царскосельским видом». Читая, она шевелила губами: «Проехали станцию Кубанскую…в разрыве тополевой посадки, сопровождающей поезд, показался верхний этаж кирпичного дома с жалюзными ставнями на окнах, а на угловом резном балконе – явная фигурка женщины в белом… Вела вниз внутренняя деревянная лестница. Над ее верхним маршем лелеялся царскосельский вид… Дальше вились сиреневая, каштановая, ореховая аллеи». Маша закрыла глаза, незаметно для себя задремала с книгой в руке. И во сне еще раз увидела картину, описанную Александром Исаевичем, но только на сей раз на этой аллее она была не одна, рядом шел Антон. Беркутов в пижаме с заспанным усталым лицом вошел в ванную и начал чистить зубы. Выдавив остатки пасты на щетку, он понял – домашние запасы «Колгейта» подошли к концу. «Надо бы не забыть завтра заказать блок», – подумал он. И почему-то вспомнилось, как несколько лет назад из-за границы ему в подарок привез фирменную зубную пасту кто-то из космонавтов. При этом космонавт, как всегда по большому секрету, рассказал, что вообще-то зубную пасту изобрели в СССР, специально для космонавтов, чтобы они могли в невесомости чистить зубы, так как зубной порошок распылялся по кабине. Беркутов рассмеялся, вспомнив эту историю. До середины шестидесятых он и сам пользовался зубным порошком – его еще называли «парусинным гуталином», потому что часто применяли для чистки парусиновой обуви. – Что же такое смешное ты увидел в зеркале, что так громко хохочешь? – услышал он голос жены, а вслед за этим в ванную вошла и она. Лида была в халатике и держала в руке альбом Босха. – Представил себя на приеме в Кремле. Получаю из рук Брежнева Героя Социалистического Труда, он весь при своих орденах и медалях, а я стою перед ним голый, в белых тапочках, точнее, не в тапочках, а в парусиновых туфлях. – Тьфу на тебя, типун тебе на язык. С чего ты… – Да вот паста кончилась… вспомнил белый порошок. – Давай заканчивай наводить марафет, ты у меня и без того красавец, дамочки так и липнут! – пошутила Лида и, указав на альбом, спросила: – Тебе только один экземпляр привезли? Я же просила еще один, для племянницы! Или забыл? – Не забыл. На следующей неделе будет! – Умница, котик! А завтра никак нельзя? У Маринки послезавтра день рожденья. Она этого Босха просто обожает! – Хорошо, завтра сам заеду, возьму! А если что, отдай свой, потом принесу еще один. – Золото, а не муж! – воскликнула она и чмокнула его в спину. – А знаешь, Старшинов завтра с утра будет в управлении! Мне Костиков сказал! – С этими словами Лида развернулась и вышла – готовить завтрак. Беркутов прополоскал рот водой, еще раз придирчиво взглянул на себя в зеркало. Тут в ванную комнату вновь заглянула Лида. – Да, совсем забыла! Верунька-то наша беременна! – почти весело заявила она. У Беркутова от такого сообщения вытянулась физиономия. – Что?! Он опустил голову, набрал в ладони холодной воды и плеснул себе в лицо. Ничего себе сюрпризец преподнесла дочурка! Когда Георгий вернулся на кухню, Лида сидела за столом, пила кофе и курила длинные болгарские сигареты «Фемина». – Не понимаю, и чего ты куришь эту гадость? Будто нет в доме приличных сигарет? – спросил он, наливая себе чай, настоянный на травах. Жена ничего не ответила, но, когда увидела, что он добавил в чай еще и ложку меда, шутливо парировала: – А я не понимаю, как ты можешь пить эту гадость? – В этой гадости, между прочим, милая, пятнадцать трав. Плюс чистейший мед. Кстати, посмотри, какой белый. Акация, между прочим. Да ты понюхай, понюхай! – И Беркутов протянул ей ложечку с густым, почти белоснежным медом. – Только не сейчас, – капризно поморщилась она. – Мед отдельно, сигареты отдельно. Иногда смотрю, как ты заботишься о своем здоровье, и начинаю тебя тихо ненавидеть! Беркутов продолжил шутливую дуэль: – То же самое происходит и со мной, когда ты дымишь и себя губишь! Между прочим, совсем скоро придется бросить, – усмехнулся он. – Это еще почему? – Лида приподняла одну бровь. – Так сама сказала. Из-за Верочки. Надо к свадьбе готовиться. На всю Москву пир закатим! Человек на двести! – Беркутов так и горел энтузиазмом. – А там, глядишь, и внуки пойдут. – Но Вера не хочет! – огорошила его жена. – Это еще почему? Лида потушила сигарету, не торопясь с ответом. Захотела взять еще одну, медленно начала вытаскивать из ярко-красной пачки, но тут же передумала, сунула обратно. – Да не любит она его. Он уж тут сам ко мне приходил, просил ее руки, жаловался, что она ни в какую! Откуда что взялось?! Тоже мне, графиня нашлась! – Не любит, а в койку – это пожалуйста. Ты лучше скажи, кто ее облагодетельствовал. Вадик, да? – Да не Вадик, а Владик. – Не велика разница, – насмешливо фыркнул Беркутов. – Это ж надо, женишок выискался. Чуть что не так, бежит к родителям жаловаться. Вот молодежь пошла! Сами разобраться не могут. Мы в их возрасте не такие были. Куда как самостоятельнее. – Это точно! И вкалывали как проклятые! – Лида печально покачала головой. – Ладно, не журись. – Беркутов ласково похлопал ее по руке. – А с Веркой я поговорю. Не дело это, ребенка без отца оставлять. Уж я ей пропишу по первое… Лида усмехнулась и перебила: – Ну, ладно-ладно! Уж лучше бы она в тебя уродилась! – заметила она и неожиданно возмутилась: – А Рыбинца надо остановить! Ты внуши это завтра Старшинову! Беркутов не ожидал такого поворота, поставил кружку на стол, поднялся и подошел к жене. – Успокойся! Я в курсе и сложа руки сидеть не собираюсь! А ты поменьше болтай! – Анилина нас, конечно, крепко подвела! Она сгорела, ей светит срок, но, как говорится, сын за отца не отвечает! Кажется, была такая заповедь, если не ошибаюсь! Ведь ты за нее тоже не в ответе, верно?.. Она встала, достала таблетку аспирина, запила водой. Беркутов взял у нее стакан и, продолжая хмуриться, допил оставшиеся капли жидкости. – Остатки сладки. – Усмехнувшись, он вернулся к прежнему разговору: – Из этого можно сделать вывод, что и ты за меня не отвечаешь? Лида укоризненно взглянула на него. – Перестань! Шутить на эту тему не люблю! Она вдруг посерьезнела, даже слезы блеснули в глазах. – Я за тебя, котик, в огонь и в воду! И ты это знаешь!.. Беркутов кивнул, грустно глядя на жену. Он уже давно поймал себя на том, что никому не верит, даже самым близким своим людям. Противно, конечно. Но все для их же пользы – такое он нашел для себя внутреннее оправдание. «К Старшинову так к Старшинову! – решил Беркутов, вспоминая слова жены по дороге на работу. – Ладно, в гастрономе сейчас и без меня справятся, могут раздать несколько пакетов постоянным клиентам, ничего страшного, не впервой. Правда, минут через двадцать должен зайти Кобзон, но он парень нормальный, не обидится, тем более недалеко живет». – Поворачивай к Старшинову! – попросил он Максимыча, а сам устроился поудобней, раскрыл тетрадь и начал вычеркивать из списка получателей тех, кому было назначено явиться сегодня в первой половине дня. Крайне редко случалось, чтоб тот, кто должен был прийти за заветным продуктовым набором, по каким-то причинам не являлся в назначенный срок. Чаще бывало наоборот: проситель сваливался как снег на голову и начинал клянчить. Отказать ему вроде бы неудобно, а ты потом выкручивайся как хочешь за счет других! Когда машина подъехала к Управлению мосторговли, Беркутов быстро вышел и попросил Максимыча подождать. – Я мигом, сам не знаю, на месте он или нет. Но даже если и будет, я быстренько. Вопрос мелкий, – сказал он, захлопывая дверцу «Волги». Увидев за дверьми охранника, он на миг приостановился, ведь пропуска в это «святилище» у него не было. Но охранник сразу узнал Беркутова, даже почтительно привстал со своего места и не потребовал никаких документов. – Проходите, Георгий Константинович, проходите, Николай Иванович сегодня на месте. Старшинов подписывал какие-то бумаги, когда в кабинет заглянул Беркутов. Увидев гостя, он махнул рукой, приглашая зайти. Беркутов вошел, сел поближе к столу. – Хотел отлежаться, а тут Анилиных взяли! – проворчал, не поднимая от бумаг головы, Старшинов. – Ну Вера наша и отчудила!.. Он бросил ручку и с неудовольствием уставился на Беркутова, словно тот был виноват в истории с валютой. Потом достал из ящика стола расшитый бисером кисет, вынул щепоть табака, положил на тыльную сторону ладони и понюхал, прикладываясь сначала одной, потом второй ноздрей. Несколько раз громко чихнул и взбодрился. После этого вытер платком слезы, пробормотал, словно оправдываясь: – Глупая привычка! Еще отец баловался! – затем интонация его резко изменилась: – Тридцать пять тысяч долларов в служебном сейфе под портретом Брежнева! Весь горком гудит! Вы что там, совсем очумели?! Он так и сверлил взглядом Беркутова. Тот еле заметно усмехнулся. Некоторое время Старшинов продолжал разбирать бумаги, словно в кабинете больше никого не было, затем снова поднял глаза и добавил: – Я понимаю, ты вроде ни при чем! А все только и говорят: куда Беркутов смотрел?! У нас ведь сам знаешь: коллективная порука и коллективная ответственность! И контрольно-ревизионное управление тут как тут: здрасьте пожалуйста! И к тебе скоро нагрянут, жди! – погрозил он пальцем и жалобно добавил: – Ну надо же, все тело ломит! Беркутов тут же ответил: – Да пусть приходят! – Достал баночку с медом, передал Старшинову. – Это башкирский мед, собранный лесными пчелами! Его добывают кустарным способом. Одна такая баночка любую хворь выгоняет! Старшинов обрадовался, медленно открыл крышечку прямо под носом, принюхался, тут же снова закрыл. – Вот уж угодил так угодил! Таблетки, сам знаешь, на дух не переношу! Он поставил еще несколько подписей разными ручками, с черными и синими чернилами. Снова оторвался от работы, взглянул на Беркутова и, заметив удивление в его глазах, по-барски похвалился: – Не мое изобретение. Там, наверху, все так делают. Если есть моя синяя подпись, значит, к немедленному исполнению. Кому машину вне очереди, кому мебелишку финскую, да мало ли у нас дефицита! Райкина слышал, сам знаешь. А если подпишу черными – фигушки вам. Вроде бы и поставил подпись, дал добро, клиент уходит от меня довольным, а там, внизу, непонятно кто, как говорится, мелкие сошки, исполнители, по тем или иным причинам не исполнили. Клиент будет ходить и ходить до тех пор, пока не устанет. Подпись есть, а решения нет. Вот оно, великое изобретение! Между прочим, действует везде, не только в торговле. И там тоже! – он поднял указательный палец к потолку. Беркутов, видя, что Старшинов слишком увлекся «чернильным» вопросом, решился перебить его: – Николай Иванович, а наш… ну, непосредственный… на этот счет что говорит? – Утром в горкоме был, у самого. Он в курсе. Сказал, в него целят! Ильич-то наш плох, вот и зашебуршились! Беркутов внимательно и настороженно заглянул в глаза хозяину кабинета. – Неужели и Андропов туда рвется? – Еще как! Кого вместо Веры думаешь? Беркутов привык к такому стилю разговора, с неожиданными поворотами и скачками в другую тематику. И сам практиковал не раз, когда к нему приходили люди несимпатичные или слишком наглые и требовательные. Но тут он ответил сразу: – Зою. – Правильно! Присылай бумагу, утвердим! Поеду долечиваться! Спасибо за медок! – Старшинов опять с легкостью перешел на другую тему, но на сей раз уже явно давая понять, что разговор окончен. Беркутов, наоборот, поднялся, подошел к нему поближе и шепотом спросил в упор: – Рыбинца никак не свалить? Старшинов нахмурился: – Раньше надо было думать! Пока гром не грянет, мужик не перекрестится! Наш, конечно, тоже не сидит сложа руки. Поборемся! Беркутов кивнул, двинулся из кабинета. Когда взялся за ручку двери, услышал вдогонку вопрос: – Анилина много знает? Беркутов остановился, взглянул на Старшинова. Вернулся к столу. – Я ее в наших делах не задействовал. Но что-то слышать могла. – Кто еще в курсе, кроме тебя? – Зоя. Старшинов покачал головой. Затем, прищурив глазки, с хитрецой спросил: – Слышал, влюблена в тебя? Беркутов пожал плечами, усмехнулся. – Женская душа – потемки! Я стараюсь со всеми ладить! Старшинов подошел к нему, положил руку на плечо, затем вздохнул: – Знаю, ты однолюб, да я и не призываю изменять Лиде, но коли сам огонечек зажег, будь осторожней! Влюбленная женщина, она как раковая опухоль, дремлет до поры! А потом – бац! – и пиши пропало! – Он вдруг хрипло рассмеялся, затем добавил: – Бабы твари коварные, куда нам, мужикам, до них! Беркутов понимающе кивнул, повернулся и вышел из кабинета. 7 Боков курил на крыльце Московского управления КГБ. Подъехал Скачко, и, пока глушил двигатель и забирал портфель, Боков подошел к нему, и через открытое окно они поздоровались за руку. Затем Скачко вышел из машины, снял плащ и посмотрел на небо. – На лето вроде повернули! – Как в том анекдоте про грузина, который вышел на балкон в Тбилиси и слушает прогноз погоды по «Маяку», а потом комментирует, – и он перешел на грузинский акцент: – «В этой Маскве что хатят, то и тварят». Скачко впился взглядом в его сигарету, затем подошел ближе, подождал, когда тот выпустит дым, и подставил лицо со словами: – А ну-ка дай подымить! Боков изумился: – Вы же не курите?! Полковник махнул рукой. Боков протянул ему пачку «ТУ-104», дал прикурить. Скачко затянулся и закрыл глаза. Подержал дым во рту несколько секунд, затем начал медленно выпускать его тоненькой струйкой. Процесс затянулся; казалось, что у него горит внутри, и Скачко с раздражением отправил сигарету метким щелчком прямо в урну, стоящую под деревом. А потом спросил: – По Анилиной что? – Беседовал с Зоей Платоновой! Непростая дама! Рапорт у вас на столе! Скачко кивнул и сразу сменил тему: – Завтра у жены день варенья! Что подарить, не знаю. «Шанель» где у нас продают? Сегодня Боков явно пребывал в хорошем расположении духа. Решил пошутить: – В Париже. Скачко сделал вид, что обиделся. – Я серьезно! – Я тоже! – быстро ответил Боков и добавил: – У Анилина можно было купить, но там сейчас КРУ пашет! Можно, конечно, попросить самого Беркутова, говорят, что все может достать. Но… – Ага, а может, самого президента Франции попросим, позвоним, чего там мелочиться! – парировал Скачко, затем, подхватив Бокова под локоть, развернул в сторону двери и подтолкнул вперед. – Шагом… арш! На работу. И они вошли в управление. Допрос продолжался уже несколько часов. На столе стояли два стакана недопитого чая в подстаканниках и вазочка с печеньем. Когда Скачко впервые задал вопрос о Беркутове, Анилина вздрогнула, испуганно посмотрела на него и недоуменно спросила: – Вы хотите посадить Беркутова?! Этот вопрос застал Скачко врасплох, и он усмехнулся: – Да никого мы не хотим сажать! Но бесконечно получаем жалобы, анонимки на ваш гастроном! Торговля с черного хода, взятки, махинации и все такое прочее! Анилина успокоилась, похоже, даже обрадовалась, что они не говорят о валюте мужа, а перешли на другую тему. – Те, кто заходит с черного хода, оформляют свои покупки через отдел заказов. Все законно! И все идет через кассу, по чекам! Разница в одном: эти люди просто не хотят стоять в очереди! Вот и доплачивают за эту услугу! Разве это криминал?! – спросила она. Скачко на ее вопрос не ответил, задал свой: – Вы ходили у Беркутова в приближенных? Анилина удивилась: – Нет. Хоть и числилась первым замом. Но отношения у нас были хорошие. Скачко, словно не услышав этого ее ответа, продолжил: – Тогда Лидия Александровна? Анилина немного задумалась. – Лидочку он от всего оберегает! Любимая присказка: «Только Лидочке не говорите, не надо ее расстраивать!» Хотя, на мой взгляд, она только прикидывается эдакой растерехой, а на самом деле мадам Помпадур! В число же доверенных лиц Беркутов выбрал наивную Зою! – Почему? – тут же последовал очередной вопрос. Анилина не поняла вопроса. – Почему ее или почему наивную? А впрочем, это неважно. Важно, что она влюблена в него! – Зоя Платонова? Анилина кивнула, затем добавила: – Но и она ничего интересного вам не сообщит, будьте уверены! Скачко прошелся по камере, что-то обдумывая. Анилина решила прервать его долгое молчание и защитить своего директора: – Беркутов же был на войне, награды имеет! Скачко резко остановился и, стоя спиной к ней и разглядывая стенку, ответил: – Мы и на боевых генералов дела заводили! – И снова повернулся лицом к Анилиной. – Не буду ходить вокруг да около! Вот наше условие: вы даете нам компромат на Беркутова, мы вас выпускаем! Если нет, вам грозит статья о соучастии в незаконных операциях с валютой, хранение и прочее, лет шесть как минимум! Эти слова прозвучали как приговор. Анилина побледнела, задумалась. Скачко заметил, что его слова попали в цель, и тут же продолжил: – Ваши рассуждения о кристальной честности и патриотизме Беркутова трогают до глубины души! Но вы не могли не знать о преступных деяниях, что творились в первом гастрономе столицы! Анилина молчала. Она не ожидала такого поворота событий. Видя ее растерянность, Скачко решил чуть расслабить хватку. – Никто вас не торопит! Подумайте! Но вы сами должны решить свою судьбу! Даю на раздумья три дня! Последние слова он произнес довольно жестко. Они еще долго звенели в голове Анилиной уже после того, как следователь вышел из камеры. Встретив Бокова в коридоре, Скачко остановил его и озадачил новым приказом: – Так! Срочно собрать всю информацию на Беркутова и Зою Платонову. Все, что на них имеется! Кстати, хорошо, что ты с ней вошел в контакт! Подумай, на чем ее можно раскрутить, ясно? И гоняй своих оперов! Совсем обленились, нюх потеряли! Чтоб ни один в отделе не торчал! Боков поморщился: – Я только одного, Сергеич, не пойму: мы теперь что – филиал ОБХСС? Ведь, насколько мне известно, взятки и воровство совсем не наш профиль?! Скачко вспомнились интонации генерала, он попытался скопировать их, давая понять, что всякие возражения неуместны. – Разговорчики в строю! Приказы не обсуждаются! – отрезал он и быстро зашагал по коридору. Боков, застывший в нерешительности, проводил его недоуменным взглядом. Култаков щелкал пальцем по коробку спичек, лежавшему на краю стола, тот взлетал в воздух и падал плашмя. Култаков был недоволен. Скачко вошел в кабинет, присел к столу. Култаков взглянул на него. – Наши условия Анилиной выставил?! Полковник кивнул. Генерал в это время щелкнул еще раз по коробку, и тот упал на ребро. Култаков обрадовался как ребенок: – Опаньки! А ты чего тогда такой хмурый?! Скачко тяжело вздохнул: – Мои ропщут! Раньше шпионов ловили, а теперь превратились в какой-то филиал ОБХСС: воры, взяточники… черт его знает кто… Култаков щелкнул еще раз по коробку, и тот, взлетев высоко, не попал даже на стол. Генералу это не понравилось. – Молчать! – резко оборвал он Скачко. Охваченный внезапной вспышкой гнева, он поднялся и указал на портрет Андропова, висевший на стене за его спиной. – Недаром сравнение с Авгиевыми конюшнями прозвучало! Партия приказывает, будем их расчищать! Что делать, если милиция, ОБХСС, некоторые партийные органы управляются теми же ворами, и мы единственная опора отдельных честных руководителей! Что еще неясно, а? Я тебя спрашиваю! Култаков не сводил яростного взгляда с полковника. Скачко развел руками. Тогда генерал решил, что с воспитательной частью закончено, и задал конкретный вопрос: – Так что с Анилиной? – Анилина считает Беркутова кристально честным работником! Генерал подскочил как ужаленный: – Да она смеется над тобой! В гастрономе давно налажена система круговых взяток. Беркутов сам носит их в Управление торговли Старшинову, в Минторговли, в горком и прочее! Часть деньгами в конвертах, часть дефицитным товаром! Все это знают, никто ничего не боится! Не верю, что Анилина, хранившая у себя в сейфе тридцать тысяч долларов, об этом даже не подозревала! Заводи на Беркутова дело, но пусть оно хранится пока у тебя в столе! Он любимец Гришина, а потому с ним надо работать очень осторожно! Все понял?! Скачко кивнул. Култаков поморщился, погладил живот, достал «Ессентуки № 17», налил полстакана, выпил. Затем продолжил: – Дожили! На дерзкого вора и дела, видите ли, завести нельзя! И Щелоков из той же воровской шайки! Ты только вдумайся! Министр МВД открыто скупает картины, драгоценности, на даче антикварный магазин открывать можно! Вот почему Андропов и попросил нас этим заняться! Все ясно?! Скачко снова молча кивнул, чем немного успокоил Култакова. Тот грузно опустился в кресло, но, видно, решил не останавливаться на достигнутом. – Ты только вдумайся: первая страна Советов превращается в воровское государство! Стыд на весь белый свет! Вот тебе лично не стыдно?! – в упор спросил его генерал. Скачко пожал плечами: – Ну, вообще-то… Видя замешательство полковника, Култаков перебил его: – А вот лично мне стыдно! Искренне тебе говорю: мне стыдно! И когда про таких, как Беркутов, говорят: «Он кристально честный работник!», мне стыдно вдвойне! – Он снова поморщился, схватился за «Ессентуки». – Черт! Как понервничаю, сразу изжога, – пожаловался он. Полковник вытащил книгу «Мифы Древней Греции», молча протянул Култакову. Тот с недоумением взял ее, стал листать. – Это еще что такое?! – хмурясь, спросил он. – Здесь описаны все двенадцать подвигов Геракла, – улыбнулся полковник. Генерал оживился: – Ага?! Авгиевы конюшни! Спасибо! Я уже и забыл о своей просьбе! А ты – нет! Ценю! Молодец! Култаков встал и пожал руку полковнику. Лишь к вечеру Скачко удалось вернуться к себе в кабинет. Полковник достал личное дело Зои Платоновой, начал его листать. Там было около десятка фотографий. Сначала ее фотографии юности. Зоя была очень привлекательной девушкой. А вот она с мужем и сыном. Полковник вдруг обнаружил, что внешне сам немного похож на ее бывшего мужа. Подошел к зеркалу, взглянул на себя, потом – снова на фотографию. Удивленно хмыкнул, посмотрел на часы: половина десятого. – Черт! Опять засиделся! Все, пора домой! Он засунул дело Платоновой в стол, запер ящик на ключ. Достал из рукава шарф, набросил на шею. В это время дверь отворилась, и ворвался донельзя довольный собой Боков. – Кое-что надыбал! – воскликнул он, достал из портфеля папку с делом Беркутова и бросил на стол. – Посмотри-посмотри! Тебя это заинтересует! Скачко взял папку, открыл дело. Ему сразу же бросились в глаза две тюремные фотокарточки Беркутова, анфас и в профиль. – Это что же, уголовное дело на Беркутова?! Боков кивнул и радостно сообщил: – Он сидел! Представляешь?! Скачко опустился в кресло, удивленно взглянул на Бокова и даже присвистнул: – Ну, так за что его прижучили?! Боков засыпал кофе в электрокофейник, воткнул вилку в розетку и в ожидании, пока вода вскипит, начал рассказывать, что ему удалось даже найти того человека, из-за которого в 1959 году посадили Беркутова. Майор ОБХСС Афанасьев был тогда еще капитаном. В тот день они проводили по всей Москве рейд, пригласили сотрудников ОБХСС даже из Подмосковья, чтоб в течение одного вечера и ночи прошерстить все машины такси в столице. Уже тогда многие таксисты часто не включали счетчики, а брали наличными. Афанасьева вызвали из Ногинска, где он работал в местном ОБХСС, и после инструктажа несколько сот инспекторов под видом обычных пассажиров рассредоточились по всей столице. Стоит Афанасьев и голосует. Подкатывает к нему «Победа» с шашечками, притормаживает, останавливается, водитель опускает стекло. За рулем молодой человек в кепке и кожанке летчика… – Надо же, не наш человек, а какая четкая память! Прошло двадцать три года, а до сих пор помнит кепку, летную кожанку… – удивился Скачко. – Нам бы таких побольше. Эта фраза немного покоробила Бокова, но он тут же пояснил: – Афанасьев не случайно запомнил все детали, – после этой операции его перевели в Москву. Можно даже сказать, он благодарен Беркутову за повышение. – И Боков начал разливать кипяток по стаканам. – Ладно, ладно, я это так, пошутил, рассказывай дальше. Меня больше интересует сам Беркутов, а ты все про свидетеля, – нетерпеливо заметил Скачко. – Так вот, сел капитан, то есть пассажир, в машину и попросил довезти до Донского монастыря. Водила, то есть Беркутов, рассмеялся и сказал, что это совсем рядом, можно и пешком дойти. Но клиент настаивал, сказал, что торопится, девушка там его ждет. Увидев, что водитель заколебался, пассажир быстро сел в машину, а когда Беркутов потянулся к счетчику, Афанасьев и говорит: «Да не включай ты! Тут полкилометра! Я без счетчика заплачу!» Да так настойчиво, что тот в конце концов махнул рукой и поехал, там действительно меньше километра было. Когда машина остановилась, пассажир вытащил из кармана трешку, протянул шоферу. Беркутов не хотел брать, но тот все настаивал, приговаривая: «Бери, браток, не последняя!» – знаешь, такой стандартный текст для ловли блох и лохов. Таксист не выдержал и взял. И тогда пассажир вдруг достает красное удостоверение с буковками «ОБХСС» и показывает Беркутову: «Прошу ваши документики, гражданин!» Вот так и попался наш клиент. Скачко был впечатлен историей, некоторое время сидел молча, хмуря брови. Затем взял чашку кофе, опустил в нее печенье, размочил и медленно начал есть. Боков продолжил: – В итоге получается, что за трешку без счетчика Беркутову влепили год и шесть месяцев! И боевые ордена не помогли! Беркутов тогда только женился. После отсидки в таксопарк не взяли, он устроился грузчиком в гастроном. Так и началась его карьера. Скачко слушал внимательно, но по лицу можно было понять, что он недоволен. И что Боков ему своими изысканиями не угодил. – Если уж по справедливости, то выходит, он больше тянет на героя, чем на жулика! Боков недоуменно и обиженно уставился на начальника, затем решился на прямой вопрос: – Слушай, ты можешь мне честно сказать: чего мы припаялись к этому Беркутову?! Дело с «Березкой» – это я понимаю! Валютные операции – наш профиль! А тут-то что? Скачко по привычке показал на потолок: – Приказ! Боков недовольно фыркнул. Полковнику это не понравилось, и он поспешил добавить: – Но я в этом вопросе с начальством согласен! Милиция сама взяточничеством промышляет! Кому в таких обстоятельствах с воровством бороться, как не нам?! – Он взглянул на часы. Стрелки показывали половину первого. Полковник вскочил: – Черт! Забыл позвонить Маше, сказать, что я на дежурстве! Вот болван! – И он стукнул себя чайной ложкой по голове. Не сильно, но выразительно. Боков быстро снял трубку и предложил свою помощь: – Давай-ка я лучше сам твоей позвоню и поговорю! Тогда хоть пилить не будет. – Не надо, она спит! У нее завтра первая пара! Дай сигарету! – Он вздохнул. Боков положил трубку, протянул ему сигареты, дал прикурить. Полковник помрачнел. – Словно сам черт нас разводит! Она просит на день рождения матери приехать, а у нас, как назло, операция, берем Анилина, его жену, надо по горячим следам снимать показания, я пролетаю! Завтра у нее день рождения, а я даже не позвонил! – Похоже, Скачко был искренне огорчен. Боков решил и дальше поддерживать коллегу по несчастью. – Так бывает! Я со своей разбежался почти при таких же обстоятельствах! – При каких? – поинтересовался Скачко. – Подарил ее матери ромашки, а у нее на них аллергия. К тому же она решила, что я это сделал нарочно, посмеялся над ней! – Как это? – улыбнулся Скачко. В ответ Боков скроил жуткую гримасу. – Оказывается, ромашки не дарят почтенным матронам! Так что я совершил сразу же две ошибки! Ну а дальше больше, и до того дошло, что через год сжалился над Любой, уж очень она все это переживала, и сам попросил о разводе. – Боков вспомнил тот день, когда они договорились об этом печальном в его жизни событии, сидя в кафе за бутылкой шампанского. Вспомнил, вздохнул и умолк. – Кажется, я иду по твоим стопам! – сделал неутешительный вывод Скачко, затем сочувственно посмотрел на Бокова и усмехнулся: – Вот такие дела, брат. Перед сеансом в фойе Большого зала Московского дома кино толпился народ, часть зрителей по лестницам уже поднимались на второй этаж, где размещался зал на тысячу человек. Беркутов с Лидой стояли в окружении киношников. В преддверии премьеры режиссер Валерий Жирягов угощал всех шампанским. Увидев Беркутова, обрадовался и тут же поднял свой бокал: – Друзья, я рад, что сегодня среди моих гостей Георгий Константинович Беркутов, чьим мнением я очень дорожу! Ура! Все негромко подхватили приветствие режиссера, Беркутов заулыбался, закивал, чокался почти с каждым, едва пригубив шипучий напиток, и вдруг совсем рядом увидел Афанасьева, того самого ревизора БХСС, который прихватил его на «трешке». Узнал сразу. Тот стоял с кем-то из приятелей, который, по всей видимости, травил анекдоты, и Афанасьев заразительно хохотал. Беркутов помрачнел. Отсмеявшись, Афанасьев оглянулся, и взгляд его неожиданно упал на Беркутова. Он тоже узнал своего бывшего «подопечного». Радостное настроение ревизора мигом улетучилось, потому что Беркутов уже впился в него ненавидящим взглядом – казалось, вот-вот бросится на него. Заметив, как муж изменился в лице, Лида спросила шепотом: – Что с тобой? – Да ничего страшного. От шампанского голова немного закружилась. Лида поверила и тут же упрекнула его: – Тебе ж нельзя! Сам знаешь! Афанасьев же, почувствовав опасность, что-то шепнул своему приятелю и спешно стал спускаться по лестнице вниз, к выходу. Беркутов двинулся к лестнице, выглянул и увидел, как Афанасьев подскочил к раздевалке. Георгий поспешил за ним. Афанасьев, хоть и успел одеться, но Беркутов перехватил его в «предбаннике», схватил за отвороты плаща, толкнул в угол. Афанасьев побледнел, настолько струсил, что даже не оказывал сопротивления. – Ты еще жив, ублюдок?! Ну, премию схлопотал за меня? Сколько? Десять трешек?! Спал себе спокойненько, поломав человеку жизнь?! Небось жена и дети считают тебя героем, честным и порядочным?! До сих пор не поняли, какая ты скотина?! – вдавливая его в стену, рычал Беркутов. – Я не виноват! Это моя работа! У меня был план: пять воришек в день! Если б не выполнил, меня бы уволили, а у меня тоже была семья, жена и сын! – хрипя, оправдывался Афанасьев. Подбежала Лида. Она с трудом оттащила мужа. – Жора, что ты делаешь?! Прекрати! Ты его задушишь! Афанасьев, увидев женщину, обрадовался и, вырвавшись из цепких объятий Беркутова, перед тем как выбежать на улицу, успел бросить: – Псих ненормальный! И дверь за ними захлопнулась. Побледневшая Лида стояла прямо перед мужем, растерянно глядя ему в глаза. Она никак не ожидала от него такого взрыва, да еще в общественном месте. Беркутов, чтобы снять напряжение, судорожно искал подходящий ответ. И нашел: – Старый школьный друг! Всегда любили подраться! – Из-за какой-нибудь девчонки? – Ну да. Ведь я тогда еще с тобой не познакомился. Он достал платок, вытер вспотевший лоб. Вздохнул с облегчением. Лида поправила сбившийся галстук и лишь укоризненно покачала головой. Затем, взявшись под руки, они поднялись по лестнице в зал. К этому времени на сцене уже стояла почти вся съемочная группа, зрители приветствовали ее аплодисментами. Было уже половина восьмого утра, а у дверей гастронома № 1 уже толпились первые покупатели. Москвичи называли этот гастроном «Елисеевским» или, более фамильярно, «Елисеем». Левшина, продавщица хлебного отдела, даже не глядя на часы, понимала, что опаздывает, и поэтому, добравшись до двери, тут же начала стучать по стеклу ключом от квартиры. Неспешной походкой к двери подошла уборщица тетя Нюра и, не распознав «свою» среди чужих, повернулась и собралась уходить. Тут Левшина забарабанила уже совсем отчаянно, а когда Нюра обернулась, замахала ей рукой. Уборщица не спеша открыла дверь. И как только Левшина оказалась внутри, тетя Нюра по-хозяйски снова заперла дверь гастронома на ключ. Проходя мимо уборщицы, Левшина бросила: – Спасибо, теть Нюр! – Второй раз, девка, опаздываешь! – проворчала в ответ уборщица. – Больше не буду! – уверила ее Левшина и вбежала в главный зал гастронома. На ходу ловко скинула платок, плащ и, оставшись в сине-голубой униформе, шмыгнула за хлебный прилавок. Работники тихо переговаривались, шелест слов висел в воздухе, как вдруг настала мертвая тишина. Беркутов в черном костюме, белой рубашке, галстуке и начищенных до блеска дорогих итальянских туфлях торжественным шагом входил в торговый зал с Зоей и Лидой, женщины отставали от него на полшага. Анилиной не было, и все это сразу отметили. – А где Вера Петровна? Заболела? – встревожилась Катя из кондитерского, обращаясь к Левшиной, но та лишь пожала плечами, проверяя в зеркальце, все ли у нее в порядке с лицом. Беркутов, ласково улыбаясь и кивками отвечая на приветствия, сразу подошел к Кате. – С днем рождения тебя, Катюша! Мы рады, что ты работаешь в нашем славном коллективе, носящем звание коллектива коммунистического труда! От имени администрации, партийного комитета, профкома и всего коллектива мы желаем тебе счастья, здоровья и успехов в трудовой жизни! Прими наш скромный подарок и премию! Беркутов говорил негромко, но услышали все. Директор протянул Кате коробочку, обвязанную яркой ленточкой, и конверт. Все зааплодировали. Лида и Зоя заулыбались. Катя так обрадовалась, засмущалась, что забыла все заранее заготовленные для этого торжества слова. Вспомнила, что надо бы поблагодарить, и лишь, когда тихо произнесла: «Спасибо большое», ей сразу стало легче и она смогла добавить еще несколько слов: – В обед приглашаю вас на чай! Беркутов кивнул и двинулся дальше, сохраняя ласковую улыбку на лице, хотя мгновенно замечал малейшие отклонения от нормы. – А что, разве осетровый балык закончился? – спросил директор, обращаясь к Зое. А сам не сводил глаз с прилавка рыбного отдела, где высились горки из банок со шпротами, килькой, сардинами, горбушей, серебрились сельди и какая-то рыбешка помельче, а позади, в зеленоватой воде большого аквариума, плавали, разевая глупые круглые рты, карпы. – Остаток, полтонны, я перекинула в заказ! Там просьб много! – оправдалась она. – Надо половину дать в открытую продажу, чтоб нас не шпыняли потом: мол, все заказникам оставляете! Честный раздел! Кому не достанется, сам виноват! – Сделаем, Георгий Константиныч! – И Зоя записала указание себе в блокнот. Поравнявшись с Левшиной, Беркутов вдруг нахмурился и остановился. – Почему пилотка не накрахмалена? Левшина потупилась, громко вздохнула. – Я уже всем жаловалась на Венеру, нашу прачку, но никто не хочет с ней связываться! Беркутов вопросительно взглянул на Зою: – Разобраться! Зоя кивнула и вновь записала слова шефа в блокнот. У Левшиной слезы заблестели в глазах. Беркутов шагнул дальше и, заметив сырую полосу от швабры на полу, тут же остановился. – Это что такое?! – нахмурился он. – Мы же договорились: влажная уборка за полчаса до обхода, пол за это время высыхает! А вдруг какая-нибудь старушка поскользнется и упадет?! Кто виноват?! Мы! Разберитесь, Зоя Сергеевна! Зоя закивала, автоматически строча в блокнот. Беркутов продолжил: – Опять тетя Нюра напортачила? Если не справляется, возьмите другую! Я устал повторять! Беркутов на мгновение нахмурился, но, подходя к другому отделу, колбасному, заулыбался, поздоровался с продавщицей, полюбовался витриной, где были выставлены такие соблазнительные, бледно-розовые на срезе, вареные колбасы с мелкими вкраплениями жира, гирляндами развешанные сосиски и сардельки всех размеров и мастей, округлые аппетитные окорока, бежевых оттенков буженина, словно подзагоревшая на южном солнце, толстые ломти белоснежного и розоватого сала. И настроение у него сразу улучшилось. Ни в одном магазине страны такого изобилия не увидишь. Затем Беркутов оглядел кассы, в которых, застыв в напряженном ожидании, сидели в бело-голубой униформе кассирши. Пройдя еще несколько шагов, он остановился в центре величественного и нарядного торгового зала, особый шик которому придавали парные резные колонны, роскошные каскады светильников из мелких ламп, позолоченная лепнина на потолке, мерцание до блеска отполированного дерева. Он еще раз огляделся. Взглянул на свои наручные часы, затем – на старинные настенные. Вот большая и секундная стрелки совместились, показывая восемь часов утра. Напряженная тишина повисла в зале, и директор громко возвестил: – Открыть гастроном! Начинаем работать! Тетя Нюра, стоявшая у входа, с приветливой улыбкой тут же отперла двери в «Елисей». Первые покупатели, теснясь и толкаясь, стали входить в торговый зал. Довольный тем, что и сегодня все прошло по установленному им несколько лет назад ритуалу, Беркутов направился к себе в кабинет. За ним удалилась и «свита короля», Зоя и Лида. Гастроном загудел, бойко затрещали кассовые аппараты. Боков, неловко свернувшись калачиком, спал в кресле, Скачко, вытянувшись во весь рост, посапывал на диване. Затрещали часы-будильник на руке Бокова, он открыл глаза, поморщился, потянулся, зевнул и сел. Но полковник от этого верещания не проснулся. Боков поднялся, подошел к дивану, поднес будильник поближе к уху Скачко и включил его. Тот заверещал снова, но полковник, не открывая глаз, прорычал: – Выключи и отвали! Боков пожал плечами и выключил будильник. Но грубость полковника его задела. – У твоей жены день рождения! Мне-то лично все равно! Полковник тут же подскочил как ошпаренный, сел на диване, протер рукой лоб, взглянул на часы. – Черт! У нее же первая пара! Где телефон? – Перед тобой, где ж еще! – меланхолично заметил Боков. Скачко лихорадочно стал набирать домашний номер и, обернувшись к подчиненному, бросил: – Ну извини, не дуйся! Давай помогай! Что я должен ей сказать?! Давай, давай, а то я еще сплю! – потребовал он. И опустил трубку. – Скажи, что тебя оставили на дежурстве… – Нет! Сначала надо поздравить, про дежурство в конце! Как вообще любимых жен поздравляют?! Боков вспомнил, что уже несколько раз рассказывал шефу про свои отношения с бывшей женой, хотел было промолчать, но все же ответил: – Повторяю… Я давно развелся… Скачко недовольно нахмурился: – Тогда вспомни, как это делалось до развода! Для меня это очень важно! Ну, говори! Последний шанс! – настаивал Скачко и снова принялся накручивать диск. Боков наморщил лоб. – Скажи: «Птенчик мой, с днем рождения!» – Какой, к черту, птенчик?! Она мастер спорта по волейболу! Я потому и влюбился! Классно рубилась на первой линии! Думай, Боков, думай!.. Все, пошел вызов! Ну?! Полковника, конечно, было жалко. Надо же, железный мужик, а тут вдруг психанул. Такого прежде за ним не водилось. Но все это порядком надоело Бокову, тем более что никакой вины он за собой не чувствовал. И тут он разразился: – Скажи: я думаю о тебе каждую секунду! И счастлив лишь потому, что ты однажды ворвалась в мою жизнь, как удар с задней линии! Если ты не вернешься ко мне, я умру, ибо ты единственная, кто в силах сделать меня счастливым! Я люблю тебя! Я схожу с ума от любви к тебе! Я умираю без тебя! Боков не просто завелся. Произнося эти слова, он представил себе ту, которую он некогда любил. У Скачко даже глаза округлились, сила и страсть звучали в этих словах. Он недоуменно взглянул на майора. – А зачем это моей жене возвращаться, если она от меня еще не уходила? Боков тут же выкрутился: – Ну, это я так… образно! – Странная какая-то образность у тебя! – ответил ему Скачко, продолжая прижимать трубку к уху. Послушав еще несколько секунд раздражающе долгие гудки, полковник медленно опустил трубку на рычаг. – Опоздали! – Скачко сокрушенно покачал головой. – Мы опоздали, – повторил он снова, добавив еще одно слово – «мы». Боков понял, что его тем самым записали в соучастники, хотел было возразить шефу, но, понимая его положение, промолчал. – Она уже ушла, Ватсон! Понимаешь? Уш… ла… – И Скачко с убитым видом тяжело опустился на стул. Маша поздно легла, к тому же плохо спала. Утром торопливо привела себя в порядок, вышла из дома и поспешила на занятия. Шагала быстро, ноги так и мелькали, а про себя она, как попугай, повторяла по слогам короткие фразы: «По-че-му не по-зво-нил? Ис-пор-тил мне жизнь, ис-пор-тил мне день. Ис-по-ртил мне ут-ро…» Где-то на десятом повторе она не заметила, что начала произносить эти слова уже вслух, хоть и не слишком громко: – Ис-пор-тил мне день, ис-пор-тил мне ут-ро, ис-пор-тил мне день, ис-пор-тил мне ут-ро… И тут вдруг неожиданно для себя она услышала опровержение того, что утро не задалось: – Доброе утро, Мария Ивановна! – поздоровался с ней Антон. Откуда он взялся, она не заметила. Но теперь вышагивал рядом, снова, как и на первом свидании, стараясь попадать в такт ее шагам. Антон же, увидев, как она вздрогнула, разволновался. Дрожащими руками вытащил из портфеля белую коробочку с духами «Шанель № 5», неловко протянул ей. – С днем рождения, Ма… Разрешите вас по… поздравить и преподнести скромный подарок! Маша улыбнулась, взяла духи, но, увидев французскую надпись, пришла в смятение. – Но это же «Шанель», знаменитые французские духи и очень дорогие! Нет, я не могу их принять! – И она стала совать ему коробочку обратно. Антон демонстративно убрал руки за спину. – Вы меня обидите! Я так мечтал сделать вам приятное! Если не возьмете, я обижусь! Он сделал вид, что страшно обижен, даже отвернулся. Маша вспыхнула. – Хорошо-хорошо, спасибо тебе! Просто у меня никогда не было таких дорогих духов! Где ты их достал?! Антон обрадовался – подарок принят. – Неважно! Не составило особого труда! Всю ночь не спал, боялся вас пропустить! Главное, чтоб вам запах понравился. Маша растрогалась окончательно. Подошла, обняла его. – Спасибо тебе, Антоша! Ты первый, кто поздравил меня с днем рождения! Да еще такой подарок! Спасибо! – Она сунула духи в сумочку, потом взглянула на часы. – Господи! Через пятнадцать минут начало лекции! Мы опаздываем! Побежали! И они оба бросились бежать по залитой солнцем улице, где уже вовсю буйствовала весна. 8 Гастроном бурлил, трещали кассовые аппараты, повизгивала кофемолка, стучали топоры в мясном отделе. И среди этой выверенной механики звуков и суеты лишь один человек, в старомодном плаще и шляпе, не спеша двигался от отдела к отделу, подробно изучал витрины и что-то записывал в блокнот. Катя из кондитерского не выдержала, побежала в подсобку, где находился кабинет Зои. Зоя сидела за столом и, нацепив очки, громко щелкала костяшками, что-то подсчитывая на счетах. Вбежала Катя. – Зоя Сергеевна, у нас вроде ревизор объявился! – Какой ревизор? – не поняла Зоя. Катя пожала плечами. – Ходит, все высматривает, записывает в блокнот! Зоя в тревоге поднялась и поспешила в зал. Увидев странного клиента, несколько секунд наблюдала за ним. Это был мужчина лет сорока – сорока пяти, одет бедновато, не по-московски. Его поведение насторожило и ее, она решила не тянуть и подошла. – Здравствуйте! Разрешите представиться: заместитель директора гастронома Зоя Сергеевна Платонова. Вы что-то ищете? Я могу вам помочь? Посетитель заулыбался: – Помочь? Не знаю, чем мне можно помочь! Я приезжий, из Костромы, Маслов Федор Никитич. Живу рядом с нашим главным гастрономом, но там во всех витринах только «Частик в томате», изредка «Завтрак туриста». У вас, Зоя Сергеевна, здесь не гастроном, а музей, куда надо ходить, смотреть и впитывать запахи! Некоторых продуктов даже не знаю, хотя пожил на белом свете уже дай бог! Приходится даже записывать, чтобы потом справиться в словарях! Он вздохнул. Зоя внимательно слушала посетителя, затем решила рискнуть: – Хотите, мы вам заказик организуем? Набор из любых продуктов! Всего понемногу, а? – Но разве я имею право? Я ведь приезжий?! – искренне удивился Маслов. – Имеете, как любой советский человек! – попыталась сохранить улыбку на лице Зоя. – Я имею на это право?! Вот уж не знал! – растерянно пробормотал он. – Пойдемте, я вам покажу перечень наших товаров, цены, и мы оформим заказ! – Зоя сделала несколько шагов, но, заметив, что Маслов не последовал за ней, остановилась. – Но я же… – неуверенно пробормотал он. – Пойдемте, пойдемте! Сегодня оформите, завтра получите! Пойдемте! – Это невероятно! Я буду всем своим близким рассказывать, какие в Москве душевные люди! – поспешая за Зоей, проговорил он. Когда Маслов зашел следом за Зоей в приемную и увидел там певца, самого Иосифа Кобзона, болтавшего с секретаршей Беркутова, то попросту остолбенел. А Зоя, как показалось гостю из провинции, запросто, по-семейному, обратилась к эстрадному кумиру: – Здравствуйте, Иосиф Давыдыч! – Здравствуй, Зоенька! – ласково ответил Кобзон. Зоя прошла в кабинет Анилиной, но, обнаружив, что Маслов отстал, тут же вернулась в приемную. – Ну, что же вы, Федор Никитич? Проходите! Маслов встрепенулся, прошел в кабинет. – Это был настоящий Иосиф Кобзон? – растерянно спросил он. – Да, Иосиф Давыдыч! Почему был? Он самый и есть! Проходите! Вот список продуктов, цены! Садитесь, выбирайте, вот бланк заказа! – Она передала ему бумаги. Маслов стал просматривать список, потом поднял растерянный взгляд на Платонову. – Но я не знаю, сколько у меня осталось денег… Он вытащил потертый бумажник, открыл его, долго что-то перебирал в одном из отделений. Купюр там было немного. Это заметила и Зоя. – Садитесь, подумайте, вас никто не торопит! Если не хватит денег, я могу предоставить вам в долг! А хотите, я оплачу заказ, а вы потом вышлете мне эти деньги! – Как это вы оплатите?! – не понял он. – Обыкновенно, а вы вышлете мне эту сумму! Вас это устроит? – Да, но вы же меня совсем не знаете?! – растерянно пробормотал он. – Федор Никитич, мы с вами советские люди и должны верить друг другу! Ошеломленный неожиданным предложением, он кивнул. Зоя указала ему на стул. – Садитесь, заполняйте бланк заказа! Извините, я вас покину ненадолго! – И она вышла. Маслов вздохнул и тяжело опустился на стул, он до сих пор никак не мог прийти в себя. Любопытная Катя, увидев Зою недалеко от своего прилавка, подошла поближе, пошушукаться: – Ну, Зоя Сергеевна, ловко мы его раскусили? – Ой ли? Не думаю. Так, судя по всему, вроде бы простак из провинции. Сидит, заполняет бланк заказа. Между прочим, у него даже денег нет. А по глазам видно: готов заказать полмагазина. – И вы что… поверили? – А что я. Ну, даже если и ревизор… Пусть заказывает. Дадим, что можем. Убьем двух зайцев. Если вправду ревизор, сделаем все по закону, если нет, тоже сделаем все по закону, как у нас принято работать с любым покупателем каждый рабочий день. Правильно, Катенька? – Конечно, Зоя Сергеевна, – фальшиво улыбнулась продавщица и заняла свое место у весов. «Что-то недоговаривает наша Зоечка. А впрочем, мне-то что. Сами разберутся», – размышляла она, взвешивая какой-то тетке полкило ирисок «Золотой ключик». Беркутов знал, когда приезжает на работу Старшинов, и поэтому постарался перехватить его раньше, чем тот войдет в здание Управления торговли. Зачем говорить о серьезных делах в кабинете? Мало ли что там в больших кабинетах понапихано. А на улице как-то спокойнее, говори что хочешь. Увидев, как Старшинов вышел из машины, он направился к нему и окликнул: – Николай Иваныч! Приветствую вас! Можно на пару слов? Старшинов остановился. Они отошли в сторонку, чтоб не мешать входящим в здание, и Беркутов, не дожидаясь вопроса, заговорил первым: – Я о Вере Петровне! Полночи не спал! Двое детей остались сиротами! Никак нельзя ей помочь?! Она же честнейший человек, вы знаете! Если нужно, мы и ходатайство напишем, возьмем, как говорится, на поруки, остались же еще какие-то формы советского коллективизма?! Старшинов сощурился, огляделся по сторонам, вздохнул. – Какие формы, родной ты мой?! Паны дерутся, у холопов чубы трещат! Наш уже пошел в атаку! Так что работай и не волнуйся! А нас с тобой со всеми этими формами и поруками так далеко пошлют, что и костей не соберешь! Кстати, медок твой лесной помог! Спасибо! Беркутов решил подольститься к начальнику: – Я вам еще привезу! – Не откажусь! – кивнул Старшинов и двинулся к подъезду, но вдруг остановился и вернулся к Беркутову. – Ты вот о Вере сердобольствуешь, а она, как мне передали, нас с тобой каждый день закладывает, описывая в деталях весь механизм нашей работы! Так что стоит ли ее жалеть, как думаешь?! – проговорил он, подпустив в голос строгости и глядя Беркутову прямо в глаза. – Это правда? – в глазах Беркутова промелькнули страх и сомнение одновременно. – Кривда! – бросил Старшинов и вошел в управление. Он, как и Беркутов, испытывал страх и сомнение, понимая, что нужно обрести прежнюю уверенность в себе, иначе конец. Он, как и Беркутов, боялся остаться один на один против людей Андропова. В отличие от многих, он знал, понимал, откуда ветер дует. Поэтому решил тут же связаться со своим покровителем – 1-м секретарем Московского городского комитета КПСС и членом Политбюро ЦК КПСС Виктором Гришиным. А так как Старшинов был человеком решительным и деловым, то сразу же, едва войдя в кабинет и не раздеваясь, позвонил покровителю по прямому телефону и договорился о встрече. Встреча Гришина и Брежнева состоялась в Завидове – военно-охотничьем хозяйстве Министерства обороны, расположенном на границе Московской и Тверской областей, куда почти все лидеры Советского Союза любили приезжать отдохнуть и поохотиться. Это было место, где решались многие проблемы, в том числе мирового масштаба. Весна была в самом разгаре, а здесь снег между деревьями еще и не начал таять, лишь потемнел немного, а сугробы осели. Кое-где на солнечных прогалинах появились проплешины бурой прошлогодней травы. Птицы хором и соло выводили немыслимые рулады – пинькали, цокали, трещали и свистели; в прозрачно-голубом небе на огромной высоте проплывал еле видный серебристый самолетик, оставляя за собой длинный и кудрявый белый след. Леонид Ильич, хмурый и сосредоточенный, с ружьем на плече и в камуфляжном ватнике, шел по лесной дорожке рядом с Гришиным, который был на восемь лет моложе Генсека. Брежневу в свои семьдесят шесть было уже тяжело охотиться, но почти каждые выходные он стремился в любимое свое Завидово. Приезжал, жадно вдыхал свежий воздух, переодевался, потом выбирал одно из многочисленных своих ружей – их у него была целая коллекция – и отправлялся бродить по лесу, как заправский охотник. Иногда, даже в этом преклонном возрасте, он умудрялся пострелять, порой не без приключений. И вот как раз сейчас он упоенно рассказывал Гришину смешную историю, которая произошла с ним совсем недавно, перед поездкой в Чехословакию. – Понимаешь, Витя, я по привычке взял свою любимую эмцешку, ну, ты знаешь, видел этот карабин с оптическим прицелом. И, как старый дурак, не прижал, как положено, плотно к плечу. А тут вижу кабана, выходит прямо на меня из кустов здоровущий свинтус! Ну, я взял да и пальнул в него. Кабану хоть бы хны, чуть на меня не бросился, егерь, слава богу, его уложил, а я разбил себе бровь, там отдача-то будь здоров!.. Хочу тебе, как другу, одну вещь сказать: ни хрена себе человек на своих ошибках не учится. Буквально на второй день уже поднимаюсь на вышку, мало ли что может произойти на земле, опять пристроился, и опять не плотно прижал ружьишко, и что ты думаешь? Стреляю – и опять неладуха, переносицу себе разбил. Даже смешно было… – и Брежнев громко расхохотался. Но, увидев недоумение в глазах Гришина, попытался объяснить: – Ты ж понимаешь, мне через день нужно в Прагу вылетать, а у меня на лице черт-те что… Так что пришлось на этот раз взять в загранпоездку не только врачей, но и профессиональных гримеров. И мне, точно я кинозвезда или актеришка там какой, по нескольку раз на дню замазывали и «забеливали» эти охотничьи отметины. Они прошлись еще немного, и, когда подошли к лимузину, Гришин достал с заднего сиденья новенький карабин и преподнес Брежневу. – Леонид… Это от ребят из торговли… они не успели вас поздравить со своим профессиональным праздником, вы были в отъезде. При виде подарка глаза у Леонида Ильича загорелись, как у ребенка. Он взял в руки карабин и тут же прицелился в недалеко стоявшую вышку. Затем опустил ружье и прочитал вслух текст, выгравированный на пластине: – «Леониду Ильичу Брежневу от работников советской торговли». Спасибо, Витя, ценю. Отменное ружьишко. – И тут же без всякого перехода спросил: – Ну и как там наша советская торговля поживает? Давненько я ею не интересовался. – Думаю, что в принципе вся советская торговля живет неплохо, вот только у московской в последнее время начали возникать некоторые проблемы. – Какие такие проблемы могут возникать в твоем хозяйстве? Москва ж… она столица, главный город страны. Порядок должен быть! – Порядок, конечно, необходим, но всему есть пределы. Арестовали Анилину, жену директора «Березки». Если он виноват, судите, но зачем жену-то арестовывать?! Она заслуженный человек, заместитель директора первого гастронома, отличный работник, двое малых детей стали сиротами! Что это такое?! А взяли Анилину, чтоб выбить из нее показания на Беркутова! Те это даже не скрывают! Мы что, Леонид Ильич, в тридцать седьмой год возвращаемся?! – В какой год? – переспросил Брежнев, он был сильно увлечен новым подарком, поэтому невнимательно слушал. – В тридцать седьмой! Ты же помнишь! – А как же! Память еще не всю пропили! – Брежнев рассмеялся, но тут же посерьезнел: – Знаешь, тут я с тобой согласен! Перегибать нельзя! Никак нельзя. Гришин почувствовал, что попал в нужную интонацию, и решил тут же закрепить успех: – Мы первая страна социализма! Осуждаем греческую хунту, Пиночета, а у себя творим такой же террор! Они подошли к деревянному столу со скамейками, поставленному меж сосен. Стол был накрыт яркой клеенкой. Подбежал средних лет повар в фартуке, подобострастно обратился к Брежневу: – Можно подавать, Леонид Ильич? По рюмашке настоечки? – Давай, тащи! Рюмашка потом, сперва чайку горячего! На травках, ну, ты знаешь! – Один момент! – ответил повар и убежал. Брежнев пожевал ртом, словно что-то ему там мешало, поморщился, вздохнул. – Сон пропал. Заснуть боюсь. Заснуть и не проснуться. Тут приснилось: будто заснул, а проснуться не могу. Слышу, жена вошла, просыпайся, говорит, а я понимаю: больше не проснусь! К чему бы это, а? Как думаешь? – Я посоветуюсь с одним парапсихологом, отменнейший специалист! – попытался успокоить Брежнева Гришин. На что Леонид Ильич только отмахнулся. Прибежал повар с горячим чаем. – Организуй нам по рюмашке и закуску! Повар кивнул и убежал. После чего Брежнев продолжил: – Страх был такой, что сразу проснулся! И так был рад проснуться, что даже, знаешь, прослезился! А вот в лесу, на охоте, хорошо! Никакого страха! – Он улыбнулся. Гришин понимающе кивнул. Принесли выпивку, тарелки с закусками, налили по рюмке. Брежнев тут же поднял свою. – Ну, за охоту! Они выпили, закусили. Гришин дожевал слоеный пирожок с рыбой и вернулся к своей теме: – И что главное! Он бросил все силы своего комитета именно на Москву, словно наша столица исчадье ада, банда преступников! Я понимаю, метит в меня, хочет срезать под корень! Зачем же так, а, Леонид Ильич?! Брежнев дал знак, налили еще по рюмке, он пожевал воздух во рту. Они чокнулись и выпили. После того как повар отошел, Брежнев тихо, словно по секрету, заметил: – Он скоро переедет на Старую площадь! Секретарем по международным делам. Там ему будет не до тебя! Но согласись: все же много воруют! А ведь это у народа воруют, у нас с тобой! И кое-кого тряхнуть не мешает! После второй лицо у Леонида Ильича посвежело, заблестели глаза. Он снова махнул рукой, подбежал повар, и рюмки вмиг снова наполнились. Гришин решил продолжить: – Тряхнуть-то можно, даже нужно, но только так, чтоб наших не трогали! – Вот это правильно! Они чокнулись и снова выпили. После оба старались уже не возвращаться к этой теме. Гришин понял, что Брежнев не даст его в обиду. Ни его самого, ни его людей. Поэтому ему пришлось выпить с хозяином еще несколько рюмок и около часа слушать рассказы об охотничьих приключениях и болячках старого Генсека. Маша неспешно шла по Тверскому бульвару, когда вдруг навстречу ей со скамейки поднялся Антон и протянул три тюльпана. – Еще раз с днем рождения! – Вы меня балуете, Антон! – Маша растерялась, не знала, что и делать. Взять цветы или отказаться? Антон заметил ее сомнения и протянул цветы еще раз, сунул прямо в руки. – Такую женщину, как вы, нельзя не баловать! Я хочу вас пригласить в кафе, выпить по бокалу шампанского! Вы мне не откажете? Маша заколебалась, взглянула на часы. Антон продолжал настаивать: – Всего на полчаса! Чашка кофе, пирожное, бокал шампанского! Доставьте мне такое удовольствие! Она по-прежнему молчала, стояла как вкопанная. Антон, понимая, что сейчас может произойти самое худшее, что она просто уйдет, не выдержал и вдруг встал перед ней на колени. Маша так и залилась краской. – Перестаньте, что вы делаете?! Земля же еще мокрая, грязно! Она оглянулась. С двух сторон к ним приближались люди. Она испугалась и подала Антону руку. – Хорошо, хорошо, я согласна! Только поднимитесь! После того как Антон поднялся и стал отряхиваться, она заметила строго, пряча лицо в букет: – Но предупреждаю: на полчаса, не больше! Антон, приведя себя в порядок, решительно взял Машу под руку, а потом посмотрел в глаза с такой нежностью, что она опять покраснела. – Вы чудо! Идемте! И они двинулись по бульвару. Он с нескрываемой радостью, она тоже, но боясь самой себе в том признаться. Они шли по бульвару, Антон что-то рассказывал своей спутнице, бурно жестикулировал, и тут мимо них проехал на машине Беркутов и, увидев Антона, узнал его. Машина остановилась на красный. Тут уж у Беркутова выдалась возможность как следует рассмотреть парочку. И от внимания его не укрылось, как Антон влюбленно смотрит на свою спутницу. «А она даже очень ничего, хорошенькая, фигурка что надо, ноги красивые, вот только постарше ухажера будет», – подумал Беркутов и улыбнулся. Тут дали зеленый, машина проехала вперед, затем машина свернула в переулок, подкатила к магазину «Книги». Максимыч притормозил рядом с входом. Выходя, Беркутов бросил водителю: – Я ненадолго! – Сколько надо, столько и подождем, – ответил шофер. Беркутов улыбнулся и вошел в магазин. Торговый зал небольшой, и покупателей всего двое. Беркутов подошел к продавщице. – Мне нужен Лев Саныч! Продавщица, увидев перед собой солидного мужчину, с радостью отвернулась от высокого тощего парня в очках, который явно надоел своими расспросами о поэтах-шестидесятниках. Он долбил и долбил, выспрашивал, когда наконец поступит в продажу новая книга Евтушенко, стихи которого лично он не очень уважает, но следует признать Евтушенко новатором, ведь тот придумал новые рифмы, «расшатанные, точно этажерки», да и лирика поэту скорее удается, чем нет, ну и так далее в том же духе. Она отошла от парня и любезно ответила Беркутову: – Директор отъехал по срочному делу, но зам на месте! Вас проводить? Беркутов кивнул. Войдя в кабинет, Беркутов увидел женщину лет сорока – сорока пяти, сидящую за машинкой и тюкающую по клавишам одним пальцем. Георгий застыл на месте. Он сразу узнал Еву. Она совсем не изменилась. И она, подняв голову, тоже узнала его, растерялась, провела рукой по кудрявым темным волосам, поднялась, сняла очки, потом снова надела их. Те же жесты, которые запомнились Беркутову, те же движения, только очки в далеком шестидесятом году у нее были другие. Беркутов вспомнил, как он вернулся домой после отсидки в черном лагерном ватнике и шапке, с котомкой за плечами. С какой радостью он вошел в коммунальную квартиру на третьем этаже, распахнул дверь в свою комнату. Она была чистенькая, прибранная; Ева сидела у окна, вязала детские носочки на спицах, рядом в кроватке спал ребенок. Сказка, а не дом. Но сказка быстро кончилась. Беркутов снял шапку, вытянул из ватника тощую шею, взглянул на ребенка. На столе, покрытом клетчатой клеенкой, лежал на деревянной доске хлеб, стояла бутылка молока, сыр и колбаса на тарелочках. Ева, увидев мужа, испугалась, привстала со стула. Вязанье упало на пол. Она наклонилась, подняла его. Беркутов не сводил с ее гибкой фигуры восхищенных глаз. Ева покраснела, провела рукой по шапке темно-каштановых вьющихся волос. И спросила тихо, каким-то не своим голосом: – Ты разве не получал моего письма? Беркутов успел сделать шаг к ней и остановился, не понимая вопроса. – Какое письмо, о чем?! – Я послала тебе свидетельство о разводе! Прости, Жора, но я полюбила другого человека. И он тоже любит меня, – глядя в сторону, почти скороговоркой выпалила она. Беркутов был потрясен до глубины души. – Но мы же… так любили друг друга! – Губы почему-то плохо слушались, он еле слышно добавил: – Ты же от родителей ушла ради меня! Разве не так?! В ее глазах стояли слезы. – Я полюбила другого, он ударник коммунистического труда! – Но это же наш с тобой ребенок?! Она кивнула. Затем заговорила очень быстро, как по писаному, словно долго репетировала эти фразы, словно должна выпалить их немедленно, иначе забудет. – Николай усыновит его! Николай на хорошем счету, его приняли в партию! Прилично зарабатывает, станет примером, хорошим отцом нашему сыну! А клеймо твоей судимости не позволит Костику добиться успеха в жизни. Да его ни в один институт не примут! Я решила, ты согласишься со мной… – На последних словах слезы так и брызнули у нее из глаз, и она посмотрела на него с мольбой. Беркутов пожал плечами: – Но эту комнату таксопарк дал мне! Ева смахнула слезы тыльной стороной ладошки и, опустив голову, пробормотала: – Николай переписал ее на свое имя. Ты запятнал себя и лишился законной жилплощади. Несколько секунд они молчали. Георгий невольно покосился на еду. До Москвы он добирался почти три дня и страшно оголодал. Ева уловила его взгляд. – Я бы тебя покормила, но сейчас Николай вернется с работы. Ему будет неприятно тебя видеть. – А еще что ему неприятно?! – с вызовом бросил он. Ева смутилась. – Я знаю, тебе больно, но и мне нелегко вести этот разговор. Однако мы должны переступить через эту боль и сделать все, чтобы нашему сыну жилось счастливо в будущем! – Она снова заплакала, почти уже беззвучно. Беркутову захотелось подойти к ней, успокоить и постараться все вернуть. Будь что будет, лишь бы все оставалось как прежде. Но что-то помешало ему это сделать. И он, хмурясь и стараясь не смотреть больше на еду, спросил: – А тебе самой, выходит, счастья уже не нужно?! – Мне нет! Но ты еще будешь счастлив! – улыбнувшись сквозь слезы, сказала она. «Но ты еще будешь счастлив!» – эту фразу бывшей жены тысячу раз вспоминал Беркутов, когда мытарился в поисках работы и жилья после отсидки, когда разгружал товары в магазине, куда удалось с трудом устроиться бывшему зэку. И каждый раз он отвечал себе: «Буду, обязательно буду счастлив!» Все это пронеслось в памяти Беркутова сейчас, когда он увидел Еву за машинкой в книжном магазине, и с губ чуть не сорвалось: «Господи, все это время я старался быть счастлив, наверное, для того, чтоб доказать тебе, что смогу?! Увидеться и рассказать, что не умер, что не потерялся, не сдался, что удалось кое-чего достигнуть! Что теперь у меня прекрасная семья, милая, добрая, красивая жена, есть уже почти взрослая дочь, есть работа, которую я люблю. Что, в конце концов, я счастлив!» Но затем Беркутов понял, что ни сейчас, ни тем более в другой раз ничего такого говорить ей просто не стоит. Теперь уже ни к чему. Он снова улыбнулся, порадовался тому, что Ева почти совсем не изменилась, ну разве что располнела немного, и новые очки ей очень даже к лицу. А затем просто, по-приятельски, как старой знакомой, сказал: – Здравствуй, Ева! Лев Саныч обещал оставить мне альбом Босха! И Ева, облегченно вздохнув, подхватила: – Да, он мне говорил! – Она достала из шкафа альбом Босха и передала Беркутову. – Сколько я должен? – по-деловому спросил Беркутов, доставая из кармана несколько купюр. – Лев Саныч сказал, это подарок, – ответила она, жестом давая понять, что денег не примет. Беркутов спрятал купюры в карман, взял альбом и произнес по слогам: – Спа-си-бо! Когда «Босх» оказался в его руках, Ева окончательно освободилась от охватившего ее смущения и спросила: – Извини, до меня только сейчас дошло. Ты и есть тот самый Беркутов, директор первого гастронома? – Что значит «тот самый»? – переспросил он, особо подчеркивая слово «тот». – Ну, тот, кого называют директором улицы Горького?.. Беркутов усмехнулся: – Мало ли что болтают! Ладно! Еще раз спасибо за книгу, и передайте мою благодарность Льву Санычу! Он развернулся, чтобы уйти. Но тут Ева его удивила: – Ты ничего не хочешь узнать о своем сыне? Беркутов резко обернулся. – Насколько я помню, твой ударник комтруда Николай усыновил моего Костю, а ты умоляла меня забыть и о сыне, и о тебе! – В голосе его звенели гневные нотки. – Меня заставили родители! Они запугали меня, говорили: «Если ты не откажешься, мы от тебя откажемся и помогать не будем!» Я испугалась! Не за себя, за ребенка! И предала тебя! Но все эти двадцать лет я только и делаю, что виню себя во всех своих несчастьях! Я прожила несчастную жизнь! – Она закрыла лицо обеими руками и зарыдала. Беркутов поморщился, не зная, как выйти из этой неловкой ситуации. На ближайшем к двери столе лежал роман Дюма «Двадцать лет спустя», и Беркутов быстрым жестом столкнул его на пол. Книга с грохотом упала. Ева вздрогнула, перестала рыдать, отняла руки от лица, удивленно взглянула на него и на книгу. Беркутов поднял книгу, положил на место. – Не надо плакать. Я не держу на тебя зла. Столько лет прошло, все быльем поросло! – успокоил Беркутов Еву. Та тяжело вздохнула и немного успокоилась, – С Николаем мы давно разошлись! Года через два… после того, как ты приходил. Я сразу как-то почувствовала, что мы разные люди. Да и он тоже. Я не держала его. Но он оказался порядочным человеком, помогал нам. И комнату твою оставил, а потом и двухкомнатной для нас добился, и деньгами тоже помогал! Беркутова явно не интересовало, каким порядочным человеком оказался Николай, и он задал один короткий вопрос: – Сын учится? – Да. Точней, окончил факультет журналистики МГУ, сейчас работает в газете «Труд». Константин Листов, он взял мою фамилию! – Константину Листову большой от меня привет! Если, конечно, он знает о моем существовании… Она растерянно кивнула, не сводя с него глаз и ожидая услышать что-то ободряющее, но Беркутов взглянул на часы, развел руками, улыбнулся Еве и вышел. Максимыч заметил изменение в настроении Беркутова еще до того, как тот сел в машину. Когда «Волга» не спеша отъезжала от магазина, Максимыч еще раз взглянул на шефа через зеркальце и увидел, что тот продолжает сидеть на заднем сиденье с каким-то хмурым и задумчивым видом. – На обед или на работу? – решился нарушить молчание водитель. – На работу! – быстро ответил Беркутов, словно ожидал этого вопроса, затем так же быстро сам задал неожиданный вопрос: – Скажи, Максимыч, а у тебя дети на стороне есть? – На какой стороне? – не понял шофер. – Ну, от первой жены, к примеру, или от любовницы, мало ли что в жизни бывает?! Максимыч удивился, просто ушам своим не поверил. С чего это вдруг шеф завел такой разговор? Но, посмотрев еще раз в зеркало, подумал: «Мало ли что с ним происходит последнее время. Лучше сейчас не спрашивать, потом все сам скажет», – решил он. А затем ответил: – Женился я, Георгий Константиныч, один раз, на других не зарился, вот и детей на стороне не завел! – Но, видя, что Беркутов никак не реагирует, все-таки решился: – А чего это вы вдруг спросили? – Он снова взглянул в зеркальце, увидел грустное лицо Беркутова. Тот поймал его взгляд, подмигнул по-свойски. – Да так, вспомнилась тут одна история! 9 Антон пригласил Машу в кафе, и, так как помещение почти пустовало, официант предложил самим выбрать место. Антон указал на столик в углу, галантно отодвинул стул, перед тем как Маша села. Затем отошел, пошептался о чем-то с официантом и уселся напротив. Играла тихая музыка, лампочка бра на стене отбрасывала блики на блестящие светло-каштановые волосы Маши, и вокруг ее головы образовался золотистый ореол. Антон открыто, не стесняясь, любовался красотой своей возлюбленной, молчал и не сводил с нее глаз. В какой-то момент Маша даже ощутила неловкость, засмущалась, не знала, о чем заговорить, чтоб он не смотрел на нее вот так… откровенно. Она давно не захаживала в подобные заведения, ну разве что когда была студенткой. На столе появились бутылка шампанского, два «Столичных» салата и сыр. Антон не торопился, подождал, пока официант не принесет еще две отбивные, и, как только тот отошел, наполнил бокалы шампанским. Затем медленно, словно выполняя некий торжественный ритуал, обеими руками приподнял свой бокал. Маша занервничала, оглянулась по сторонам, но, убедившись, что посетителей почти нет, успокоилась. Потянулась к бокалу, но так и не взяла его в руки. Вместо этого сложила их на коленях, как примерная девочка. А потом укоризненно заметила: – Ты же говорил: пирожное и шампанское. А тут целый пир… – Я проголодался! Надеюсь, и вы тоже! Очень хочу выпить за добрую улыбку госпожи Судьбы, которая одарила меня этой встречей! За счастье быть рядом с вами, видеть вас! Маша еще больше смутилась и подняла свой бокал. Они отпили по глотку. – Однако ты весьма красноречивый юноша, – с улыбкой заметила она. – И что в этом плохого?! Впрочем, помню слова вашего любимого Базарова: «Аркадий, не говори красиво!» Но вся эта высокопарность от робости и стеснения, – то ли утверждая, то ли задавая вопрос самому себе, ответил Антон. – Вот уж не сказала бы, что ты робкий! А что касается красноречия, лучше бы использовал его в сочинениях, – заметила Маша. – Спасибо за комплимент! Надеюсь, что и не нахал! Мне почему-то хочется о тебе заботиться! Ты такая трогательная и беззащитная! Быть рядом с тобой все время, всегда и везде, вот о чем я мечтаю. – Не надо так говорить! Я замужем, – строго сказала она. Антон заметил, что Маша смутилась, даже помрачнела как-то, и решил поднять ей настроение. – А что, в замужних женщин уже не влюбляются? – с улыбкой глядя прямо ей в глаза, спросил Антон. – Я же намного старше! – Женщина всегда старше мужчины! Мудрее. – Он взял ее за руку, чуть сжал. Маша хоть и не сразу, но отняла руку, опять огляделась по сторонам. Антон не унимался. – Ты стесняешься быть со мной? – обиженно произнес он. Маша покачала головой: – Нет, но… – Что ж, тогда давай выпьем за твоего мужа! Больше всего на свете я хочу, чтоб ты была счастлива! Хотя бы это я имею право пожелать?! – и он вновь поднял бокал. Бокалы легко и почти беззвучно коснулись друг друга. Маша чуть пригубила, Антон же залпом выпил до дна. У него слегка закружилась голова, и он вдруг понял, что счастлив. Все как в сказке, он рядом с любимой женщиной, тихо играет музыка. Антон на несколько секунд закрыл глаза и обратился к Всевышнему: «Господи, продли этот счастливый миг, пожалуйста!» Часы показывали половину третьего. Беркутов сидел за столом у себя в кабинете и с жадностью поедал салат оливье. Люся сидела напротив и с улыбкой смотрела на него. – Вкусно? – Не то слово! Вообще-то оливье я… – Он слегка поморщился, покачал головой. – Особенно никогда не жаловал! А вот от твоего оторваться не могу! – Он улыбнулся Люсе, она же продолжала восхищенно смотреть на него. – А там есть секрет! Этот салат особенный, заговоренный, – шепотом призналась она. Беркутов тут же отложил вилку. – Это как понимать? Люся игривым голосом уточнила: – Не просто заговоренный, а на любовь! – Салат? На любовь? – со смешком спросил он, снова берясь за вилку, и вновь зачерпнул горку салата. Она кивнула. – Я люблю вас, – еле слышным шепотом призналась Люся и от смущения залилась краской. Беркутов с трудом проглотил последнюю порцию. Вытер салфеткой губы. Люся приложила тыльную сторону ладони к щеке. – Кажется, сейчас сгорю! Беркутов встал и сделал вид, что собирается выйти. – Принести огнетушитель? – Ну что же вы такой не романтичный?! Я с первого дня, как вас увидела, сразу влюбилась, и те одиннадцать месяцев, что работаю с вами, влюбляюсь все сильнее и сильнее! Ничего не могу с собой поделать! Уговаривала себя по ночам и так, и сяк, твердила, что нанесу обиду Лидии Александровне, но чем больше уговариваю, тем сильнее люблю! – Она раскраснелась, шумно выдохнула, с трудом сдерживая озноб волнения. – Люсенька!.. – жалостливым голосом начал было Беркутов, но она жестом остановила его. – Умоляю вас! Только не надо ничего про огнетушитель! Я и без того на грани обморока! Мне столько сил стоило сказать вам все эти слова, что я… – Она не договорила. Немного помолчав, добавила: – Вы просто подумайте о том, что я вам сказала! Это очень серьезно для меня! – Она поднялась, по лицу можно было догадаться, что она собирается произнести еще что-то очень важное, но в это время дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул милицейский генерал-лейтенант. Услышав, что дверь приоткрылась, Люся тут же подхватила пустую салатницу и спросила совсем другим, обыденным, голосом: – Чаю принести? Не успел Беркутов кивнуть, как она направилась к двери, потом остановилась, пропуская гостя в кабинет. Окинув девушку оценивающим взглядом, генерал вопросил густым баском: – Можно, Георгий Константиныч? – Не можно, а нужно, Владимир Михалыч! – Беркутов обрадовался генералу как избавителю. Затем повернулся к Люсе, махнул ей рукой. Та понимающе кивнула. – Маленький графинчик и закуску? – спросила она. Беркутов кивнул. – Сейчас организую! А чаек тогда попозже? – Именно! Люся, одарив генерала нежнейшей улыбкой, вышла из кабинета. Тот посмотрел ей вслед и прокомментировал: – Слушай! Вокруг тебя тут такие наяды гуляют без охраны, что просто обалдеть! Люся, услышав последнюю реплику, усмехнулась и с высоко поднятой головой вышла из кабинета. В предбаннике Зоя, рассматривавшая перед большим зеркалом новые осенние сапоги, увидев секретаршу и оценив ее стать, игриво промурлыкала: – Ну, ты у нас прямо королева! Захарова, что происходит? Ты день ото дня все хорошеешь! Я тут уж подумала: а не познакомить ли тебя с моим сыном?! – Поздно! Мое сердце уже занято! – отмахнулась секретарша. – Ах вон оно как! И кто же этот счастливчик? – поинтересовалась Зоя. – Ох, шепнула бы, да сглазить боюсь! А где такие сапожки дают? – перешла на другую тему Люся. – Места знать надо! Но я и для тебя, голубушка, подсуетилась! Иди, на моем столе коробка лежит, – усмехнулась Платонова. У Люси загорелись глаза. Она вбежала в кабинет, принесла оттуда коробку, вытащила один сапог, повертела его, рассмотрела и пришла в восторг: – Югославские! И цвет мой! Прямо под плащик! Ой, спасибо, Зоя Сергеевна, спасибо огромное! Она бросилась к ней, поцеловала и тут же стерла со щеки начальницы след от помады. – А сына моего отвергла! – Зоя скроила обиженную гримаску. И прошла к себе в кабинет, Люся – следом. – Да знакомьте, знакомьте! Я же знаю вашего сына, он на таких, как я, неученых, даже не посмотрит! Ладно, примерю потом! Сколько с меня? Ой, надо же отметить, а то носиться не будут! – И она вытащила из холодильника запотевший графинчик с водкой и разносолы под нее: осетрину, селедочку, соленые огурчики, грибы, лимончик, составила все на поднос. Зоя внимательно наблюдала за ней. – Так сколько? – продолжая сервировать стол, спросила Люся. – Нисколько. Я тебе их дарю, – понизив голос и насмешливо глядя на нее, проговорила Зоя. – А между прочим, мой день рождения прошел, – сощурив глазки, ответила Люся, явно ожидая какого-то подвоха. И дождалась, Зоя нашлась почти сразу же: – Я ко Дню защиты детей подгадала! Только одна просьба: ты Жору оставь в покое! Я же вижу, как ты его обхаживаешь, – вдруг посерьезнев, заметила она, и Люся мгновенно вспыхнула от обиды. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/vladislav-romanov/delo-gastronoma-1/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 109.00 руб.