Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Случай Растиньяка Наталья Миронова Познакомился мужчина с женщиной. Она понравилась ему, он – ей. Только она замужем, он женат, и оба скрывают это друг от друга. Она вышла замуж по глупости, чтобы у ребенка был отец. Он женился по расчету на дочери своего начальника. Ни один о другом правды не знает, а правда оказывается такой страшной, что только истинная любовь может не разрушиться от нее. Наталья Миронова Случай Растиньяка Глава 1 Высокий светловолосый мужчина в деловом костюме вышел из грузинского ресторана «Генацвале» на Арбате. Он что-то говорил приглушенным баском в наушник блутус, отчего казалось, что он разговаривает сам с собой. Никто не назвал бы его красавцем, но у него было запоминающееся лицо – грубоватое, волевое, а в эту минуту еще и нахмуренное. Он был явно недоволен невидимым собеседником. Только что у него сорвалась назначенная в этом ресторане встреча. Сам-то он пришел вовремя, а вот его потенциальный партнер, провинциал, не знающий Москвы, но пожелавший встретиться именно в ресторане «Генацвале», позвонил и сообщил, что застрял в безнадежной пробке на выезде из Крылатского. Ресторан «Генацвале» работал, не закрываясь, даже несмотря на очередную вспышку напряженности в отношениях с Грузией. Вот «гостю столицы» по фамилии Мурванидзе, даром что родом из Северного Казахстана, земляк, можно сказать, и захотелось сюда заглянуть. Увы, столичных пробок он не учел, хотя его и предупреждали. Мужчина отключил миниатюрный телефончик, сбросил наушник и, оглядевшись по сторонам, решил немного пройтись. Почему бы и нет, раз уж образовалось «окно»? Он уже по праву считал себя москвичом, но и сам когда-то был провинциалом. И ему случалось попадать впросак в огромном городе. Он спустился с Нового Арбата на Старый и двинулся вперед по пешеходной улице. Давно он здесь не бывал, хотя работал рядом, на Кутузовском. Раньше на Арбате было много интересного. Антикварные магазинчики, букинистические, картинные галереи… А теперь, что справа, что слева, мелькали ювелирные магазины, отрыгивающие сытеньким рыжеватым блеском низкопробного золота, да сомнительные едальни. Пожалуй, зря он сюда свернул. Совершенно нечего тут делать и смотреть не на что. И вдруг он заметил галерею, наверно, последнюю из уцелевших. Она располагалась в угловом доме и выходила, строго говоря, в переулок. Иди он от «Смоленской» к «Арбатской», а не наоборот, мог бы, пожалуй, ее и не заметить, прошел бы мимо. Но он шел к «Смоленской» и увидел. Его внимание привлекла женщина, появившаяся в витрине. Она вошла в выгородку перед самым стеклом и начала то ли протирать, то ли поправлять висевшие там картины. Мужчина остановился. Он видел ее со спины, но то, что увидел, ему понравилось. Крупная женщина, но ему всегда нравились крупные женщины. А вот так называемых «воздушных созданий» – нервных, жеманных и похожих на мальчиков – он терпеть не мог. У этой женщины были длинные сильные ноги, и он залюбовался пластично обозначившимися икроножными мышцами, когда она приподнялась на цыпочках. Блондинка. Тоже неплохо, хотя у него не было особых предпочтений насчет цвета волос. Некоторые его приятели предпочитали блондинок, другие – брюнеток. Встречаясь за пивом – сам он пил безалкогольное, – они развивали целые теории на этот счет. Кое-то уверял, что брюнетки темпераментнее, с ними проще, а блондинки вялые, возни много, раскочегаривать надо. А вот ему было решительно все равно. Хотя неплохо бы узнать, как она выглядит с фасада. Словно ощутив его взгляд, словно прочитав его мысли, женщина в витрине вдруг стремительно обернулась. Их глаза встретились. Ее взгляд гневно отшвырнул его, заставил отшатнуться. «Поймала с поличным», – мысленно усмехнулся он. Спереди ничего разглядеть не успел. Только этот разгневанный взгляд. Женщина выскользнула из витрины и исчезла, а заинтригованный мужчина поднял глаза на вывеску и прочел: «Галерея Этери Элиавы». Он толкнул дверь и, звякнув колокольчиком, возвещающим о появлении посетителей, вошел. Она встретила его, мягко говоря, прохладно, зато теперь он разглядел остальное. Она была хороша. Хороша той типично русской красотой, которую только дураки называют «неброской». Волосы цвета меда, подстриженные «под пажа», колоколом обрамляли круглое, мягкое, чуть скуластое лицо. Нос немного вздернут. Изумительная кожа, прямо-таки сливочная, а глаза, как ни странно, не голубые, а карие, горячие и яркие, с прозрачной, просвечивающей насквозь радужкой, напоминают крепко заваренный чай. Наверное, надо было сравнить их с хорошим коньяком, но мужчина был непьющим. «Что-то одна еда на ум приходит», – спохватился он и спросил: – ?Вы – Этери Элиава? Ничего более умного он не придумал. Ее губы – крупные, полные, розовые – дрогнули в снисходительной усмешке. – ?А что, я на нее похожа? – ?Нет… – ?Вам нужна Этери? – ?Нет… – Черт, все его умственные способности предательски дезертировали с поля боя. – А можно посмотреть картины? – ?По-моему, вы уже видели все, что хотели. – ?Извините, это я нечаянно… засмотрелся. На самом деле он ни капельки не чувствовал себя виноватым. Если женщина не дура, она не станет обижаться на мужчину за то, что он ею восхищается. Она не была дурой. Она улыбнулась по-настоящему, обнажив красивые ровные зубы. – ?Пожалуйста. Билет стоит тридцать рублей. Он выложил голубоватый полтинник на столик у дверей. Она оторвала от книжечки плотный листочек глянцевого картона и протянула ему вместе со сдачей. Ему не нужен был ни этот билет, ни сдача, он торопливо, не глядя, запихнул все в бумажник. В галерее, выстроенной лабиринтом, с порога невозможно было разглядеть сразу все, но того, что он уже видел, ему вполне хватило, чтобы понять: его здесь ничего не интересует. Ничего, кроме этой женщины. – ?Дело в том, – начал он, пряча бумажник во внутренний нагрудный карман пиджака, – что я ничего не понимаю в искусстве. Может, вы мне поможете? – ?А вы хотели бы что-нибудь приобрести? – спросила она. – ?Да-да, – ответил он поспешно. – Что-нибудь. – ?А для какой цели? Ему не хотелось отвечать, тем более что вопрос сбил его с толку. Ему хотелось смотреть на нее. На ней был черный сатиновый халатик на пуговичках. Не то чтобы халатик был ей мал, нет, но гордые груди натягивали черный сатин, как паруса, наполненные ветром. Тонкая талия, тонкие лодыжки и запястья, а то, чем он любовался вначале, когда увидел ее в витрине, напоминало мандолину. – ?Как для какой? – вернулся он наконец на землю. – Повешу где-нибудь. – ?Вот то-то и оно, – снова улыбнулась женщина, и у нее на щеках заиграли прелестные ямочки. – Где именно вы хотите повесить картину? Ну, на работе, дома? В кабинете, в гостиной, в столовой? Может быть, в спальне? – ?Я подумаю. Она пожала плечами. – ?Подумайте. Многие подбирают картины к интерьеру. И ничего в этом особенного нет. – ?Я в этом совершенно не разбираюсь… простите, это я уже говорил. Вот вы… Как вы отличаете хорошую картину от плохой? Кто ваш любимый художник? Теперь она рассмеялась – весело и сердечно. Необидно. – ?Вы еще спросите про мое любимое стихотворение. Художников много – самых разных. Многое зависит от эпохи, стиля… Есть великие мастера… Кое к кому я, например, равнодушна. Взять хоть Рафаэля… А есть так называемые художники второго ряда, куда более интересные. Современных художников невозможно сравнивать со старыми мастерами, хотя сейчас многие сознательно им подражают. Ничего хорошего из этого не выходит. «Вот уж это точно», – подумал он, вспомнив портреты кисти известнейшего из подражателей, висевшие у него дома. Казалось, из них сочится… только не миро, а сахарный сироп. – ?Ну, скажем, из старых мастеров кого вы больше всех любите? Она покачала головой. – ?Опять слишком общо. Возьмите Древний Египет. Простое, наивное искусство. Подход не менялся веками: фронтальный торс, голова в профиль, руки и ноги тоже. Цельный глаз на виске, хотя в жизни так не бывает. Женщина повернулась боком, чтобы показать, что так не бывает. Мужчина жадно уставился на ее профиль. – ?А зачем они это делали? – спросил он. – ?Древнеегипетская живопись обслуживала смерть. Стоит что-то упустить, отклониться от шаблона, и человек рискует не попасть в загробный мир. Наивно? Да. Но в ХХ веке эта живопись оказала влияние на многих. Пикассо изображал аж по два глаза на одной щеке. Сюрреалисты… Слыхали о таких? Весь Сальвадор Дали отсюда пошел. Я его не люблю, по-моему, в нем очень много понта и саморекламы, но мне кажется, египетская живопись заметно на него повлияла. О Сальвадоре Дали, великом понтярщике и мастере саморекламы, мужчина что-то слышал. Он кивнул. – ?Многие художники и сейчас разрабатывают древнеегипетские мотивы, правда в основном в декоративных целях, – добавила женщина. Он внутренне вздрогнул. В парадной гостиной у него дома висело многофигурное декоративное панно с древнеегипетскими мотивами. Фронтальный торс, голова в профиль, руки-ноги тоже. Он старался в этой комнате не бывать, а если уж приходилось, обязательно становился к панно спиной. Глядя на повернутые вбок ноги и выписанные целиком глаза на виске, можно было взбеситься. Если бы все эти фигуры поскорее попали в загробный мир, он был бы просто счастлив. – ?Ладно, оставим Древний Египет, – предложил мужчина. – Возьмем что-нибудь поближе. Опять женщина пожала плечами. Он купил билет, кроме них, в галерее никого не было, она считала себя обязанной развлекать его за эти деньги: так он понял ее жест. – ?Не хочу показаться занудой, – начал он. – ?Да нет, я не против, – возразила она. – Давайте возьмем эпоху Возрождения… хотя она тоже огромна. Одних итальянцев – целый город заселить можно, а ведь есть еще и Северное Возрождение, это отдельная песня. Давайте возьмем Проторенессанс – Раннее Возрождение. Это мой любимый период. – Женщина подошла к застекленному шкафчику с книгами по искусству и нахмурилась. – Надо же, у нас, оказывается, Джотто нет. Надо будет заказать на складе. Ну ладно, вот вам еще один великий художник – Мазаччо. Это уже Высокое Возрождение. Смотрите. Она вынула из шкафчика тонкую, почти карманного формата книжку, правда, с плотными атласными листами, и протянула ему. Он перелистал книжку и честно признался, что эти картинки кажутся ему почти такими же неестественными и статичными, как искусство Древнего Египта. – ?Ну нет, не скажите. – Женщина вынула из шкафчика еще одну книжку того же формата. Мужчина не смог даже правильно произнести красивую и звучную фамилию художника. – ?Чимббуэ? – полувопросительно проговорил он. – ?Чимабээ, – поправила его женщина. – Между прочим, это кличка. Означает «Бычья Башка». На самом деле его звали Ченни ди Пепо, а Бычьей Башкой прозвали за упрямство. Вот смотрите. – Женщина открыла книжку наугад. – Чимабуэ был страшно популярен и заполнил множество церквей вот такими мадоннами в византийском духе. Изображение статично, плоско, лишено пространства, глубины, объема. Фигурки как будто вырезаны из бумаги и наклеены на картон. Я говорю «фигурки», а ведь реальная высота этой иконы – больше четырех метров! Эта мадонна вдвое выше человеческого роста. – Тут женщина невольно окинула его взглядом. – Вдвое выше вас. А посмотрите, как надменно она усмехается, с каким презрением взирает на простых смертных! И ангелы тоже. Вот представьте себе, что кому-то пришлось бы случайно заночевать в этой церкви. Да он бежал бы в ужасе от такой великанши! А теперь взгляните сюда. Женщина бережно, с нежностью, открыла первую книжку и мгновенно нашла нужную страницу. – ?Мазаччо, «Изгнание из рая». Это по-прежнему церковная живопись, светская придет позже. Но, во-первых, изображение объемно, даже скульптурно. А во-вторых, посмотрите, как правдиво переданы чувства! Стыд, боль, отчаяние… Здесь есть динамика. Вы же видите, они идут. У Чимабуэ никто не ходил. Мазаччо жил всего на сто лет позже Чимабуэ, а какой разительный контраст! И прожил он всего двадцать семь лет, – с горечью добавила женщина. – Говорят, его отравили. Будь у меня машина времени, рванула бы я туда его спасать. – Она улыбнулась собственной горячности. – Извините, боюсь, вам это ничем не поможет. Вы осмотритесь тут, вдруг что-нибудь подберете? Только не ищите внешнего правдоподобия, это бесполезно. – ?А как же… – растерялся мужчина. – Вы же хвалите Мазаччо за правдоподобие! – ?Ну, если обнаружите тут Мазаччо, – усмехнулась она, – сразу скажите мне, а я позвоню в газеты и на телевидение. Сенсация будет мирового масштаба. Вы просто походите, посмотрите… Не стесняйтесь примерять картины к своему интерьеру. К цвету обоев. Думайте о размерах помещения. А главное, ищите то, что скажет нечто важное лично вам. Может быть, вы ничего и не найдете, но… попробуйте. Он был уверен, что уже нашел нечто важное лично для себя. Но как сказать об этом вслух? – ?Вот попробуйте сыграть в такую игру, – посоветовала напоследок женщина. – Представьте, что вы можете украсть одну картину и вам за это ничего не будет, но при условии, что это всего одна картина. А потом покажите ее мне. Я всегда так играю в музеях. И он покорно отправился в лабиринт на поиски. В первом отсеке висели картины, казавшиеся ему одинаково унылыми. Лилово-серые с прозеленью разводы, глазу не за что зацепиться. Он старательно всматривался в полотна, но они ничего ему не говорили. Не то что украсть одну из этих картин, он не взял бы их, даже если бы ему приплатили. Несмотря на ее совет, он невольно ловил себя на том, что ищет жизнеподобия. И в то же время чувствовал, что если хочет продолжить знакомство, надо что-нибудь выбрать. Ну, пусть не купить, но хоть сказать ей, что ему вот это понравилось. Лилово-серые кончились, он увидел картину, на которой все было понятно и даже забавно. Нарисована сковородка – добротно, подробно нарисована, – и на ней лежит вилка. Знакомый пейзаж. Только вилка не столовая, а… электрическая. Которую в розетку втыкают. Мужчина улыбнулся, уловив шутку. Может, сказать ей, что ему вот это понравилось? Нет, лучше не спешить. Впереди еще много всего. И потом… шутка уж больно одноразовая. И такое всю жизнь иметь перед глазами? Нет. Пройдя еще несколько шагов, он остановился перед внутренней выгородкой с целой группой картин. Они ему совершенно не понравились, хотя жизнеподобия в них было хоть отбавляй. Все узнаваемо: люди, обстановка… Но все подчеркнуто неживое, как мадонны Чимабуэ, только еще хуже. Ненатурально яркие краски, тошнотворно плавные, скругленные, как в диснеевской мультипликации, контуры. И все фигуры плоские, в точности как она говорила. Женщина бесшумно подошла к нему. Она успела переодеться, теперь на ней было черное крепдешиновое платьице в белый горошек. Он заметил, что на ногах у нее мягкие кожаные мокасины. – ?Нравится? – спросила она чуть насмешливо. – ?Совсем не нравится, – честно признался он. – Что-то мне это напоминает, только не могу сообразить, что именно… – ?Я называю это «стиль кухонной клеенки». – ?Точно! – обрадовался он. – Точно! Я все голову ломал: на что это похоже? Есть такие клеенки с яркими-яркими овощами и фруктами… – ?На самом деле, – продолжала женщина, – это стиль Хокни. – ?Кокни? – переспросил он. – ?Нет, Хокни. Дэвид Хокни. Всемирно известный английский художник. Живет в Америке, пишет акриловыми красками. Не так грубо, как его подражатели, но в том же клееночном стиле. На любителя. Вы посмотрите еще вон в том отсеке, вдруг что-нибудь приглянется? Но если нет, тоже не беда. Вы не обязаны всем этим восхищаться. Он свернул «вон в тот отсек», кажется, последний, который еще не успел осмотреть, и тут вдруг нашел то, что искал. Только он нашел целых две картины. Они висели рядом, но были до того разные, что он счел соседство случайным. Роднило их только то, что в обеих наблюдалось пусть и относительное, но все-таки жизнеподобие. Лишь теперь, глядя на них, он понял, как трудно выбрать одну-единственную картину. Первая представляла собой довольно отвлеченный натюрморт. Глиняный расписной горшок с цветами на черном фоне. Но чем больше он всматривался, тем более загадочной и странной представлялась ему эта картина. Никакого источника света в ней не было, словно свет исходил от самого горшка с цветами. Но матовый черный фон не казался враждебным и мрачным. Он затягивал, в него можно было погрузиться, чувствуя себя вполне комфортно. И глиняный горшок, и сами цветы были нарисованы довольно условно, без натурализма, но все-таки это был именно декоративный глиняный горшок, а в нем именно цветы. Картина показалась ему очень красивой. Она была проникнута ощущением созерцательного покоя. У него не хватило бы слов ее описать. Другое полотно, висевшее рядом, было еще более реалистичным, но совершенно противоположным по настроению. Всю картину заполняло небо. Сумрачное, клубящееся облаками, болезненно-желтое московское небо, правда, изображенное в необычном ракурсе, зажатое в щели между домами какого-то арбатского переулка. Чуть ли не того самого, по которому он спускался с Нового Арбата на Старый. Эта картина показалась ему на редкость желчной и мрачной, но его захватило наполнявшее ее настроение. Небо, зажатое между домами, как будто сердилось, перекипало облаками через края крыш и готово было выплеснуться с полотна наружу. Он сам нередко чувствовал себя так. «Ищите то, что скажет нечто важное лично вам», – вспомнились ему слова женщины. Пожалуй, он нашел. Вот только он не знал, какую из двух картин выбрать, и мысленно сказал себе: «Какого черта!» Ни одна из картин в галерее не несла таблички с названием и именем художника, все были помечены только номерами. Он вернулся к женщине. – ?Я нашел. Только я нашел сразу две. Не могу выбрать. Я могу купить две картины? Тут все продается? – ?Все, что выставлено, продается, – подтвердила она. – А что вы выбрали? Номера запомнили? – ?Нет, не запомнил… – ?Извините, это моя вина. Надо было дать вам блокнот и карандаш. Ну пойдемте, посмотрим… – ?А почему картины не подписаны? – полюбопытствовал он. – ?Причуда хозяйки галереи, – ответила она, пожимая плечами. – Чтобы фамилия художника не влияла на выбор. Здесь выставлены многие известные авторы. – ?А хозяйка, значит, не вы? Женщина повернулась к нему. – ?Мы с вами уже установили, что хозяйка – Этери Элиава, а я на нее не похожа. Что же вы все-таки выбрали? – ?Вот и вот, – показал он не без гордости. Неужели ему удалось вслепую угадать картины известных авторов? Лицо у нее стало какое-то странное. Растерянное. Изумленное. Недоверчивое. Она взглянула на него с подозрением. – ?Подстроить это вы не могли… – ?Подстроить? – удивился он. – Я ничего не подстраивал! Мне просто понравились эти картины. Вот – номер два ноль девять семь и два ноль девять восемь. – ?Вы хотите их купить? – спросила женщина. – Обе? – ?Ну, раз уж я не могу выбрать одну и унести бесплатно… – ?Это была просто шутка, – потупилась она. – ?Я так и понял, – улыбнулся он. Только теперь он заметил, что она держит в руке стопку бумажных листов, скрепленных зажимом на картонной подставке. Прейскурант, догадался он. Или, вернее, каталог. В таких местах, наверно, полагается говорить «каталог». Прейскурант – это для ресторанов. Ему очень хотелось пригласить ее в ресторан. Она перелистала каталог, сверилась с номерами. Непонятно почему, но она вдруг заговорила ужасно сухо и официально: – ?Номер два ноль девять семь стоит три тысячи долларов. Номер два ноль девять восемь – три с половиной. Могу сделать перерасчет по сегодняшнему курсу в рублях, если вам так понятнее. – ?Не нужно. Я предпочитаю оперировать долларами. Привычка, – добавил он. – Но теперь я могу узнать, как называются картины и кто авторы? Он ничего не понимал, но этот невинный вопрос расстроил и смутил ее еще больше. – ?Что-то не так? – спросил он. – Они не продаются? – ?Продаются, – ответила она подавленно, – я же назвала вам цену. Просто я хотела бы понять, почему вы выбрали именно эти картины. – ?Вы посоветовали выбрать то, что скажет нечто важное лично мне. Вот я и выбрал. – ?Номер два ноль девять семь называется «Натюрморт». А номер два ноль девять восемь – «Отравленное небо». Оба полотна написала я. – ?Так вы художница? – обрадовался он. – ?Ну, художница – это сильно сказано. Но Этери считает, что в моих картинах что-то есть, вот и выставляет. Между прочим, один такой этюд с небом – ну, не совсем такой, похожий, – у меня уже купили. Но это было давно, года четыре назад, если не пять. Вас это не смущает? – ?Нет, конечно! Приду в Третьяковку, а там висит такая же картина, как у меня дома. Гляну этак через плечо и скажу: «Да у меня дома такая же. Даже лучше». Вроде бы ему удалось ее развеселить. Она опять улыбнулась, и опять эти чудные ямочки заиграли у нее на щеках. – ?Увы, мой этюд купила не Третьяковка, а частное лицо. Даже не знаю, кто именно. – ?Ладно, какая разница. Могу я узнать фамилию автора? – ?Лобанова, – сказала она. – Екатерина Лобанова. Можно просто Катя. – ?А меня зовут Герман, – представился он. – Герман Ланге. – ?Ланге? – переспросила Катя. – Вы немец? – ?Поволжский, – ответил он. – Вас это смущает? Ее смутил его вопрос. – ?Вовсе нет. Почему вы спрашиваете? – ?Многие до сих пор относятся с предубеждением. – ?Только не я, – покачала головой Катя Лобанова. – Подождите, я вам сейчас счет выпишу. – ?Да не нужно, – попытался остановить ее Герман. Он испугался, что на этом их знакомство и закончится. Но она слушать ничего не хотела. Сняла картины со стены – для этого пришлось отключать какое-то хитроумное устройство – и позволила ему только отнести их обратно к входу в галерею, где была ее канцелярия. А сама вновь включила устройство, села за столик и начала выписывать счет в трех экземплярах. – ?Прямо как в химчистке, – пошутил он и тут же испугался, что она обидится. Но она опять улыбнулась ему в ответ. – ?Что делать, у нас строгая отчетность. Если у вас нет всей суммы сразу, я могу принять задаток. Четверть общей стоимости покупки. Если передумаете, задаток я вам верну. – ?А что, похоже, я могу передумать? Она впервые взглянула на него внимательно, даже пристально, и признала про себя, что он этого заслуживает. Настоящий Зигфрид. Черты лица грубоваты, но все равно по-своему хороши. Коротко подстриженные льняные волосы подчеркивают лепку головы и лица. Выразительные, хотя и тяжеловатые скулы. Глубоко посаженные глаза смотрят пронзительно-голубыми льдинками норвежских фьордов из впадин глазниц. Но больше всего ее поразил мощный подбородок, словно вытесанный из скальных пород. – ?У меня есть эта сумма, – сказал он. – Могу я расплатиться карточкой? – ?Конечно. – Она указала на установленный на столе аппарат. – ?Кое-где они не работают. – ?У нас все работает, – заверила его Катя, взяла карточку и провела ею по щели аппарата. – Я сделала вам скидку. – ?Зачем? Я же не просил! – ?Так полагается. Вы же купили сразу две картины. – Она протянула ему копию счета. – ?Но это значит, что вы получите меньше денег, – возразил Герман, подписывая чек. – ?Ничего, переживу. Что-то странное послышалось Герману в ее голосе. Он подозрительно покосился на нее. Мягкое доброе лицо Кати с чуть вздернутым носом на миг словно окаменело. – ?Ну, значит, мы имеем полное право и даже обязанность прогулять эту разницу, – предложил он. – Давайте сходим куда-нибудь. Она как будто растерялась. По лицу было видно, что сейчас откажет. Герман принялся лихорадочно соображать. В ресторан? Как-то несолидно. В театр? А в какой? Нет, не годится. Его осенило: – ?Давайте сходим в клуб. Послушаем хорошую музыку. Я узнаю, где играет приличный джаз… – Он уже вынул мобильник. – А по дороге вы мне еще расскажете про Мазаччо… Кстати, – Герман подошел к застекленному шкафчику, куда Катя уже успела убрать книжки, – а это продается? – ?Конечно. – ?Можно мне вот эту – про Мазаччо? – ?Пожалуйста. – Катя открыла шкафчик и вынула книжку. – ?Может, порекомендуете что-нибудь еще? Или за это тоже полагается скидка? – лукаво осведомился Герман. – ?Нет. Но, мне кажется, с вас пока хватит и Мазаччо. Если хотите научиться понимать живопись, действовать надо постепенно. – ?А вы где учились? – ?Понимать живопись? Этому каждый учится сам, – уклонилась она от ответа. – Хотите знать, где я получила образование? В «Сурке», как у нас говорят. В институте имени Сурикова. – ?А в институте не учат понимать живопись? – не отставал Герман. – ?В институте учат специальности. – На этот раз улыбка явно была усталой. – Чтобы понимать живопись, надо просто смотреть на картины. Часто и подолгу. Институт может и отбить охоту к живописи. Но кое-что полезное он дает. Хотите понимать живопись, хорошо бы знать, что такое ракурс и перспектива, а не говорить «вот эта штука». – ?Давайте продолжим разговор по дороге в клуб. – Герман решил проявить упорство. – Прошу вас, не отказывайтесь! Это же такой редкий случай: я увидел вас, вошел в галерею и с ходу выбрал две ваши картины, хотя я в этом ни черта не разбираюсь… – Он смешался. – Мне просто повезло. – Он улыбнулся ей самой подкупающей улыбкой, какую только сумел изобразить. – Что вы больше любите: фолк, джаз или блюз? – ?Авторскую песню, – сдержанно отозвалась Катя. – Если уж хотите в клуб, давайте сходим в «Гнездо глухаря». – ?Ладно. – Герману столько раз приходилось вести напряженные переговоры, что он научился делать непроницаемое «покерное» лицо, ничем не выдавая своих чувств, но ее выбор его немного разочаровал. – Решено: идем в «Гнездо глухаря». Вы когда здесь закрываетесь? – ?В шесть. – ?Тысячу раз успеем. Я заеду за вами. Где вы живете? – ?Здесь, над галереей. А могу я вас спросить, как вы здесь оказались? Вы вроде бы не арбатский завсегдатай. Герман охотно рассказал, как у него сорвались переговоры с провинциальным партнером, застрявшим в пробке. – ?Мы все перенесли на завтра, на Кутузовский… вот, шел, прогуливался… и такая удача… Катя все колебалась. – ?На Кутузовский? А что там? – ?Наш офис. Корпорация АИГ. Видимо, она что-то слышала о корпорации АИГ. – ?Хорошо. Куда вам доставить картины? – ?Доставить? Да я их с собой унесу! – ?Ладно, я сейчас упакую. – ?А у вас еще что-нибудь есть? – спросил Герман. – ?Хотите скупить все мое творчество? – Она улыбнулась, но улыбка вышла невеселая. – Нет, здесь пока больше ничего нет. Но Этери что-нибудь вывесит, не беспокойтесь. – ?Этери – ваша подруга? – ?Да, – ответила Катя удивленно. – У нее есть еще галерея на Винзаводе и была еще одна на Арт-Стрелке, это на Берсеневской набережной, но там все позакрывали. Ну а меня она бросила на этот участок. – ?Прекрасно, я стану здешним завсегдатаем. Заеду за вами к семи. Она быстро, с профессиональной ловкостью упаковала обе картины, перевязала и протянула ему. – ?Все это как-то ужасно неожиданно… Я вас совсем не знаю и… Вы не обязаны… – ?Обязан. Знал бы я здешние правила, купил бы сегодня «Натюрморт», а за «Отравленным небом» зашел бы завтра. Хотя, – озабоченно добавил Герман, – до завтра его могли бы и перехватить. Опять он сумел ее рассмешить. – ?Вы видите здесь тучу конкурентов? – ?Нет, но ведь первый, как вы говорите, «этюд» купили! В таких случаях я предпочитаю не рисковать. Итак, заеду за вами к семи. До свиданья. Спасибо вам. – ?Это вам спасибо. Вы же купили мои картины. – ?Да, но это вы их нарисовали. – ?Написала, – машинально поправила его Катя. – Картины не рисуют, их пишут. – ?Я запомню. Итак, встречаемся в семь. – ?Подождите, у меня к вам еще один вопрос. – Ее лицо стало серьезным, даже, пожалуй, суровым. – Я не встречаюсь с женатыми. – ?Что так? – спросил Герман с напускной шутливостью. – ?Женская солидарность. Не хочу портить жизнь вашей жене. – ?Я не женат, – поспешно заверил ее Герман. Слишком поспешно. Она не поверила. – ?Я разведен, – добавил он. – Ну что вам – паспорт показать? Катя опять улыбнулась. – ?Нет, паспорт не надо. Ладно, встречаемся в семь. И он вышел из галереи, унося под мышкой две ее картины. Первым делом Катя вытащила из стола папку бумаги для рисования. Бумага была роскошная: матовая, чуть рыхловатая, вся как будто в мелких оспинках, размер 420 на 297 миллиметров, то есть формат А3, прекрасного кремового цвета. Так называемая офсетная бумага, дающая отличное сцепление с грифелем. Не бумага, а мечта. Это Этери ей скинула от щедрот своих. Катя эту бумагу берегла, тряслась над каждым листом, но тут не удержалась: вынула форматку, взяла мягкий черный карандаш и набросала по памяти его лицо: мощно вылепленный череп тевтона, высокие, сильные скулы, свирепый подбородок, глубоко посаженные глаза. Потом набрала номер своей подруги Этери. У них был разработан предупреждающий код эсэмэсками, но Катя не утерпела и позвонила напрямую: – ?Фирка, ты не представляешь, что сейчас было. Если ты стоишь, то сядь. Ой, а я не помешала? Ты можешь говорить? – ?Нет, не помешала. Что у тебя там стряслось? – ?Ты просто не представляешь, – повторила Катя. – Один человек купил обе мои картины. Разом! Нет, ты представляешь? – ?Я всегда говорила, что у тебя есть потенциал, – авторитетно заявила Этери. – ?Да к черту потенциал, я теперь смогу с тобой расплатиться!.. Ну, почти. Эх, надо было нам цены в евро ставить! – ?А я всегда говорила, что ты занижаешь цену, – невозмутимо парировала Этери. – Ты ж меня не слушаешь. А он мог заплатить и в евро? – ?Мне кажется, – честно призналась Катя, – он мог бы расплатиться золотыми слитками. – ?Такой крутой мэн? – оживилась Этери. – ?Настоящий викинг. «От скал тех каменных у нас, варягов, кости». И так далее. Слушай, но этот викинг пригласил меня вечером в «Гнездо глухаря». Вернее, я сама напросилась… – ?Ты… напросилась? Ой, Катька, не смеши, для этого есть Клара Новикова! – ?Ну, он предложил сходить куда-нибудь, а я выбрала «Гнездо глухаря». – ?Ясно. И по этому поводу ты уже в трансе. – ?Фира, но мне же совершенно нечего надеть! – ?Не впадай в мрак. – Этери заговорила деловым, не терпящим возражений тоном. – Запоминай, а лучше запиши. Сейчас ты пойдешь в салон Нины Нестеровой. Не бойся, это не парикмахерская. Это магазин-салон. Проще говоря, бутик. Нине я сейчас позвоню. Это на Покровке, считай, у тебя под боком. Купи там себе чего-нибудь. – ?А долг? – с тяжким вздохом напомнила Катя. – ?Подождет, – отрезала Этери. – Слушай, приходит мужик в галерею и покупает сразу обе-две твои картины. Знаешь, на что это похоже? Как они буквы угадывали в «Анне Карениной», помнишь? Вот на это самое. И тут же приглашает тебя в клуб. И сам из себя весь такой викинг. И расплачивается золотыми слитками. «Не счесть алмазов в каменных пещерах». Короче, как сказал бы Хамфри Богарт: «Это может стать началом прекрасной дружбы». А ты что-то там ноешь про какой-то там долг. – ?Фирочка, но я должна отдать эти деньги. И я должна не только тебе. – ?А кому еще? И сколько? Почему ты мне раньше не сказала? – ?Это не телефонный разговор. – ?Сколько? – не отставала Этери. – ?Почти столько же, сколько тебе. Четыре тысячи евро. Наступила пауза. Впрочем, Этери соображала быстро. – ?Четыре тысячи евро у тебя уже есть. Еще и на платье останется. Иди к Нине. Я ей сейчас позвоню. Про мой долг можешь пока забыть. Надо мной не каплет. Все, живо марш, а про эти четыре тысячи я с тобой потом отдельно поговорю. Записывай адрес. И не спорь! Ну, вспомни, когда ты в последний раз покупала себе что-то не в стоке, не секонд-хэнде? Ну хоть раз в жизни почувствуй себя человеком! – ?Я почувствую себя человеком, – ответила Катя, – когда верну все долги. – ?А он тем временем новых наделает, – мстительно напомнила Этери. – ?Нет, его новые долги меня уже не касаются, – возразила Катя. – Я всех предупредила. – ?Ты и в прошлый раз так говорила. Короче, Склифосовский, марш на Покровку! А то сама приеду и силой поволоку, – пригрозила Этери. – Я зря грозить не буду, ты ж меня знаешь. Как вернешься, позвони. Расскажешь, что купила. Все, до связи. Глава 2 Катя Лобанова вышла замуж в шестнадцать лет на шестом месяце беременности. Вышла она за своего одноклассника Алика Федулова, «виновника торжества». Родители очень ее отговаривали: им не нравился Алик, не нравилась его семья. Они уверяли, что сами помогут вырастить малыша, не надо выходить замуж за Алика. Потом, когда, строго говоря, было уже поздно, Катя удивлялась их прозорливости и готова была локти кусать, что не послушалась. Где были ее глаза? Она на всю жизнь запомнила, как отец Алика безобразно напился на свадьбе и начал буянить, а мать, тоже пьяненькая, приговаривала: – ?Ничего, у нас мальчик – мы и ноги на стол. Но в шестнадцать лет Катя еще принимала игру гормонов за любовь, да к тому же твердо усвоила, что «у ребенка должен быть отец». Даже назвала сына в честь этого самого отца, хотя всегда звала его Санькой, Саней, Санечкой. Тут был один расчет, но он, увы, не оправдался. Кате ужасно не нравилась фамилия Алика – Федулов. Назвав сына Александром Александровичем, она надеялась умаслить мужа, чтобы позволил записать малыша под ее фамилией. Алик слышать ни о чем не хотел. – ?Его будут в школе дразнить! – уговаривала мужа Катя. – Вспомни, как тебя дразнили! Они десять лет проучились в одном классе. – ?Ну и что? – отвечал Алик. – Я же не умер! И он привыкнет. Ничего, это закаляет характер. Они десять лет проучились в одном классе, но Катя слишком поздно поняла, что очень плохо знает своего мужа. Окончив школу, он поступил в Инженерно-строительный институт, а Катя осталась дома нянчить сына. Поступив в вуз, Алик сразу, еще на первом курсе, записался в стройотряд, точнее связался с бригадой шабашников, студентов старших курсов, и стал разъезжать по стране в поисках заработка. Как и когда он ухитрялся при этом учиться, оставалось для Кати загадкой. Когда она робко спрашивала его об учебе, он отвечал: «Не твоего ума дело». Только на третьем курсе она узнала, да и то случайно, что Алик перевелся на заочный. Ему извещение пришло из института, напоминание студенту-заочнику Александру Федулову о несданных зачетах. Его грозили не допустить к весенней сессии. Сам Алик в это время пропадал в своих обычных разъездах, поэтому заказное письмо из института получила Катя. Когда она сказала ему о письме, он отмахнулся. – ?Не боись, все схвачено. Все схвачено, за все заплачено. Это была его любимая присказка. Что ж, дело было в начале 90-х, все продавалось и покупалось, не только институтские дипломы. Алик благополучно сдал все «хвосты», окончил институт и получил диплом. Самый настоящий диплом, не купленный в подземном переходе. Только цена этому диплому была грош. Алик так и остался неучем. Зато когда Саньке исполнилось три годика и Катя заикнулась о детском саде, о том, что она тоже хочет учиться и получить диплом, Алик взвился под потолок. – ?Твое дело дома сидеть и мужа ждать! – заявил он. – ?Так я всю жизнь прожду! – отвечала Катя. Это был первый крупный скандал, хотя стычки «разной степени тяжести» бывали и раньше. Катя уже поняла, что совершила серьезную ошибку, не послушавшись вовремя родителей, но максима «у ребенка должен быть отец» еще прочно сидела у нее в голове. И все же она пошла учиться, не обращая внимания на Алика. А что он мог сделать? Он и после института пропадал по полгода в командировках с той же бригадой шабашников. Зачем он вообще поступал в институт, Катя не понимала. Разве что хотел отмотаться от армии. Но у него была другая причина для отсрочки: маленький ребенок. Словом, у Кати сложилось твердое впечатление, что Алик пошел в МИСИ только ради того, чтобы «закорешиться с ребятами», как он говорил, ездить по стране и «сшибать бабки». Катя в его отсутствие отвела Саньку в садик, а сама поступила в Художественный институт имени Сурикова. С садиком помог ее дед-фронтовик. Через него они и квартиру двухкомнатную получили, правда, маленькую, неудобную, а главное, страшно далеко: «на мысе Дежнева», куда, как говорила Катя, можно добраться только на собаках. На самом деле проезд Дежнева располагался куда ближе к метро «Бабушкинская», а Кате от этого метро приходилось еще ехать на маршрутке из конца в конец, на Минусинскую улицу. Детский сад для Саньки стал последней услугой, оказанной дедом. Вскоре после этого он умер. Катя благодарила бога, что дед умер вовремя и не увидел, что стало твориться дальше в семье его любимой внучки. Алик пришел в ярость, узнав, что его сын ходит в детский сад, заявил, что Катя – плохая мать. Ее увлечение живописью он всегда считал вздором и блажью, как и ее стремление к образованию. – ?Кому это нужно? – разорялся он. – Что ты будешь делать со своим дипломом? На стенку повесишь? – ?Я пойду работать, – спокойно отвечала Катя. – А Саньке полезно побыть в садике. Он должен привыкать к другим детям. Может, ты его и в школу не пустишь? Этот довод Алику крыть было нечем. – ?Это ты назло моим, – буркнул он. – Моим родичам будешь тыкать в глаза образованностью. Родители у Алика были, что называется, «из простых». Катя их очень не любила и старалась видеться с ними как можно реже. Это было нетрудно: они сами не жаждали встреч, приезжали с Чистых Прудов, где прошло Катино и Аликово детство, в гости на Минусинскую улицу, как они сами говорили, только «на октябрьску» да «на майску». Поэтому упрек Алика она спокойно пропустила мимо ушей. Саньку она отводила в садик сама, а по вечерам его забирала ее мама, Анна Николаевна Лобанова. Конечно, им было нелегко: после института Кате приходилось заезжать к матери на Чистые Пруды и везти маленького мальчика на мыс Дежнева. Но не только забота о том, чтобы Санька привык к другим детям, не только увлечение живописью заставляли Катю преодолевать все трудности и сносить недовольство мужа. С самых первых дней самостоятельной жизни ее стал мучить так называемый денежный вопрос. Алик пропадал где-то по полгода, а ей с Санькой надо было на что-то жить. Кате совестно было брать деньги у родителей. Она занимала, где и сколько могла, потом приезжал Алик и привозил деньги. Казалось, что их много, очень много, но стоило Кате раздать долги, как оставалось всего ничего. Алик уезжал на заработки, а Кате опять приходилось брать в долг. Так и крутилась эта бесконечная карусель. Сам Алик терпеть не мог отдавать долги. Вернувшись из очередной экспедиции, он дня два-три отсыпался, а потом начинал кутить. Он не понимал, как это так: он столько вкалывал, и все, оказывается, впустую? Опять денег нет? Ради чего же он тогда старался? – ?Мы с Санькой жили на эти деньги в твое отсутствие, – пыталась втолковать ему Катя. – Нам же надо было что-то есть, Саньке надо одежду покупать, он же растет! На нем все горит. О себе я не говорю. Донашиваю джинсы со школы, юбку не могу надеть: целой пары колготок нет! – ?То есть ты хочешь сказать, что я мало вкалываю? – возмущался Алик. – ?Я хочу сказать, что лучше бы ты нашел себе нормальную работу в Москве и зарабатывал энную сумму каждый месяц. Я бы хоть знала, на что рассчитывать. В глубине души Катя не была уверена, что это лучший выход. Она испытывала растущее отвращение к мужу и уже не представляла, как смогла бы выдерживать его присутствие каждый день. А ведь это было еще не самое худшее. Страшнее было то, что у нее не складывались отношения с сыном. Катя старалась дать Саньке разумное воспитание, но на деле выходило, что она только все запрещает, а вот каждый приезд отца для сына превращался в праздник. С папой все было можно. Не спать допоздна, а назавтра встать к обеду. Смотреть по телевизору то, что мама не разрешает. Потратить деньги на какого-нибудь киборга, купленного по цене «Мерседеса», а на следующий день сломанного и забытого. Объедаться мороженым от пуза. Однажды дообъедались до того, что застудили миндалины, и их пришлось удалять. Катя повезла сына в больницу, держала его за руки, пока делали операцию, ухаживала за ним потом, утешала, но у Саньки осталось в памяти только одно: с ней связаны боль и неприятности. А с папой – веселье и неограниченные возможности. Катя не поняла и даже не заметила, как это получилось, но с самого начала они объединились против нее. Это вышло как будто само собой. И она ничего не могла с этим поделать. Ей не хотелось думать, не хотелось верить, что все дело в деньгах, но деньги сыграли немалую роль, Катя не могла этого отрицать. Ей приходилось рассчитывать, тянуть от одного приезда мужа до другого, а вот Алик был всегда при деньгах и обожал ими сорить. У Кати были способности к живописи, она часто ходила писать на пленере. К счастью, недалеко от дома был прекрасный парк, единственное, по ее убеждению, достоинство Минусинской улицы. Катя любила смену времен года, старалась не пропустить весной клейкие листочки, о которых с такой страстью рассуждал у Достоевского Митя Карамазов. Но еще больше ей нравились самые первые весенние дни, когда на фоне свинцово-серого неба голые ветки кажутся изысканно сизыми. Ей хотелось уловить этот тонкий контраст, она много раз писала один и тот же пейзаж. Хранить картины в тесной квартирке было негде. Однажды Алик, когда ее не было дома, взял и выбросил все на помойку. Катя не стала устраивать скандал, но после этого случая долго с ним не разговаривала. И все-таки ей пришлось сдаться первой: невозможно вести постоянную войну, когда тут же рядом – маленький сын. Ее взяли бы на факультет живописи, но она сознательно пошла на графику: это был верный кусок хлеба. К тому времени, как она окончила институт, Санька уже пошел в школу. И даже Алик наконец «завязал» с шабашниками, открыл в Москве небольшую фирму по отделке квартир. Впервые за все время их злосчастного брака в доме появились деньги, Катя раздала долги, наладилась некая видимость нормальной жизни. Правда, видимость была очень относительная. Не в силах скрывать отвращение к мужу, Катя, под тем предлогом, что он храпит и ей мешает, стала спать на небольшом диванчике в кухне. Диванчик был ей маловат, приходилось спать скрючившись, вытянуться было невозможно. Катя не высыпалась, но это было лучше, чем спать в большой комнате на раскладном диване рядом с Аликом. Меньшую комнату они с самого начала отдали сыну. Поначалу дела у Алика пошли вроде бы успешно. Окрыленный, он заказал для фирмы роскошную вывеску с надписью «Внутренние интерьеры» и страшно разозлился, когда Катя объяснила ему, что это неграмотно. – ?Грамотная выискалась! – кричал он. – Могла бы и помолчать. Знаешь, сколько я в эту вывеску бабла вбухал? – ?Не кричи, – морщилась Катя. – Сколько бы ты ни заплатил, она все равно неграмотная. Интерьер – это и есть внутреннее пространство. Вывеску пришлось поменять, и Алик еще долго злился за это на Катю. Он вообще удивительным образом умел винить в своих неудачах кого угодно, только не себя самого. – ?Все из-за этих, – сказал он как-то раз, окинув злобным взглядом окружающие его мастерскую панельные девятиэтажки. – Из-за них раскрутиться толком не могу. – ?Это ты о ком? – не поняла Катя, приехавшая взглянуть на новую вывеску. – ?Дура, что ль? Все из-за этих нищебродов! Они ж удавятся, но ремонт не закажут. – ?Как тебе не стыдно? – возмутилась Катя, когда до нее наконец дошло. – Мы в таком же доме живем! – ?Ну, положим, у нас шестнадцать этажей… – ?Слово-то какое нашел, – не слушая его, продолжала Катя. – Нищеброды! Сам-то ты кто? Можно подумать, ты рос среди штофных обоев и персидских ковров! А хочешь престижных клиентов, арендовал бы мастерскую где-нибудь на Золотой миле. – ?Ну, ты тупая… – протянул Алик. – На Золотой миле метр знаешь сколько стоит? – ?Знаю, – отрезала Катя, хотя понятия не имела о стоимости недвижимости на Остоженке. – Вот и не вороти нос от соседей, раз уж на Золотую милю не тянешь. Алик еще что-то нудил, но Катя решила не обращать внимания. Она окончила институт и устроилась работать художественным редактором в научно-технический журнал. Это была, мягко говоря, не мечта всей ее жизни, но журнал выходил раз в месяц, работа была необременительной, в редакции у нее появились друзья. А Этери Элиава, ее главная подруга со времен «Сурка», подбрасывала Кате разовые заказы на оформление книг в других издательствах. Там и платили больше, и работа была куда интереснее. Впервые за долгое время Катя вздохнула свободно, впервые смогла хоть приодеться немного. Алик тоже решил проявить широту души. Сам он давным-давно, еще во времена своих скитаний по стране, обзавелся машиной, а теперь предложил купить машину Кате. Она согласилась: ей страшно надоели путешествия «на перекладных» с мыса Дежнева в город и обратно. Катя пошла в автошколу, и оказалось, что она просто создана для вождения. В отличие от большинства женщин она спокойно, не дергаясь, без истерик и бабьего визга, села за руль рядом с инструктором, плавно тронулась с места и поехала. Она скрупулезно выучила все правила, инструктору так и не удалось подловить ее ни на чем. Катя сдала экзамен с первого раза – редкий случай, почти рекорд! Алик торжественно повез ее в автосалон выбирать машину. Они купили «Жигули», на большее денег не хватило, хотя сам Алик давно уже раскатывал на иномарке и даже купил себе бокс в гараже неподалеку от дома. Увы, второго места в гараже не нашлось, Катину машину пришлось оставить под окнами во дворе. В первую же ночь она исчезла: видимо, следили от самого автосалона. В милиции Кате сказали, что «Жигули» – самая угоняемая марка. Не потому, что самая лучшая, а потому, что с запчастями в стране беда. Новые машины угоняют исключительно с этой целью: разобрать на запчасти и продать. В разобранном виде «Жигули», как выяснила Катя, стоят гораздо дороже, чем целая машина, но чтобы получить эти деньги, машину надо сперва угнать. Она все-таки оставила в милиции заявление об угоне. Ей усиленно намекали, что дело это безнадежное, но она настояла на своем. Надо было получить хотя бы страховку. Страховку выплатили. За эти деньги можно было купить разве что колеса с кузовом, но без мотора. Катя истратила их, чтобы оплатить Саньке поездку в летний образовательный лагерь в Англии. Ей хотелось, чтобы сын свободно владел английским. Сама же она смирилась с тем, что машины у нее никогда не будет. Потом Алик загорелся строительством дачи. Катя советовала сначала купить квартиру попросторнее и поближе к метро, но он заявил, что ему и тут хорошо, купил в Подмосковье участок и отгрохал такие хоромы, что Катя просто онемела. – ?Зачем нам двенадцать комнат? – спросила она, когда к ней вернулся дар речи. – ?Мне нужна дача! – гремел Алик. – Я работаю как вол, могу я хоть раз в неделю ночь поспать на свежем воздухе? – ?Для этого не нужен двухэтажный дом, – говорила Катя, но он ее не слушал. – ?Ты ничего не понимаешь! На самом деле все она прекрасно поняла. Неподалеку от того места, где он выстроил дом, начали возводить престижный коттеджный поселок, и Алику хотелось не ударить в грязь лицом. Он вообще любил пустить пыль в глаза. В нем удивительным образом сочетались черты люмпена и парвеню. Дома, где его никто, кроме жены и сына, не видел, у него были самые что ни на есть простецкие замашки, привычки и ухватки. Он ходил в майке-алкоголичке и трикотажных синих трениках, пузырящихся на коленях, обожал шлепанцы без задников, охотно ел с газетки прямо из консервной банки и, уж конечно, оставлял за собой немытую посуду. Босяцкая простота, ненавистная Кате, была его идеалом. Но на людях Алик появлялся в костюме от Гуго Босса, звал гостей на дачу и непременно, как Карандышев из «Бесприданницы», закупал всего самого лучшего, разве что, в отличие от Карандышева, не переклеивал этикетки на винных бутылках. Впрочем, в вине он ничего не смыслил и наедине с женой откровенно называл его квасом. Зато Алик пристрастился пить виски – «вискарь», как он говорил, – и текилу, а водку стал откровенно презирать. Катя терпеть не могла виски, даже запаха не переносила. Сколько Алик ни пытался ее убедить, что-то объяснить насчет «сингл молт» замечательной марки «Гленливет», она и в этом односолодовом виски двенадцатилетней выдержки слышала сивуху. Когда на дачу или домой съезжались гости, Катя могла под настроение выпить рюмочку водки, а потом переходила на вино. Правда, Алик, обожавший спаивать женщин, громогласно уверял, что градус можно только повышать, а ни в коем случае не понижать. У Алика было в запасе много таких житейских премудростей типа «Пиво без водки – деньги на ветер». Катя пропускала их мимо ушей. Чем могла, она старалась помочь мужу в бизнесе. Алик выпустил буклет с рекламой своей продукции, и все цветные иллюстрации, как и макет, сделала для него Катя. Но он норовил переложить на нее бухгалтерские обязанности, и тут уж Катя взбунтовалась. – ?Нечего меня грузить! – возмутилась она. – У меня своя работа есть. Алик страшно обиделся, но что поделаешь, пришлось нанять бухгалтера. Впрочем, на этом он не успокоился. Если не бухгалтером, считал он, так уж дизайнером она могла бы потрудиться во славу семейного предприятия. Недаром же она в «Сурке» училась! Пусть теперь отрабатывает. – ?Пожалуйста, – холодно согласилась Катя. – Положи мне зарплату, и я буду работать. Этого Алик перенести никак не мог. Какую еще зарплату? – ?Я что, не даю тебе денег на хозяйство? – спросил он. Кате было противно объясняться с ним на денежные темы. Он не понимал или делал вид, что не понимает вещей, казавшихся ей элементарно ясными и бесспорными. – ?Деньги на хозяйство, – пыталась втолковать ему Катя, – это деньги для всех. На эти деньги я покупаю продукты, каждый день обед готовлю, белье сдаю в прачечную, за квартиру плачу. Вот что такое деньги на хозяйство. И не делай вид, будто это только твои деньги. Я тоже зарабатываю и свои деньги тоже трачу и на тебя, и на сына. – ?Да что ты там зарабатываешь? – пренебрежительно отмахнулся Алик. – ?Мне хватает, – сдержанно ответила Катя. – А если хочешь, чтобы я еще и на твою фирму пахала, плати мне жалованье. Но Алику легче было остаться без дизайнера, чем ни за что ни про что, как он выражался, платить собственной жене. Оба проявили характер, и фирма продолжила работу в прежнем режиме: клиенты приходили и по своему разумению выбирали образцы паркета, обоев, карнизов, жалюзи, штор. Алик даже не подозревал, насколько больше у него было бы клиентов, насколько выше оборот, не будь он так упрям. Увы, Алик оказался никудышным бизнесменом. Поначалу ему вроде бы удалось, как он сам говорил, «раскрутиться», но когда он построил дачу неподалеку от коттеджного поселка, из конторы этого самого поселка к нему подкатили с интересным предложением: он отделывает для них модельный коттедж, а они показывают этот коттедж всем потенциальным клиентам и советуют за оформлением интерьеров обращаться в его фирму. Тем более что владелец живет по соседству. И еще они за свой счет напечатают в журнале «Архитектура и строительство» фото модельного коттеджа, который будет продан последним. Алик загорелся и за свои деньги оформил модельный коттедж. Угрохал на это пятьдесят тысяч долларов и погорел. Его обманули самым примитивным образом. Модельный коттедж был продан первым. Никаких фото в журнале «Архитектура и строительство» так и не появилось. И к Алику никто из жителей поселка, постепенно раскупивших коттеджи, за оформлением интерьеров не пришел. Катя говорила Алику, что так, на устной договоренности, дела не делаются, что надо было заключить письменное соглашение, но он считал себя самым умным и слушать ничего не стал. В своем провале он, конечно, обвинил жену. Пошел в милицию, но там ему популярно, в доступной форме объяснили то, что уже пыталась втолковать Катя: «Нет договора – нет разговора». Он дулся на нее месяц за то, что она оказалась права. Потерю пятидесяти тысяч долларов они пережили, но дальше стало еще хуже. Неожиданно у Алика появился компаньон, человек из того самого коттеджного поселка, что причинил им столько неприятностей. Кате этот новоявленный компаньон сразу не понравился, зато Алик был от него в восторге. Компаньон вложил в фирму деньги и стал своим человеком в доме. Компаньон носил роскошное и звучное имя Мэлор. Всякий раз, представляясь друзьям Алика или Кати, он произносил это имя так, что оно звучало как «герцог Виндзорский». Только Катя прекрасно знала, что «Мэлор» – это аббревиатура, означающая: Маркс, Энгельс, Ленин, Октябрьская революция. Ничего общего с герцогом Виндзорским. Да и фамилия у Мэлора была весьма даже не герцогская: Подоляка. Зато у него была жена по имени Анжела, и Катя вскоре поняла, что такое имя – это диагноз. Анжела оказалась непроходимой дурой, мужу смотрела в рот, и, как потом выяснилось, фамилия Подоляка принадлежала ей. Но это выяснилось много, много позже. И внешность у Мэлора подкачала. Вроде бы гарный хлопец, но… чего-то не хватает. А может, и наоборот: чего-то чересчур. Шумный, суетливый. Его очень портило полуопущенное веко на левом глазу. Катя мысленно прозвала его Циклопчиком. Будь Мэлор просто позером, претендующим на звание души общества, с этим еще можно было бы смириться. Но Кате он с самого начала показался мошенником. Приходя в гости, Мэлор первым делом просил разрешения позвонить, брал телефон, уединялся в Санькиной комнате и вел долгие таинственные переговоры конспиративным шепотом, а хозяева и другие гости из вежливости не могли сесть без него за стол. Катя не понимала, зачем ему их домашний телефон. Мэлор был весь обвешан мобильниками, она как-то раз нарочно их сосчитала: не меньше восьми. По мобильникам он тоже поминутно звонил, и ему звонили, причем сразу было ясно, что в ответ на звонки он что-то врет. Например, сидя у них в гостях, Мэлор говорил, что находится где-то в другом месте и улаживает какие-то дела. Потом перезванивал по другому телефону и говорил, что вот сейчас, сию минуту, подъехать никак не может: занят в каком-то третьем месте. Но буквально на днях обязательно позвонит и все уладит. Тем временем звонил еще один мобильник, и в эту трубку Мэлор тоже что-то врал, шикая на присутствующих: «Тихо! Тихо!» Всем приходилось замолкать, поддерживая его конспирацию. Алику такой способ ведения дел казался вершиной делового администрирования. Катю бросало в оторопь. Однажды она не выдержала и возмутилась: – ?Мы тебе мешаем? Иди на балкон. – ?Да брось, Катюха, чего ты как неродная? – принялся уговаривать ее Алик. – ?У нас еда стынет, все уже выпили, почему мы должны молчать, пока он тут проворачивает свои гешефты? Разобиженный Мэлор убрался улаживать дела на балкон. Еще больше Катю злило, что Мэлор пытался втянуть ее друзей в свои махинации. Вдруг объявил, что все должны купить акции холдинга «КапиталГруп» и отдать их ему. Рекламными объявлениями холдинга были обклеены все вагоны в метро. За каждый купленный пакет из пятисот акций они обещали премию. За два пакета премия удваивалась, за четыре – учетверялась. Алик полностью подпал под влияние компаньона. Не спрашивая Катю, он взял все деньги, какие были в доме, включая отложенные на хозяйство, и купил акции. А купив, отдал Мэлору. У Мэлора в холдинге «КапиталГруп» была, как он сам говорил, «прямая наводка». Семья осталась на какое-то время без денег, но это Катя сумела пережить. Хуже было то, что Алик и Мэлор со своим прожектом заморочили голову ее сослуживцам. Кое-кто из них послушался и тоже купил акции холдинга «КапиталГруп». И тоже отдал Мэлору. – ?Это пирамида, – настаивала Катя. – ?Что ты понимаешь! – отмахивался Алик. В результате Мэлор пришел и объявил, что с премией они «пролетели». Был розыгрыш, но им не досталось. И прямая наводка не помогла. На самом деле, как много позже выяснила Катя в случайном разговоре, Мэлор наскреб-таки акций на премию, получил ее, но весь выигрыш оставил себе. Тогда Катя потребовала свою долю. Алик решительно встал на сторону компаньона: – ?Это наши счеты, он деньги в дело вложил. – ?Ладно, – кивнула Катя, – это ваши счеты. А как насчет моих ребят? Они в вашем деле не участвуют. Но вы играли и их акциями тоже. Верните им деньги. Мне стыдно им в глаза смотреть. Алик стал кричать, что это такая мелочь – не о чем говорить. Катя поняла, что ей его не переспорить. – ?Тебе самому-то не страшно? – спросила она мужа. – Он и тебя надует точно так же. Алик, понимая, что она намекает на эпизод с бесплатной рекламой коттеджного поселка, рассердился, начал уверять, что Мэлор к тому делу не имеет никакого отношения, что он вселился в свой коттедж гораздо позже, когда все уже кончилось, и вообще, сколько можно попрекать? – ?Я не попрекаю. – Катя чувствовала себя бесконечно усталой. – Но ты называешь его компаньоном. У тебя с ним есть договор? – ?А как же! – с гордостью ответил Алик. – Вот, пожалуйста, можешь убедиться. – И сунул ей какие-то бумаги, в которых она ничего не понимала. – Вот, тут все написано. Катя пролистала бумаги, где действительно было написано, что «компаньоны несут равную ответственность», но бумаги ее не убедили. Однако время шло, фирма не сказать чтобы процветала, но держалась на плаву, и Катя уже начала было думать, что ничего более страшного, чем жизнь с Аликом в тесной двухкомнатной квартире на мысе Дежнева, ей не грозит. Правда, ей стало стыдно приглашать друзей в гости, когда в доме воцарился Мэлор со своей Анжелой, бесконечными мобильниками и гешефтами. Ее коллеги из технического журнала были еще куда ни шло: люди тертые, всего на свете повидавшие, со здравой долей журналистского цинизма. Но Этери и другие институтские друзья? Интеллигентные редакторши из солидных издательств, для которых она оформляла книги? Представить их в одной компании с Мэлором и Анжелой было немыслимо. Поэтому Катя установила график: или друзья и сослуживцы Алика, или ее друзья. Своих она старалась приглашать пореже, но хоть раз-то в год на день рождения надо было их собрать! А Мэлор еще и вздумал за ней ухаживать. На глазах у своей жены и Катиного мужа. Впрочем, и Анжела, и Алик взирали на этот «легкий флирт» с полной безмятежностью. Дядя так шутит. Именно под этим соусом пытался представить дело сам Мэлор. Одна лишь Катя чувствовала: в своих шутках он готов зайти далеко. Так далеко, как она ему позволит. Она ничего ему не позволяла. Шлепала по рукам, сердилась, напрямую, открытым текстом просила прекратить. Ответом ей было одно: – ?Ну ты что, шуток не понимаешь? * * * День рождения у Алика летом, и его обычно справляли на даче. Катин день рождения – зимой, тринадцатого февраля. Она еще шутила: мало того, что тринадцатого, так еще и в самый куцый месяц. Отмечать приходилось в тесной квартире на мысе Дежнева. Вот как раз на день рождения Мэлор и припас ей подарок. Нагрянул незваным, привез дорогой букет импортных роз свекольного цвета, шампанское, конфеты, ананас… Словом, весь полагающийся набор. Катя не стала даже делать вид, будто рада ему, но деваться было некуда: пришлось еще больше тесниться за столом, ставить дополнительные приборы, одалживать у соседей табуретки… И сесть вновь прибывшим пришлось с самого краю, ближе к двери, рядом с хозяйкой, приносившей из кухни очередные блюда. Мэлор сначала усадил Анжелу, но не из вежливости: ему хотелось сесть ближе к Кате. Приехал он уже навеселе, а тут с полного одобрения хозяина дома добавил текилы и тотчас же возобновил этот свой «легкий флирт»: норовил всякий раз ущипнуть или шлепнуть Катю, когда она проходила мимо… и все это на глазах у ее изумленных подруг. – ?Такая баба – и не моя, – повторял он с тупой настойчивостью пьяного. – ?Прекрати, – строго сказала ему Катя после очередной такой выходки. – Я не шучу. Мэлор загоготал в ответ, Алик его поддержал. Они «накатили» еще по одной. Катя молчала, хотя пили вроде бы за ее здоровье. Пока ели горячее, она сидела мрачная, подавленная, даже ради гостей у нее уже не хватало сил изображать веселье. Впрочем, от нее ничего и не требовалось. Мэлор царил за столом, рассказывал скабрезные анекдоты и сам первый над ними смеялся. Алик и Анжела дружно подхватывали, Катины коллеги из научного журнала тоже пару раз вежливо гыгыкнули за компанию, ее подруги молчали. Катя уже считала минуты до конца вечера. Ей хотелось поскорее остаться одной. Хорошо еще, что Саньку она отправила ночевать к родителям! Дожить бы до завтра, а там… Там она обзвонит друзей и извинится перед каждым в отдельности, объяснит, что этот человек – важный компаньон ее мужа, что он помог фирме пережить дефолт в девяносто восьмом, поэтому его приходится терпеть в доме, что поделаешь… Всякие люди на свете бывают. Она его не звала, сам пришел. Увы, сохранить хотя бы остатки достоинства ей было не суждено, Мэлор приготовил совсем иной финал. Убрав вместе с Этери, вызвавшейся помочь, посуду после горячего, Катя отослала помощницу обратно в комнату, а сама расставила на подносе чайные чашки и сладости и понесла угощенье гостям. Мэлор резво поднялся на ноги, словно пропуская ее к столу, и, оказавшись у нее за спиной, подмигнул Алику: – ?Глянь, старик, чистый скремент. Он нарочно произносил так слово «эксперимент», это была одна из его дежурных шуток. С этими словами он сзади схватил Катю обеими руками за грудь. На миг Катя замерла. Просто остолбенела. А Мэлор, радостно гогоча, тиская ее, продолжил свою мысль: – ?Когда у женщины в руках полный поднос, бери ее тепленькую, она все вытерпит, но еду не уронит. Катя вышла из ступора и разжала руки. Осколки любимых, мамой подаренных чашек брызнули шрапнелью по всему полу. Женщины дружно взвизгнули: многим мелкие осколки сквозь чулки впились прямо в кожу. А Катя ничего не видела и не слышала. Развернувшись, она что было силы закатила Мэлору оплеуху. То ли он уже настолько набрался, то ли стоял нетвердо, но удар, усиленный инерцией поворота, свалил его с ног. И приземлился Мэлор крайне неудачно: прямо на копчик. Боль была такая, что он даже не сразу заговорил. – ?Ты что, блин, совсем охренела? – заорал он, придя в себя. – Ты мне всю жопу отбила! – ?Ну это, положим, ты сам. – Катя поражалась собственному спокойствию. – А теперь давай подымай ее и чтоб ноги твоей здесь больше не было. Подняться самостоятельно Мэлор не смог. Причитая, к нему подскочила Анжела, но и ее сил оказалось мало. – ?Молчи, дура! – окрысился на нее муж. Как в сказке про репку, подняли пострадавшего Алик и мужики из Катиного журнала. Анжела, не вняв совету, набросилась на Катю: – ?Ты что, без мозгов? Не могла потерпеть? А мне теперь его в травмпункт волочь? Может, у него там трещина! Тут к Анжеле, опередив Катю, протиснулась мрачная и грозная Этери. Длиннющая, худющая, со смуглым и узким грузинским лицом, она утесом нависла над маленькой светленькой Анжелой. Голоса не повышала, да ей и не надо было: – ?А ну заткнись! Анжела захлебнулась жалобами и умолкла. Зато Мэлор и не думал униматься. Поддерживаемый тремя мужчинами, он попытался сделать шаг, скривился от боли и завопил: – ?Я на тебя в суд подам! За нанесение! Вы все свидетели! – Он обвел бешеным взглядом присутствующих. – ?Подавай, – едва шевеля губами, ответила Катя. – Все свидетели. В конце концов было решено, что Алик отвезет Мэлора в травмпункт на его, Мэлора, джипе, а один из Катиных сослуживцев поедет следом на легковушке Алика, чтобы ему потом было на чем добраться до дому. – ?Ты пьян, – напомнила мужу Катя. Вообще-то в эту минуту ей было совершенно все равно, разобьется он или нет, заберут его в милицию или все обойдется… Алик же с неудовольствием протянул свое фирменное: – ?Ну, ты, старуха, даешь… Чего ты как неродная? Это он так пытается сгладить неловкость? Значит, ему наплевать, когда другой мужчина лапает ее на глазах у всех? Вот и Анжеле все равно, что ее благоверный липнет к другой. В голове у Кати отстраненно и как-то абстрактно мелькнула мысль: а Алик ей изменяет? И она вдруг с пронзительной отчетливостью поняла – это ее не волнует. Ни капельки. К ней подошла самая старшая из присутствующих, Елена Валериевна, или просто Лена, как она просила себя называть, редактор детского издательства, для которого Катя иллюстрировала сказки. Катя машинально отметила, что на ноге у Елены Валериевны поехал чулок, а следом за чулочной «дорожкой» сочится тоненькая струйка крови. – ?Катенька, с вами все в порядке? – ?Извините, – механически, по-прежнему не чувствуя губ, словно ей сделали заморозку, проговорила Катя. – У вас кровь идет. Пластырь дать? – ?Пустяки, не обращайте внимания. А вот вам надо сесть, выпить чего-нибудь горячего и сладкого. Может, врача вызвать? – ?Не беспокойтесь, Леночка, я ею займусь, – пообещала Этери. Мэлора наконец вывели, гости стали торопливо расходиться. В крошечной прихожей больше двух человек одновременно не помещались, поэтому в дверях столпилась небольшая очередь. Этери тем временем усадила Катю на диван. К ней подходили, хрустя осколками, прощались, что-то сочувственно бормотали… – ?Ничего… Бывает… Она не слышала. Когда они с Этери остались одни, Катя хотела что-то сказать и вдруг поняла, что не может. – ?Ты посиди тут пока, – распорядилась Этери. Она знала в этой квартире все: где веник с совком, где швабра, где тряпка половая. В отличие от многих артистических натур, Этери не носила дерюжных балахонов. Как была, в винтажном наряде от Ланвен, вся в бриллиантах, она поддернула кверху юбку, мигом вымела осколки, собрала остатки Катиного фирменного орехового торта, протерла влажной мыльной тряпкой жирное пятно на паркете… Конфеты в обертках аккуратно сложила на столе, а шоколадный набор – редкий, с разными начинками, ликерными бутылочками и еще какими-то чисто шоколадными конфетками, которые Катина мама называла «марешальками», – пришлось выбросить. Потом Этери разыскала на кухне пару простых чашек «на каждый день», налила чаю – слава богу, на подносе не хватило места чайнику с кипятком! – и принесла в комнату. Катю вдруг бросило в дрожь: она сидела, обхватив себя руками, но ничего не могла с собой поделать. – ?Что со мной? – спросила она. – Почему я сижу и трясусь, как дура? – ?Это реакция, – авторитетно диагностировала Этери. – Ничего ты не дура. Ты держалась, как королева, Катька. Ну а теперь накатило. На, попей горяченького. То есть ты дура, конечно, что вышла за этого жлоба, но тут уж ничего не поделаешь. Хотя почему? Всегда можно развестись. – ?Я не могу развестись, – судорожно и прерывисто вздохнула Катя. – Я тогда Саньку потеряю. Этери покосилась на нее. – ?Насколько я знаю судебную практику, ребенок всегда остается с матерью. – ?Ты не понимаешь. – Напившись чаю, Катя немного успокоилась, но в ее голосе звучала усталая безнадежность: – Санька обожает отца. Он меня возненавидит, если мы с Аликом разойдемся. Да я и сама не хочу ломать его об колено. – ?Никто не помешает Алику навещать сына, – возразила Этери. – ?В том-то и фишка. – Горькая усмешка тронула Катины губы. – В том-то вся и соль! Алику наплевать на Саньку. Он использует его против меня, но если бы меня вдруг не стало, он, наверно, сдал бы Саньку в детдом. – ?Ну, ты кончай себя хоронить, – нахмурилась Этери, раскуривая сигариллу «Даннеман». – Что ты собираешься делать? – ?Жить, – горько ответила Катя. – Как-нибудь все само встанет на свои места. Санька вырастет и поймет… Нет, этого подонка я больше на порог не пущу, если ты об этом… – ?Я думаю, он и сам не сунется. Катька, ты меня прости, – оживилась Этери, – он, конечно, испортил тебе день рождения и все такое, но я такой кайф словила! Передать не могу! Ты так классно засветила ему по роже, прямо как в кино! Умереть – не встать! – ?Вот он и не встал, – криво усмехнулась Катя. – Еще неизвестно, что там рентген покажет. Может, он меня в суд потянет, я не удивлюсь. – ?А я удивлюсь, – решительно отмела ее опасения Этери. – Вот хоть убей, он в суд не пойдет. Побоится. Этери как в воду глядела. Во-первых, рентген зафиксировал лишь сильный ушиб мягких тканей той самой части тела, что по необъяснимой прихоти судьбы обречена страдать с самого детства, но никаких повреждений или трещин крестцовой кости не показал. Во-вторых, Мэлор, видимо, взвесил свои шансы, содержание алкоголя в крови, враждебно настроенных свидетелей и решил, что обращаться в суд – себе дороже. Алик вернулся домой лишь наутро и устроил страшный скандал. – ?Ты соображаешь? – орал он. – Вся моя фирма на нем висит! Тоже мне выискалась… принцесса Диана! – ?То есть ради твоей фирмы я должна с ним спать? – холодно осведомилась Катя. – Ты говори, говори. Чего стесняться? Тут все свои. – ?Да он просто пошутил! Ты что, шуток не понимаешь? – ?Таких – нет, – отрезала Катя. – И запомни: он-то, может, и шутил, но я не шутила. Хочешь с ним работать – пожалуйста, где угодно, только не здесь. Если он еще хоть раз сюда придет, я уйду. – ?Далеко? – насмешливо спросил Алик. – Да куда ты денешься? А уйдешь, мы и без тебя справимся. Это «мы» ужаснуло Катю. Она была права, он все просчитал. Знал, что она не бросит сына. Знал, что сын займет его сторону. – ?Повторяю, чтоб духу его здесь не было с его Анжелой, – сказала Катя, только чтобы что-нибудь сказать. – ?Да не боись, он и сам не придет. Сдалась ты ему… корова бешеная, – бросил в ответ Алик. Последнее слово осталось за ним. Так он думал. Глава 3 Прошел всего год, и Мэлор Подоляка внезапно уехал за границу по срочному делу. Из-за границы он не вернулся. Оказалось, что он наделал долгов за счет компании Алика и прихватил с собой львиную долю ее активов. Выяснилось и кое-что еще. А именно: что Подоляка – это фамилия его жены Анжелы. Сам Мэлор родом с Украины, его фамилия – Криворучко. Вот уж бог шельму метит! Женившись, он «потерял» паспорт, заявил в милицию, а когда ему выдавали новый, выбрал фамилию супруги. А потом потерянный паспорт «нашелся», и – по странному совпадению – обнаружился именно на Украине, гражданином которой Мэлор как был, так и остался. На Украине у него были мощные связи, позволявшие беспрепятственно проникать в Польшу, а дальше… Дальше перед ним открывалась вся Европа. И искать его там можно было разве что с помощью Интерпола. Алик не стал обращаться в Интерпол. Через скромную фирму по отделке помещений они с Мэлором проворачивали кое-какие операции, считавшиеся, как любят выражаться в американских детективах, «не вполне кошерными». Ему пришла повестка из милиции. Он привычно излил свой гнев на Катю: – ?Радуешься, да? Погоди радоваться, там и на тебя кое-что записано. Кате стало страшно, но она не подала виду. – ?Радоваться нечему, но я тебе с самого начала говорила, что он жулик. А что там на меня записано, я не знаю, и мне, честно говоря, дела до этого нет. Ни одной моей подписи милиция там не найдет. – ?Дела, говоришь, нет? – злобно и обиженно переспросил Алик. – Ничего, менты и на тебя дело сошьют. Он знал, что говорил. Катю тоже вызвали в прокуратуру и стали спрашивать, что ей известно о фирме мужа, о Мэлоре Подоляке, он же Криворучко, и об их совместных делах. Катя отвечала честно: для мужа сделала только рекламный буклет, о его делах с Мэлором Криворучко ничего не знала, человек этот был ей неприятен, она старалась видеться с ним как можно реже, в конце концов просто отказала ему от дома. В прокуратуре ей объявили, что она является владелицей миноритарного пая в фирме. Катя ответила, что оформление прошло без ее ведома. Тем не менее на нее начислили довольно значительный налог за два года и посоветовали поскорее заплатить, пока не потекли пени. Кате пришлось залезть в свои скромные сбережения и выплатить начет. – ?Если уж я плачу налоги, – сказала она Алику, – хотелось бы знать, где доходы? Он наорал на нее. Бегство и предательство компаньона вконец расшатали ему нервы. – ?Ты что, совсем тормознутая? Нам нужны были свободные средства. Оборотный капитал. – ?Ну и где он, этот капитал? – ?Мэлор, сука такая, спер. Все прибрал. Но ты губу-то не раскатывай, тебе все равно ничего бы не обломилось. Это были не твои деньги. – ?Но налог с них уплатила я. Мог бы вернуть мне эту сумму. – ?Нет, ты полная кретинка! Полная! Ты понимаешь, что я на нуле? – ?Не кричи, – поморщилась Катя. – Хоть бы сына постыдился. Я не обязана платить за тебя налоги. Не можешь сейчас – вернешь позже. – ?Но кто ж знал? – опять взорвался Алик. – Мы думали, перекрутимся… – ?Мне неинтересно, что вы с Мэлором думали, – перебила его Катя. – Будь это просто мои деньги, ладно, я бы махнула рукой, черт с вами. Но я коплю для Саньки. Чтобы он учился, чтобы не угодил в армию… Звезд с неба он не хватает, придется поступать на коммерческое отделение… – ?Да это еще когда будет, – пренебрежительно отмахнулся Алик. – Парню десять лет! – ?Чужие дети всегда быстро растут, – ответила на это Катя. Алик понял ее буквально и пришел в бешенство. Он никогда раньше не поднимал на нее руку, а тут кинулся к ней, больно схватил за подбородок. – ?Ты на что намекаешь? Ты что, не от меня родила? С кем крутила, говори! Катя с силой оттолкнула его. На подбородке остались синяки. – ?Только попробуй сделать так еще раз, и я точно уйду из дома. И Саньку заберу. Вернее, ты уйдешь: не забывай, это моя квартира. Ты тут даже не прописан. Алик остался прописан в квартире своих родителей с тем расчетом, чтобы она ему досталась после их смерти. Его отец умер за год до того, как Катя отказала от дома Мэлору Криворучко. Мать Алика тоже как-то рано постарела, одряхлела, у нее уже был один инсульт, правда, легкий, ишемический, но Катя с ужасом ждала дальнейшего развития событий. – ?А если тебе не ясно, от кого я родила, – продолжала Катя, – посмотрись в зеркало. Жаль, но Санька похож на тебя. Санька уже догонял ростом отца, правда, пока еще был тонок, как тростинка. Но и лицом, и телосложением он действительно был похож на Алика. – ?А чего ж ты тогда трындела про чужих детей? – проворчал Алик. – ?Не смей так говорить в моем доме, – одернула его Катя. – Санька все за тобой повторяет. Ты им совершенно не занимаешься, вот я и сказала. Ты его только балуешь… когда время есть. А я думаю, что с ним дальше будет. Где он будет учиться. Куда пойдет работать. – ?Да ну, делов-то куча, – презрительно скривился Алик. – Пристроим в финансовую академию, у меня там кореш есть. А потом пойдет работать ко мне в фирму. – ?Которую ты чуть не потерял, – напомнила Катя. – Разберись пока с делами. А мне карьера в твоей фирме вовсе не кажется такой уж завидной. – ?Мой сын хоть не малюет лютики-цветочки, – бросил Алик ей вслед. Ему очень хотелось, чтобы последнее слово осталось за ним. На какое-то время Алик словно затаился. Его не было видно и слышно, он действительно приводил в порядок дела фирмы. Катя вздохнула с облегчением. Все это время семья жила исключительно на ее заработки, но Катю такое положение устраивало: лишь бы поменьше сталкиваться с опостылевшим мужем. Как потом оказалось, она совершила большую ошибку, но человек своего будущего знать не может. Она опять начала усиленно заниматься живописью, только картины теперь хранила не дома, а у мамы и у задушевной подруги Этери, открывшей уже две галереи. Этери была в восторге от ее работ, а вот сама Катя сильно в них сомневалась. Она тяжело переживала, что не пошла в свое время на факультет живописи. Конечно, это было бы непрактично. Пойди она на живопись, была бы сейчас безработной. Этери вот пошла и стала всего-навсего галеристкой, чужие картины выставляет. Но у Кати не было таких возможностей. Кстати, Этери, окончив институт, совершенно забросила кисти. А Кате оставалось утешаться только словами своего любимого учителя, народного художника СССР Сандро Элиавы, деда Этери. – ?Катенька, – говорил он ей, – у вас есть способности. Пишите себе на здоровье, пишите, как видится, пишите, как пишется. Но я вас заклинаю: никогда не учитесь живописи. Будете учиться – начнете писать, как десять тысяч других художников. В вас есть искра божья, берегите ее. – ?Вам легко говорить, Александр Георгиевич, а как же вы сами? Вы же учились! Вы учились в Париже! – ?В Париже я больше учился в уличных кафе, на бульварах, в картинных галереях, в Опере, чем в Ecole des Beaux-Arts [1 - Школа изящных искусств. (Здесь и далее примечания автора.)]. Во всяком случае, большего достиг. Зачем вам приемы, которые до вас разучивали веками? Перспективой вы владеете, рисунком тоже, что еще нужно? – ?Колорит, – отвечала Катя. – ?Чепуха, – отмахивался Сандро Элиава, хотя сам был великолепным колористом. – Знаете, что говорил Тинторетто? «Краски можно купить на Риальто, а вот искусство рисования достигается лишь упорной работой». Александр Георгиевич всегда говорил так, словно со всеми великими мастерами был знаком лично. И глядя на него, в это можно было поверить. – ?У Тинторетто был девиз: «Рисунок Микеланджело, колорит Тициана», – возражала Катя. – ?А вы тоже жаждете и того и другого? – с ласковой насмешкой спрашивал Александр Георгиевич. – Даже самому Тинторетто не удалось это совместить… – ?А Рубенсу удалось, – упрямо стояла на своем Катя. – ?В вашем возрасте, Катенька, немодно восхищаться Рубенсом, – походя заметил Сандро Элиава. – На кой ляд они вам сдались, эти толстые тетки с базедовой болезнью? Ах да, колорит… Ладно, я с вами позанимаюсь немного. Сандро Элиава занимался с ней колоритом, хотя она была с другого факультета, занимался частным образом и денег не брал, а она бы и заикнуться не посмела. Но в конце неизменно повторял свою любимую присказку: «Никогда ничему не учитесь. Будьте собой». Иногда он к этому прибавлял: «Не обращайте внимания на разных шавок». Катя знала, что он имеет в виду. Сандро Элиаве в свое время крепко досталось от «разных шавок». Так крепко, что после Парижа, откуда он вернулся в СССР с приходом немцев, Сандро пошел на войну, в 1942-м получил тяжелое боевое ранение, потом служил переводчиком в авиаполку «Нормандия-Неман», работал в том же качестве на Нюрнбергском процессе, а в 1948 году угодил на Колыму. – ?В отношении меня, – говаривал он, – советская власть совершила две роковые ошибки. Сначала, когда я был идейным и убежденным ее приверженцем, она меня посадила. А потом, сделав меня своим заклятым врагом, выпустила. На Колыме Сандро Элиава просидел до 1954 года и оставил там чуть ли не семьдесят процентов зрения. Тундра сожгла ему глаза. – ?Лучше б оглох, косил бы под Гойю, – мрачно шутил Александр Георгиевич. – В крайнем случае под Бетховена. «Шавки» травили его и после освобождения, а умер он девяностовосьмилетним стариком в тот самый год, когда Катя окончила институт. Умер увенчанный славой, осыпанный всеми мыслимыми и немыслимыми наградами, к которым относился совершенно спокойно. До конца своих дней Сандро Элиава ценил и искал в людях только одно: талант, или, как он сам любил говорить, «искру божью». У Сандро Элиавы был сын Авессалом, тоже ставший известным художником, но он, по словам отца, писал «официоз и заказуху». Отец и сын поссорились окончательно в 1962 году на разгромленной Хрущевым выставке «Новая реальность» в Манеже, которую остряки окрестили «кровоизлиянием в МОСХ» [2 - МОСХ – Московское отделение Союза художников СССР.]. Именитый Сандро Элиава тогда пытался заступиться за опальных художников, за что получил свою порцию высочайших матюгов, а его сын поддержал позицию начальства. Даже обиделся и кричал на отца, что тот его «подставляет». С тех пор отец и сын не встречались и не разговаривали, хотя Авессалом не раз потом делал попытки к примирению. Зато Сандро полюбил свою внучку Этери. Умирая, он все свое состояние, в том числе и картины, стоившие миллионы, завещал ей. * * * Два года Алик вел себя тихо. Катя в его дела не вникала. Он подолгу пропадал на работе, и ему вроде бы удалось наладить пошатнувшиеся дела фирмы. Он снова стал давать ей деньги на хозяйство. Но что-то непоправимо переменилось, и Катя долго не понимала, в чем эти перемены состоят. Ей было не до того, она занималась сыном. Ее огорчало, что Санька так мало читает. Она пыталась заинтересовать сына книжками, которыми сама увлекалась в детстве. Санька воротил нос, его не интересовали ни Том Сойер с Гекльберри Финном, ни великий сыщик Калле Блюмквист, ни Маугли, ни книжки из «Библиотеки научной фантастики». Ему больше нравились компьютерные игры. Но грянул «Гарри Поттер», и Катя пошла, как она сама говорила, по «гарриевой дорожке», благословляя и самого маленького волшебника, и его «маму» Джоан Роулинг. Нет, она была не в восторге от этих толстых томов в синем супере, особенно от перевода, оставлявшего во рту вкус пересушенного сена, и в разговорах с подругами даже называла себя «гарримычной». Но Санька эти книжки читал, и на том спасибо. Под шумок Катя подсунула ему «Трех мушкетеров». Санька поначалу отказывался, ныл, что «кино смотрел». Катя убедила его, что ни одно кино не передает прелести оригинала, а во всех экранизациях есть искажения. Он начал читать и втянулся. Тогда Катя дала ему «Графа Монте-Кристо», свой любимый роман Дюма. Санька поначалу тоже отнекивался, ссылаясь на экранизации, но все-таки прочел, даже признал, что «ничего», хотя и длинновато. – ?А знаешь, – сказала Катя, – был у меня забавный случай. Ты тогда был еще маленький. Я куда-то торопилась, взяла такси… – ?Куда? – тут же спросил Санька. – ?Ну какая разница? Я тогда в «Сурке» училась, значит, тебя из детсада забирать. – ?Меня из детсада бабушка забирала, – насупился Санька. – ?Ну, значит, за тобой к бабушке, – уступила Катя. Неужели сын так до сих пор и не простил ей, что она отдала его в детский сад? А может, это Алик его накручивает? – Не перебивай, история не о том. Поймала я такси и разговорилась с шофером. И вдруг он со мной поделился: «Я тут такую книжку хорошую прочел… такую жизненную… Ну прямо все как в жизни, все по чистой правде». Я его спрашиваю, что же это за книжка такая. А он отвечает: «Граф Монте-Кристо». Я слегка обалдела. Спрашиваю его: «Что ж вы там нашли такого правдивого и жизненного?» А он мне: «Ну как же? Там ясно сказано: есть у тебя деньги – ты кум королю и все можешь, нет у тебя денег, и ты никто, ноль без палочки». Катя ожидала, что Санька посмеется вместе с ней, но он не засмеялся. – ?Ну и что? Он все правильно понял, – сказал сын. Катя растерялась и даже испугалась. – ?Дело вовсе не в деньгах, – робко возразила она. – Если бы Эдмон Дантес бежал из замка Иф без гроша в кармане, он все равно нашел бы способ изобличить своих врагов. Аббат Фариа вооружил его знаниями. Он сам признавал, что знания дороже всяких денег. А сокровища Монте-Кристо не принесли ему счастья. – ?Ну и что? – упрямился Санька. «Счастье» было для него понятием абстрактным. – Зато с деньгами он делал что хотел. – ?Ты не понимаешь, – покачала головой Катя. – Он и без денег делал бы что хотел. Он был свободен! – ?«Без денег и свободы нет», – продекламировал Санька. – Это Пушкин так говорил, мы в школе учили. Что ж, по-твоему, Пушкин врал? – ?Пушкин не врал, – улыбнулась Катя. – Но это говорил не Пушкин. Это у Пушкина говорил демон. – ?Какай демон? Книгопродавец. – ?Вот именно. В образе Книгопродавца у Пушкина скрывается демон Мефистофель. Мы с тобой как-нибудь почитаем «Фауста», когда постарше станешь. – ?Но поэт же с ним соглашается! – упорствовал Санька. – ?Поэту кажется, что он нашел формулу, как вступить в сделку с дьяволом, не отдавая ему свою душу, – старательно объяснила Катя. – Сам Книгопродавец подсказывает ему эту формулу: «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать». – ?Но это же правда! Ты тоже работаешь за деньги. – ?Да, – признала Катя, – я тоже работаю за деньги, как и все. Но в стихах у Пушкина все не так просто. Вот ты не задумывался, почему в последней строчке он вдруг переходит на прозу? «Вы совершенно правы. Вот вам моя рукопись. Условимся». Без рифмы, без размера… – ?Ну и почему? – нетерпеливо спросил сын. – ?Не знаю, – призналась Катя. – На этом стихотворение заканчивается. Вернее, обрывается. Мы можем только гадать. Моя версия такая: в эту самую минуту, сам того не замечая, он перестал быть поэтом. Он все-таки продал душу, а не рукопись. – ?Но он же потом еще много чего написал! – воскликнул Санька. – ?Не надо думать, что герой стихотворения – это и есть сам Пушкин. В чем-то ты прав: отношения с деньгами у него были сложные. Он был игрок… но играл не ради денег: он испытывал судьбу. Давай вернемся к графу Монте-Кристо, что-то мы о нем подзабыли. Вот как ты думаешь: если бы у него была возможность вернуть свою молодость, своего отца, свою невесту Мерседес, думаешь, он не отдал бы за это все сокровища Монте-Кристо? – ?Не знаю, – пожал плечами Санька. Он уже вовсю ерзал на стуле и колупал ногтем щербинку в крышке стола. Ему было скучно. – ?А я точно знаю: он отдал бы все деньги на свете, лишь бы вернуть себе счастье. Увы, деньги такой силой не обладают… – ?Ладно, мам, – согласился Санька лишь бы поскорее закончить надоевший разговор. – Наверно, отдал бы. Лично я бы не отдал. По-моему, деньги лучше. – ?Чем же они лучше? – разочарованно протянула Катя. – ?На деньги все можно купить, – убежденно заявил ее сын. Если бы она знала, что сам дьявол в эту минуту подслушивает их разговор! * * * Ситуация стала меняться так постепенно и незаметно, что сама Катя потом не могла ответить на вопрос, который бесконечно себе задавала: когда же это началось? Ей казалось, что обстановка в доме нормализовалась, хотя она по-прежнему спала на кухне, только произвела небольшой ремонт, вырезала часть подоконника и купила диванчик поудобнее. История с Мэлором забылась, как страшный сон. Алик занимался бизнесом, правда, с переменным успехом, отец с сыном были по-прежнему неразлучными друзьями. Когда же он в первый раз попросил у нее денег? Когда-то же это случилось в первый раз? Катя не помнила. Она насторожилась, только когда исключение стало правилом. Иногда Алик давал ей деньги на хозяйство, иногда нет. Если она спрашивала, отвечал, что с делами туго, нет заказов, нет спроса, придется потерпеть. Она терпела. Понимала, что бизнес – дело рисковое, как он говорил. Неожиданно продалась ее картина, которую Этери выставила в одной из галерей. При других обстоятельствах Катя отложила бы эти деньги для Саньки, но в тот момент они пришлись как нельзя кстати, чтобы заткнуть очередную дыру в семейном бюджете. Алик стал пропадать где-то до поздней ночи, говорил, что на работе. Катя верила. Вернее, ей было все равно. Она только одного не понимала: если он пропадает на работе, значит, работа есть? Тогда почему денег нет? Алик туманно объяснял, что приходится раскручиваться по новой. Но пусть она не волнуется: деньги будут. И действительно через какое-то время приносил деньги. Так продолжалось месяц, два… Потом деньги опять исчезали. И Алик вместе с ними. Кате не так важны были деньги, как то, что сын что-то знал: она видела по глазам. Но спрашивать у почти уже взрослого сына: «Ты не знаешь, где папа?» – ей не хотелось. Потом – она так и не вспомнила, когда именно, – началось это. Алик приносил деньги с работы, давал ей на хозяйство, все чин-чином. А дня через два появлялся виноватый, смущенный и просил деньги обратно. Какое-то ЧП. Он ей вернет. Катя отдавала деньги, не споря. Иногда он возвращал, иногда нет. Приносить деньги в дом стал все реже и реже. Катя не роптала: она сама прилично зарабатывала, на еду и квартплату ей хватало. Но потом Алик стал одалживать деньги у нее. Не свои, ее деньги. – ?Алик, нам на жизнь не хватит, – говорила Катя. – Санька растет, словно его из лейки поливают. Ему нужны новые ботинки, новая куртка… – ?Да мне только перекрутиться, – уверял ее Алик, брал деньги, пропадал на всю ночь, иногда возвращался с деньгами. Чаще без. Катя спрашивала его напрямую, что происходит. Он уверял, что все в порядке. Ей не хотелось приставать с клещами. Главное, не хотелось, чтобы он подумал, будто она ревнует. Вот уж чего не было, того не было. Так прошел еще год. Все выяснилось, когда однажды Алик явился домой возбужденный, довольный, с крупной суммой в кармане. Это было как раз под день ее рожденья. – ?Вот это на хозяйство, – объявил он, шлепнув на сервант толстую пачку купюр, – и у меня есть предложение. Давай не будем звать гостей. Давай сходим куда-нибудь. Ну, в театр, что ли, или на концерт. Куда захочешь. Кате не хотелось идти с ним в театр или на концерт. Она по опыту знала, что в темном зале Алик заснет посреди действия и будет всхрапывать. А ей придется толкать его локтем в бок, трясти за плечо и умирать от стыда перед остальными зрителями. – ?Ну, может, в ресторан? – предложил Алик, видя, что она не отвечает. Катю обуревали сомнения. Идти в ресторан – непозволительная для них роскошь по нынешним временам. На ту сумму, что они просадят в ресторане, можно было бы купить что-нибудь нужное в дом или полезное сыну. Но раз уж Алик проявил добрую волю, любезность, заботу о ней, она не стала спорить. – ?Хорошо, – согласилась Катя. – Давай в ресторан. Тринадцатого февраля она, как выражался Алик, «начепурилась», сам он тоже надел парадный костюм, и они пошли в ресторан. Никакого удовольствия Катя не получила. Алик привез ее в ресторан, обставленный в псевдорусском стиле, под вывеской, сулившей «настоящую русскую кухню». Открыв в меню раздел «Закуски», Катя увидела выведенное славянской вязью название: «Салат с авокадо». «Где это в русской кухне есть рецепт с авокадо?» – терялась в догадках Катя. Остальные блюда были выдержаны в том же духе. «Русскими», да и то относительно, оказались только костюмы официантов – красные косоворотки, обшитые золотым галуном, – и слишком громкая музыка. Катя отказалась от закусок, Алик последовал ее примеру. Им подали горячее блюдо. Перед каждым поставили действительно целое блюдо, на котором были аккуратно разложены разнообразные гарниры: горка белой квашеной капусты, горка гурийской капусты, горка – особенно крупная – нарезанного соломкой мороженого картофеля, обжаренного в масле, горка зеленого горошка только что из банки, на нем еще пузырьки лопались. Далее по списку следовали тертая морковка и вареная свекла кубиками вперемешку с такими же кубиками соленых огурцов, видимо символизирующая винегрет. Это гарнирное великолепие съедало практически все пространство блюда, а в самой середке оставался лишь крошечный островок для кусочка мяса размером со спичечный коробок. Алик заказал виски, Катя попросила рюмку водки, прекрасно понимая, что без водки ей не проглотить весь этот пироксилин. Безостановочно гремящую музыку приходилось перекрикивать, и не было ни малейшей надежды, что она когда-нибудь смолкнет, что музыканты, например, сделают перерыв и уйдут покурить. Музыка была не живая – «фанера». Общаться в таких условиях было совершенно невозможно, и Катя сидела молча – насильственно улыбаясь и делая вид, что ест. Пожалуй, это было даже к лучшему, что музыка мешала говорить: говорить было не о чем. Оставалось только ждать, когда кончится пытка. Все на свете кончается, и это кончилось. От десерта Катя отказалась наотрез, выпила только символическую чашку кофе. Но Алик был настроен веселиться, и, когда они вышли из пыточного заведения, предложил: – ?Давай зайдем сюда. Ответа он не ждал, подхватил ее под руку и повлек за собой в какие-то сверкающие и переливающиеся огнями двери. Катя все гадала: почему он повел ее именно в этот ресторан? Что, в Москве ресторанов мало? Теперь она получила ответ, хотя поняла его не сразу, ошеломленная блеском мигающих лампочек и громом музыки, правда, уже не русской. Сначала ей показалось, что это дискотека, но потом она сообразила, что это казино. Ее окружали «однорукие бандиты» и еще какие-то более сложные автоматы, облепленные в основном юнцами чуть постарше ее сына. На экранах в бешеном темпе вращались лимоны, вишни, арбузы, луковицы, свеклы, брюквы и прочие плодоовощные культуры. – ?Мне тут не нравится, – сказала она Алику. – Давай уйдем. – ?Погоди, ты еще ничего не видела! Это так, для мелкой сошки. Он опять подхватил ее под руку и потянул во внутренние помещения. Здесь было полутемно и сравнительно тихо. Здесь был гардероб, куда они сдали свои пальто, а дальше тянулись подсвеченные сверху сложными приборами, напоминающими окуляры телескопов, столы для рулетки и каких-то незнакомых Кате карточных игр. Катя впервые за весь вечер внимательно посмотрела на мужа. В кошмарном ресторане она старательно избегала его взгляда. То, что она увидела, привело ее в ужас. Глаза Алика светились возбуждением, и она сразу поняла, что выпитый виски тут ни при чем. Сама Катя не знала даже, с какого конца подойти к рулеточному столу, зато Алик мгновенно нашел свободное место, галантно усадил ее и предложил сделать ставку. Персонал – кажется, их зовут крупье, лихорадочно сообразила Катя, – здоровался с ним по имени, некоторые из игроков тоже кивнули… Его здесь все знали! Он был завсегдатаем! Кате сразу вспомнились его таинственные вечерние отлучки из дома и странности с деньгами. Она решительно поднялась из-за стола. – ?Я не хочу играть. – ?Сыграй! – Алик начал тянуть ее за руку, усаживать насильно. – Сыграй, новичкам везет! Катя высвободила руку и, отойдя от стола, повернулась к мужу. – ?Ты здесь проводишь вечера? Алик продолжал ее уговаривать. На лице у него появилось детски обиженное выражение. – ?Ну, не порти мне вечер! Сыграй! Тебе повезет, вот увидишь. – ?Ты не ответил, – сухо проговорила Катя. – Ты здесь проводишь вечера? – ?Да ну, не нагнетай. Заглянул пару раз, а ты уже вообразила невесть что! Ну давай, не порти мне праздник. – ?Это мой праздник, – напомнила Катя. – Это мой день рождения. Я ухожу. А ты оставайся, если хочешь. Я сама доберусь до дому. Катя направилась в гардероб, и разозленный Алик двинулся за ней. – ?Можешь остаться, – повторила Катя. – Я все равно с тобой на машине не поеду. Ты пьян. Она ушла, а Алик остался. Явился под утро злой как черт. – ?Накаркала, – бросил он Кате. – Я машину долбанул. – ?Скажи спасибо, что в милицию не забрали и права не отняли. – ?Ты что, не понимаешь? – Он с пол-оборота перешел на крик. – Я не мог инспектора вызвать, меня бы сразу засекли. Теперь страховку не заплатят! – ?Не кричи. При чем тут я? Ты сел за руль пьяный. Я тебя предупреждала. Теперь ремонтируй свою машину сам. – ?Мне нужны три штуки баксов, – понизив голос, угрюмо сообщил Алик. – У тебя есть, я точно знаю. – ?У меня нет. Я коплю Саньке на институт. У тебя же есть фирма! Она же работает! Она что, совсем дохода не приносит? – ?Не твоего ума дело, – буркнул Алик. – Не хочешь сама дать, одолжи у своей Этери. Она богатая. Катя ненавидела такие разговоры. Алик не любил Этери – Этери отвечала ему пламенной взаимностью, – но охотно брал у нее в долг. А потом не хотел отдавать, потому что «она богатая, перебьется». – ?Правильно их прижали, этих грузин, – продолжал Алик. – Давно пора всех отсюда выслать. У Кати потемнело в глазах от ярости. – ?Всех? – переспросила она. – Ну что ж, давай. Высылай всех. Давай вышлем доктора Лео Бокерию. Пусть он в Грузии людей с того света вытаскивает. Давай вышлем Олега Басилашвили. Николая Цискаридзе. – Тут Катя сообразила, что Алик вряд ли знает, кто это такой, и перешла на более близкий ему репертуар: – Валерия Меладзе? Сосо Павлиашвили? Диану Гурцкую? Только Этери, пожалуйста, оставь в покое. У кого ты будешь денег просить, если ее вышлют? Кстати, она российская гражданка, коренная москвичка. Алик ничего не ответил, ушел из кухни, где спала Катя, в большую комнату, где спал сам. Катя думала, что на этом разговор закончился, но не тут-то было. Алик не постеснялся задействовать тяжелую артиллерию: надавить на нее через сына. Час был ранний, но Катя понимала, что больше не уснет. Она умылась, оделась, торопливо выпила чашку кофе, переделала все мелкие, не оконченные с вечера дела по дому, приготовила завтрак для всех. Алик и Санька дружно ввалились в кухню, сели за стол, после чего Санька завел заранее отрепетированную речь: – ?Мам, ты не сердись на папу. Ну, так получилось. Ну, папе правда машина нужна. Дай денег. – ?Я берегу эти деньги для тебя. – В душе у Кати все кипело: как Алик посмел использовать сына? Но она старалась говорить спокойно и ровно. – Я ж хочу, чтобы ты в институте учился. На бесплатное отделение тебе не поступить: учишься ты плохо, читаешь из-под палки. Придется на коммерческое. Ты же не хочешь в армию. Санька тоже вскипел и, что было для него характерно, пошел по самому простому пути: – ?Не нужны мне твои деньги! Я лучше в армию пойду! Плевал я на твой институт! – ?Саня, Саня, – одернул его Алик, – нельзя так разговаривать с мамой, это нехорошо. Извинись сейчас же. Но сын спутал все его карты. – ?Если это мои деньги, – надрывался он, не слушая отца, – отдай мне их сейчас! Раз мои, что хочу, то и делаю! Я их папе отдам! – ?Сынок, – снова вступился Алик, – ты будешь учиться. Ты поступишь на бесплатное отделение. Ты же будешь хорошо учиться, да? А сейчас извинись перед мамой. Катя не стала слушать извинений. Она вышла в прихожую, надела свое старенькое зимнее пальто на ватине, уже ни на что не похожие замшевые сапожки, вязаную шапочку, пошла в сберкассу и сняла с книжки сто тысяч рублей, что примерно равнялось трем тысячам долларов. Вернувшись домой, она молча выложила деньги на стол перед Аликом. – ?Ну, ты молоток, старуха! – возликовал он. – Я верну, ты не думай. Катя ничего не ответила. Санька ушел в школу, сама она – на работу. Уходя, она слышала, как Алик созванивается с кем-то из приятелей, чтобы тот довез его до автосервиса. Машину он «долбанул» на редкость удачно: во-первых, никого не задел, во-вторых, это случилось практически рядом с домом. Он сумел руками дотолкать ее до стоянки во дворе. Кате слишком поздно пришло в голову поинтересоваться, велика ли поломка, стоит ли она трех тысяч долларов. Ответ на свой вопрос она получила в тот же вечер. Алик опять вернулся домой поздно, с возбужденно блестящими глазами, благоухая непередаваемым букетом виски в смеси с одеколоном «Фаренгейт». Она ни о чем не спросила, просто поняла, что он опять был в казино. И что денег своих она никогда больше не увидит. * * * Долго еще тянулась война на истощение. Катя попыталась вразумить Алика, но у нее ничего не вышло. – ?В казино выиграть невозможно, неужели ты не понимаешь? – ?Нет, это ты не понимаешь. – Лицо Алика стало мечтательным, глаза подернулись мутноватой пьяной дымкой, Катя с ужасом встретила взгляд маньяка. – Я пришел, поставил вшивую сотку, а взял пять тысяч. Баксов, – уточнил он. – ?Тебя «подсадили». Такое бывает только в первый раз… Катя уже видела, что все бесполезно, его не переубедишь. И точно: Алик отмахнулся от нее. – ?Да что ты понимаешь, корова? Я и потом сто раз выигрывал. После случая с машиной Катя категорически отказывалась давать Алику деньги, но Алик, как он сам это называл, «нашел на нее управу»: начал занимать деньги у друзей и знакомых с таким расчетом, чтобы отдавать пришлось ей. Катя надрывалась, бралась за самую тяжелую, срочную, невыгодную работу, но долги за него возвращала. Увы, ненадолго. Катя давно уже перестала вникать в дела Алика, но сделала последнюю отчаянную попытку повлиять на него через Саньку. – ?Может быть, ты поговоришь с папой? – попросила она сына. – Он же губит себя этой игрой. – ?Папа работает как вол, – ответил Санька. – Должен же он как-то расслабиться? Катя отшатнулась, словно он ее ударил. – ?Ладно, – кивнула она. – Я это запомню. У матери Алика случился второй инсульт, ее парализовало, пришлось за ней ухаживать. Разорваться Катя не могла, ей надо было работать. Она наняла сиделку. Нет, она не стала перекладывать на сиделку заботы о больной свекрови, сама навещала ее и делала все, что требовалась: мыла, кормила, выносила судно, меняла подгузники. Но Алик света невзвидел. Ведь сиделке уходили живые деньги, которые могли бы достаться ему. – ?Ты что, сама не можешь?! – кричал он на Катю. – ?Не могу, – отвечала она. – Я работаю, в сутках двадцать четыре часа. Не хочешь тратиться на сиделку? Есть другой вариант. Отдай мать в дом престарелых. – ?То есть ты хочешь, чтобы я потерял квартиру, да? Если в дом престарелых, надо квартиру государству сдавать, ты что, не знала? – ?Моральная сторона дела тебя не волнует, – с горечью констатировала Катя. – Тебе лишь бы квартиру не потерять. Это твоя мать, почему ты сам за ней не ухаживаешь? Алик надулся, как индюк. – ?Я работаю. – ?За рулеточным столом, – безжалостно парировала Катя. – Ты хоть раз мне помог? Хоть бы продуктов купил! Хоть бы на машине подвез! Сиделке плачу я из своих денег. И больше об этом не заикайся. Я не железная, если я рухну, ты с голоду помрешь. Алик замолчал. Три месяца Катя ухаживала за парализованной женщиной, которую никогда не любила и не считала родным человеком. Наконец третий инсульт освободил ее свекровь от земных тягот. Кате еще пришлось уплатить шестьсот долларов за похороны: у Алика денег не нашлось. Но она категорически отказалась устраивать поминки. – ?Это не по-русски! – зудел Алик. – ?Твоя мать, ты и устраивай. А у меня больше нет ни сил, ни денег, – отрезала Катя. Она уж промолчала, не сказала вслух, что ей противен сам обряд поминок, когда после второй рюмки все забывают о дорогом покойнике и начинают травить анекдоты. Свекровь похоронили, даже поминки справили: откуда ни возьмись, понаехала родня, и Алику пришлось раскошелиться. Но Катя на поминки не пошла, осталась дома. Ей было совершенно все равно, что подумают и скажут о ней эти чужие люди. Она чувствовала себя выпотрошенной. Легла у себя на кухне и пролежала неподвижно весь вечер. Есть не хотелось. Голова болела, внутри поселилась такая тяжесть, что ей казалось, вот сейчас ее голова продавит диванную подушку до полу, а затем и сам пол до нижнего этажа. Пролежав так несколько часов, Катя еле-еле, через силу, заставила себя подняться, принять душ, разобрать постель и снова лечь. Странно, но сон не шел к ней. В памяти бессмысленно проворачивалась сцена похорон. Заснула она только под утро, слышала, как вернулись домой Алик и Санька, но сделала вид, что спит. И заснула с мыслью: «Вот и меня так же похоронят…» Буквально через неделю после похорон свекрови разразилась катастрофа. На фирму Алика наложили арест за долги. Пришли судебные приставы и опечатали помещение. Внутри осталось оборудование и материалы на сотни тысяч долларов. Алик объявил, что придется продать и дачу, и квартиру матери. Катя лишь пожала плечами. – ?Продавай. Счастье еще, что не пришлось полгода ждать вступления в права наследства, поскольку ответственным квартиросъемщиком числился сам Алик. Правда, Катя не учла одну маленькую деталь: если продавать квартиру, Алику придется из нее выписаться, а куда, спрашивается? Только к ней, Кате. Скрепя сердце она прописала его к себе. Не на улице же его оставлять. Он, кажется, чего-то подобного опасался, потому что, когда Катя согласилась его прописать или, как это теперь называлось, зарегистрировать, на его лице отразилось явное облегчение. Но Катя сказала: – ?Если уж ты тут официально прописан, плати свою долю квартплаты и давай мне деньги на питание. Я не обязана тебя содержать. Опять разразился скандал, опять Алик орал: «Ты что, не понимаешь? У меня заказы зависли!» Катя сказала, что ей все это неинтересно. Она ненавидела семейные сцены, ненавидела себя за то, что они происходят с ее участием и вроде бы даже с ее подачи. Опять Алик привлек на помощь сына, и опять Катя осталась в проигрыше. Глава 4 Покупаешь всегда дорого, продаешь дешево. Алику пришлось продавать дачу в декабре, в самое неудачное время. Родительскую квартиру он тоже продал впопыхах. Впрочем, Катя не исключала, что он ей врет, сознательно занижает суммы. Он сказал, что ему не хватает четырех тысяч евро, чтобы выкупить свое предприятие из-под ареста. Катя взяла ссуду в банке под залог своей квартиры, нашла работу – оформление какого-то юбилейного издания, – чтобы вовремя эту ссуду вернуть. А Алик в очередной раз явился домой с блестящими от возбуждения глазами и сказал, что эти четыре тысячи потратил, чтобы под Новый год «красиво рассчитаться с рабочими». – ?А что твои рабочие будут делать после Нового года? – спросила Катя. – Если ты не выкупил фирму, значит, работы у них не будет. – ?Мне нужны еще четыре тысячи, – бодро ответил Алик. – ?Ищи сам где хочешь. Мне еще за те четыре расплачиваться. – ?Да ладно, ты где-нибудь найдешь, – принялся уговаривать ее Алик. – ?Нет, – отрезала Катя. И он нашел деньги сам. Там же, где обычно. После Нового года жизнь потекла своим унылым чередом. В этом году Катя не стала отмечать день рождения. Обзвонила друзей и впервые в жизни соврала, что купила путевку в Египет. На самом деле Этери просто увезла ее к себе на дачу, вернее, в загородный дом на Рублевском шоссе. Катя провела там три тоскливых дня. Этери еще потащила ее в солярий: загар наводить «для закрепления легенды». Алик почти перестал бывать дома. Где он пропадает и на какие деньги живет, Катя не спрашивала. Она вообще перестала с ним разговаривать, хотя сама больше всех мучилась от предгрозовой атмосферы в доме. Промелькнул март. А в апреле Кате позвонили прежние соседи по даче и сказали, что одолжили Алику четыре тысячи евро. Срок подходит, а им не удается разыскать его даже по сотовому. Такого поворота Катя не предусмотрела. Со всеми своими друзьями она провела беседу заранее, чтобы больше не ссужали Алику денег, но ей и в голову не пришло предупредить соседей по проданной еще в прошлом году даче. Милые, приятные люди, они не были близкими друзьями, просто соседями. Катя пообещала вернуть, попросила только еще немного подождать. Потом позвонил муж одной ее школьной подруги с той же песней: он одолжил Алику пять тысяч долларов. Деньги нужны ему срочно. Опять Кате пришлось признать свою ошибку. Она предупредила подругу, чтобы та ни в коем случае не давала Алику денег, но не учла, что у этой женщины своеобразные отношения с мужем. Почти никакие, как у нее с Аликом. Нет, более дружественные, но… отстраненные, вроде как у Англии со всей остальной Европой. Вот Алик и обратился к мужу, зная, что у жены ему не обломится. А тот, не посоветовавшись с женой, денег дал. Но и это было еще не все. В том же многострадальном апреле Катя как-то раз пошла в магазин, в большой универсам рядом с домом. Внутри стояли игральные автоматы. Уже вовсю шла кампания по запрету игорных заведений в Москве, а у них на окраине, на мысе Дежнева, эти дурацкие автоматы типа джекпот еще стояли, забытые богом и городским начальством. И около одного из них Катя заметила знакомую фигуру тощего сутуловатого подростка. Знакомая куртка с символикой ЦСКА на спине – черная надпись и А в виде красной звезды. До боли знакомый круглый затылок, светлые, коротко подстриженные волосы закручиваются воронкой на макушке, чуть смещенной влево и вниз от темени. Санька ее не замечал, он был весь погружен во вращение свеклы, брюквы и прочих культурных растений на экране. Катя схватила его за плечо и с силой развернула лицом к себе. – ?Эй! – возмущенно завопил Санька, но, узнав маму, потупился и замолчал. – ?Это ты так в школе учишься? – в бешенстве спросила Катя. – ?Да ладно, мам… Ну, подумаешь, с уроков слинял… Ты, что ли, не прогуливала? – ?А деньги где взял? На чьи деньги играешь? – ?Мне папа дал… – ?Твой папа… Катя почувствовала, что задыхается. Не находя слов, она впервые в жизни шлепнула сына по щеке. Несильно, не как Мэлора Подоляку, но Саньке и этого хватило. – ?Я тебя ненавижу! – заорал он на весь магазин. Собралась толпа, ввязалась какая-то заполошная тетка и закричала, что Катю надо лишить родительских прав: она бьет ребенка. Нашлись и доброхоты, стали давать советы. Катя растерялась. Что делать? Сказать Саньке: «Идем домой»? А вдруг он заупрямится и не пойдет? Но из магазина надо было срочно уходить. Черт с ней, с провизией. – ?Идем, – сухо бросила она сыну. Слава богу, он пошел за ней. – ?Я буду каждый день сама отводить тебя в школу. – ?Подумаешь! Что я, из школы не сбегу? – огрызался Санька. Катя не повела его домой, потащила прямо в школу, хотя шел уже второй урок. Заполошная тетка еще долго преследовала их, что-то выкликая. Катя попросила разрешения поговорить с директором. Директор, женщина, приняла их, и тут выяснилось, что Санька прогуливает уже не в первый раз, она даже собиралась сама вызвать родителей в школу. Катя почти не удивилась. Саньку отправили на третий урок, а Катя осталась совещаться с директором. Директриса посоветовала ей обратиться к психиатру. Катя подавленно кивнула. Затея с психиатром казалась ей безнадежной. Чем ее сыну может помочь психиатр? Половина из них – сами чокнутые, считала Катя. Да и не бесплатное это удовольствие, а где деньги взять? Так ни о чем и не договорились. Катя лишь дала директрисе номер своего сотового и попросила звонить всякий раз, как Санька будет сбегать с уроков. Следуя совету доброхотов, Катя написала заявление в префектуру, чтобы из магазина убрали игральные автоматы. Как и обещала, стала по утрам отводить сына в школу. Санька возмущался и негодовал: что он – маленький? Катя с ужасом думала, что будет дальше. Скоро сын совсем перестанет слушаться. Физически он уже сильнее ее и ростом выше, ей с ним не справиться. И что тогда делать? Хорошо хоть Алик на этот раз неожиданно поддержал ее, сказал, что из школы сбегать не годится. Катя удивленно покосилась на мужа, но ни о чем не спросила. А Санька пообещал, что больше убегать не будет, только пусть мама не водит его за ручку как маленького. Но последний удар, добивший ее окончательно, нанес Кате уже после майских праздников один из сослуживцев, человек, с которым она много лет дружила. Понедельник был для Кати присутственным днем: летучка, обсуждение макета. Она уже собиралась на работу, отправив сына в школу. Алик в тот день умчался куда-то с утра пораньше. Вдруг раздался телефонный звонок. Катя подошла. Звонил Алик. – ?Я записную книжку забыл. Привези мне, я сейчас на Мосфильмовской. – ?Я не могу, – отказалась Катя, – мне на работу пора. – ?Ты что, не понимаешь?! Мне без нее зарез! – мгновенно взорвался Алик. – Тебе что, влом подъехать?! Он всегда заводился с пол-оборота. Катю его крик просто убивал. Алик, разрядившись, тут же успокаивался и жил дальше как ни в чем не бывало, а у Кати все начинало валиться из рук, она еще долго не могла прийти в себя. У нее дома никогда так не кричали, папа с мамой жили дружно и ее любили. – ?Влом, – подтвердила Катя. – Я уже опаздываю, ты меня на пороге застал. Если тебе нужен чей-то телефон, скажи, я продиктую. Только быстро. Алик недовольно буркнул, что ему надо позвонить Севастьянову. Катя нашла пухлую, растрепанную записную книжку – у Алика было столько «нужных людей», что в памяти мобильного телефона все не помещались, – отыскала Севастьянова и продиктовала номер. Алик попытался было еще раз пойти на приступ и заставить ее привезти книжку, а когда Катя отказалась, снова ударился в крик. Катя вздрогнула и выронила книжку. Листочки выпали и разлетелись по всему полу. Тогда Катя положила трубку и принялась их собирать, хотя и впрямь уже опаздывала. Но ей не хотелось, чтобы сын, вернувшись из школы, увидел засыпанный бумажками пол. Подобрав листки, она кое-как сложила их в переплет, даже не по алфавиту, и вдруг замерла. На последнем листочке, не оторвавшемся от переплета, шел столбик букв и цифр. Катя узнала инициалы бывшего соседа по даче. Против его фамилии стояла цифра четыре. Узнала она и инициалы «рассеянного профессора», мужа своей подруги Тани Марченко. Столбец был длинный, но к самом конце стояли буквы Д. Г. У Кати зарябило в глазах. Она запихнула проклятую книжку к себе в сумку и поехала на работу. – ?Ты давал Алику деньги? – спросила она прямо в коридоре у одного сослуживца. Он с извиняющейся улыбкой признался, что да, у него Алик тоже взял деньги взаймы. А уж он-то точно обо всем был предупрежден. Катя считала его добрым товарищем. Он был даже влюблен в нее немного. Стихи ей писал. – ?Ты меня убиваешь, – сказала она тихо. – Ты хоть это понимаешь? – ?Да брось переживать, – начал он уговаривать, увидев, как страшно она изменилась в лице. – Мне не к спеху. Поставишь меня в самый конец очереди. Катя вдруг ощутила страшное удушье. Она хотела что-то сказать, но не смогла, схватилась за горло. Воздух не втягивался в легкие. Казалось, они наполнились упругим каучуком и больше ни для чего места не осталось… – ?Мать, ты чего? – донесся до нее откуда-то издалека напуганный голос. Она соскользнула вниз по стене и уже не видела, как все вокруг забегали, засуетились… Ей брызнули в лицо водой, и она судорожно перевела дух, глотнула наконец воздуха. Что происходит? Где она? Руки какие-то ватные… И голоса звучат как сквозь вату: – ?Ну, ты чего, мать?… Да хрен с ними, с деньгами, я подожду… – ?Заткнись, Хвылына, со своими деньгами, видишь, человеку плохо? – ?Ну, я же не думал, что на нее так подействует… Мать, ты чего?… – ?Может, «Скорую» вызвать? Это до Кати дошло. Она сделала гигантский захлебывающийся вдох, словно рыба, вытащенная из воды, и села. Вернее, выпрямилась. Оказалось, что она уже сидит. Сидит в кабинете, в кожаном кресле главреда, так называемом «кресле руководителя». Как она сюда попала? Она не помнила. Лицо у нее было мокрое, весь перёд свитера забрызган водой. Но дышать стало вроде бы легче. – ?Не надо «Скорой», – слабым голосом проговорила Катя. – Извините, Анатолий Серафимович. – Это главному. – Сама не знаю, как это получилось… – ?Это все я виноват, – продолжал оправдываться человек с инициалами Д. Г., ее сослуживец Дмитрий Година. «Година» по-украински – «час», поэтому все в редакции, разумеется, называли его минутой – Хвылыной. – Но я ж не знал… Я ж не думал… Катя поднялась с кресла и, еще раз извинившись перед главным, вышла из кабинета. Руки по-прежнему были ватные, колени тоже, голова ватой забита… За ней вышли все, кто набился в кабинет главного – оказывать действенную помощь. Рядом плелся бывший друг, а ныне предатель Димка Хвылына, продолжая виновато зудеть, как осенняя муха: – ?Ну, мать, ну ты чего?… Я ж не знал… «Все ты знал», – злобно лязгнуло в голове у Кати. Но она решила, что легче простить и сосредоточиться на своей беде, чем разбираться еще и с Хвылыной. Она остановилась в коридоре, Димка тоже. – ?Да ладно, Димон… Я все понимаю. Мужская солидарность. И опять злобно лязгнуло в голове, опять больно стукнуло сердце. Вечно ее заставляют входить в чье-то положение, кого-то «понимать», что-то прощать. «Меня бы кто понял», – подумала Катя, но усилием воли заставила себя успокоиться. Как бы и впрямь не загреметь вслед за свекровью. В голове у нее стал складываться план. – ?Дай мобильник позвонить, – попросила Катя у Димки. У нее был свой, но на счету давно не было денег, а звонить с редакционного аппарата не хотелось: вокруг него вечно толокся народ. – ?На, конечно. Звони. – Димка торопливо протянул ей телефон. – А ты не хочешь сесть? – ?Сгинь, – велела ему Катя. – Мне надо поговорить. Она повернулась к нему спиной и отошла на несколько шагов, набирая номер Этери. – ?Фира? Привет, я не помешала? – ?Нормалек. Считай, ты меня спасла. Я на тоскливой тусовке. Дай мне повод ускользнуть. – ?Всегда рада помочь, – слабо улыбнулась Катя. – Я решила уйти из дома. – ?Наконец-то! – возопила Этери. Видимо, уже ускользнула с тусовки куда-нибудь на лестницу. – Слушай, Стрелку закрывают, ты же знаешь. Я открываю старую дедушкину галерею на Арбате. Мне нужен билетер, он же экскурсовод, он же охранник. – ?Ну, охранник из меня… – ?Да там заяц справится, – перебила Этери. – Над галереей квартирка. Вполне пристойная, только что ремонт сделали. Но кто-то должен жить постоянно, иначе страховку не оформить. В случае чего на кнопку нажмешь, вот и вся охрана. Там все на сигнализации. Двенадцать тысяч в месяц. Деньги – мура, но там и работы почти нет. И за квартиру платить не надо. Катя получала на основной работе десять тысяч в месяц, еще двенадцать показались ей сказочным богатством. – ?Раз в неделю мне надо в редакцию ездить. Присутственный день, – сказала она. – ?Без проблем. Сделаем его выходным, – с легкостью согласилась Этери. – ?Но мне и по другим редакциям ездить надо, – напомнила Катя. – ?Укладывайся в обеденный перерыв. Или до одиннадцати. Галерея работает с одиннадцати. Ну, в крайнем случае с двенадцати. С Этери всегда все было легко и просто. – ?Ладно, договорились. Спасибо тебе. – ?Не грузи. – ?Мне еще придется загрузить тебя по полной, – вздохнула Катя. – ?Алик? – ?Деньги. – ?Это одно и то же. Ладно, потом обсудим. Ты сейчас где? – спросила Этери. – ?На работе, но я сейчас уйду. Меня отпустили. Поеду вещи собирать. – ?Слушай, – оживилась Этери, – если ты доберешься до «Парка культуры», ну, помнишь, где в прошлый раз встречались? Под мостом? Подъезжай туда, я тебя подхвачу и до дому довезу. – ?Хорошо, – сказала Катя и отключила связь. Она вернула мобильник Димке. – ?Спасибо. Я ухожу. Шестикрылый меня отпустил. Главного в редакции за глаза звали Шестикрылым Серафимычем. – ?Само собой, – кивнул Хвылына. – Давай я тебя хоть до метро подкину. Катя покосилась на Димку с сомнением. Ей хотелось избавиться от него поскорее, не видеть больше. Но, с другой стороны, надо беречь силы. Хоть до метро. – ?Ладно, давай. Димка просиял и кинулся за борсеткой с ключами. – ?Ну, рассказывай, – потребовала Этери, когда Катя в условленном месте забралась в ее бордовую «Инфинити». Такая у них была манера общаться еще с института. «Ну, рассказывай» служило им вместо «Здравствуй». Главное, поделиться новостями. Но, сказав: «Ну, рассказывай», Этери не стала ничего слушать. – ?Что-то ты мне не нравишься. Ты какая-то бледная. – ?Все нормально, – глухо пробормотала Катя. – ?Не передумала? – ?Нет, не передумала. – ?Ну, рассказывай, как ты решилась. – ?Алик опять занял деньги у меня за спиной. – ?Тоже мне новость! Много? – ?Да не в этом дело, – вздохнула Катя. – Пять тысяч баксов надо срочно отдавать. – ?Не вопрос. Я тебе одолжу, вернешь. – ?Спасибо. Я же говорю, дело не в этом. Просто я поняла, что пришел мой край. – ?А я тебе давно говорила, – наставительно заметила Этери. – Нет, ну каков подлец! Между прочим, мне он тоже звонил как-то раз. Я не стала тебе говорить, расстраивать не хотела. Но я-то его сразу послала далеко и прямо. А кто ж ему дал-то? – ?Один сукин сын с моей работы и еще Татьянин муж. Помнишь мою подругу Татьяну Марченко? – Этери кивнула. – А мужа ее помнишь? Он у нее вещь в себе, рассеянный профессор. Таню я предупредила, думала, она ему скажет. А она не сказала. А может, сказала, да он не слышал. – ?Помнишь, мы с тобой говорили про бизнесмена, который дал объявление, что не отвечает по долгам своей жены? Давно это было, лет пять назад, но ты, наверно, помнишь. – ?Помню, – устало согласилась Катя. – Я тогда еще сказала, что это как-то не по-джентльменски. – ?Зато по-бизнесменски, – возразила Этери. – Если бы ты дала такое объявление… – ?Чего теперь говорить, – покачала головой Катя. – И потом, в моем случае это бесполезно. Само объявление в газете стоит черт знает сколько, а газеты читают не все. Танькин герр профессор, например, не читает. – ?Ладно, это пустой разговор. Ты мне лучше скажи, что родителям говорить будешь. – ?Скажу все как есть, но не скажу, где я. Не хочу, чтобы они даже случайно проболтались Алику. Тот еще будет разговорчик, – добавила Катя с тяжелым вздохом. – ?Может, заедем сначала к ним? – предложила Этери. – ?Нет, сначала на мыс Дежнева. Я хочу забрать вещи, пока Санька еще в школе. «Если он в школе». – ?Что подводит нас к самому главному вопросу, – продолжала Этери, ловко выруливая на проспект Мира. – Я тебе сто лет назад говорила: надо бросить Алика. Но ты всегда отвечала, что тебя сын держит. Больше не держит? – ?Я ради сына и ухожу. Если бы дело было только в Алике… Он больше не сможет занимать деньги от моего имени, он уже всех перебрал. – «Надеюсь, этот паразит Димка ему больше не даст», – добавила Катя мысленно. – А сыну пора повзрослеть. – Даже задушевной подруге Этери Катя не смогла рассказать, что Алик и сына пристрастил к игре. – Пусть поживет с отцом и посмотрит, каково это. – В голосе Кати звучала мрачная непреклонность. – Алик банку пива не сумеет открыть самостоятельно. – ?Не понимаю, – пожала плечами Этери. – Он же был строителем! Объездил всю страну… – ?Он разложился. Человек должен держать себя в тонусе, если хочет быть человеком. Думать, размышлять, решать сложные задачи, читать трудные книжки… Алик никогда не любил читать и вообще привык жить на моем иждивении. Когда у него курево кончается, он знаешь что делает? Помнишь, у нас магазинчик напротив дома? Алик садится в машину, доезжает до конца улицы, разворачивается, подъезжает к магазину и покупает сигареты. Потом опять в машину, доезжает до угла, разворачивается и таким же макаром возвращается домой. Нет чтобы своими ножками перебежать через улицу – там идти-то два шага! – и купить сигарет! И вообще… ни сготовить, ни посуду помыть… – ?Ясно. Это предрассудки — Есть три раза в сутки И ложиться в чистую кровать… - пропела Этери на мотив «Мурки». – ?Фирка, замолчи, а то я передумаю, – пригрозила Катя, но невольно улыбнулась. Им повезло, они сравнительно быстро добрались до Катиного дома на Минусинской улице. Этери поднялась вместе с Катей в знакомую квартиру и принялась помогать. Они стащили с антресолей чемоданы и упаковали Катины вещи. Все ее немудрящие драгоценности давно уже были проданы, все, что хоть отдаленно напоминало антиквариат, – хрустальные вазы и бокалы, одно-единственное «кузнецовское» блюдо, подаренное мамой, старинная вызолоченная чашка – свезено в комиссионку, носильные вещи сведены к абсолютному минимуму необходимого. Катя забрала свои любимые книги, связав их веревкой в несколько пачек, и швейную машинку. Когда все было готово к отъезду, Катя взяла лист бумаги, села к столу и написала Алику записку: «Я ухожу. В последний раз я раздаю твои долги, больше ты меня не подставишь. Теперь будешь сам готовить, мыть посуду, платить за квартиру. Ты не сумеешь даже снять показания со счетчика, но меня это больше не волнует. Родителям не звони. Они не знают, где я». Отдельную записку Катя написала сыну: «Знаю, ты рассердишься на меня, Саня, но не стану извиняться. Я уверена, что поступаю правильно. Когда-нибудь, надеюсь, очень скоро, ты поймешь, что я была права. Помнишь, как мы вместе читали «Графа Монте-Кристо»? Вот поймешь, что за деньги можно купить не все, тогда мы с тобой и встретимся». Она оставила обе записки на столе вместе с квитанциями на квартплату, выложила поверх них записную книжку Алика и озабоченно взглянула на часы. – ?Пошли, он уже скоро из школы придет. – ?Пошли. Подруги снесли вещи в машину, погрузили все в багажник огромного универсала «Инфинити», а что не поместилось – в салон, на заднее сиденье. Книг было много, пришлось сделать несколько ходок. – ?Куда теперь? – спросила Этери, усаживаясь за руль. Опять Катя посмотрела на часы. – ?Папа на работе, а у мамы сегодня библиотечный день. Катя грустно улыбнулась. Анна Николаевна Лобанова, Катина мама, всю жизнь проработала в фундаментальной научной библиотеке. В детстве Катя не понимала, как это в библиотеке – библиотечный день. У них в семье это стало шуткой. Мама вообще много смешного рассказывала о своей работе. Библиотека располагалась в старинном дворянском особняке, и читальные столы расставили, конечно, в бывшем бальном зале. Мама, смеясь, говорила, что библиотекарши перед сменой наводили марафет, а заведующая торопила их: «В залу, девочки, в залу!» – ?Прямо как у Куприна в «Яме», – с улыбкой добавляла мама. Эту шутку Катя оценила, когда повзрослела и прочла Куприна. Катин отец, Сергей Петрович Лобанов, был инженером-автостроителем. Еще в 1989 году он ушел с умирающего ЗИЛа и устроился механиком в автосервис. Теперь он был уже пенсионного возраста, как и мама, но продолжал работать, слыл мастером золотые руки и шел нарасхват. – ?Лучше я потом сама к ним заеду, – сказала Катя, очнувшись от воспоминаний. – ?Нет, – нахмурилась Этери. – Не морочь мне голову, я тебя подвезу. Ехать одной – неконспиративно. Это первое место, где Алик будет тебя искать. – ?А на твоей «Инфинити» – конспиративно? – ?Зато на «Инфинити» удирать хорошо. Мы от него оторвемся. Не бойся, я с тобой подниматься не буду, в машине подожду. – ?Фирка, ну вот почему мне так с тобой повезло? Всю жизнь кругом одна невезуха, а вот с тобой – просто сказочно повезло. – ?Не ерунди, – отмахнулась Этери. – Ты по-прежнему без мобилы? – ?Надо будет деньги на счет положить, – озабоченно нахмурилась Катя. – Мне теперь придется общаться с ними только по мобильнику. Городской телефон можно вычислить, приехать… – ?Когда это ты успела заделаться такой конспираторшей? – засмеялась Этери. – ?Сама не знаю. Жизнь всему научит. Дай пока твой, я позвоню. Катя позвонила родителям и убедилась, что мама дома. Ее родители жили на Покровке, в Лялином переулке. Для пущей конспирации Этери запарковала машину в соседнем дворе. Катя вышла. – ?Я постараюсь поскорее, – пообещала она. Поскорее, конечно, не вышло. Мама плакала, ужасалась и требовала, чтобы Катя сказала, где будет жить. Катя тщетно пыталась ее успокоить и все объяснить. – ?Мамочка, я буду в Москве, со мной все будет в порядке, но никто не должен знать, где я. Никто, даже вы с папой. Алик придет, будет выспрашивать, вы можете нечаянно проговориться… – ?Никогда! – страстно заверила ее мать. – ?Он может Саньку подослать, с него станется. Алику ты не скажешь, а внуку скажешь. А он тут же отцу передаст. Поверь, так будет лучше, – в десятый раз повторила Катя. – Я буду вам звонить каждый день. У меня все будет хорошо. Расплачусь с долгами раз и навсегда… – ?Почему ты не хочешь взять денег у нас с отцом? Мы оба работаем и пенсионные не трогаем. – ?Мама, я уже давным-давно должна была бы вам с папой помогать, а не с вас тянуть. Да, и не вздумай давать деньги Алику, если попросит. Он попросит обязательно, это к бабке не ходи. – ?Сроду я ему денег не давала и теперь не дам. А вот тебе надо бы… обжиться на новом месте. – ?Не надо, мама. Алик опять наделал долгов, мне придется платить. Но это в последний раз. И поэтому никто не должен знать, где я. – ?Ну вот что я отцу скажу? – спросила мать. – Да он меня прибьет! – ?Мам, ну что ты такое говоришь? Папа тебя в жизни пальцем не тронул. – ?Ну хоть сядь поешь! – ?Да не надо. Неудобно, меня Этери ждет. – ?Ничего, подождет. Пришлось сесть. Кусок не лез в горло, но Катя заставила себя проглотить домашнюю котлету. – ?Все, я побежала. – ?Денег возьми. Без денег не пущу, – решительно заявила мать. – ?Ладно, – сдалась Катя. – И ту картину я тоже заберу. Была у Кати одна заветная картина, которую она не решалась хранить дома. – ?На, забирай. Так и стоит нераспакованная. – ?Мне надо бежать, – заторопилась Катя. – Скоро Санька домой вернется. Я ему записку оставила, он может отцу позвонить, Алик тогда непременно сюда нагрянет. Первым долгом. – ?Ничего, отец его с лестницы спустит. – ?Мне главное, чтобы он меня здесь не застал. Катя расцеловала мать, взяла предложенные деньги, неловко подхватила под мышку крупногабаритную картину и ушла. Она успела разминуться с Аликом, который действительно нагрянул, устроил скандал и действительно был спущен с лестницы. Катя узнала об этом на следующее утро. А пока Этери отвезла ее на Арбат, где они наняли каких-то симпатичных забулдыг, и те «за долю малую» перетаскали вещи в квартиру над галереей. Катя осмотрелась. Квартирка маленькая, но чистая и симпатичная. Две комнаты и кухонька. Для Кати, привыкшей спать на кухне, вообще хоромы. Ей не понравились побеленные по евростандарту стены и безликая мебель из «Икеа», но она прикинула, что, если расставить книги, повесить занавески вместо казенных жалюзи, застелить стол скатертью, сшить на мягкую мебель чехлы, все можно устроить очень даже неплохо. А главное, она будет здесь одна. Много лет Катя прожила в кошмаре раздвоенности, хорошо знакомом женщинам. Ей не хотелось видеть мужа, и все же по вечерам она подсознательно ждала его возвращения, замирала, прислушиваясь, не остановится ли лифт на их этаже, не повернется ли ключ в двери. Катя сама презирала себя за это, но ничего с собой поделать не могла. Потом, когда стало совсем плохо, она уже ждала остановки лифта и поворота ключа с настоящим ужасом, молила бога, чтобы лифт не остановился и ключ не щелкнул в двери. Но суть дела от этого не менялась: она все равно ждала. А теперь – никакого лифта, и в этих дверях Алик точно не появится. Тут все на сигнализации. Этери показала ей, как включать и выключать сигнализацию, как поднимать и опускать тяжелые стальные рольставни на первом этаже, где помещалась галерея. – ?Ты меня прости, – прервала ее Катя, – но остальное давай отложим на завтра. Я просто падаю. – ?Да я уж вижу, – проворчала Этери. – Я тебе только в кухне покажу, как и что. Вот, тут есть кофеварка, электрический чайник. Микроволновка. Плита. Тарелки, чашки. Вот тут – вилки-ножки, как я в детстве говорила. Кастрюли, сковородки… Черт, холодильник пуст. Я же не знала, что нам предстоит бегство. Знаешь что? Ты отдыхай, а я сбегаю куплю чего-нибудь пожрать. – ?Не надо, – отказалась Катя. – Я сама… завтра… – ?С утра пораньше? Натощак? – насмешливо уточнила Этери. – Ты приляг, а то на тебя и правда смотреть больно. Я мигом. Катя легла на диван, укрылась пледом и задумалась. На чем держится ее дружба с Этери? У Этери дед и отец – знаменитые художники, а сама она художницей так и не стала. У Кати отец – автомеханик, но художницей она стала. Это признали и великий Сандро Элиава, и его не менее известный, правда, на Катин вкус, куда менее даровитый сын. Это безоговорочно признавала и сама Этери. Но Этери никогда ей не завидовала, и Катя не завидовала подруге, хотя та была замужем за обожавшим ее состоятельным бизнесменом, родила двух прекрасных детей, жила на Рублевке и, как казалось Кате, несколько злоупотребляла по части бриллиантов. Но не было в Этери ни капли «рублевской» стервозности. Она не сидела дома, сама была преуспевающей деловой женщиной, держала уже три галереи и была полна творческих планов. Она часто советовалась с Катей, и теперь Катя вдруг подумала: почему она не пошла работать к подруге раньше? Этери ее звала. Теперь из журнала придется увольняться. Жаль, но там Алик ее обязательно выследит. Очень жаль, Катя проработала там столько лет… Столько было веселья… Шутки, розыгрыши, капустники на Новый год… Над окошечком кассы спокон веков висело выжженное на деревянном наличнике каким-то неизвестным остряком двустишие: Гонорар – не гонорея, Получай его скорее! Не секущий юмора Шестикрылый Серафимыч много раз порывался этот перл как-то убрать – закрасить, заштукатурить или даже снять весь наличник, – но каждый раз редакция вставала на дыбы, грозя чуть ли не забастовкой, и полюбившийся всем стишок оставался на месте. А над письменным столом ответственного секретаря, замученного визитерами, Катя, по его личной просьбе, прикрепила красочный коллаж в своем собственном художественном исполнении: охотник на лесной поляне целится во что-то из двустволки, только вместо стволов – карикатурно огромные сигареты. Оба эти ствола перечеркнуты крест-накрест, и сверху надпись: «Не стреляй!» Много еще было таких шуток, придумок, находок… Столько друзей… Димка – дурак… Она даже не спросила, сколько он Алику одолжил… В записной книжке Алика было написано, но она не запомнила. Надо будет Димку спросить… Она вздрогнула, когда Этери мягко тронула ее за плечо. – ?Просыпайся, соня! Я тебе жратвы принесла. Ты что, так и будешь спать одетая? – ?Да зачем ты, я у мамы поела… – ?Брюхо – подлец, старого добра не помнит. Ну, ты как? Совсем разваливаешься? Я бутылочку взяла, думала, хоть спрыснем это дело… – ?Нет, я подремала, теперь вроде ничего… Фирка, вот скажи: почему ты такая хорошая? – ?Так, этому столику больше не наливать… Все остальное на этом белом свете тебе понятно? Больше тебя ничего не интересует? На миг она обняла Катю, прижалась щекой к ее щеке. Потом они вместе пошли на кухню. Этери принялась деловито загружать холодильник. – ?Ну ты даешь… – протянула Катя. – Мне этого за месяц не съесть! – ?А ты поднатужься. Нет, серьезно, Катька, ты похудела. – ?Вот и хорошо! – ?Все хорошо в меру. Вот, я пиццу купила, – Этери выложила на стол итальянскую сырную лепешку. – С грибами и маслинами, как ты любишь. Давай ее в напополаме разъедим? Под бутылку, а? – ?Давай! – радостно согласилась Катя. Она распаковала пиццу и сунула ее в микроволновку, выставила на стол тарелки и приборы. – ?А бокалов нет… – ?Извини, штатным расписанием не предусмотрены, – насмешливо откликнулась Этери. – Ничего, мы этот пробел восполним. А пока из чашек выпьем. Не тот кайф, конечно, но на первый раз придется потерпеть. – ?То ли мы в жизни теряли! – с улыбкой подхватила Катя и тут же помрачнела. – Знаешь, я решила уйти из журнала. – ?Когда это ты успела? – удивилась Этери. – ?Да вот, пока тут лежала и думала… Алик запросто меня там выследит. – ?Слушай, а чего ты его так боишься? – спросила Этери. – Может, он… – Ее восточное лицо вдруг потемнело, она схватила Катю за руку через стол. – Он тебя бил? Бил? – ?Да нет. – Катя высвободила руку. – Конечно, нет. Но он не оставит меня в покое, будет устраивать скандалы, не даст работать… Представляешь, вдруг он ворвется в галерею? – ?А на этот случай у тебя сигнализация есть. Легким движением руки… брюки превращаются… – ?А если в галерее будут посетители? А я надеюсь, они будут… Этери задумалась. – ?Есть выход. Лично я была бы только рада, если бы ты бросила на фиг этот твой долдонский журнал. Но раз он тебе дорог как память… В общем, так: завтра звонишь в редакцию, берешь больничный… Хотя нет, больничный нельзя: поликлиника по месту жительства. Ерунда, можно и без больничного обойтись. Ты ж там бываешь раз в неделю, так? Если Алик туда позвонит или подъедет, попроси своих друганов сказать, что ты уволилась. Он поверит, вот увидишь. – ?Мне макет делать… – тихо возразила Катя. – ?Макет здесь сделаешь в свободное от работы время. Тем более работа тут – не бей лежачего. Завтра же туда сгоняю и привезу. А потом обратно отвезу. Элементарно. Да, а зачем вообще ездить? Почему бы не сделать на компе? Легким движением руки… макет перегоняется… – ?У нас в редакции есть только один долдон, и он работает главредом. Главвредом, как мы говорим. Я уж не знаю, то ли это скупость, то ли дурость, но наш Шестикрылый компам не доверяет, и денег на комп ему жалко. Работаем по старинке. – ?Без руля и без ветрил. – Этери покрутила пальцем у виска. – Я бы на твоем месте плюнула да ушла. Такую работу за такие, извиняюсь, деньги можно еще где-нибудь найти. – ?Нет, я привыкла, – отказалась Катя. – ?Ну и ладно, главное, Алик тебя не найдет. Можешь спать спокойно. Я, пожалуй, поеду. – ?Прости, – сказала Катя. – Уже так поздно, тебе давно домой пора… – ?Да не смеши. Стояла бы я весь вечер в пробках у нас на Рублевке. А так я прекрасно время провела. Теперь поеду с огоньком. – ?Слушай, – вдруг спохватилась Катя, – а как же ты поедешь? Ты же выпила! – ?Спокойно, я водителя вызвала. А могла бы и сама доехать с тем же успехом. Подумаешь, дело большое! Не так уж много я выпила. С моими номерами никто бы меня не тронул. Через две недели квартирка над галереей преобразилась. Катя нашла в магазине тканей бордовый ситец в деревенский цветочек, сшила чехлы на диван, стулья и на эргономическое кресло ядовито-зеленого цвета. «Кресло руководителя». Что ж, в этой галерее она за старшего, она руководитель. Она развесила по всей квартире свои картины, чтобы стены не выглядели голыми, расставила несколько цветочных горшков с зеленью, покрыла, как и хотела, стол скатертью… Кроме того, Катя купила бархат вишневого цвета, сделала из него шторы в обе комнаты, покрывало на кровать королевских размеров – наконец-то, после стольких лет, ей довелось выспаться по-человечески! – и ту самую скатерть. Даже бахрому не поленилась пришить, а на кухне повесила веселые ситцевые занавески. Этери пришла в восторг. – ?Катька, ты упустила свое призвание. Надо было в дизайнеры идти. Я таких халтурщиков знаю, таких заклинателей змей… Втюхивают лохам разную хрень, а те слушают открыв рот и верят… – ?Ты видишь меня в такой роли? – удивилась Катя. – ?Да нет, ты не понимаешь… Теперь это и впрямь квартира, а не контора, здесь хоть жить можно. Ты могла бы нечто подобное делать для других. Бешеные бабки огребала бы. Я тут недавно была у одной… Ей внушили, что сейчас в моде синие стены. Так у нее вся гостиная в синий цвет покрашена и карельской березой обставлена. С синей бархатной обивкой. – ?Синий прекрасно сочетается с карельской березой, – не поддержала подругу Катя. – ?Обивка – да, это я еще понимаю, но не стены же! Прямо как у Ива Клейна. Помнишь, мы по истории искусств проходили? – ?Помню, – устало кивнула Катя. – Синяя Клейна есть в каталоге красок. Художник-концептуалист Ив Клейн разработал в 50-е годы ХХ века собственный оттенок синей краски, назвал ее «международной синей Клейна», запатентовал и покрывал ею полотна, трехмерные пространства и даже тела людей, предлагая человечеству «эстетически освоить небо», как он сам выражался. – ?Я там огляделась кругом… – продолжала Этери, – ну чисто компания вурдалаков. Чувствую, сатанею. Говорю Левану: «Левушка, – говорю, – увези меня отсюда, пока я кого-нибудь не покусала». Ну, у нас с ним процесс отлажен. Я ускользаю куда-нибудь на балкон или на лестницу, да просто отхожу подальше, если толпа большая, а он остается на самом виду. Звоню ему на мобильный. Он берет трубку, с озабоченным видом говорит: «Да… Да…» Потом извиняется перед хозяевами, мол, неотложные дела требуют… Забирает меня, и мы линяем. Короче, Склифосовский, сделаешь мне такую комнатку? С такой вишневой тряпочкой? Хотя… – Этери с досадой отмахнулась, разгоняя дым сигариллы, – я ж тебя знаю, ты денег не возьмешь. – ?Возьму, – сказала Катя. – Мне не помешают любые деньги. Мне еще ссуду банку выплачивать. За те четыре тысячи, что я в прошлом году занимала. Под залог квартиры. – ?А много еще осталось? – ?Около тысячи плюс проценты. – ?Да это разве деньги? – удивилась Этери. – Я тебе дам, заплати все сразу и спи спокойно. – ?Эх ты, Фирка! – засмеялась Катя. – Еще жена бизнесмена! Ни один банк не возьмет все деньги сразу. Банк в своих процентах заинтересован. Короче, погашать придется точно в срок, как у них говорится. – ?Не делай из меня дуру, – оскорбилась Этери. – Я тебе предлагаю выплатить все с процентами и забыть, как страшный сон. Можно же проценты заранее рассчитать! – ?Да не бери в голову, эти деньги у меня гарантированно будут. Я ж не хочу квартиру потерять. Хотя она мне, честно говоря, осточертела. – ?Слушай! – Этери даже подпрыгнула на стуле. – А они не могут втихаря квартиру продать? – ?Они – это Алик с Санькой? – уточнила Катя. – Нет, вряд ли. Конечно, от Алика всего можно ждать, но квартира записана на меня. – ?Ну, мало ли… – Этери все еще сомневалась. – Через какого-нибудь «черного» риелтора… Я по телевизору фильм видела. Такой страшный… – ?А сами бомжевать будут? – насмешливо спросила Катя. – На это даже Алик не пойдет. Этери еще раз прошлась по квартире. – ?Могла бы Татарина продать, – заметила она, остановившись перед той самой, заветной картиной, которую Катя несколько лет хранила у родителей и которая теперь занимала всю торцовую стену в большей из двух комнат, – и решила бы разом все свои проблемы. – ?Нет, – отказалась Катя, – это все, что мне осталось на память… Даже не начинай. – ?Ладно, молчу. – Но Этери тут же добавила: – Хоть портрет деда продай. На другой стене среди прочих картин висел сделанный Катиной рукой карандашный портрет Сандро Элиавы. – ?Да ну тебя, Фирка, что ты пристала, как банный лист? Это тоже память. Знаешь, чего мне стоило уговорить его позировать без очков?! Александр Георгиевич Элиава, отсидев срок в тундре, носил светозащитные очки с толстыми желтоватыми линзами. Однажды Катя уговорила его попозировать для карандашного наброска. Этери считала, что Кате удалось исключительно удачно передать мудрую слепоту взгляда, проницающего пространство внутренним зрением. Катя не спорила. – ?Ну хоть на выставку дашь? – Этери опять вернулась к картине в торце. – А деда можем отсканировать. Утешусь копией. – ?Нет, и на выставку не дам. Извини. – ?Ну почему? – ?Фирка, ну ты прямо как маленькая. На выставку – это надо проводить атрибуцию, выяснится, чья картина. С меня еще налог вычтут! А может, и вообще отнимут, у меня ж ни дарственной, ничего. – ?Разве он тебе не надписал? – ?Надписал на той стороне, но это почерк сверять… Такая морока! А на какую выставку ты его целишь? – ?Ладно, забыли, – вздохнула Этери. – Только не отдавай Айдан. Айдан Салахова, как и Этери, была знаменитой галеристкой и дочерью прославленного художника. – ?Вот ненормальная! – рассердилась Катя. – Я тебе отказала, думаешь, я отдам конкурентке?! – ?Да ладно, я только так сказала. – ?Пошли на кухню, – предложила Катя. – Я тут котлеты затеяла. Пошли на кухню. Этери вынула свои шоколадные сигариллы. – ?Ой, Фирка, не кури тут! – поморщилась Катя. – Знаешь, как фарш впитывает дым? – ?Ну подумаешь, будут котлетки с дымком! Копчененькие… А где мне курить? – жалобно протянула Этери. – Внизу нельзя… Живу, как в гетто. Я в окно курить буду, о’кей? Вообще я тебе удивляюсь, Катька, как ты сама до сих пор не пристрастилась. – ?Я в школе курила, – нехотя призналась Катя, – потом забеременела и бросила. А потом уже как-то жалко было снова начинать… – ?Ну и зря. Я два раза бросала, когда рожала, потом снова начинала. Курильщики – это братство! Этери уселась на подоконник, приоткрыла окно и закурила, а Катя вымыла мясо и начала проворачивать фарш на котлеты. Ей хотелось нормальной жизни, домашней кухни, сложных в приготовлении блюд… – ?Вот черт, – сказала она, – надо было мне электрическую взять из дому. В этой дурацкой шарманке пока провернешь… И она запела, вращая ручку механической мясорубки: Трансвааль, Трансвааль, страна моя… Этери засмеялась, а Катя вдруг заплакала, бросив «дурацкую шарманку». Этери сорвалась с подоконника, забыв про свою сигариллу, и подбежала к ней. – ?Ты чего ревешь? – ?Как подумаю, что Санька там небось голодный сидит… – ?Атставить! – по-фельдфебельски гаркнула Этери. – Если я еще не забыла, весь твой побег был затеян, чтобы он в разум вошел. Я ничего не напутала? – ?Ну ты пойми, это же сын! – плакала Катя. Этери силой усадила ее за стол. – ?Ничего с ним не будет. С голоду не умрет. У детей потрясающая живучесть. – Она подтянула к себе второй стул и села. – Я своих спиногрызов недавно в зоопарк водила. Там какой-то датый идиот – как их только пускают? – вздумал леопарда дразнить. А леопард, не будь дурак, зарычал, на решетку кинулся. Жуть… И тут этот мелкий паразит Сандрик, – так Этери окрестила шестилетнего сына, названного в честь дедушки, – спрашивает: «Мам, если он тебя съест, нам куда идти? Где наша машина?» – ?Показала? – спросила Катя, улыбаясь сквозь слезы. – ?А то! И показала, и про мобильник напомнила. У него мобильничек детский с тревожной кнопкой. В общем, никуда твой Санька не денется. Как там у Пушкина? Пускай его потужит. – ?Это, по-моему, не Пушкин… Это у него эпиграф, – тихонько возразила Катя. – ?Один хрен, – отмахнулась Этери. – В общем, ты меня поняла. Да не бойся, он быстро найдет дорогу к бабушке. А там и котлетки, и конфетки… – ?Школу бросит. – ?Твоя мама ему не даст. Кстати, как там твои старики? – ?Нормально. Каждый день перезваниваемся. Папа меня удивил. На следующий день после своего вселения в новое жилище Катя рано утром позвонила родителям, чтобы застать отца дома. Он рано уходил на работу. Звонила она не без трепета: боялась, что отец устроит ей нагоняй. Но Сергей Петрович сказал: – ?Молодец, Катенок. – «Катенком», через «а», он прозвал ее еще в детстве. – Ловко ты умыла своего бывшего. А я его с лестницы спустил. Давно рука чесалась. Отец первым назвал Алика «бывшим». Сама Катя, даже пока планировала с помощью Этери свое бегство, все равно думала о нем как о муже. И теперь, рассказав об этом подруге, призналась: – ?Мне вдруг как-то сразу так легко стало… – ?Давно пора, – подвела итог Этери. – Да, а электрическую купи, подумаешь, проблема! Товарный чек не забудь, мы ее на баланс повесим. Глава 5 С тех пор прошло четыре месяца. Катя обжилась на новом месте, привыкла к новой работе, возобновила все старые контакты. Неприятный долг мужу Татьяны она выплатила с помощью Этери. Сама Этери готова была ждать сколько угодно. Долг по банковской ссуде был полностью погашен. Катя усиленно копила деньги, чтобы вернуть четыре тысячи евро бывшим соседям по даче. Ей уже удалось скопить примерно половину нужной суммы. У нее осталась только одна боль: сын. Не было ни дня, ни часа, ни минуты, когда бы Катя не думала о нем. Новости о сыне ей поставляла мама, Катя каждый день с ней перезванивалась – по мобильному, чтобы ее не могли отследить. Пару раз она виделась с родителями, назначив встречу в каком-нибудь кафе, хотя, по ее понятиям, это было дорого. В кафе невозможно прийти просто так, тут же подходит официант и предлагает что-то заказать. Расплачивался всегда Сергей Петрович, Катин отец. Он хорошо зарабатывал и, как глава семейства, мысли не допускал, что платить будет кто-то еще. Но при каждом таком свидании спрашивал, когда же Катя вернется наконец домой. Не на мыс Дежнева – об этом и речи не было! – а к ним, в Лялин переулок. – ?Без сына я не вернусь, – отвечала Катя, – а с сыном… Ну как мы там все поместимся? – ?Может, вашу Минусинскую сменять к нам поближе? – предлагала мама. Идеально было бы квартиру на Минусинской и трехкомнатную родительскую сменять на что-нибудь площадью побольше и к дому поближе, но Катя даже мысленно отказывалась рассматривать такой вариант. Ей не хотелось тревожить родителей, снимать их с насиженного места. Просто сменять Минусинскую на квартиру в центре? Доплата была бы колоссальная. И – вечный вопрос – Алика куда девать? Зато от родителей она узнавала, как идут дела на Минусинской. Проблему заполнения квитанций на квартплату Алик с сыном решили быстро: Санька отвозил их бабушке. Она научила его снимать показания счетчика, а вот оплачивать квартиру дочери ей пришлось самой. Куда ж денешься, за долги и выселить могут! Санька вообще стал часто бывать у бабушки – Этери как в воду глядела. Еще бы: бабушка вкусно кормила. Первое время крепился, потом стал расспрашивать о маме. Бабушка терпеливо отвечала, что мама работает, а где – неизвестно. Даже ей не говорит. Как и ожидала Катя, веселая, свободная и беспечная жизнь с папой быстро надоела Саньке. Есть нечего, посуду мыть некому, без маминой дисциплины – такой вроде бы надоевшей! – стало страшно. Лето прошло, Саньке уже шестнадцать, скоро школе конец, что дальше делать – непонятно. Папа твердил о финансовой академии, о коммерческих курсах, но ближе к делу становилось все яснее, что денег нет и не будет. И все же он не мог предать отца после того, как мать их бросила, исчезла куда-то. Катя звонила сыну, пока он был у бабушки, но поговорить удалось только раз. – ?Мам, возвращайся домой, – сказал ей Санька. – Нам без тебя плохо. – ?Мне тоже без тебя плохо, Саня, – призналась Катя, нарочно проигнорировав это «нам». – Но вернуться домой я пока не могу. Твой отец опять наделал долгов у меня за спиной. Я должна их раздать. – ?Ты что, не можешь раздавать долги, сидя дома?! – закричал в трубку возмущенный Санька. – ?Нет, я должна работать, и работа у меня – круглосуточная. – ?Что, вахтером? – презрительно спросил Санька. – ?А хоть бы и вахтером, что тут плохого? Я, пока на вахте сижу, сто дел переделаю. Помнишь, как папа работал, когда ты маленький был? Он пропадал по полгода. Вот теперь мне приходится так работать. – ?Все ты врешь! – продолжал разоряться Санька. – Просто ты нас наказываешь. Папа работает! Он старается! От матери Катя знала, что Алику удалось-таки выкупить назад свою фирму. Но заказов не было, рабочие, с которыми он так красиво расплатился под Новый год, разбежались. Алик начал распродавать освобожденные из-под ареста материалы. Куда шли вырученные деньги, Катя легко могла себе представить. – ?Прости, но я ему больше не верю, – ответила она сыну. – Расскажи мне, как у тебя дела. – ?Нормально. Вот вернешься, тогда и поговорим. – И сын положил трубку. Кате вдруг пришла в голову ужасная мысль. Она позвонила матери утром в библиотечный день, чтобы наверняка застать ее одну. – ?Мама, он не просил у тебя денег? – ?Просил, и не раз, – удивилась Анна Николаевна. – Да ты не волнуйся, я ему наотрез отказала. А что? – ?Не Алик. Саня просил? – ?Саня? Ну, просил пару раз… Думаешь, он их отцу отдает? Нет, вряд ли, не такие это суммы… – ?Мама, на что он просил? – ?Катенька, а что случилось? Ну, просил как-то раз на экскурсию… Потом на подарок учительнице собирали… – ?Ясно. Мама, не давай ему больше денег ни на какие экскурсии. Он играет. Алик и его пристрастил. – ?Господи, какой ужас! А… где? Где он играет? Его ж не пустят никуда, он еще маленький! – ?На автоматах, – сказала Катя. – Пока только на автоматах. – ?Так уж автоматов нигде больше нет. Скоро, говорят, и казино все закроют, тебе хоть полегче станет. – ?Нет, не думаю, – вздохнула Катя. – Они найдут, где играть. С игровых залов только вывески сняли, там теперь лото. Но все осталось по-прежнему. Мама, не давай ему денег. Скажи, я не велела. – ?Ладно, не дам. Что ж ты мне сразу не сказала? – ?Не сообразила, – призналась Катя. – Я позвоню, когда он к тебе приедет, попробую еще разок с ним поговорить. Анна Николаевна решила не говорить дочери, но после этого разговора ей стало тревожно, и она проверила свою шкатулку с драгоценностями. «Шкатулка» – это было громко сказано, так, жестянка из-под конфет, драгоценности – тем более. Пара золотых сережек, золотое колечко с переливчатым, меняющим цвет александритом, цепочка с кулоном из такого же камня да кое-какие поделки из серебра. Открыв жестянку, Анна Николаевна убедилась, что в ней остались только ничего не стоящие серебряные украшения. Золото исчезло. Она ничего не сказала ни дочери, ни мужу. Перепрятала деньги на хозяйство, всегда лежавшие в верхнем ящике серванта. Через день она вышла на Покровку в магазин и как-то машинально зацепилась взглядом за вывеску ломбарда. Закладных контор развелось кругом видимо-невидимо, по улицам разгуливали люди-бутерброды с объявлениями, обещавшими лучшие условия. Но эта контора находилась ближе всех к дому. Повинуясь порыву, Анна Николаевна вошла внутрь и сразу увидела на черной бархатной подставке свое колечко с александритом. Что делать? Пожаловаться? На родного внука? Вещи на продажу сдают по паспорту. Если раскроется, что паспорт – его… На первый раз, может, и не посадят, но все-таки… пятно на биографии. Анна Николаевна выкупила колечко и все остальные вещи, обнаруженные в том же ломбарде. Вечером, как всегда, приехал внук. Она демонстративно повесила на шею цепочку с кулоном, надела кольцо и серьги. Санька потупился, отвел глаза, но промолчал. И она ничего не сказала. После того первого и единственного раза, сколько Катя ни звонила, Санька отказывался с ней разговаривать. А она не собиралась возвращаться к Алику. Непонятно только, куда его девать. Выписать из квартиры? Куда? В чистое поле? Да и долги надо было отдавать. Время поджимало. * * * И вдруг в галерее появился Герман Ланге и купил два ее полотна. Значит, от долга соседям по даче она свободна. Оставалась Этери, готовая ждать сколько угодно, и друг Димка, которого Катя, конечно, простила. Да и вернуть ему предстояло всего-навсего полторы тысячи долларов. Для Кати это была уже смешная сумма, тем более что Димка тоже согласился ждать сколько угодно. Катя могла бы отдать ему эти деньги прямо сейчас – из того, что скопила для соседей по даче. Но Герман пригласил ее на свидание, и ей ужасно хотелось пойти. Она так давно нигде не была! Пожалуй, с того кошмарного вечера в ресторане, после которого Алик потащил ее в казино. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/natalya-mironova/sluchay-rastinyaka/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Школа изящных искусств. (Здесь и далее примечания автора.) 2 МОСХ – Московское отделение Союза художников СССР.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 129.00 руб.