Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Маски Черного Арлекина Олег Яковлев Владимир Торин Хроники разбитого зеркала #4 Черный Лорд Деккем Гордем продолжает осуществлять свой план мести за некогда подвергшийся гонениям орден Руки и Меча. Королевство Ронстрад в огне. Пал город Элагон, разрушен Истар, столица Гортен захвачена мятежниками. Но и Лорд Гордем понес потери. Сотни некромантов не пережили войны. Скоро придет черед и оставшихся Ступивших за край. Однако нужно обязательно добраться до Черного Патриарха, пусть даже ценой жизни остальных соратников. И это должен сделать Черный Арлекин... Владимир Торин, Олег Яковлев Маски Черного Арлекина Cause I am the dark one, the dark one I am... Энну...     Владимир Торин Моей Веронике, чтобы она всегда была счастлива.     Олег Яковлев Осколки блестят, они яркие, и в них отражается огонь. Багровые всполохи пожара выхватывают из памяти смутные образы, воспоминания, сны... Порой в них можно даже различить черную фигуру, бьющуюся в приступах безумного смеха... или плача. Невозможно разглядеть как следует. Этот человек был одним из тех, кто пытался собрать разбитое на куски зеркало, ведь зеркало это было его душой. Но на разрезанных ладонях кровь... она стекает на стекло, из-за этого осколки выскальзывают и разбиваются, как и его жизнь. Можно собрать разбитую истину и даже понять свою душу, но вот пытаться при этом обрести счастье – излишняя роскошь. Пролог Черный Арлекин Не ведал, что творил. Не плачь. Ты шут, паяц, ты арлекин. Палач. Улыбку смерть в тебе нашла. Беда. Ты весел был, как и жесток. Всегда. Ты примерял чужую боль. На вкус. К твоим ногам ложились маски. Чувств. Тела пустые оставлял. Пройдя. Ты всех убил, кого смешил. Шутя. Ты просишь смерть к тебе прийти. На пир. Ее ты ждал, лишь ею жил. Служил. Не ждешь пощады для себя. Зачем? Ведь жизни путь лишает сердца. Плен. Открой засов, впусти убийц. Мой друг. Твой пробил час, и вот они. Идут. Так что ж, не рад, коль сжал кинжал? В руке. Со мной не раз вел разговор. Накоротке. Почто сбегаешь от меня? Ты зря. Тебя желала я забрать к себе. Любя. Но ты отверг мой тленный дар. Изгой. Теперь ты мертвый арлекин. Ты мой. Глава 1 Неслучайные путники Постучат тебе в дверь – не открой, То не месяц взошел молодой, Если ночь на дворе – берегись, От незваной беды затворись. Постучат к тебе в дверь – не открой, Не отпет ты еще, ты – живой... Заткни уши – глаза не солгут: Неслучайные путники ждут.     «Неслучайные путники» Последняя баллада Томаса-сапожника, нацарапанная на столе и найденная вскоре после его исчезновения 8 сентября 652 года. Северо-запад королевства Ронстрад. Графство Сар-Итиадское. Сар-Итиад У случайного путника, впервые шагнувшего на промерзлые и неприветливые улицы осеннего Сар-Итиада, обычно возникало одно из двух чувств – страх или отвращение. Страх овладевал чужаком в том случае, если тот был робкого десятка и зловещая репутация города и его жителей пересиливала общее гнетущее впечатление от мрачных, как клетки, кварталов и угрюмых, словно крысиные норы, узких проходов и переулков. В противном случае омерзение неизменно брало верх над всем остальным. Потому как полусгнившие дощатые мостовые Северной Пристани, и без того грязные, под осенними дождями превращались в непролазное глиняное месиво, кое-где, в особо непроходимых местах, переложенное узенькими досками-мостиками. Сперва попробуй – не споткнись, после чего изловчись не сломать себе шею, ну а напоследок и вовсе – не утони. Наш путник уныло месил эту грязь, обреченный испачкать свой дорогой камзол или простой дорожный плащ, в зависимости от его достатка и положения, но результат непременно был плачевным – до вожделенного постоялого двора он добирался, до нитки промокший от непрестанно лившего холодного дождя. Какие уж тут приятные впечатления! Разве что порадоваться целости кошеля на поясе... Но что это?! Как раз кошеля к этому времени уже и след простыл, а вместе с ним испарились и все надежды на теплую постель и горячий ужин. Вот я и говорю, омерзение – это еще самое малое, что мог испытать случайный путник в славном городе Сар-Итиаде, неотъемлемой части нашего прекрасного королевства. Впрочем, бывало и по-другому. Случалось, десятки конских копыт превращали мокрую городскую грязь в нечто совсем уж невообразимое, а громадные колеса кареты со знатным вельможей намертво застревали посреди улицы. И здесь к уже знакомому нам чувству примешивались недюжинный гнев, бессилие и даже ярость – благородные господа нехотя пересаживались на лошадей и продолжали свой путь верхом, что было, конечно, куда приятней, чем пешим ходом, но отнюдь не могло сберечь в чистоте и сухости их наряды. В общем, сказать, что Сар-Итиад не был приветливым к различным путникам, – значило ничего не сказать. Город презирал их всей своей воровской сущностью, как ловкий мошенник презирает простофилю-купца, вздумавшего выгадать свой куш там, где по всем раскладам ему достанется лишь пустой кошелек. «Ничего личного, – как сказали бы в Сар-Итиаде, – всего лишь ловкость рук и самая малая толика удачи». Но из любого правила есть исключения. Вот и сейчас, в свежих осенних сумерках, к городу на могучем гнедом коне подъехал высокий чужак, закутанный в темно-зеленый потертый плащ. На чуть проглядывающем из-под накинутого капюшона лице читалось лишь холодное безразличие и ничего более. Тут же из-за створки ворот вальяжно, словно большой толстый кот, вышел жуликоватого вида стражник с фонарем в руке и алчным выражением на лице, что сверкало намного ярче. Глаза-бусинки и широкий полумесяц ухмылки признавались: «Как же я люблю поздних одиноких путников, но больше – то, что прячется у них в карманах». – Пять тенриев – вход! – бархатистым голоском протянул привратник, после чего с усмешкой добавил: – Сосна и шесть гвоздей – выход! Не оценив черного юмора, всадник молча уплатил «положенную» пошлину и проехал мимо. Острый на язык стражник еще некоторое время недоуменно вертел в руке только что полученные монеты, но вдогонку ничего сказать не решился. В конце концов, попробовав один кругляш на зуб и убедившись в том, что золото настоящее, воин торопливо сунул его в карман. Довольно улыбнувшись, он отсчитал в урну для пошлин два обычных полновесных тенрия – незнакомые монеты с изображением ветвистого дерева с одной стороны и кривого полумесяца – с другой на вес оказались куда тяжелее родных, королевских. Интересно, откуда чужак привез их?.. Странник тем временем начал озираться, чтобы понять, где он оказался. Первой мыслью было то, что за воротами, если оглянуться, еще можно четко увидеть пурпурные сумерки, в то время как здесь, внутри стен, уже вовсю правила ночь, точно кто-то взял и набросил на город тяжелую смолянистую драпировку. Недаром, должно быть, называют здешнего правителя Ночным Королем, подумалось чужаку, но слишком долго размышлять над местными странностями он не собирался. Впереди показалась кривая и изломанная, как глотка повешенного, улица. В свете тусклого фонаря на большой кованой вывеске ближайшего дома можно было прочесть: «Три Корсарские Серьги. Добро пожаловать в Сар-Итиад, свободный город для свободных людей». Дальше дорога уходила во тьму, и лишь вдалеке проглядывали светлячки других фонарей, одиноких и едва мерцающих в наплывшем с закатом тумане. «Лучше заночевать в море, чем пристать к Северной Пристани», – тут же вспомнилась поговорка-предупреждение, которым всадника снабдил на прощание рыцарь Ильдиар де Нот. Почти сразу же появилась возможность оценить ее по достоинству. Как же сильно отличалось это угрюмое провинциальное местечко от столицы королевства Ронстрад! И если чужаку и Гортен показался грязным, заполненным множеством удушающих запахов и звуков болотом, то данный городок даже на его фоне выглядел, мягко говоря, невзрачно. Сар-Итиад был темен и сыр. Ноги коня по колени тонули в тумане, ветра не было, но холод проникал даже через одежду. Ни в одном окне не горел свет, и кругом стояла такая тишина, что сперва даже могло показаться, будто город и вовсе покинут. И если во всех других закоулках Срединных равнин, да в том же Гортене, комнаты с наступлением темноты дышали теплом и горели жизнью, то здесь они определенно были задушены и попросту убиты. Странник пустил коня небыстрым шагом, подобравшись и нахохлившись в седле, как ворон на ветке. Под плащом он сжимал рукоять меча, вглядываясь во тьму и улавливая каждое движение возле домов. Где-то одинокий бродячий пес поднялся на ноги и лениво пролаял вслед чужаку. Из какой-то узкой дыры на самом уровне земли показалось бледное лицо в слабом отсвете тусклого фонаря. Задержавшись на миг в проеме, лицо исчезло и больше не показывалось. У первого же фонаря всадник понял, отчего город так темен. Вдоль фасадов домов, выходящих на улицу Трех Корсарских Серег, шло несколько рядов окон, но на каждом ставни были закрыты так плотно, что между ними не просунешь и лезвия ножа – откуда же здесь взяться хотя бы худой полоске света! Кроме того, окна первых этажей забирали еще и кованые прутья решеток, отчего большинство зданий скорее походило на угрюмые казематы, чем на жилые дома. Все это настораживало. Слежки за собой чужак пока не заметил, но ощущение сотен скользких глаз, вперившихся в спину, напоминало назойливый пот, стекающий по пояснице, который, казалось, не смыть с себя даже добрым чаном воды. Опасность и выжидание. Кругом затаилось нечто и, не моргая, глядело из своих незримых нор на одинокого ночного всадника в темно-зеленом, но сейчас казавшемся черном плаще. Острым, как пыточный крюк, взглядом оно пыталось вцепиться в его дорожный мешок, пристегнутый ремнями к крупу коня, следило за каждым его движением, за каждым, даже самым легким, поворотом головы в капюшоне. Это самое нечто пыталось заглянуть за края ткани в надежде рассмотреть черты лица незнакомца, будто бы даже вытягивало шею, вглядываясь... И тут, при приближении к очередному фонарю, оно увидело... даже не так – скорее успело заметить кое-что. И замеченное ему совсем не понравилось, отчего оно поспешило спрятаться, убежать, забиваясь в свои темные норы поглубже. Именно таким предстал позднему страннику ночной Сар-Итиад. Всех тех, кто заприметил его, он мысленно объединил в одно общее «нечто», кое-где лишь испуганное, часто – завистливое и злое, порой – угрожающее, но непременно – настроенное по отношению к нему враждебно. А путь во тьме и тумане стал для него не более чем переходом от одного фонаря к другому. Каждые две сотни ярдов тьмы всадник был напряжен, как заготовленная для своего грязного дела удавка, лишь рядом с тусклым источником света над чьей-нибудь дверью позволяя себе коротко вздохнуть, расслабиться на миг, чтобы вскоре вновь затаить дыхание и, сжав до хруста в суставах рукоять меча, в очередной раз нырнуть во тьму. Нет, он не боялся – страх за свою жизнь странник изжил еще в те времена, когда был юным, наивным и гордым. Но чувство опасности, чувство... войны, он слишком привык жить с этим, излишняя настороженность и готовность ответить ударом на удар, можно сказать, смешиваясь с кровью, текли в его жилах. Так, подозрительно озираясь, чужак и продвигался по казавшейся бесконечной улице Трех Корсарских Серег. Но то, что он увидел у очередного фонаря некоторое время спустя, заставило даже его, всегда хладнокровного и невозмутимого, вздрогнуть, а его лицо – побелеть. Фонарь обреченно свисал над обшарпанной дверью, слегка покачиваясь, точно петля. Дверь ничем не отличалась от сотен своих сестер, если бы не косой крест, начертанный на ней алой краской. У порога, словно страж, сидел большой облезлый пес и глядел прямо на всадника. Он не шевелился, не водил ушами и не шевелил хвостом. Не рычал и не издавал вообще ни звука. В общем, если бы он еще и не отбрасывал тени, то можно было бы решить, что его там и вовсе нет. На приближение чужака пес никак не отреагировал, глазея теперь куда-то мимо. Уже в двадцати футах всадник смог рассмотреть зверя в мельчайших подробностях и в первый миг даже натянул вожжи от неожиданности. Конь взбрыкнул и встал, а его хозяин еще некоторое время просто смотрел, не в силах отвести взгляда и не зная, как поступить: то ли развернуться, то ли, наоборот, не тратя ни секунды, погнать скакуна дальше. Проходило мгновение за мгновением, а всадник так и оставался на месте, застыв, подобно этому самому псу. Нечего было удивляться тому, что зверь у перечеркнутой алым двери так и не пошевелился. Еще бы! Трудновато же было бы ему это сделать, учитывая то, что он был мертв. Чужак понял это сразу, как только всмотрелся в глаза пса. В этих цветных стекляшках не было жизни, они не расширялись, не исходили слезой, попросту не видели. А все потому, что их на причитающееся место поставил человек. Все верно. Всадник глядел не более чем на чучело. Искусно выполненную, нужно признать и отдать дань уважения чучельнику, но тем не менее всего лишь мертвую оболочку. Благодаря искусству мастера, творение выглядело настолько живым, что если бы не глаза, то набитое тряпьем чучело можно было бы принять за дышащее существо. И все же... было еще нечто. Кое-что жуткое, зловещее и неправильное, но при этом придающее некоторый смысл и логичность всей картине. У пса была зашита пасть. Меж усов проходили толстые нити, соединяющие верхнюю часть морды с нижней так крепко, что даже нос собаки был немного оттянут книзу. Что же это? Всадник в темно-зеленом плаще за свою длинную жизнь был свидетелем множества необычного и пугающего, но даже не думал, что ему доведется увидеть нечто подобное. Забегая вперед, признаемся, что предстоящая ночь сулила ему еще добрую толику удивления. Опыт подсказывал чужаку, что он стал свидетелем некоего ритуала или даже традиции, подразумевающей намного более жестокое наказание, чем смерть для любого из горожан. Основной ее особенностью было демонстративно дать понять не только виновнику, но и окружающим, что его проступок суть преступление. Воля человека ломалась – отчужденность всех, кто его знает, объявление его самого вне закона и клеймо позора в виде того же мертвого пса. И это помимо заключения в собственном доме, где при подобных обстоятельствах и условиях – один только выбор: либо сгнить, не видя света, либо утратить рассудок. И первое из представленного – явно не наихудший вариант. Судя по всему, хозяин этого дома слишком много болтал, а его обвинитель отнюдь не отличался снисходительным нравом и не желал подарить ему легкое наказание, подобно веревке и иже с ней. Никуда не сбежать, кругом одни злорадные лица, никто не протянет руку помощи, постоянно все те же четыре стены со всех сторон, в которых не найти покоя ни на мгновение, – чем такая тюрьма хуже прочих? Еще и дохлый пес – эта зловещая кричащая вывеска перед домом. Сказать по правде, всадник в темно-зеленом плаще не понимал всей сути наказания. Оно казалось ему не вполне оправданным, в его родном краю порой карали и более жестко – вряд ли кто-то посчитает таким уж горем оставаться у себя дома вместо обречения на холодную смерть в ледяных пустошах или, например, вечного заточения в магическом кристалле. Конечно же, чужак не мог знать некоторых особенностей этой традиции. В этот самый момент в запертую на замок ставню обломанными ногтями царапался изнутри человек, уже ступивший с пути рассудка в пропасть безумия. В крохотной комнатушке за его спиной лежало холодное тело убитой женщины, его жены, а в колыбели – от яда зеленый, точно орочий выродок, ребенок. Вот она, суть тьмы, при которой ты даже кричать не в силах из-за того, что у тебя отрезан язык, а мечущийся взгляд упирается лишь в то, что ты любил, чем дорожил и что у тебя отняли. На самом деле мало кто придает значение тому обстоятельству, что в Северной Пристани нет ни одной тюрьмы, но при этом за городом, на холмах, на многие мили простирается огромное кладбище. Вот он, достойный пример правосудия Ночного Короля. «Свободный город для свободных людей...» Конечно же, странник не мог знать всего того, о чем мы только что вам поведали, так как основная задача сар-итиадских ставен была как раз в том, чтобы не дать кому-нибудь догадаться о том, что происходит за ними. Весь город напоминал некий зловещий театр, в котором занавес лучше – для всех лучше – ни за что не приподнимать. Всадник дернул головой, заставляя себя оторвать взгляд от чучела собаки, и направил коня дальше. Но когда он проезжал мимо злополучной двери, случилось неожиданное. Мертвый, как казалось, пес дернулся и заскулил с такой болью и тоской, что сердце готово было разорваться в груди на куски. В первый миг всадник решил, что ему померещилось – разум все еще отказывался принимать весь кошмар происходящего. Но постепенно возмущение и гнев, точно какой-нибудь почерневший кувшин, наполнили его до краев. Чучело дергалось и скулило, но не отрывало лап от земли. Оно походило на некий ужасный маятник, раскачивающийся из стороны в сторону. И только сейчас чужак осознал, что пес очень даже жив и что безжалостную экзекуцию над ним провели в тот миг, когда он все ощущал в полной мере. Показавшиеся стеклянными глаза просто застыли от непередаваемой боли, а лапы были привязаны к металлическим штырям, вбитым в землю, чтобы зверь не мог сойти с места, но помимо этого к ним еще были накрепко притянуты дощечки-подпорки – мучители не позволили псу хоть на миг присесть. Мерзавцы! Ничтожнейшие из варваров! Как они посмели так поступить с бедным животным?! Всадник соскочил с коня и достал из-под плаща кинжал. Схватив бешено дергающегося пса за морду, он осторожно вспорол нити. В тот же миг бархатные перчатки путника оказались залиты вязкой слюной и кровью зверя, и пес завыл на весь город, протяжно и громко, будто бы намереваясь разорвать себе легкие и глотку. Изловчившись, пока зверь его не укусил, чужак разрезал веревки на чудовищных подпорках, и животное тут же упало на землю. Продолжая выть и дергаться всем телом, оно поползло прочь от своего спасителя, клацая клыками всякий раз, когда тот протягивал руку. Вскоре зверь исчез в какой-то канаве. – Добро пожаловать в Сар-Итиад, – пробормотал разгневанный странник, поднялся на ноги и вновь вскочил в седло. Знакомство с самым северным городом королевства Ронстрад чужак уже свел и ничего хорошего здесь не увидел. Что ж, Северная Пристань показала ему свое лицо, эту жуткую маску бессмысленной злобы и выставленной напоказ жестокости. «Добро пожаловать в Сар-Итиад». Пусть Сар-Итиад не ждет от него пощады. Пусть только протянет к нему свою руку, он тотчас же ее отрубит. * * * ...Немолодой привратник по прозвищу Мягкий Кот сидел за столом в своей конуре-караулке и не мог наглядеться на невиданные золотые монеты. Он гладил их нежно, точно крохотного щеночка, подбрасывал в воздух, ловко ловил и, подкручивая щелчком, отправлял в танец по старой столешнице. В свете масляной лампы каждый кругляш сверкал, точно лепесток пламени, и завораживал своим непривычно глубоким и горячим блеском. Стражника будто бы даже бросило в жар: на широком лбу выступили капельки пота, а в пересохшем рту начал метаться одеревеневший язык. Золото так очаровало человека, надежно пленив и укутав в свои сети, что единственной эмоцией, отражавшейся на лоснящемся лице привратника, было удивление: откуда же их привез этот странный чужак? Сар-Итиад – город портовый, и при этом сюда стекается множество как товаров, так и денежных знаков: ходовых и редких, бывают даже монеты забытых эпох, найденные в каком-нибудь кладе, или запрещенные, принадлежащие различным тайным братствам. Пустынные динары Ан-Хара и дерхемы Эгины, имперские денарии и розели из Роуэна, орочьи грарики и даже бульты мрачных подземных кобольдов из хребта Тэриона. Все эти монеты привратник по прозвищу Мягкий Кот, было дело, передержал в своих руках. Но эти... Тяжелые – не менее одной трети унции, не то что у жадюги-короля – какая-то одна пятая. Да еще и в половину мизинца толщиной, на целый ноготь шире в диаметре обычного грязного тенрия с мордой в короне. А узоры! А тонкость чеканки! С одной стороны (должно быть, аверса) красовался изящный полумесяц, сшитый из тонкого нитевидного орнамента и вписанный в круговую надпись на непонятном языке. Странные знаки отдаленно напоминали ан-харскую вязь, но выстраивались в слова несколько стройнее, и почти все символы были длинными, точно иглы. Реверс же занимало собой орнаментальное изображение разлапистого дуба, ветви которого сходились к краям, где опять-таки кругом раскрывались надписи. Золото это, было видно, с течением времени не тускнело и не затиралось. Можно было подумать, что данную блестящую пятерку отчеканили только что, но при этом превосходно чувствовалось: эти чужие монеты старее и самого Мягкого Кота, и, возможно, его пожилой матери. – Ну-у... когда же наконец это утро... – проныл привратник, выглядывая из окошка караулки. Густая тьма не собиралась поддаваться чаяниям нетерпеливого человека. Да и, по сути, он получил свое новое сокровище не далее как час тому назад. Впереди была еще вся ночь... Мягкий Кот до дрожи в пальцах хотел поскорее пустить денежки в ход. Что же он сделает в первую очередь, когда его сменит на рассвете Горбун Тэм? Да побежит, не щадя сапог, на площадь Тысячи Висельников к меняле. Нет! Там ведь жулье на жулье сидит, да жулье из-за спины позыркивает! Еще обсчитают... Может, пойти к Казначею? Хотя лучше не связываться с этой алчной жирной крысой Ночного Короля... Где же повыгоднее обменять «дубы-полумесяцы»?.. Да в подвальчике «У Керка» – где же еще! Старик не обсчитывает, любит различные диковинки, да и перед стражей благоговеет – не то что эти пройдохи с рынка. И как это сразу не догадался?! Ладно, обменять-то не проблема, а дальше... Мягкий Кот даже зажмурился от предвкушения. Двадцать, а то и тридцать золотых тенриев можно запросто выручить, учитывая размер монет, вес и редкость. А еще было бы неплохо, чтобы чистота не оплошала... Тогда можно дотянуть до всех пятидесяти! – Отличная смена, Мягкий Кот! – в пылу чувств воскликнул привратник. – Ты и здесь не прогадал! Действительно. Выручить полсотни тенриев – это вам не младенца обчистить. За такие деньги можно месяц гулять в кабаках, да не в порту, а в центре! А еще... Нет, об этом даже страшно подумать, Мягкий Кот наконец завоюет расположение Сюзанн с улицы Встречного Ветра. Ах, эта красотка, сведшая с ума добрую половину Сар-Итиада, не оставляла без себя и дня в безутешных мыслях бедного привратника. За ней бегают все, у кого есть ноги, а у кого нет – ползут в надежде заслужить хотя бы ее мимолетный взгляд, но все получают сапожком по... нет, об этом страшно даже думать! Шепчутся даже, что она ходила одно время в девках у самого Рейне Анекто, Ночного Короля, а может, она его сестра... или племянница. Точно Мягкий Кот не знал, но каждый, с кем он говорил о ней, клятвенно убеждал его в своей версии... Ничего, теперь у него есть деньги, ведь – тут уж все сходятся во мнении – лишь за них можно купить ее дорогую любовь. И Мягкий Кот ее купит! Выкупит, словно заложенного коня, всю и без остатка! На два дня, не более, к сожалению, – он ведь не богач. Эх... Постойте-ка! Бансрот подери! Нужно было потребовать семь золотых у этого простофили! И как это он сразу не догадался! Если чужак с такой легкостью расстался с пятеркой таких замечательных монеток, то на две, а то и на все пять больше тоже, должно быть, не поскупился бы! – Бансрот подери твою глупость, Мягкий Кот! Как ты мог упустить еще целых пять «дубов-полумесяцев»! Болван, болван, болван! Ты самый большой тупица во всей Северной Пристани, Мягкий Кот! Ведь Сюзанн могла бы пробыть с тобой на целых два дня дольше! Эх... Ну да ладно, что уж теперь... Упущенный ветер парусом не поймать. Ничего, сегодня он обменяет свой навар, и это немного его успокоит. Лишь только первые лучи восходящего солнца коснутся шпиля-мачты на маяке Стылого Сердца, его только и видели сидящим здесь. Как же! Ищите себе иного дурака, господа Трут, Искра и Кремень! Сами-то небось, командиры стражи, бока и горбы отлеживаете себе на мягких перинах, а он вынужден сидеть здесь, в этой унылой каморке перед чадящей масляной лампой, и ждать утра, помирая от скуки. Мягкий Кот еще долго радовался выручке, сокрушался об упущенной возможности, злословил по-тихому на своих командиров и вороватых менял и лелеял мечты о красавице Сюзанн с улицы Встречного Ветра. Минуты, словно убийцы, пущенные по следу, преследовали минуты, часы гнались за часами. Время шло, а ночь все не желала уползать. Лишь туман сгустился и начал подниматься от земли. В ворота никто не ломился, из города пару раз кого-то вынесли, однажды прочь вылетел всадник с дико извивающимся и глухо зовущим на помощь мешком на крупе коня. Все как обычно... Спокойная ночь в Сар-Итиаде. – Жаль, нельзя брать пошлину за выезд из города, – пробормотал Мягкий Кот, поднося к окошку лампу и провожая одинокого похитителя раздраженным взглядом. – Ведь никто не любит, когда обыскивают их мешки – кто знает, что (или кто) там может оказаться! И пошлина, соответственно, лишь возрастет. Точно! А не подать ли эту замечательную идею господам Труту, Искре и Кремню?! Мягкий Кот вернулся на свой стул и вновь вперился взглядом в «дубы-полумесяцы». Конечно же, он был столь задумчив, поглощен золотом да и попросту рассеян, что не заметил, как кто-то взирает на него через приоткрытую дверь. Взгляд блестящих смолянистых глаз неподвижно застыл на спине стражника. Бледный туман оседал на бархатно-черной с легким серебристым отливом шкурке. Небольшой зверек, походящий на средних размеров собаку, отличался вытянутой умной мордочкой и большими заостренными ушами – широкий хвост определенно был лисьим, как и хитрый прищуренный взгляд. Зверек открыл пасть и будто бы что-то прошептал. Привратник Мягкий Кот в тот же миг вздрогнул и неким образом даже преобразился. Лис глядел на то, как плечи человека разогнулись, он обернулся, поднялся на ноги. Не заметив незваного гостя, стражник заходил по караулке взад-вперед, а спина его приобрела осанку, которой не имела, наверное, от рождения. Прежде мутный и бегающий, взгляд Мягкого Кота заблестел, будто наполнившись жизнью до краев. Лис продолжал что-то шептать, и в его едва слышной речи угадывались слова: «Кот... должен вспомнить... человека... заботился... неблагодарный...» Мягкий Кот взглянул на золото, и теперь в его глазах застыло отвращение. Сюзанн с улицы Встречного Ветра... Нет! Совершенно другая женщина предстала перед его мысленным взором. Почему-то он вдруг вспомнил о своей матери. Сколько же он не навещал старуху... Два или три года? А до этого однажды увидел, как она просила подаяние у какого-то заезжего чужака в подворотне у перекрестка Угрей. Где она сейчас? Жива ли еще? Помнится, она обреталась на чердаке недалеко от центра... Эти пять больших монет ей бы очень помогли. «Благодарный» сын ни разу до этого момента не вспоминал о человеке, который дал ему жизнь и вырастил. Мерзавец. Сам кутил в кабаках, шлялся по девкам и просаживал все деньги в кости и карты, когда мать голодала, ела отбросы и клянчила подаяние, как какая-то собака возле мясницкой лавки... Странность внезапного прозрения нисколько не удивила Мягкого Кота. Резкая смена мыслей, настроения, характера – все казалось очевидным и само собой разумеющимся... – Ну-у... когда же наконец это утро... – в который раз проныл привратник, выглядывая из окошка караулки. Но теперь им двигали совсем другие порывы. О своих былых планах он даже не вспоминал. Первым делом он прибежит к матери, упадет перед ней на колени... Лис удовлетворенно повел мордочкой и нырнул во тьму города. Он делал то, к чему привык, иначе не мог – таким уж был сотворен. Волшебный зверь сдирал с обросших гнилью душ мерзкую поволоку корыстолюбия, черствости и безжалостности, пробуждая в людях лучшие качества. Первым здесь ему встретился Мягкий Кот, будут и другие – он был в этом уверен. Но тогда удивительное существо вряд ли могло даже помыслить, что само его появление в Северной Пристани повлечет за собой ужасные, трагические и необратимые последствия. Сар-Итиад, что прикормленный волк, всегда отвечал на добро подлостью. * * * ...Позади еще раздавался приглушенный вой не верящей в свое спасение собаки, когда всадник наконец свернул с улицы Трех Корсарских Серег и оказался на небольшой площади, скорее перекрестке, к которому углами выходило четыре дома. На пересечении улиц был пробит колодец, освещенный тремя фонарями. Здесь было несколько посветлее, чем там, куда всадник даже не хотел оборачиваться. Куда теперь? Чужак остановил коня и принюхался, широко вдохнув грудью влажный городской воздух. Тонкие ноздри незнакомца безошибочно уловили соленые запахи моря, донесшиеся с западного направления. Слегка тронув поводья, он направил коня в нужную сторону неторопливым аллюром. Море... именно ради него чужеземец и приехал сюда, окунулся с головой в эту зловонную яму, которую кто-то еще смеет величать городом. Сюда он пришел, ведомый по следу... Странник в темно-зеленом плаще чувствовал, что идет верным путем, – нет, он в этом был уверен. Еще на пределе осени, а если быть точным, то 27 сентября (по местному календарю) он покинул лес Конкр и оказался во владениях короля Инстрельда Лорана. Где-то на этих просторах затерялся тот самый человек, ради которого он пустился в дорогу и ступил на землю врага. Бывший пленник, а после и посол Дубового Трона Кайнт-Конкра к королю в Гортене, выполнив все условия своего освобождения, забрал своих боевых товарищей из заточения в Сердце Леса и был таков, сгинув где-то в Ронстраде. Война пошла на спад, сражения отгремели, но нити судьбы запутались в жестокий узел, и случилось так, что Эс-Кайнту, Верховному Лорду, понадобился именно тот бывший пленник. А разыскать его вызвался единственный, кому правитель Конкра мог всецело довериться в этом непростом, щекотливом и опасном деле. Охотника, пущенного по следу, звали Мертингером, сыном Неалиса, и был он владетельным северным лордом, чей титул соответствует герцогскому в землях Ронстрада. Эх, если бы довелось об этом узнать кому-нибудь из молодчиков Сар-Итиада, они бы точно захлебнулись собственными слюнями – еще бы! – столь знатный дворянин въехал в город без всякой охраны! Кто готов побиться об заклад, что там интересненького имеется у него в мешке! А узнай они, что он к тому же еще и не человек, – вот тогда бы их счастью не было предела: кто откажется вспороть брюхо заезжей богомерзкой нелюди! Все верно, чужак в темно-зеленом плаще по имени Мертингер был из числа тех, кого в этих землях называют «народом леса и ночи», или попросту эльфом. Но резать себя, точно свинью, он никому не позволил бы. Дорога его была долгой и далекой, и Северная Пристань уж точно являлась не тем местом, которое в его планах значилось под названием: «долгожданный конец пути». Кстати, о планах... Сперва требовалось создать некую логическую цепочку последовательных ходов, которая впоследствии и приведет его к цели, к упомянутому пленнику. Еще там, на северо-восточной границе королевства Ронстрад, Мертингер поймал «певчую птичку», которым оказался срочный гонец, человек весьма сведущий в вопросах государственных чинов. Именно на основе его слов чужак и придумал дальнейший план поиска. «Птичка» выдала, что некий граф из столицы, Ильдиар де Нот, владеет всеми сведениями, которые и требуются в «охоте на человека», как чужеземец это прозвал. Дальше Мертингер переоделся гонцом и, пользуясь преимуществами от срочности послания, спустя короткое время оказался в столице, где и нашел упомянутого графа. Если опускать все детали, эльфийский лорд выяснил, что разыскиваемый им сотник отметился у форта Гархард, что охраняет тракт, ведущий из Хиана в Сар-Итиад. То есть фактически тот находится в Северной Пристани. Вот так и вышло, что Мертингер оказался так далеко от своего родного края, в глубине враждебной страны. Человек, которого он искал, прибыл сюда задолго до него, и иного пути отсюда, кроме как по морю, у него не было. Ну, еще, быть может, «сосна и шесть гвоздей – выход», как пошутил стражник у ворот, но такую вероятность преследователь сразу отметал, как и возможность того, что бывший пленник остался в городе. Мертингер двигался по узкому переулку, преодолевая квартал за кварталом, держа путь от одного фонаря к следующему. Он чувствовал приближение моря, он уже слышал, как плещутся волны о берег, запах соленой воды стал настолько сильным, что у него получалось перебивать жуткую вонь, исходящую от канав по обе стороны дороги. Еще чуть-чуть... Еще немного, и он увидит то, чего не видел никогда. Море... Это описываемое в легендах и балладах-айлах прекраснейшее из чудес мира! Еще каких-то тридцать футов. Двадцать... Десять... Свернуть за угол и... Тупик. Ход преграждала глухая кирпичная стена, возле которой высились пирамиды старых бочек и ящиков. Фонарь на ближайшем доме смог высветить силуэты нескольких жалких оборванцев, которые, видимо, считали сложенные из прогнивших досок лачуги не худшим местом для ночлега, нежели нормальный дом. Разбуженные приближением всадника, они, точно грязные помойные крысы, начали шевелиться и шушукаться между собой. – Проклятый подери этот город, – себе под нос прорычал эльф, поворачивая коня. Должно быть, придется возвращаться на площадь с колодцем, а оттуда уже заново искать путь к морю и... – Милорд заблудился? Закутанный в плащ всадник вздрогнул, никак не ожидая услышать здесь подобное обращение. «Мой Лорд», так мог бы обратиться к нему лишь эльф его Дома или же тот, кто раскрыл его личность, что само по себе казалось невозможным. Откуда же ему было знать, что на улицах Сар-Итиада самый распоследний воришка именует себя «милордом»? Конечно, ведь все они – подданные Ночного Короля, а какой же король без вельмож? Всадник пристально посмотрел на наглеца, посмевшего таким образом завести с ним разговор. Человек оказался низкого роста, хрупкого сложения и, видимо, небольшого достатка, судя по грязным обноскам, в которые он кутался, стараясь согреться. Изучение его лица ничего не открыло эльфу, кроме разве что исключительной молодости говорившего. Странник пока еще не научился различать мимику людей и читать проявления их чувств по губам, бровям и глазам, хотя и задавался с некоторых пор этой целью. – Милорд ищет ночлег или кабак? – вновь спросил парень. – Я ищу стоянку кораблей, – безразличный голос холодно прозвучал из-под капюшона, проигнорировав очередного «милорда». – О! Я могу легко проводить милорда в порт! – Грязный попрошайка заулыбался беззубым ртом. – Нет ничего надежнее верного проводника, знающего ночной Сар-Итиад как свои пять пальцев! Всего один золотой! – Хорошо, – недолго подумав, согласился эльфийский лорд. – Проведи меня к кораблям. Оборванец решил подзаработать, что ж, странник был не против, но при этом мальчишка ни на мгновение не избежит внимательного взгляда. Сар-Итиад не проведет готового ко всему чужака, подсунув ему даже такого, кажущегося невинным, ребенка. Нежданный проводник подбоченился и зашагал по переулку с видом заправского фата, вышедшего под вечер прогуляться по тенистым аллеям и насладиться пением птичек. Вот только вместо аллеи здесь был грязный переулок, а из птиц лишь чайки кричали, причем так мерзко, что каждой хотелось поскорее забить что-нибудь в клюв. Мертингер направил коня следом. – Меня зовут Жакрио, милорд, – радостно заявил молодой оборванец и одним прыжком оказался подле чужака – просто идти впереди коня он явно не собирался, решив, по-видимому, вдобавок развлечь путника интересной беседой. Признаться, на самом деле северный эльфийский лорд не любил интересные беседы. – А вас? – Митлонд, – представился эльф чужим именем. Лорд Мертингер придавал особое значение путешествию инкогнито, ведь, как уже говорилось, он пребывал в чужой стране, где каждый был бы не прочь либо прирезать его, либо посадить в клетку, как диковинного зверя. Тем более что в разных землях у него было много старых врагов, и совершенно незачем было лишний раз побуждать их к действию одним неосторожным словом. – Ого! Какое интересное имя! – восхищенно присвистнул паренек, тщетно пытаясь ухватить эльфийского коня под уздцы. – Держу пари на десять звонких тенриев, что оно не ваше! А настоящее не скажете? Или вам десять золотых жалко? Оборванец хитро улыбнулся, с равным успехом он мог бы поставить на кон все сокровища Ночного Короля – за душой у парня не было ни гроша. – Не проси того, что не принесет тебе ни счастья, ни покоя, человек, – последовал ответ. Паренек понял, что его вежливо попросили заткнуться. Когда Жакри обернулся, чтобы ответить так, как подобает истинному сар-итиадцу, тусклый свет уличного фонаря на одно короткое мгновение высветил облик незнакомого господина, и портовый попрошайка невольно проглотил все те слова, что вот-вот должны были сорваться с его языка. Промелькнувшее на миг под капюшоном лицо чужака было не просто страшным, оно ужасало. Подобных уродств даже в смрадных трактирах нижнего Сар-Итиада, известном месте обитания отнюдь не избалованной утонченностью черт разношерстной воровской братии, ему не доводилось видеть. В безобразных шрамах, что «украшали» его нанимателя, казалось, проглядывали следы от пяти чудовищных когтей какого-то гигантского зверя. Такое невозможно было бы скрыть даже семью слоями самого лучшего грима, но обладатель кривых отметин даже не думал скрывать их. – Кххх... Славные шрамы, милорд... – сбивчиво пробормотал оборванец. – Не хотел бы я быть на вашем месте, должен признаться. – Ты и так не на моем месте, – отрезал Мертингер. – Кончай свою глупую болтовню и покажи мне корабли. – Как будет угодно милорду. Жакри торопливо засеменил вперед, правой рукой нащупав за пазухой теплую рукоять кинжала. На всякий случай, а то еще мало ли как все обернется. Он был готов поклясться, что под плащом у незнакомого господина сокрыто кое-что подлиннее простого ножа. * * * Они стояли на деревянных мостках пристани, вдыхая холодный соленый бриз и вглядываясь в непроглядную воду, освещенную бледным звездным светом. Море... Мертингер был очень разочарован. Легенды лгали, а менестрели, вырвать бы им языки за такую дерзость, его сильно переоценивали. Сейчас оно казалось ему всего лишь огромной, до безбрежия, черной каменной равниной, на которую кто-то зачем-то дует, отчего ее верхняя грань вся исходит волнами. Гигантский черный обсидиан... Нет здесь той возвышенной красоты, невиданного зрелища, которое завораживает и может навечно приковать к себе взгляд. Есть лишь чернота, смола... и ничего более. Эльф молча застыл, держа под уздцы коня, а паренек-бродяжка присел на край мостков, свесив босые ноги над волнами и болтая ими в такт прибою. Никто не мешал им – еще к сумеркам вся торговля на набережной уже прекратилась, хотя в ночном воздухе до сих пор витали терпкие запахи рыбы, смолы и краски – самых ходовых здешних товаров. Впрочем, хоть людей и не было видно, корабли никуда не делись. – Смотрите, милорд! – Мальчишка начал восторженно показывать на темные громадины, выступающие над поверхностью воды в свете редких, свешенных с мачт фонарей. – Вон там – «Гнев Тайдерра» старика Райфена, а вот это – «Гордая Шлюха», Эовер Мерфи, ее капитан – полный болван в мореходстве, но удачлив, как Проклятый! А здесь швартуется «Черный Лунь» Хенка, но сейчас он в море, ушел далеко на запад. А чуть поодаль – «Расписной Красавец» Джона Тобболта, самая уродливая посудина из всех, что когда-либо выходили в море! А вон там... Мертингер внимательно посмотрел на паренька. Сияние в серых мальчишеских глазах заинтересовало его куда больше темных силуэтов потрепанных кораблей корсаров. Эльфийский лорд попытался вспомнить, когда в последний раз его самого так волновало хоть что-то в этом несчастном мире, и не смог. Он привык к равнодушию, привык к бесстрастию, обрек себя на затянувшуюся в веках душевную боль. Даже его любовь походила на холодную снежинку, застывшую навеки в его ледяном сердце. Не потому ли Аллаэ Таэль предпочла ему того человека, того самого, чтоб он никогда не рождался, пленника Логнира Арвеста? Предпочла того, в ком горел настоящий, живой огонь. – Тебе нравятся корабли? – спросил эльф. – Конечно! – Жакри улыбнулся счастливой улыбкой мечтателя. – Однажды я уплыву отсюда, милорд! Наймусь матросом к хорошему кормчему, буду плавать по грозным морям и увижу далекие страны, вот только заработаю денег, чтобы мама моя могла жить безбедно, и сразу уплыву! – Далекие страны? Что тебе в них? – поинтересовался лорд, пропустив мимо ушей фразу о бедной несчастной матери. Он отнюдь не собирался осыпать благами всех на своем пути, и чужие невзгоды его не слишком-то заботили. – Ну как же! – Мальчишка вскочил и затараторил, помогая себе красноречивыми жестами. – Вот, например, вы знаете про остров Кахгарен? Там живут духи стихий! Живые огонь, воздух, вода и земля! Или громадные птицы, парящие над океаном, если плыть далеко на юг, там и земли-то нет, а они все парят! А сколько разных городов можно увидеть, вы бы знали! И имперские, и пустынные, и еще всякие! Конечно, наверное, вы сейчас скажете, что я просто наслушался матросских баек в трактирах. Станете меня отговаривать. Убедившись, что на мрачном лице господина в темно-зеленом плаще не отразилось ни единой эмоции, паренек заметно приуныл. Да уж, разжалобить эту глыбу оказалось не так-то просто. – Не стану. – Холодный взгляд лорда кольнул мальчишку почище промозглого ветра. – Я здесь не для того, чтобы лишать кого-то мечты. – У каждого должна быть мечта, – поежившись, выдавил из себя Жакри. Похоже, на этот раз он говорил искренне. Но незнакомец уже не слушал, погруженный в какие-то свои мысли. – Ты напомнил мне брата, – неожиданно сказал эльф. Глаза его стали абсолютно пустыми, как два высохших колодца. – Он был таким же. Когда-то. Мечтал о далеких землях на севере. – А что с ним стало, милорд? – зачем-то спросил паренек. – Я убил его, – мрачно ответил Мертингер, мысленно провалившись в жуткие воспоминания глубиной в более чем семь сотен лет, в тот роковой год, когда это случилось. – Вернее, обрек на смерть, после того как он убил нашего отца. – Простите. – Нечего прощать, – резко сказал эльф, его синие, как лед, глаза наполнились давней, но незабытой болью. – Слишком поздно прощать. Мертингер повернулся к воде, прошептав несколько слов на непонятном для мальчишки языке, в котором слились мелодичность волн и порывы ветра. Потом положил правую руку на что-то выступившее слева из-под плаща. «Ага, меч!» – догадался Жакри, довольный собственной наблюдательностью. А эльф все стоял, будто завороженный, разглядывая темные волны... Наконец он повернул голову, вспомнив о человеке. – Как мне поговорить с капитанами этих кораблей? Жакри встрепенулся, подумав об обещанном золоте. – А зачем вам это, милорд? Хотите уплыть отсюда? – Как?! – повторил чужак, и в его голосе послышалась угроза. – Сейчас уже ночь, милорд, все кормчие или спят, или гуляют в «Кинжале и монете». Скоро спускают на воду новый корабль, и назначенный капитан... он... ну, это... из команды старика Райфена, прежний старший помощник. Теперь кормчий Райфен заготавливает для своего протеже кота. Ну, и это... они, наверное, сидят в «Кинжале и монете». – Паренек отчего-то начал запинаться, путаться в словах и закончил речь, неопределенно ткнув рукой через плечо. Все это казалось подозрительным. – Это трактир Илдиза Тагура, здесь рядом, – добавил он, вспомнив, что господин прибыл издалека. Мертингер смерил мальчишку пристальным взглядом и процедил: – Веди меня туда. * * * Трактир «Кинжал и монета» полностью оправдывал свое предназначение – здесь собиралась тьма-тьмущая любителей выпить и побренчать, как говорится, «за жизнь». Довольно обширный зал был плотно заставлен табуретками и столами, за которыми сидели самые разные компании: от откровенных бродяг и мутного вида матросов до различного рода темных личностей, которые привыкли решать все вопросы при помощи ножа и веревки. Приличных людей в ночное время здесь встретить почти не представлялось возможным. Да и что понадобится приличному человеку в подобном заведении, доверху наполненном дымом, гарью и зловонным перегаром? Разве что последовать примеру здешних пьянчуг и упиться вдрызг, но какой вы тогда после этого приличный малый? К тому же заведение пользовалось весьма специфической «славой» – здесь любили собираться корабельные кормчие, а уж более опасных и скорых на расправу людей, чем капитаны корсаров, трудно было сыскать во всем Сар-Итиаде. В сравнении с ними даже безжалостные подручные Ночного Короля выглядели смирными и воспитанными овечками. Когда дверь отворилась, впустив в трактир еще двух посетителей, высокого мужчину в темно-зеленом плаще с капюшоном и одетого в лохмотья паренька лет тринадцати, многие посмотрели на них, но тут же потеряли интерес, вернувшись к своим делам. Где-то в углу орали нескладные песни, за двумя центральными столами велась азартная игра в карты, а у стойки что-то наигрывал на лютне нетрезвый менестрель. Ну и, конечно же, все кругом пили. Служанки разносили кислое вино и смрадный эль, ловко лавируя между столами и пьяными завсегдатаями. – Господин Митлонд, смотрите, вон там свободный стол! – Жакри схватил эльфийского лорда за рукав и потащил за собой. Тот единым движением выдернул руку, но счел наиболее правильным проследовать за мальчишкой. Они уселись на свободные места у окна напротив шумной компании матросов, горланящих веселую, но полную черного юмора корабельную песню-шэнти и обильно заливающих это дело элем. На стене висела старая афиша, потертая и засаленная. На ней был изображен молодой человек с приветливым лицом и с лютней в руках. Также там значилось: «Спешите и не пропустите! Только сегодня! Только в «Кинжале и монете»! Выступает знаменитый бард и менестрель Брайан Звонкий! Цена всего лишь два золотых! Его баллады разорвут вам сердце на куски, слепят его заново и вновь разорвут! Не пропустите!» Мальчишка проследил за взглядом спутника. – Хе-хе, Брайан Звонкий. Вон он, во всей красе, – презрительно скривившись, Жакри указал куда-то через плечо, в сторону стойки. В тот же миг пьяный и раскрасневшийся бродяга-бард неопределенного возраста с грохотом свалился с табуретки на пол, а кто-то из матросов решил дать ему несколько уроков игры, ломая об его спину и голову старую лютню. – Должно быть, много таких Звонких, Ярких и Живых успело заглохнуть, потускнеть и загрубеть в этих стенах, – равнодушно подытожил Мертингер, оглядывая зал. Человеческое падение – это было не то, что волновало чужака: ничего нового поведать оно ему не могло. – И верно, господин! – Мальчишка даже не слушал. – Эй, Сьюзи, принеси нам чего-нибудь! – Жакри высмотрел в толпе рыжеволосую девушку с подносом, которая умудрилась уместить на нем десяток кружек с элем. – Привет, Жак. А заплатить-то будет чем? – бросила девушка и, не останавливаясь, пронеслась мимо, спеша к очередным посетителям. – А как же! – Оборванец ничуть не сомневался в том, что у таинственного господина есть деньги, как и в том, что тот за него заплатит. Мертингер промолчал, ухмыльнувшись. – Неси нам поесть, да побольше! И вина милорду! – закричал Жакри ей вслед. Через несколько минут на столе уже дымилось грубо поджаренное на вертеле мясо (судя по запаху, баранина), а рядом пристроились две кружки и пузатая бутылка с мутного вида жидкостью и явным осадком на дне. Мальчишка сразу схватился за еду и, обжигая пальцы, отправил в рот кусок покрупнее. Эльф молча наблюдал, как тот ест, не говоря ни слова и не притронувшись ни к вину, ни к мясу. Не то чтобы он был сыт, но оценивать достопримечательности местной кухни чужаку сейчас совсем не хотелось, он был здесь не за этим. Подождав, пока парень прожует очередной кусок, Мертингер приказал: – Покажи мне капитанов, человек. – От человека слышу, – не слишком удачно пошутил тот в ответ, не прекращая жевать, но, заметив ярость, проскочившую в глазах собеседника, поспешил добавить: – Сегодня нам не повезло – как я и говорил, здесь один только Райфен, старый кракен, негодяй, каких свет не видывал. С ним лучше дела не иметь, точно говорю! Ну, и Билли Бек, его старший помощник. Быть может, он вам сгодится? Он уже почти капитан – осталось только кота зарезать, и все – он вступает в должность. Мертингер посмотрел в ту сторону, куда указал его спутник. Капитан корсаров сидел в окружении своих подельников, что-то увлеченно с ними обсуждая и то и дело по-отечески подливая вина в кружку сидящего по правую руку рыжего малого со шрамом через весь лоб. Выглядел кормчий достаточно примечательно – смуглое лицо, черные волосы с легкой сединой, собранные в хвост на затылке, в ушах висят серьги в форме больших колец, серый кафтан на крепком теле. Чувствовалось, что, несмотря на преклонный возраст, старый пират способен с легкостью сломать человеку руку, а висящий на поясе короткий, слегка изогнутый меч не привык подолгу оставаться без дела. В самом центре стола стояла небольшая клетка с испуганно воющим полосатым котом. В широко раскрытых зеленых глазах застыл настоящий ужас. Животное вжалось в дно клетки, а шерсть его встала дыбом – свою судьбу оно превосходно чуяло. До этого момента Мертингер полагал, что «зарезать кота» – это образное выражение, вроде «напоить в бочку». – Эх, и хорошего же отловили! – будто бы прочитал мысли чужака мальчишка. – Интересно, насколько громко он будет орать, когда ему воткнут нож в брюхо... Хе-хе... Я ставлю на то, что в квартале Одноглазой Ведьмы будет слышно, а вы? Взгляд эльфа был многозначительнее любых слов. В его глазах отразилось такое презрение, как будто он глядел сейчас не на человека, а на мерзкого комара, который жужжит над самим ухом за миг до того, как его прихлопнут. Мальчишка сжался не хуже этого кота. – Подойди к кормчему и представь меня, – потребовал эльф. – Милорд, да он вас южанам в рабство продаст, моргнуть не успеете! – В словах Жакри чувствовался страх, было похоже, что один только вид старого Райфена уже до смерти его пугает. – Иди, – еще раз приказал эльфийский лорд. Оборванец затравленно оглянулся, как будто ища путь к отступлению, затем тяжело вздохнул и отправился к столу капитана. На ватных ногах парень подошел к Райфену и что-то сказал ему. Все дальнейшее произошло стремительно и жестоко. Один из собеседников капитана с хохотом опрокинул на голову бедному Жакри полную кружку эля, другой развернул паренька задом и, не вставая с табуретки, дал тому хорошего пинка, отчего Жак пролетел по залу и растянулся на полу, расквасив себе нос. – Я смотрю, учтивые манеры вам непривычны, – громко произнес Мертингер и поднялся с табуретки. Странник неспешно направился к ухмыляющемуся корсару, в то время как утирающий с лица эль, кровь и слезы мальчишка вновь уселся за стол и притих. Райфен громко хохотнул, незаметно (как ему казалось) подмигнув одному из громил за соседним столом. Громила тут же выставил ногу на пути эльфа, намереваясь поучаствовать в общем веселье. Но чужак прекрасно видел все происходящее. Он не стал перешагивать или спотыкаться, как от него ждали. Вместо этого он с силой наступил подкованным сталью каблуком на выставленную ногу, безжалостно раздавив человеку несколько пальцев. Громила взвыл от боли, попытавшись подняться, но эльф одним быстрым движением руки пресек это, отправив злопыхателя лицом в стол. В это время приятель неудачливого негодяя, отвязного вида малый со сломанным носом и кривым, как вся его жизнь, шрамом через всю щеку тихо зашел сзади, собираясь хорошенько проучить этого незнакомца в длинном темно-зеленом плаще с глупо накинутым на голову капюшоном. Эльфийский лорд быстро обернулся, при этом капюшон слетел с его головы, обнажив иссеченное жуткими шрамами лицо и длинные черные волосы, волнами ниспадающие до самых плеч. Один-единственный удар кулаком в лицо заставил собиравшегося напасть рухнуть на соседний стол, сломав его при этом своим весом. Человек схватился за лицо и пронзительно закричал – глаза не было. Кровь заливала его ладони, вытекая из опустевшей глазницы. Не привыкший к трактирным дракам эльф, не раздумывая, бил насмерть, не щадя никого и ничего. Так обычно солдаты ведут себя на войне, но лорд Мертингер слишком долго не жил в мире с самим собой, и для него любой ответ на агрессию со стороны чужаков был равносилен смертельному выпаду. Как только пролилась кровь, около десятка пиратов схватились за ножи. Мертингер, увидев это, обнажил Адомнан-Голод, свой черный меч. Клинок заплясал в руках лорда, привычно наливаясь холодной яростью. Меч чувствовал близость крови и словно пел, предвкушая утоление вечной жажды. – Я пришел только задать пару вопросов, – обратился эльф к пиратскому капитану в последней попытке остановить кровопролитие. – Джим Райфен не разговаривает с такими, как ты, ублюдок! – прорычал тот в ответ, встав и выхватив свой клинок. – Вы все умрете, – честно предупредил Мертингер. – Вали его, парни! – раздалось в ответ, и эльф на одно короткое мгновение застыл, ледяным взором окидывая предстоящее поле боя, словно дракон, приготовившийся к смертельному броску на врага... Сначала в него полетела табуретка – эльф увернулся, слегка шагнув вправо, затем метнули нож, который Мертингер отбил каким-то невероятно быстрым взмахом меча. После корсары навалились на него всем скопом. Ножи замелькали с поразительной скоростью, все пираты были мастерами ближнего боя, но все же им было далеко до умения восьмисотлетнего эльфа. Тот просто шагнул назад, упершись спиной в деревянную резную колонну, поддерживающую потолок. Затем раскрутил перед собой не знающий преград Адомнан, нанося смертельные удары с поражающим равнодушием. Один за другим противники падали, кто с кровоточащей резаной раной, кто с проколотой грудью, кто-то остался без руки. Голова одного из нападавших откатилась в сторону, прямо к дико вопящей Сьюзи, отчего та одним движением вспорхнула на стол, подобрав юбки. В другом месте на полу стенал изувеченный человек: судорожно обнимая свои внутренности, он тщетно пытался засунуть их на место, в разрубленный живот. Глядя на развернувшийся кровавый пир, испуганный Жакри попытался было незаметно ретироваться из трактира, пока на него никто не обращает внимания, но поскользнулся на влажном от крови полу, и в следующий миг на него рухнул лишенный половины черепа мертвец. Мальчишка заверещал и, высвободившись, ринулся под стол. И зачем он только привел этого чужака сюда?! Эльф подбросил ногой табуретку и попал ею в лицо одному из корсаров, а следующим движением молниеносно ударил мечом и подрубил тому колено. Человек с криком упал на стол. Чужак успел заметить, что другая нога у бедняги деревянная. Что ж, теперь ему придется приделать вторую такую же. Мертингер не испытывал к раненым и умирающим врагам ни капли жалости, он вообще казался лишенным этого чувства. Методично и с ледяным спокойствием на лице он убивал и калечил своих врагов одного за другим, лишая их возможности сражаться. Многие посетители надолго и в красках запомнили это жуткое зрелище, а полупьяный менестрель по имени Брайан Звонкий, когда-то знаменитый на весь Ронстрад бард, после прилюдно клялся всеми богами, что сама Смерть посетила его этой ночью. Впрочем, очень скоро старый пропойца и впрямь загремел на кладбище, так что, вполне возможно, именно так оно и было на самом деле. На полу трактира уже лежало шесть корчащихся в агонии тел, когда на весь зал прогремел яростный голос: – Прекратить немедленно! Мечи в ножны, ублюдки, или я лично вас всех на вертела понасаживаю! Уцелевшие пираты вместе со своим предводителем отступили, тяжело дыша, но ножей из рук не выпустили. Эльф тоже не спешил исполнять приказ, направив острие меча в сторону говорившего. Им оказался сам хозяин трактира, Илдиз Тагур, человек жесткий, но при этом честный, что было большой редкостью в Сар-Итиаде. Трактирщик держал в руках тяжелый пехотный арбалет, способный с пятидесяти шагов пробить полный латный доспех, а сзади стояли двое его людей, весьма сурового вида, с такими же заряженными арбалетами. – Райфен! Джим, чтоб тебя Бансрот забрал, ты опять за свое! – Старик Тагур разъярился не на шутку. – И вы, сударь, кто бы вы ни были! – Он зло повернулся к эльфу. – Убирайтесь оба из моего трактира! Если вам так охота прибить друг друга, можете сделать это на улице, а не ломать мою мебель! Пираты злобно переглянулись, но предпочли принять неизбежное. Они спрятали оружие, молча подобрали своих убитых и раненых и отправились прочь. Лишь на пороге, у самой двери, разъяренный Райфен обернулся, указав пальцем на так и не сдвинувшегося с места Мертингера: – Ты мне еще за это ответишь, мразь! Эльф промолчал, убирая меч в ножны. Затем вернулся к своему столу, под которым все еще прятался притихший и испуганный Жакри, и стал собираться. Сложил с тарелки в небольшую дорожную сумку уже успевшее остыть мясо, предварительно завернув его в какую-то ткань. Туда же отправилась так и не откупоренная бутылка вина. Все это эльф хладнокровно проделал под прицелом арбалетов. Подумав, Мертингер достал горсть золотых монет и бросил на стол. Жакри вылез на свет и проводил монеты жадным взглядом, а хмурый трактирщик одобрительно кивнул. – А как насчет моего золотого? – некстати заикнулся паренек. – Ты съел его сегодня за ужином, – равнодушно ответил эльф. В это время с улицы послышалось обреченное лошадиное ржание. Мертингер вздрогнул – он узнал голос своего скакуна. Лошади были единственными существами в этом мире, которых он по праву считал своими друзьями. Сами того не ведая, корсары умудрились ударить его по-настоящему больно. Жакри ринулся к окну, которое выходило на конюшню. – Милорд, они убили вашего коня! Вот мерзавцы! Эльф ничего не ответил, молча повернулся и направился к выходу. Оторопевшие посетители трактира благоразумно расступались перед ним, освобождая дорогу, а трактирщик проводил его до самой двери ложем арбалета и торчащим из него болтом. Немного замешкавшись, Жакри бросился следом. * * * Освещенный тусклым светом скрытого облаками месяца, Мертингер шел по пустынным улицам быстрым, походным шагом, так что увязавшемуся за ним мальчишке приходилось чуть ли не бежать за ним. Тяжелый мешок, снятый с трупа бедняги-коня, был переброшен через плечо эльфа и перетянут ремнями – он походил на огромный горб, но не мог замедлить быстрой походки бывалого солдата. К подобному способу передвижения эльф привык за долгие годы военных походов на суровом севере Конкра, где далеко не всегда можно было рассчитывать на скорость и выносливость скакуна. В походе конь мог пасть от обморожения, враги могли убить его или отравить, подсыпав жгучего яда в ближайший источник. А уж в Стрибор лошадям и вовсе дороги нет, кони там – верный способ привлечь внимание голодного дракона. Но сейчас эльф шел по ночному городу людей, городу, живущему своей привычной и столь мнимо мирной жизнью. Здесь не было ни вражеских армий, ни лютых морозов, ни отравленных стрел, и все же в душе у эльфийского лорда застыло ощущение притаившейся рядом опасности, много раз спасавшее его на войне. Да, от людей он не ждал ничего хорошего. Возможно, среди них и есть настоящие воины (Мертингер вспомнил рыцаря, спасенного им в Гортене), и у некоторых из них даже присутствует некое подобие чести, но это скорее исключение из правила, причем чересчур редкое исключение. Варвары, они и есть варвары. Нет, Мертингер не относил себя к тем немногим из своих сородичей, кто считает эльфийский народ единственно достойным жить под небесами, напротив, он всегда считал, что каждого, в ком есть хоть крупица разума, следует судить по его делам, неважно, кто он, человек, эльф или подгорный гном. Сам он отказывал в этом праве лишь оркам, но этих животных вряд ли можно было считать разумными существами, в отличие от людей. И все же глазам эльфа на землях Ронстрада предстали лишь страх слабых и торжество зла, коварства и подлости сильных. Все то, чему он стал свидетелем за неполных двенадцать дней пути, все виденное им слишком разочаровывало в людях. Все его попытки разглядеть в них хоть что-то хорошее разбились, будто сброшенные с высокой башни, когда эти мерзавцы посмели нанести ему жестокую боль, убив верного друга. Мертингер даже представить себе не мог, как это можно – убить коня, убить просто так, не из корысти или на войне, а лишь из одной только ненависти к его хозяину. – Не слишком удачное начало, правда? – Надоедливый мальчишка упорно не желал отставать. – Возможно, в другом месте больше повезет. Эльф остановился, зло посмотрев на паренька. Оборванец невольно отпрянул, бросив взгляд на угрожающе выступающий из-под плаща эфес меча, когда иссеченное шрамами лицо эльфийского лорда с ледяными глазами повернулось к нему. – Пощадите... – Парень испуганно попятился и, споткнувшись, растянулся на земле. В его памяти все еще стояли те стремительные хладнокровные выпады черного клинка, бьющая фонтаном кровь, отсеченные головы и конечности – все то, чему он только что стал невольным свидетелем. Но Мертингер не собирался убивать своего незадачливого проводника. Он вообще никогда не убивал просто так, в отличие от людей. Вместо этого эльф сунул руку в карман, вытащил золотую монету и бросил ее на землю, рядом с испуганным мальчишкой. Монета тихо звякнула, ударившись о камень. После он повернулся и пошел дальше, не оглядываясь. – Нет! Милорд, подождите, пожалуйста! – Паренек резво подобрал монету, спрятал ее за пазуху и, убедившись, что страшный меч не покинул ножен, опять побежал догонять эльфа, уже свернувшего в какой-то узкий переулок. – Милорд, не оставляйте бедного Жакри! Райфен убьет меня, если найдет! – Крысеныша вроде тебя? – Эльф остановился, размышляя. – Зачем им тебя убивать? – Да они коню вашему горло перерезали! Думаете, меня пожалеют? Слова парня звучали правдиво, слишком правдиво, но Мертингер чувствовал, что это далеко не вся правда. И все же... – Хорошо, можешь идти со мной. Покажешь, где здесь приличный постоялый двор. Мне надоел этот город. Жакри радостно закивал и зашагал вперед, указывая дорогу. Очередной путь от одного фонаря к другому... А немного погодя следом бесшумно трусил Черный Лис. Умный зверек корил себя на чем свет стоит и не мог понять, что только что произошло. Все вышло совсем не так, как он задумал. Не стоило подсовывать Мертингеру мальчишку, чтобы тот привел его в нужное место. Он-то наивно полагал, что эльф быстрее найдет то, что ищет, если ему немного помочь. Неужели он ошибся? И как такое возможно? Все случилось оттого, что он забыл: судьба не прощает игр с собой, и он, Черный Лис, только что во всей красе увидел ее злобный оскал. Смерть дыхнула на него из трактира «Кинжал и монета». Все вывернулось наизнанку. Что ж, пусть дальше все идет своим чередом, он не будет вмешиваться до тех пор, пока не будет уверен, что его действия не вызовут ненужных последствий... Утешившись этой мыслью, Черный Лис проследил, куда вошли Мертингер и его провожатый, и отправился на покой. Даже он не мог знать, что все будет лишь хуже и засеянные им «полезные обстоятельства» обернутся лишь новыми кровью, горем и болью. 9 августа 652 года. Примерно за месяц до описываемых событий. Тириахад Они все лежали. Лежали на холодном мраморном полу, застывшими взглядами уставившись прямо над собой. Разбросанные, точно выпавшие из корзины шута куклы-марионетки, они валялись кто где, распростертые и неподвижные. У каждого в плече торчала длинная тонкая спица, выпущенная из арбалета. Небо в проломах потолка походило на тяжелое белокаменное надгробие и грозило в любое мгновение рухнуть вниз всей своей необъятной мощью. Кончики пальцев левой руки немного подергивались, и Логнир Арвест ощущал нечто мокрое и горячее под ними. Все тело будто было отлито из воска – возможности осознанно двинуть хотя бы одним мускулом не представлялось никакой. Он не знал, что с его спутниками, живы ли они или уже истекли кровью. Лишь Гарра. Она лежала где-то совсем близко. Орчиха тяжело дышала, с болезненным присвистыванием, но с каждым мгновением все тише и тише. Хрип, издаваемый ее легкими, походил на звук, который издают продырявленные кузнечные мехи, нагнетаемые с очередным разом все слабее. Меж ними кто-то ходил, осматривая неподвижные тела. Подчас боковым зрением Логнир во враз налившемся бурым туманом воздухе мог уловить смутное движение в стороне. В какой-то миг и над ним нависла фигура незнакомца. Это был человек в длинном черном плаще и высокой шляпе с длинным алым пером, прикрепленным вычурной серебряной застежкой к тулье. Повязка скрывала половину его лица, отчего можно было различить лишь глаза, равнодушные и столь же холодные, как и мрамор под спиной. Сеньор Прево... Черный Пес Каземат, командир тайной королевской стражи Ронстрада, носил маску и алое перо на черной шляпе – это все знали... Но это совершенно точно был не он. Склонившись к самому лицу Логнира, незнакомец стал оглядывать его столь пристально, что перестал моргать и будто бы даже затаил дыхание. Он навис так низко, что распростертому человеку показалось: вот-вот, и его съедят, еще миг, и обладатель алого пера сдернет повязку, под которой окажутся огромные клыки, или паучьи жвала, или, как у особо жутких чудовищ, присоска, которая втягивает в себя плоть жертвы, отрывая от нее куски кожи вместе с мясом и костями. Бывший королевский сотник ощущал себя блюдом на обеденном столе. Ловкие и быстрые пальцы в черных бархатных перчатках начали ощупывать все тело Логнира, и ему казалось, будто два огромных паука ползают по нему. Хотелось их стряхнуть, вскочить, придавить сапогом, но он не мог. Яд разлился по всему телу, превратив кровь в свинец, а тело – в неживой камень. Обыск завершился – несколько кинжалов, скрытых лезвий и клинков исчезли из отведенных им мест в складках плаща, рубахи, из-за голенищ сапог. Но, судя по всему, незнакомец искал вовсе не спрятанное оружие. Он вновь застыл над своим пленником, склонившись к самому его лицу. Глаза их встретились, и своим серебристо-стальным взглядом обладатель алого пера на шляпе будто бы попытался пронзить Логнира. В какой-то миг чужак заговорил: – Для тебя же будет лучше, если ты перестанешь недоумевать, а будешь слушать. – Его слова из-за повязки звучали немного приглушенно, но говор был ровным и размеренным. Волна чужого хладнокровия накрыла распростертого человека. – Логнир Арвест. Уроженец Восточного Дайкана, сын Джеймса Арвеста, смотрителя городских часов, и Мэри, в девичестве Колтон, швеи. Тридцати шести лет. Вдовец. Сотник армии его величества в звании капитана и командир двадцать первой северо-восточной заставы. Награжден Золотой Лилией за выслугу лет (двадцать), дважды Червленым Сердцем за доблесть, дважды Серебряным Львом за походы в Со-Лейл, а также Знаком Короны-Лилии за верность и преданность трону Ронстрада. Похвально. Но после этого идут не слишком приятные вещи. Супруга, Хлое, в девичестве Хиггинс, цветочница. Обвенчаны в Дайканском приходе преподобным Уолтером Маккензи, два года замужества. Недолговечна счастливая жизнь солдата, верно, капитан Арвест? Обычная история: раз сел на коня – жена не твоя. Если не ошибаюсь, того человека звали Хенек Бри, тридцати двух лет от роду, младший помощник королевского министра экономики. Чиновник из столицы, тот еще хлыщ. Найден мертвым в своей комнате на улице Уиллоу, двадцать два, что в Старом Гортене. Ноги переломаны, на шее – петля. Скрученная с такой силой, что от горла и позвоночника ничего не осталось. Далее. Сама Хлое Арвест. Найдена там же, сидящей на стуле за обеденным столом, прямо напротив собственной отрубленной головы. Когда неудачливые любовники были обнаружены, их уже изрядно подточили мухи. Оба тела погребены на городских кладбищах: он – по настоянию и заботами дальних родственников – в парке Мэпл-айд, за восточной стеной города, где, как вам известно, капитан Арвест, хоронят столичных богатеев; она – в низине Гримшир – бедняцком месте... Установлена примерная дата кончины вашей неверной супруги и ее чиновника – совпадает по всем бумагам с кратковременным отпуском с заставы некоего Логнира Арвеста, сотника его величества. Столько лет прошло, и ни одной зацепки, ни одного подозрительного действия с вашей стороны, так что мы уж и не чаяли привести столь безжалостного преступника на виселицу. Ни единого доказательства... И не нужно так округлять глаза, капитан Арвест, не нужно так напрягать шею – покачать головой вам все равно не удастся. И спорить не нужно. Я ведь не охотник за отрицанием, моя цель несколько иная. Меня не нужно уверять, что вы не убивали супругу, я-то вас, слово чести, понимаю превосходно, вот только... что же вы так неаккуратно, в самом деле? Если позволите замечание, я бы неверную жену разрезал на кусочки, еще живую, и скормил ее любовничку в сыром виде. А его – на дно трясины, как водится. И следов никаких, и... что сказать – он ею полностью насытился бы, а она отдалась бы ему вся, без остатка – все счастливы... Не нужно, капитан, не шевелитесь. Не напрягайте мышцы, просто лежите – иначе, когда эффект белладонны сойдет на нет, будет лишь больнее – не нужно шевелиться. Вы знаете, что я говорю правду, и поспорили бы, если бы могли говорить, конечно, лишь из пустого духа противоречия. Не нужно этого... Я не собираюсь спорить, я всего лишь рассказываю вам о фактах, известных королевской тайной страже. Как мужчина я вас прекрасно понимаю, но как служитель закона – не смею, уж простите. Но давайте вернемся к вашей многоцветной, как багровое на алом, жизни, капитан Арвест. Вы не против? Итак, после упомянутого убийства вы осели на своей заставе, полагаю, боясь даже помыслить о содеянном – совести мечом в клыкастую пасть не ткнешь и кольчугой от нее не прикроешься, верно? И все вроде бы было хорошо. Никто ни о чем не догадывался, все шло своим чередом, пока не наступил памятный день – тринадцатое апреля шестьсот пятьдесят второго года от основания Гортена. В этот день вы, капитан, продали свою родину. Спокойно-спокойно... не будем говорить о цене – каждому ведь свое: кому-то будет мало и десяти тысяч тенриев золотом, а кому-то достаточно и одной-единственной женщины. – Взгляд говорившего стал непроницаемым. – Что посулил вам враг, мне не важно, это будет важно сеньору старшему королевскому судье Себастьяну Уилларду, когда он будет выносить приговор, или же его величеству королю Инстрельду Лорану, если будет его воля судить главного изменника Ронстрада лично. Меня же интересуют лишь факты вашей дальнейшей деятельности, капитан. Повторяю, расслабьтесь. Ну что вы, право дело, как мальчишка непослушный! Открыв ворота и впустив врага на заставу, вы предали две сотни жизней ваших подопечных и сослуживцев кровожадным тварям из лесов. Помимо этого, вы дали им проход и на две соседние заставы. После этого вы отправились в Конкр, где получили указания от вражеского правителя... Вы не думайте, что я все это придумываю, капитан Арвест. Об этом четко значится в журнале сеньора Каземата, записи сделаны его рукой лично. Человек с алым пером на шляпе вытащил из-под плаща толстую тетрадь и открыл ее на заложенной странице. После этого повернул и ткнул прямо под нос неподвижному пленнику. Мокрыми глазами Логнир с трудом сумел прочитать сделанную ровным почерком запись: «6 мая 652 года. Степень важности: II. Цель: арест заговорщика и передача его трибуналу. Умысел: защита от покушения на жизнь Его Величества. Место: Новый восточный тракт на пути между Дайканом и Гортеном. Время: по прибытии и поимке. Подозреваемые: Логнир Арвест, сотник королевской армии в звании капитана, и все сопровождающие лица. Легенда: отсутствует. Дополнения: взять живым». – Там около шести страниц обвинений, это лишь – вывод. Могу вас поздравить, капитан Арвест. Во-первых, вам тогда ловко удалось избежать ареста. Во-вторых, мало кому удавалось собственными глазами увидеть приказ о собственной поимке. А уж если сам Бриар Каземат потратил на вас чернила, то дело совсем худо. Итак, что мы имеем на данный момент? Двойное убийство, измена трону, заговор с целью убийства монарха, страшно подумать, но это еще не все. Присовокупить к списку можно еще дезертирство – вас со службы никто не отпускал, – приказы отсутствуют. Также якшание с мерзкими орками, различным сбродом и висельниками Сар-Итиада, подделка королевских судовых документов (неужели вы думали, что ваша «хитрость» не выплывет?), сопротивление при аресте и прочее, и прочее... Все очень печально, капитан Арвест. Можно подытожить, вы – очень опасный человек и закоренелый преступник, дорога вам одна – последний поклон, песня топора, и голова – на пику ограды дворца. То же – и вашим спутникам. Тише-тише... Вы спросите меня, отчего же я проделал такой путь, чтобы найти вас? Отвечу: для закона нет такого понятия, как расстояние. Тем более что после этого задания я получу новое звание и должность. Но во всем этом есть некая деталь, некий подвох – куда же без него. Объясню. Я служу трону Ронстрада, как вы уже могли уяснить, капитан, но, позволю себе заметить, что само понятие «трон» подразумевает в себе не только какого-то одного человека, сидящего в высоком удобном кресле с мантией на плечах и короной на голове. На самом деле – это много людей, и почти каждого из них вы не знаете. Обратите внимание на то, что я не сеньор Прево и цели у меня несколько иные. Скажу так, есть некто в Гортене, кому вы (и все ваши спутники, разумеется) нужны целыми и невредимыми. И в мою обязанность входит доставить вас к нему. Пока что вам не нужно знать, кто это, – просто поверьте: это очень влиятельное лицо, я бы отметил – самое влиятельное в королевстве и не только. Возможно, – я говорю «возможно», а не «совершенно точно», – именно эта встреча в Гортене станет вашим спасением, поэтому в ваших же интересах не оказывать сопротивления. Человек с алым пером на шляпе выпрямился. – Вы терзаетесь вопросом, отчего я говорю вам все это именно так, капитан? Не буду скрывать. Как показала практика, если хочешь, чтобы тебя слушали, сделай так, чтобы твой собеседник не мог говорить, не мог убежать, не мог заткнуть уши, не мог, по сути, ничего, кроме как – правильно – слушать. Вы меня выслушали, и теперь перед вами встает выбор – либо в таком состоянии, как у вас сейчас, вы будете добираться до самого Гортена, либо будете вести себя благоразумно и не строить заведомо обреченных на провал самоубийственных планов побега. В последнем случае вам останется только дойти под конвоем к северной границе Тириахада, а дальше уж не заботиться о боли и усталости в ногах до самой столицы нашего славного королевства. Сейчас вы чувствуете, как глаза смыкаются и вы засыпаете? Что ж, действие яда сходит на нет. Когда вы проснетесь, сможете вернуть себе власть над своим телом. И тогда, прошу вас, Логнир Арвест, давайте без глупостей, иначе... иначе еще одна отравленная спица в плечо, веревка вокруг ног, и вас волоком потащат, куда мне нужно. И, смею заметить, мои душевные терзания по поводу причиненного вам неудобства не пойдут ни в какое сравнение с этим самым причиненным вам неудобством... Сознание уже почти покинуло Логнира, когда он услышал над головой чей-то голос: – Слепень! Кого-то не хватает! Человек с алым пером на шляпе оглянулся и быстро окинул взглядом неподвижных распростертых пленников. – С ними был еще коротышка! Этот гоблин! Ищите его! – Бансрот подери! Слепень, тут след крови и лаз, ведущий в подземелья! Он ушел! – Ничего, найдется... – пробормотал Слепень. Своего хладнокровия он так и не утратил. Отрава действительно слабела, и Логнир Арвест, закрывая глаза и проваливаясь в сон, сумел легонько улыбнуться. Казалось бы, его положение было незавидным, но он догадался, кем именно являются и сам Слепень, и его подручные. Когда человек с алым пером на шляпе поднимался, капитан успел разглядеть у него под плащом черный камзол, расшитый вязью красных букв, рун и таинственных знаков. Конечно же, простой служака ни за что не смог бы их прочесть и понять, но тем не менее они прекрасно выдали своего хозяина. Это давало некую призрачную надежду... Будто сперва отрезанными, а после неправильно пришитыми на место, непослушными пальцами бывший сотник Ронстрада крепко сжал бесчувственную ладонь Гарры и крепко заснул. 8 сентября 652 года. Центральная часть Срединных равнин. Графство Аландское. Замок Сарайн Он лежал в глубокой мягкой постели. Обложенный белыми подушками, закутанный в теплые одеяла, он чувствовал себя непривычно комфортно, а окружающее пространство для него ограничивалось тяжелыми складками темно-синего полога. Где-то там, за этими матерчатыми стенами, шипели и хрустели дрова в затухающем камине, но полутьма давящей завесы не пропускала ни единого проблеска огня. Человек пошевелил рукой – передернулся от боли, двинул другой – терпимее. Пальцы аккуратно нащупали широкую повязку, обмотанную вокруг его тела – бок и живот были полностью перебинтованы, да так туго, что даже дышалось с трудом. Раненый подумал, что теперь он отчасти понимает ту боль, какую испытывают все благородные дамы, что носят корсеты. Воздух с трудом проникал в легкие, возможно, именно поэтому у него начала сильно кружиться голова, когда он рискнул приподнять ее с подушки. А быть может, он еще просто не отошел от раны? От ран... Тугая повязка перетягивала и плечо, рукио он почти не чувствовал. Сколько он здесь лежит? Все равно... Главное, что лежит в теплой постели, а не припорошенный сухой, безжизненной землей или сброшенный в гадкую зеленую топь. Что же произошло с ним после того, как он упал во тьму? Этого он не помнил. Но помнил почему-то другое. В воспоминаниях всякий раз отчетливо вставали двое старших мальчишек. Один – высокий, сильный, с красивыми каштановыми волосами и глазами цвета сосновых иголок. Второй – стройный, подвижный, с горящим взором серо-зеленых глаз и вьющимися русыми волосами. Ухоженные, холеные и избалованные – сам он таким никогда не был. Старший мальчишка, зеленоглазый, отчего-то его никогда не любил и старался всюду унизить и оскорбить, его дружок недалеко от него ушел. Он не помнил, чтобы когда-то играл с ними, даже когда они были совсем маленькими детьми. Даже когда старик-маг просил их брать его с собой в свои игры, они жестоко прогоняли ненужного им младшего или же просто игнорировали, будто его рядом с ними и нет совсем. Тогда он плакал, обижался, бежал жаловаться магу или благородному лорду Уильяму, что еще больше злило его «товарищей». Зеленоглазый, наслушавшись сказок старого волшебника о легендарной птице-фениксе, возомнил себя ею и старался показаться большим, чем являлся на самом деле. Его дружок поддерживал эту глупую игру. Они вечно что-то устраивали, куда-то убегали, нарушали правила, все, какие только могли, – назло лорду Уильяму и старому магу. Когда он был еще несмышленым (в их, конечно, понимании) ребенком пяти лет, он просил их взять его хоть раз с собой, но высокомерный и напыщенный зеленоглазый говорил: «Тебе с нами нельзя, малышня, у нас – взрослые дела! Мы рыцари, а тебе еще нужно сказки перед сном рассказывать, а то заснуть не можешь!» «Да! – поддерживал его товарищ. – Пойди вон поиграй с Изольдой и Леоннеей! Они – достойная тебя компания! Побежали, Ди!» И они убегали, оставив его на расправу этим двум несносным девчонкам, дочерям графа и герцога. Что было спрашивать с гордеца Ди? Он всегда таким был. Но вот кого он никогда не мог понять, так это Тели! Он ведь являлся ему почти братом! Но кузену было на него абсолютно плевать. Он, к слову, платил им тем же. Всякий раз старался досадить. Очень метко несколько раз пожаловался – обоих на неделю посадили под замок, лишив сладкого. В другой раз их заперли на полторы недели, а в третий... они его просто побили. Но ему было все равно – он и дальше продолжал на них жаловаться, всюду, где мог, портил им их приключения и «подвиги». Поэтому нечего удивляться, что к восьми годам он стал озлобленным, похожим на волчонка, противным мальчишкой, который всюду и всем при любом удобном случае делал пакости. Таким он, признаться, и остался на всю жизнь... Человек в кровати запел, точнее, засипел свою любимую песню, старую балладу, еще из тех, где рифмы не всегда созвучны, зато слова продирают до дрожи... Эту песню он услышал однажды в одном довольно-таки мрачном трактире где-то неподалеку от перекрестка гортенского и хианского трактов: Кровью на лезвии вычерчен путь. Не скрыться с него, не сойти, не свернуть. Грохочет погоня, пасть скалят мечи — Тропа твоя зыбка, как пламя свечи. Шаг в сторону – пропасть, дух в пятки уходит, Но выбор твой сделан, тебе он подходит: Ты весь – лицедейство, тысячи масок, Вся твоя жизнь из опасностей-красок. Подставишь, предашь, оклевещешь, солжешь, Убьешь, если надо, вонзишь в спину нож. Повсюду враги: и свои, и чужие, Ты больше, чем жизнь, любишь игры такие... Мягкие подушки в его жизни являлись непривычной роскошью, хотя по своему положению он просто обязан был все свободное время возлежать на перинах. Вместо этого он бродил по дворцу как тень и всем, кому только мог, старался испортить настроение, сделать какую-нибудь гадость. Один раз даже поджег лучиной знаменитое алое перо на шляпе его сиятельства сеньора Прево. Оттого и личная неприязнь Бриара к его персоне, которая аукнулась ему много лет спустя. Вскоре он стал замечать, что его сторонятся, его избегают. Бывшие навязанные «подружки» все куда-то поисчезали, он остался в полном одиночестве. Даже старый маг находил всякий раз какой-нибудь предлог, чтобы улизнуть от этого вредного, назойливого ребенка – еще бы, он же вечно был так занят! Боролся со страшными и безжалостными темными магами. Темные маги... они всегда привлекали его, озлобленного на весь мир мальчишку, в их образе он мог разглядеть некую романтическую таинственность, их сила, независимость, возможности всегда его восхищали. Ему были не по душе слезливые рассказы о светлых рыцарях и прекрасных дамах – он любил истории о страшных некромантах и их зловещем колдовстве. Он решил, что однажды сам станет темным магом и непременно всем отомстит. Его любимым персонажем сказок всегда был Черный Лорд Деккер, великий и могучий повелитель некромантов мрачного Умбрельштада, хотя первое место для мальчишки он делил с другим колдуном – печально известным убийцей Коррином Уитмором, которого все знали под прозвищем «Белая Смерть». И если хладнокровный и величественный Черный Лорд символизировал для него, ребенка, благородство и силу, то Коррин Уитмор – гнев и страсть. Страшные сказки о темных магах... Они очень повлияли на его еще не окрепшее сознание и мировосприятие. Он частенько бродил по дворцу в тянущейся за ним едва ли не на пять футов по полу черной мантии, набросив глубокий капюшон на голову. Истинный призрак в истинно кровавом поместье. Даже лорд Уильям, который всегда поддерживал вечно обиженного мальчугана и был тому самым близким человеком – поскольку его родители умерли, когда он был совсем мал, – больше не выказывал ему отеческих чувств, ссылаясь на загруженность делами королевства. Славный Лорд-Протектор был действительно настолько занят, что не мог выделить даже пяти минут на ребенка – сирота его прекрасно понимал, – чужого ребенка. Мать умерла при родах, отец прожил еще полгода. Потом случилось то, что сделало ничего не осознающего младенца кровным должником. В бою с орками отца, тяжелораненого, из боя вытащил сотник королевских войск Граймл, продлив тому жизнь на полторы седмицы мук и горячки. Он все равно умер от ран, оставив сына. Сына, который спустя много лет все же отплатил свой долг – должно быть, чересчур дотошно, – он вытащил Граймла из боя, но тот так же скончался от полученных ран. Долг был выплачен до последнего тенрия и до последнего мучительного вздоха, до последней капли кровавого пота и последнего слова предсмертного бреда. Но это было гораздо позже. Как говорилось, сирота, истово увлекавшийся темными магами и их зловещими деяниями, рос во дворце в полном одиночестве, пока однажды, когда ему было восемь лет, он не решил проследить за Ди и Тели, которые в очередной раз оставили в дураках своих охранников и сбежали из дворца и города. Далеко он за кузеном и его лучшим другом не прошел. Спрятавшись вместе с ними в телеге с сеном, что направлялась из столицы в деревню, он проехал всего лишь несколько миль по тракту, пока они его не заметили. Надавав незадачливому шпиону подзатыльников и немного вываляв в пыли, они ссадили его прямо в лесу. Обиженный ребенок пошел в чащу и шел так несколько часов, пока не выбрел к небольшому озеру. Там он и сел отдохнуть. И там он встретил ее... Раненый все бормотал себе под нос свою песню: Шпионом родился, не лги, что им стал, Ведь в сердце твоем только ложь и металл, Кинжал, склянка яда, поддельные письма. Всегда одиночка, везде независим. И дома ты не был, казалось, сто лет, Но поздно обратно, для всех – тебя нет. Твой дом не сожжен, но семья как чужая. «Зачем их оставил?» – себя проклинаешь. За что ты боролся, ответь наконец?! Глупец ты, бродяга и снова глупец! Уходишь все дальше; не жди, что вот-вот Окликнут тебя или взгляд позовет. Придет новый день, и ты в путь соберешься, На голос любимой не обернешься. Хохочет опасность, и ждешь, чтоб убили... Ты больше, чем жизнь, любишь игры такие... Она тоже вышла из леса. Красивая, богато одетая, как Изольда или Леоннея, но что-то в ней было другое. Теперь, спустя много лет, он четко осознавал, что именно – тогда она просто не знала, кто он такой. Она подошла и села рядом, что-то говорила ему, но он не слушал, он думал, как бы оскорбить ее побольнее – такая черствая была у него душа. Тонкие черты, глубокие, словно это самое озеро, карие глаза, открытое приветливое лицо. И улыбающееся ему... улыбающееся. Ему уже давно никто не улыбался. Извечные вымученные оскалы и натянутые, как струны на арфах, усмешки придворных не в счет. Давно прошли те времена, когда он мог зайти в кабинет к лорду Уильяму и тот, увидев его, радовался, откладывая в сторону перо, свиток с очередным указом, и рассказывал ему какую-нибудь занимательную старинную историю. Теперь все на него смотрели с плохо скрываемым отвращением и презрением. «Меня зовут Агрейна», – сказала она. И имя у нее красивое. Может, столкнуть ее в озеро? Посмотреть, как она будет плакать, вся мокрая и грязная... или вообще утонет. Слезы потекут у нее по щекам, смешиваясь с озерной водой. Кувшинка застрянет у нее в волосах... Она очень красиво смотрелась бы с кувшинкой... Стоп. Что за глупые мысли! Он думал, как бы ее обидеть, чтобы было побольнее, – совсем незнакомая девчонка не сможет на него наябедничать... Он смотрел на ее отражение в глади озера. Очень красивая и, было видно, добрая, не то что эти... подлизы и злюки, дочери глупых придворных, которые только и пытались заманить его, обречь на дружбу с собой, а затем, в будущем, он это уже тогда понимал, и на выгодную женитьбу. Их мамочки и папочки заставляли их делать это. Как же они противились, не хотели, эти разукрашенные всякими бантиками и рюшечками куклы! Они плакали, они топали ножками, но все равно шли «дружить» с капризным мальчишкой из королевской семьи, со злым принцем Кларенсом, что таскал их за косы и швырял в них грязью. Который обзывал их и угрожал заколдовать – даром, что в те времена ему это было сделать не легче, нежели взлететь. Она, эта незнакомая красавица Агрейна, все время спрашивала, как его зовут, но он упорно молчал. Спустя тридцать лет он, конечно, понимал, что его показная гордость и отчужденность выглядели тогда до боли глупо, но сейчас уже было поздно что-либо менять. Ди и Тели всегда смеялись над его тонким девчачьим голоском, поэтому он не хотел и с ней говорить. Он боялся, что она расхохочется или, что еще хуже, просто убежит. Но какой-то странный порыв заставил его сказать: «Меня зовут Клэр». Она не убежала, даже не засмеялась! Вместо этого сказала: «У тебя очень красивый голос, такой добрый и глубокий». Тогда от удивления и неожиданности он едва во второй раз не плюхнулся в воду – первый был, когда она тронула его за плечо, только появившись на поляне. Он больше не хотел ее обижать. Никто не относился к нему с добротой, даже лорд Уильям перестал. А как же он удивился, когда узнал, что его новая знакомая – родная дочь Лорда-Протектора. Он просил, чтобы ему позволили остаться в замке Агрейны, старый маг, Лорд-Регент и сэр Уильям, Лорд-Протектор, согласились, лишь бы избавиться от него и не видеть каждый день во дворце. Как он был им благодарен, они даже не представляют... Человек в кровати здоровой рукой потеребил синий бархатный полог – это именно та комната, где когда-то жил этот злой и обидчивый мальчишка, которому так не повезло родиться принцем королевской крови. Это именно та кровать, на которой он столько раз засыпал в своем жестоком и безрадостном детстве. Хриплый голос все так же шептал балладу: В руке зажата сталь, погоня дышит в спину. В глазах застыл испуг, представил ты картину: Сбежать уже никак, лишь только обернись... И жизнь на волоске, не сон, но ты проснись! Торчит кинжал в спине согнувшейся твоей — То значит, что шпион другой удачливей, хитрей. Твой долг сполна оплачен, и ты забудь о нем, Колени преклонишь не ты пред королем. Ты помнишь этот день, как будто бы сейчас, Ты помнишь свою гордость и роковой приказ. Ты их всегда, не думая, старался-выполнял. И многих на пути своем безжалостно убрал. Но вот и твой черед настал с удачею проститься, Безвыходно и глупо, но ты, брат, провалился. Подставил сам себя, от смерти не уйти, Враг ловок и хитер – сумел тебя найти. Лишь погибель – удел или цепи стальные. Ты больше, чем жизнь, любил игры такие... Хриплые слова баллады закончились всхлипом. Теперь он плакал. Человек в комнате совершенно точно плакал! Большая подушка глушила рыдания, но даже через толстую дубовую дверь гостевой спальни их было слышно. Последние слова он шептал сквозь слезы. Их уже было почти не разобрать, поэтому леди Агрейна – совершенно недостойное поведение для благородной, хорошо воспитанной дамы! – вплотную прижала ухо к замочной скважине. Закончив шептать свою печальную балладу, Кларенс замолчал. Каждый вздох сопровождался хрипом. Сердце леди Агрейны сжалось. Неужели это все происходит наяву, происходит не во сне? – Я знаю, что ты там! – вдруг воскликнул он. Леди Агрейна даже отшатнулась от двери. Не пристало взрослой и, несомненно, приличной даме подслушивать у чьих бы то ни было дверей, а уж тем более если это дверь комнаты в твоем собственном доме. – Позволите? – Она легонько постучала. – Да, разумеется, – послышалось из-за двери. – Это ведь твой заомок. Леди Агрейна набрала в легкие побольше воздуха, будто не переступала порог, а прыгала в бушующую воду с самого высокого в мире водопада, и вошла в комнату. Он лежал, облокотившись на десятки подушек, и казался таким жалким, невинным... обманчиво невинным. – Ну, здравствуйте, миледи. – Он попытался подняться, но она ему не позволила. – Как ты попал сюда, Клэр? Что произошло? И что происходит сейчас? – Она говорила с ним впервые за очень долгие годы, и даже просто вымолвить его имя оказалось очень тяжело. Легче было называть его просто – «Некромант». Леди стояла в нескольких шагах от распростертого на кровати Кларенса, наблюдая за ним со злостью и болью. Она не хотела приходить к нему, но не могла не прийти. – Ты не хочешь поинтересоваться моим самочувствием? – лукаво прищурился принц Лоран. – Ты не желаешь поинтересоваться, как я поживал все эти годы? Не хочешь спросить кое о чем другом, моя дорогая Рейн? – Не смей меня так называть, Некромант! – Леди в гневе сжала кулачки. – Ты совершенно права, – вдруг отвернулся он, глядя на бушующую за окном грозу. – Ты во всем права. – Зачем ты пришел? – Слеза скатилась по ее щеке. – Зачем ты появился посреди моего зала? Зачем?.. Она закрыла лицо руками, а он все так же смотрел на грозу. – Я пришел туда, где находится в плену мое сердце, – прошептал он. – Я пришел туда, где ты, надеясь перед смертью хотя бы взглянуть на тебя. Тогда мне не был бы страшен ни один демон на той стороне. Мне вообще уже ничего не было бы страшно. Я просто хотел вернуться домой. Но нет, я не умер, – зло усмехнулся некромант. – Почему-то я не отошел в мир иной, хотя совершенно точно раны мои были смертельны. Ты... это ты что-то сделала. – Это не я! – Леди превратилась вдруг в ледяную статую. Помертвевшую и бесчувственную. – Я бы никогда не позволила тебе выжить, я не стала бы спасать какого-то некроманта! Это ворон. Черная птица прилетела следом за тобой. У нее к лапкам были привязаны две фляги. Целебная жидкость в одной из них и спасла тебя. – «Какого-то некроманта»? – только и спросил Кларенс, остальная часть ответа леди Агрейны прошла мимо его ушей. – А помнится, раньше ты... ты меня... Женщина подошла к раненому, склонилась над ним. На ее лице появилась легкая, свободная улыбка. Такая родная, такая любимая. Неужели она вернулась? Неужели он смог растопить ее сердце? Она вспомнила его. Не того, кем он притворялся почти тридцать лет, а того, кем он был, когда они были вместе, когда любили друг друга! Может быть, он выжил не зря? Может быть, ему еще удастся все вернуть? Эти глаза, совсем молодые, такие прекрасные, такие глубокие. Они снились ему каждую ночь, их он видел каждый раз, когда опрокидывал себе в горло отраву, превращавшую его в некроманта Магнуса Сероглаза. Он видел их и не задумывался ни на секунду. Он все это делал ради них одних, этих глаз. К Бансроту и короля, и королевство, и народ, и... и всех. Только ради нее он вступал во тьму. Неужели ее любовь к нему вернулась? Леди Агрейна наклонилась к самому его лицу. Он видел каждую веснушку на ее щеках, видел каждую ресничку. Он смог различить в ее дивных глубоких глазах собственное отражение. Почувствовал исходящее от нее тепло и этот приятный фиалковый запах. Сердце Кларенса в безумии забилось, а горячая кровь вспенила заледеневшие и покрытые инеем жилы, застывшие, казалось, навеки в его жизни некроманта. Он помнил... он чувствовал... – Я всегда ненавидела тебя. – Лицо красивой женщины исказилось страшной яростной усмешкой. Сэр Кларенс отпрянул в сторону, в глазах потемнело от дикой боли. – Я тебя ненавидела и сейчас ненавижу, проклятый Некромант. За окном пропел привратный рог, кто-то приближался к Сарайну, замку графов Аландских. – Слышишь, Некромант? Это едет мой жених. Сэр Кевин Нейлинг, благородный наследник благородного рода, сын барона Фолкастлского – человек, который меня любит и которого люблю я. Многое изменилось в твое отсутствие, Некромант. Для тебя же будет лучше, если ты не будешь показываться из этой комнаты и исчезнешь туда же, откуда появился. Сказав это, графиня вышла за двери. Раненый закрыл лицо ладонями и тихо-тихо заскулил. Он плакал, теперь он мог себе это позволить. А леди Агрейна билась в немых рыданиях по ту сторону двери... Глава 2 В пасти кошмара, или Прибывший издалека Портреты и пыль, почерневшие рамы — Осколки былого, свершившейся драмы. Их лица – лишь тени в плену отражений, Разбитых зеркал, пелены наваждений. Ты знал их. То отблески жизни забытой, Печальной, трагичной, никчемной, убитой... Ты видишь их вновь, словно взялся руками, И режут осколки ладони краями... Здесь в каждой крупице насыпано боли, Фрагменты полотен – все части юдоли. И в них ускользающий призрачный облик Кровавою дланью рисует художник. Выводит на сердце стальною иглою... Признанья и клятвы, что скрыты золою. Сожженных, заброшенных, сломанных зданий, Твоих преступлений. Твоих наказаний... Но старые рамы пощады не знают, Что злобные псы, рвут на части, терзают. От них не сбежать: это сны твои, грезы, Острее, чем явь, чем шипы черной розы...     «Портрет». Баллада, написанная на старом клочке пергамента, найденном на запыленном чердаке одного из домов Дайкана Где-то в стране Смерти Черный тракт тянулся в безызвестность, рождаясь, словно смоляная река, истекающая из огромной мраморной арки. По бокам этого белого, как полированная кость, сооружения к багровому небу тянулись двадцатифутовые, походящие на человеческие хребты, колонны, на чьих гротескных капителях, выполненных в виде огромных ладоней, возлежал треугольный фронтон, украшенный тонким лепным барельефом. В его центре рукой неведомого мастера была изображена тонущая в тяжелых складках одеяния фигура с оперенными крыльями таких размеров, что казалось, будто они могут поднять в воздух не только своего обладателя, но и, должно быть, какой-нибудь город. Лица у этого существа не было, а вместо него – гладкий, как зеркало, овал. У ног крылатого в различных позах застыли семеро изломанных силуэтов, у каждого из которых четко проглядывала лишь определенная часть тела: у кого-то – рука с когтями, у другого – обтянутая тонкой кожей грудная клетка с провалом на месте сердца, у третьего – нижняя часть лица, где отсутствовали губы, и вместо них грубые десны переходили в загнутые, словно крючья, клыки; четвертый (согбенный в рабском молении) обнажал хребет с выступающими из-под кожи шипами, вырывающимися из позвонков; у пятого был хвост, шестой являлся обладателем длинных, до самых щиколоток, волос, а седьмой – пары могучих перепончатых крыльев. Все эти семеро отталкивающих своей гротескностью и ужасающих уродствами существ попирали ногами ленту фриза в основании фронтона. Из нее тянулись скульптурные человеческие руки с подагрическими веретенообразными утолщениями на суставах кистей и безобразными пальцами, скрюченными и изломанными так, будто некогда они пытались ухватить податливый и зыбкий край надежды и застыли в этом мгновении извечной неудачи. Как уже говорилось, фронтон лежал на двух огромных мраморных ладонях, служащих своеобразными капителями белых хребтообразных колонн. По сторонам от этих каменных позвоночных столбов, будто бы подпирая их спинами, высились статуи крылатых созданий, облаченных в долгополые плащи с капюшонами. У всех этих фигур было по четыре руки, и в каждой они сжимали по кривому, как усмешка Бансрота, серпу. То были Хакраэны – жнецы смерти. Только не следует путать подлинных Собирателей Жизней и этих их двойников, высеченных из камня, ибо по существу своему они различны, и цели у них иные. Подлинные – это те, что всегда несутся, как чумной ветер, перед телегой-труповозкой Анку, предвосхищая агонию, обрывая человеческие жизни и похищая последний вздох. Питающиеся людской неудовлетворенностью по прожитой жизни и бессмысленными сожалениями, они – Последние Вестники. Мнимые же – лишь облик подлинных, увековеченный в белом мраморе. Но здесь они стояли не просто так, и причиной тому являлись те, кто приходили в Край-Где-Все-Рано-Или-Поздно-Оказываются незваными, невзирая на устоявшиеся законы и запреты. Вот тогда Хакраэны-Из-Камня оживали, и их серпы обрушивались на дерзкого, разрывая его плоть на куски. Все же остальное время они были безжизненны и неподвижны, не имея всех тех привилегий, которыми отличались от них подлинные Собиратели Жизней, вроде дыхания, свободы движений, возможности ощутить земную твердь под ногами и твердь небесную под крыльями. Долгие века они служили лишь украшением Черной Арки, вселяя последний ужас в покойных и наполняя им их души. Больше в этом сооружении не было ничего, кроме, собственно, его сути – прохода. Сама арка: свод, статуи Хакраэнов, фризовая окантовка фронтона – все это походило на чудовищную раму огромного зеркала. Тонкая смолянистая пленка была жидкой и перетекала сама в себя, постоянно исходя то мелкой рябью, то прекрасно видимыми волнами, а порой в ней проглядывали даже чьи-то судорожные ладони и искаженные мукой лица. Черная Арка – так назывался этот проем, через который входят, но никогда не возвращаются обратно. Истинное начало Конца, черта, отделяющая этот свет от света того. Это был тонкий Край, за которым начинался Последний Путь – та самая дорога шириной тринадцать футов, вымощенная черным кирпичом. И именно благодаря этой Арке их называли Ступившими за край. Это были те, от кого каменные Хакраэны как раз и должны были охранять просторы Смерти, те, кто был вне закона по ту сторону, и те, кто утратил последнюю совесть, явившись в этот день сюда в таком количестве. Статуи мраморных стражей поворачивали к незваным гостям головы, из-под капюшонов лился едва слышный угрожающий шепот, но поделать холодные статуи ничего не могли – чужаки умели обманывать саму смерть – что им были какие-то ее жалкие прислужники. Черный кирпич дороги ложился под ноги, хотя идти вперед совсем не хотелось. По обеим сторонам Последнего Пути, точно застывшие волны могучего прилива, тянулись вдаль холмы, поросшие бесцветной травой и колючим терновником. Несколько человек уверенно, но не быстро шагали вперед, и в какой-то момент и сама Арка, да и начало дороги исчезли, и если оглянуться, то можно было бы увидеть лишь те же холмы, что и впереди, тот же горизонт, ту же безрадостную картину. Впереди всех шел Черный Лорд. Глаза его были закрыты, но он и не думал оступаться на камнях или хоть немного замедлять движение – он вслушивался. На грани сознания в разлившемся кровавом багрянце неба хлопали крылья, в неизмеримой дали по черному кирпичу стучали копыта... и колокол. Погребальный колокол бил в этот час на всех башнях страны Смерти. Деккер Гордем походил на черного дрозда в своем любимом бархатном камзоле, расшитом серебряной нитью; поверх камзола был наброшен Черный Плащ, который с момента перехода через Арку ожил и начал двигаться на плечах своего господина, шурша драпировкой и ежесекундно изменяя очертания складок и течение материи. Подчас в ткани будто бы проглядывали ехидно ухмыляющиеся рты, но проходил всего какой-то миг, и они вновь становились не более чем сгибами на шелке. Перед Черным Лордом в воздухе висел старый железный фонарь, а тонкий огонек свечи в нем походил на бьющегося в агонии крошечного бледного человека, запертого в черной клетке, и действительно – пламя напоминало обнаженную фигуру с ногами, вплавленными в воск. Бедный пленник все рвался и рвался, распаляясь все сильнее и исходя жаром, но на его муки никто не обращал внимания. Пятеро старших некромантов, шагающих вслед за повелителем, выстроились кольцом и походили на конвой, ведущий в центре заключенного. Тот же, кто шел в окружении темных магов, сегодня должен был либо присоединиться к их числу, либо сгинуть в безызвестности и навеки утратить душу. Довольно завышенная цена за влияние и величие, и мало было тех, кто решился бы ее выплатить, но только не он. Он был готов, лично выдавив из себя все сомнения и страхи, словно яд из раны. И сегодня он станет Ступившим за край и будет первым, кому это удалось из всех тех некромантов, что пытались после Анина, который вошел в число старших более ста лет назад. Амбициозный темный маг почти добился своей цели, и для этого ему пришлось изрядно покрутиться, устраняя любую возможную помеху, просчитывая десятки ходов и всерьез обдумывая каждую мыслимую вариацию последующих событий... Осталось лишь одно. Последняя проверка и посвящение. Этот шаг отнюдь не легок, нет – ведь добрую сотню лет ни одному из пытавшихся стать Ступившими некромантов это не удавалось. Что ж, если и он оплошает, запасной план всегда наготове, а душу свою он так просто никому не отдаст. Его звали Магнусом Сероглазом, и до того, как стать некромантом, он был никем – просто тенью, которую все избегают, ненавидят и боятся. И хоть его всегда окружали роскошь и пышная обстановка, он носил дорогие наряды, а семья его была очень влиятельной и богатой, он всю жизнь чувствовал себя лишним и чужим под родной крышей. С самого детства он любил страшные истории о жутких тварях ночи, прислужниках смерти и безжалостных убийцах – этих темных магах, шагающих вокруг него, а сейчас он сам приблизился к ним, сейчас он шествует на расстоянии вытянутой руки от каждого из них. Сказки стали явью, и скоро он сам станет страшной сказкой. Ну и роль он, само собой, примерил на себя соответствующую. Под сводами Умбрельштада его называли Черным Арлекином из-за злобного безжалостного юмора и жестоких насмешек, с которыми он проводил пытки, выпивал души людей, убивал, да и просто поддерживал общение с кем-либо из темного братства. А еще у него был свой особый грим: от белил его лицо превратилось в мертвенную маску, а через глаза проходили две нарисованные алым вертикальные линии, начинаясь от середины лба и достигая низа скул. Вызывая у других насмешку, недоумение или страх, себе Сероглаз таким нравился. Достойный образ для вжившегося в роль актера – так считал Магнус. Пока же о грядущем посвящаемый старался не задумываться, всецело погрузившись в изучение спутников, их поведения, характеров, но что важнее – отношения друг к другу. Еще никогда ему не приходилось бывать в обществе одновременно всех Ступивших за край. И пусть сейчас один из старших все же отсутствовал, пятеро, да и сам Черный Лорд – это было уже что-то. Серые глаза пристально оглядывали темных магов, подмечая мельчайшие изменения в их лицах, взглядах, движениях. Больше всего внимания к себе привлекал шедший прямо перед ним Ревелиан. Еще этого некроманта звали Джеком-Неведомо-Кто из-за того, что никто не знал его истинного обличья. Уже двести лет он носил тугую кожаную маску, вросшую в его лицо и ставшую частью шероховатой и сухой, как бумага, кожи. Ревелиан являлся обладателем дико вьющихся огненно-рыжих волос, походящих на гриву, неправильно сросшегося после многочисленных переломов кривого носа и злых темно-карих глаз, которыми тот пытался пронзить Магнуса, время от времени оборачиваясь к нему и косясь с недоверием. – Ну, позвольте... позвольте же мне это сделать, милорд. – Ревелиан, точно пес, желающий подлизаться к хозяину, увивался вокруг Деккера, кутаясь в свою темно-зеленую, расшитую золотом накидку. Глядя на его угодливые, льстивые происки, Магнус не мог не скривиться от презрения – Джек-Неведомо-Кто был поистине мерзким существом. Этот злобный выродок, появившийся на свет, должно быть, от бешеной волчицы, а не от человека, выделялся своим по-звериному безумным нравом, неоправданной жестокостью и неуемной жаждой убийства даже в сравнении со всеми остальными маньяками Умбрельштада. Будь воля Магнуса, Ревелиана уже давно посадили бы на цепь, или лучше – просто перерезали бы ему глотку и навсегда забыли о его существовании. – Мне всего лишь нужно снять маску, милорд, и тогда Белый Паук мне сам все отдаст. Я хочу наконец сорвать ее, взглянуть на мир истинными глазами, вдохнуть воздух настоящими легкими, пришло время мне открыться, вот и повод... – Нет, – холодно ответил Черный Лорд, по-прежнему не открывая глаз. – Ты не снимешь свою маску, Ревелиан. И только посмей меня ослушаться. Джек-Неведомо-Кто не унимался: – Но Черный Патриарх меня уверял, вы сами мне обещали, милорд, я мог бы... – Я сказал: нет, – отрезал Деккер, резко повернувшись к рыжему некроманту, отчего тот отшатнулся, словно его обдали кипящим варом из котла. Глаза Черного Лорда были закрыты, но ярость, спрятанная за веками, была и так превосходно ощутима. – Это сделает Сероглаз. Мы ведь не зря все это затеяли. – Милорд, – осторожно начал Дориан Сумеречный. Он шагал за спиной Магнуса, бок о бок с Анином Грешным. Дориан был облачен в вороненые латы, ставшие за долгие годы ему второй кожей; поверх доспехов была надета накидка цвета темнеющего неба. – Белый Паук гораздо хитрее нашего Черного Арлекина, а за каждую его ошибку отвечать нам. На поле битвы. – В последний раз, когда мы проделывали подобное, едва не рухнула Арка, – поддержал Анин Грешный. На плечах ссутуленного некроманта громоздился тяжелый черный плащ с оторочкой из вороньих перьев; бледные, по-девичьи изящные руки он держал перед собой, согнув их в локтях и скрючив пальцы так, словно это были птичьи лапки. С каждым шагом темный маг звенел остроносыми латными башмаками по черному камню дороги. – Я рискну, – усмехнулся Деккер. – А Арка и не такое видала... Главное, чтобы наш юный друг справился. – Ты боишься смерти, Сероглаз? – отстраненным тоном спросил идущий по левую руку от Магнуса высокий с виду молодой человек с очень красивым лицом и белыми, как свечной воск, длинными волосами. На нем была черная мантия с капюшоном, и он что-то все время неразборчиво бормотал, обращаясь будто бы к самому себе. Этот пригожий парень с задумчивым выражением лица и ровным бархатистым голосом был самым ужасным из всех некромантов Умбрельштада, быть может, благодаря своему обычному равнодушию к людям, их жизни, смерти, телу и душе, а возможно, и подчас пробуждающейся в нем ярости, что пылающим бураном сметает все на своем пути. Нужно признаться, что Коррин Уитмор, или Белая Смерть, как звали его в королевстве Ронстрад, был единственным, кому симпатизировал Сероглаз. Было между ними что-то общее, возможно – скрытая неприязнь к предводителю, а быть может, и нечто другое. Магнус обещал себе в скором времени в этом разобраться. – Нет, я не боюсь смерти, Коррин, – ответил Сероглаз. – Иначе, как бы я с бьющимся сердцем и цельной душой оказался здесь? – Ловко, – скривился идущий по правую руку от Магнуса человек в алом камзоле и таком же бархатном плаще с зубчатой пелериной на плечах. Это был Арсен Кровавое Веретено, лучший и единственный друг Деккера Гордема. Его русые волосы были собраны в хвост, а на лице застыло недовольство. Сероглаз ему не нравился, он ему не доверял и, признаться, правильно делал. – Но хватит швырять в этот воздух выспренности, прибереги свое красноречие для Белого Паука, тебе оно понадобится. Так они и шагали по черной дороге меж серых холмов, подчас встречая не осознающих ничего кругом мертвецов, бредущих куда-то без надежды когда-нибудь дойти. А еще зеркала. Десятки больших, в человеческий рост, зеркал в старинных резных рамах, словно чудовищные крылья, тянулись по воздуху за процессией незваных гостей, отражая и лишь преумножая всю ту безысходность и тоску, что выплывала из-за горизонта. Их было семеро, темных магов: Черный Лорд, Коррин Белая Смерть и Арсен Кровавое Веретено, Ревелиан (он же Джек-Неведомо-Кто) и Анин Грешный, Дориан Сумеречный и он, испытуемый, уже не обычный некромант, но еще не Ступивший за край, Магнус Сероглаз. Но помимо них, здесь был еще кое-кто. Следуя в кольце темных магов, Сероглаз держал за руку маленькую девочку лет пяти, облаченную в грязное рваное рубище. Бедняжка была бледна, ее кожа походила на сухой лист пергамента, а глаза впали, будто от тяжелой болезни. Морщины, которые должны были появиться в уголках глаз, возле складок рта и на лбу не менее чем через двадцать пять лет, проявились столь четко, словно нарочно нарисованные. С каждым выдохом из легких вырывался хрип, и временами малютка мучительно, надрывно кашляла; на ее губах и подбородке с очередным спазмом оставалась отхарканная кровь. Дышать этим воздухом для живого было очень трудно, ведь с каждым мгновением в ее горло и легкие попадали мельчайшие незримые частицы – пыль пожранного Черными Просторами времени, которые не щадят ничего на своем пути, а в особенности – нежной плоти слабого, хрупкого, как перышко, ребенка. Судя по всему, кроха не понимала, где находится и что с ней сейчас происходит. Она безвольно шла, куда ведут, сжимая крепко, точно последнюю соломинку, ледяную ладонь Сероглаза. Она глядела перед собой, явно не видя ничего кругом, а в ее глазах не осталось ничего, кроме пустоты. Некромант в арлекинском гриме часто поглядывал на нее. – Не бойся, малышка, все будет хорошо, – прошептал он сочувственно. – Ты только не бойся ничего и... – Не смей! – процедил Кровавое Веретено. – Не смей обманывать ее. Должно быть, Черный Лорд плохо объяснил тебе правила, Сероглаз. Я исправлю его упущение. Запомни, Сероглаз, да хорошенько, если хочешь пробыть Ступившим за край дольше одного дня. Мы – темные маги и убийцы. Мы – маньяки, безумцы, полные ненависти. Но мы не лицемеры. Ничего хорошего ее не ждет. Если она выживет после сегодняшнего, то все равно уже никогда не придет в себя. Она никогда не сможет оглянуться кругом и оценить всю прелесть мира, в котором она родилась. Ни запахов, ни звуков, ни цветов. Все станет для нее серым, не останется ни дня, ни ночи, лишь вечный обморок наяву. Она не скажет ни слова и ничего не услышит. Никогда. Ее рассудок навсегда разбит с того самого момента, как она при жизни прошла через Арку, а эмоции... что ж, даже у черной обгоревшей ветки дерева будет больше эмоций. И чтобы избавить ребенка от мучений и бессмысленного существования, по возвращении я не стану оттягивать долго и сразу же проткну ей сердце кинжалом, а ты закопаешь ее труп под каким-нибудь деревом на болотах и никогда о ней больше не вспомнишь. Поэтому ничего у нее не будет хорошо. Не смей лицемерить, Сероглаз, оставь это спесивым воинам господним и лживым церковникам. Магнус лишь крепче сжал зубы, чтобы ничего не ответить, и сильнее – ладонь девочки, чтобы та хотя бы на далеком горизонте сознания все же почувствовала, что она здесь не одна. – И зачем все это нужно, Магнус? – недоуменно спросил Дориан Сумеречный. – Я имею в виду твой неуместный шутовской грим. Это выглядит мерзко и отвратительно... – Именно поэтому. – Сероглаз обернулся; его черные губы искривились в усмешке. – Именно потому, что мерзко. Именно потому, что отвратительно. Он не сказал того, что в действительности хотел. Вопрос так и не был задан и остался черстветь на дне души посвящаемого. Он так и не узнает никогда, отчего же из всех актеров в балагане Деккера у него грим – самый явный. – А моим птицам нравится, – дернув головой, точно его ужалил в щеку слепень, проговорил Анин. – Воронам нравится Сероглаз, они называют его «наш Печальный Собрат» и «господин Скорбь». По кому же ты скорбишь, Магнус? – Не твое дело, Грешный, – резко ответил Сероглаз, будто выпад сделал. – Убери подальше свой острый нос от моей души. Не про тебя она! – Пепел и тьма! – восхищенно сказал Черный Лорд. – Мне нравится, клянусь этими просторами! Вы не можете не признать, братья, что наш новый Ступивший за край – истинная находка. «Моя душа не про тебя», – что бы это могло значить? Пепел и тьма! Чем бы ни закончилось сегодняшнее предприятие, Сероглаз, знай, что ты пришелся мне по нраву. И если твое тело еще до Печального заката пожрут бестии разложения, а душа будет распята на кресте горы Дегре-з’ар, я лично положу на твою могилу две черные розы. Если же ты обставишь саму смерть сегодня, то я предоставлю тебе трех молодых, но что важнее – любящих и ненавидящих людей и их вкусные, словно душистое мясо золоторогого оленя, души для того, чтобы ты поглотил их. – Вы щедры и милостивы, милорд, – склонил голову Магнус, скрывая ярость и ненависть в глазах. – Черный Арлекин, который смеется над самой смертью... – Кровавое Веретено усмехнулся Деккеру. – Такого еще не бывало, верно, братец? Только вот нашему почтенному весельчаку стоит поостеречься: повелитель здешних просторов, Карнус, не терпит шуток над собой. – Всенепременно, – зло проговорил Сероглаз, лелея в душе план убийства собеседника: это должно было бы быть нечто на самой грани мучений, когда душа сама пытается вырваться из тела, чтобы прекратить непереносимую боль. Арсен, правая рука Деккера, ему никогда не нравился, и он не считал нужным это скрывать. «И никто из вас, самодовольных глупцов, даже не догадывается, что когда-нибудь я посмеюсь над вами, – подумал Черный Арлекин. – В тот миг, когда вы все будете лежать, обезглавленные, в гробах на глубине шесть футов, посыпанные солью и приготовленные к сожжению, вот тогда я посмеюсь». Мысли Сероглаза прервало открывшееся взору странное явление. Прямо перед процессией в воздухе появилось нечто вроде огромного рубца, из которого в мир потекла алая кровь и начала будто бы наполнять собой невидимую форму для литья, приобретая облик и фигуру человека. – Что ты узнал, Багровый? – Деккер вскинул перед собой руку, и фонарь облетел его кругом, зависнув за спиной. Тень, отбрасываемая на дорогу Черным Лордом, перескочила, удлинилась и накрыла собой кровавого человека. С каждым мгновением чернота наползала на высокую сутулую фигуру, и вскоре стало возможным различить детали облачения: широкие рукава багровой накидки, плащ с низко надвинутым на лицо капюшоном, сапоги с отворотами и тонкие белые перчатки. Что же касается лица появившегося столь странным образом некроманта, то можно было разглядеть лишь иссеченный старыми шрамами подбородок и зашитый толстыми нитями рот. Новоприбывший отбросил полы плаща, и из-под них вылетели два кривых кинжала. В следующий миг клинки вонзились в саму плоть пространства и начали рвать ее, вырисовывая в воздухе перед Ступившими за край буквы, соединяющиеся в слова. В черных ранах мира все прочли: «Их тысячи. Пехота, кавалерия, злобные крылатые твари. Их ведет Седьмой Сын. Скоро они будут здесь». – Скоро – это когда? – совсем некстати поинтересовался Магнус. – Скоро – это еще не здесь, но уже и не где-то там, – пространно пояснил Анин. – Заруби на своем клюве, Ступивший, в Печальной стране время течет совсем не так, как по другую сторону Арки. Оно, как и смерть, – такая же неизбежность, для которой не выверен срок. Здесь есть «раньше», «сейчас» и «вскоре», но нет ни привычных тебе минут, ни всяких там «вчера», «сегодня» и «после обеда». Ты просто знаешь, что нечто должно произойти, и ждешь этого. Если хочешь, чтобы скорее, – просто делаешь пару шагов навстречу по черной дороге. – Все верно. – Деккер повернулся к собратьям, но веки Черного Лорда были по-прежнему закрыты – и как он только сумел прочесть, что написал в воздухе его верный последователь, имя которому было Лоргар Багровый, он же Господин Тень? – Каждый помнит, что от него требуется? Сероглаз... – Черный Лорд указал рукой на северо-восток. – Запомни важнейший закон страны Смерти: неотступно иди по следу, и тогда след выведет тебя к Последнему следу. Тот след черен, словно обморок, но также и бледен, как удушающее забытье. Тот след холоден, точно озноб при лихорадке, но также и горяч, будто жар при агонии. Ты идешь по следу всего лишь миг, совершая каждый шаг целую вечность. Не забывай об этом. Теперь иди и принеси нам то, что должен. Магнус кивнул, закрыл глаза и исчез, оставив Ступивших за край одних. Брошенная им девочка едва не упала, утратив опору и поддержку заботливой руки. Арсен схватил ее за плечо. – Иди по следу, Сероглаз, а мы отвлечем их... – Деккер воздел руки к багровому небу и негромко зашептал жуткие слова, от которых каждый из присутствующих ощутил дичайшую боль – словно чьи-то ледяные руки проникли в грудь и крепко сжали сердце: Да не выклюет черный лебедь мне глаз, И в сердце мое не войдет его клюв, Пусть душа рвется в клочья, и дыхания спазм Не позволит сказать мне: «Прости» и «Люблю». Здесь стою я, чтоб жизнь чью-то ночью забрать, Здесь шепчу я о том, что застыла слеза. Черный клюв продолжает плоть мертвых терзать, Чтобы смерть лицезреть, не нужны мне глаза. Деккер разомкнул веки, и пораженным некромантам предстали его пустые глазницы – зловещие черные дыры на мертвенно-белом лице. Где-то на их дне в эти самые мгновения зарождалась чума. Но не тот мор, что сжигает тела людей по обратную сторону жизни, а тот, который превращает в пепел их души на этих просторах. – Начинается... – сказал Черный Лорд и обернулся к северу. Его тело начало утрачивать четкие очертания, превращаясь в расплывчатое чернильное пятно, исходящее дымом, гарью и жуткими мучительными криками десятков женщин, в этот миг сгорающих заживо где-то далеко, и детей, чьи крохотные тела сейчас облизывает беспощадный огонь, пока еще живых, но ненадолго. – Готовьте зеркала, братья! Арсен – держи девчонку, да покрепче. Без нее нас сметут в один миг. – А с ней? – Дориан Сумеречный с сомнением посмотрел на зловеще алеющий горизонт. – Нас всего семеро, а там... – С ней – мы утопим их в их же собственном прахе, – зловеще улыбнулся Черный Лорд. – Тяните из ее души силы, братья. Мы докажем этим невеждам, что темное искусство действует и по эту сторону Арки. Славная будет резня! Пепел и тьма!!! Из-за далекого холма показались всадники – черные фигуры на сотканных точно из дымной мглы конях. Действительно начиналось... * * * Некромант в арлекинском гриме открыл глаза и тут же понял, что оказался в нужном месте. Верно сказал Деккер: след и цель – единственные две вещи, благодаря которым можно за считаные мгновения попасть в нужную точку страны Смерти. Главное – не сойти со следа и точно знать, чего хочешь. Изначально не предполагалось, что местечко будет радушным, но от открывшейся взору картины даже Сероглаз, бывавший в Печальном краю уже не раз, оцепенел и застыл на месте в нерешительности. Неподалеку расстилало густые на вид и черные, как мысли убийцы, воды озеро Керве-гат. Берега по кругу были столь пологими, что жидкая блестящая агатом гладь казалась продолжением земли. Создавалось ощущение, что в первое же мгновение после того, как дошагаешь по серой каменистой земле до воды и ступишь в нее, провалишься в бездонную пропасть, словно у самого уреза воды начинается отвесный обрыв. Берега походили на огромную глазницу черепа, а само озеро напоминало тягучие чернила, налитые в нее до самых краев и едва не перетекающие за них. Над озером плыли волны тумана, и подчас в них проглядывали фигуры различных существ; порой Сероглаз узнавал зверей, однажды показался человек... Возле самой кромки воды у южного берега на десятки футов высилось огромное одноименное с озером дерево с иссиня-черной корой и немыслимо разлапистой кроной: сотни скрюченных, пересекающихся и где-то сплетающихся ветвей рисовали на багровом небе сложный рисунок, будто бы вышитый нитью на бархате. Сам по себе жуткий силуэт этого застывшего с неизведанных времен многорукого исполина вызывал трепет, а уж некоторые части его зловещего деревянного тела повергали в состояние на грани панического страха. Меж черных ветвей были растянуты белесые, как седина, нити, удерживающие коконы, которые напоминали человеческие фигуры. Их были десятки, сотни, этих обтянутых липкой сетью паутины мух, развешанных, словно трофеи или скорее – заготовленное на потом угощение. В этот же миг Магнус отчетливо представил себе, как его ноги, руки, прижатые к телу, плечи, грудь, шею и голову насильно закутывают в липкую и вонючую, точно оставленный на солнце труп, пленку, раз за разом оборачивая очередным слоем паутины, пока он, обездвиженный паучьим ядом, не оказался полностью стянут тугим коконом. Перед глазами все поплыло, утрачивая четкость очертаний и приобретая пурпурный оттенок. Попался... глупец, не успел даже мысли привести в порядок после перехода и оглядеться, как угодил в западню, ловко расставленную мертвым, но оттого не менее хитрым интриганом. А ведь предупреждал его Черный Лорд еще перед самым началом их предприятия: «Помни, Сероглаз. Ум Старика настолько изворотлив, что обмануть тебя ему не составит ни малейшего труда. Единственное, на что его можно подцепить, – это скука. Если ты покажешься ему интереснее, чем показался в свое время каждый из нас, он отдаст то, что тебе нужно». Тут словно бы кто-то дернул за длинную нить, и, повинуясь чужому воздействию, Магнус безвольно шагнул вперед. Боль была жуткой, точно из твоего разрезанного брюха дюйм за дюймом вытаскивают кишки или с силой тянут за не отделенную при рождении пуповину. Совершая изломанные марионеточные движения, Сероглаз преодолел почти две сотни ярдов и оказался у основания дерева. Мнимый кокон опал, и боль отступила. Легкие будто открылись в первый раз в жизни, и воздух в них хлынул обильным потоком, отчего на глазах выступили слезы, а в горле даже слегка закололо. Утратив поддержку, Магнус рухнул на землю и захрипел, судорожно кашляя. Таким – коленопреклоненным, с мутным сознанием и закатывающимся взором – он и предстал хозяину дерева. – И ничего в тебе нет особенного, а жаль, – раздался над головой шипящий с присвистом, как звук прохудившейся флейты, голос. – А я-то грешным делом полагал, что Деккер пришлет кого-то более... выносливого. Подбородка Магнуса Сероглаза коснулась жгуче холодная рука, тонкие пальцы подняли голову некроманта. – Я здесь, милый Черный Арлекин, ты видишь меня? После этих слов перед глазами темного мага все перестало расплываться, взгляд сумел сфокусироваться, а сознание остановило свое лихорадочное мельтешение и смогло проясниться. Первое, что увидел Магнус, это длинные, как спицы, и немногим их толще пальцы, по-прежнему поддерживающие его подбородок. Их было четыре, и каждый имел по семь обтянутых тонкой белесой кожей суставов. По виду своему они напоминали паучьи ноги. От ужаса Сероглаз отпрянул и вскинул перед собой руку в бессмысленном защитном жесте. Бессмысленном по двум причинам: во-первых, подобное ни в коей степени не смогло бы остановить существо, живущее у корней дерева Керве-гат, во-вторых, на него никто не собирался нападать. И это Магнус понял уже примерно на пятую секунду своего глупого сотрясания и столь потешного для мертвого Белого Паука страха. – Что, храбрости поубавилось, а, Черный Арлекин? – проговорил хозяин дерева и сел на огромный корень, торчащий из-под земли, точно нить, выбившаяся из пряди гобелена. Тот, кого звали Элех-Анором Каином, оказался высоким стариком с бледной желтоватой кожей, походящей на яичную скорлупу. У него было заостренное, узкое лицо со сглаженными скулами и длинными, напоминающими паутину волосами. Глаза Белого Паука выглядели как две налитые чернотой немного выпуклые сливы, лишенные зрачков, а нос зиял провалом, как у прокаженного. Но самым пугающим и отталкивающим во всем облике хозяина Керве-гат являлось его облачение. Оно отличалось тем же цветом, что и лицо этого существа, и представляло собой желтоватые свободные одежды очень грубой ткани, казавшиеся продолжением его кожи. Да нет – они и были его кожей! Так мог бы выглядеть невероятно толстый человек, разом похудевший. Складки достигали земли и походили на подол длинной мантии. Тонкие четырехпалые руки выглядывали из широких кожаных рукавов, точно из манжет обычного наряда. Сероглаз сглотнул вставший было в горле ком и осторожно поднялся на ноги, готовясь в случае чего тут же исчезнуть, благо он держал след, как пес – последнюю в своей жизни кость. – Не спеши, ты ведь только пришел... – проворчало существо у корней дерева, показывая, что оно с легкостью читает мысли. Магнус знал об этой его способности, ведь Деккер и Черный Патриарх предупредили Сероглаза. – Что-то все торопятся, никто не хочет поболтать со стариком Каином. Всем куда-то нужно, всех зовут войны и женщины, мечи да постель... Что там еще интересует живых? А я тут один... совсем один... Где же вы, мои верные ученики? Ты – Ненфилис, разорванный на куски и растасканный по всей стране Смерти! Ты – Невергрин, чьи оторванные руки были зашиты тебе же в живот! И ты – проныра Невермор, столь ловко сумевший ускользнуть от смерти и от меня, обитающий там где-то, под живыми небесами в мире дышащих и теплых! Хранн Великий, сколько же наигранности и фальши было во всех этих сожалениях – старик явно заранее подготовил речь, и в каждое из произнесенных им слов он вкладывал не больше чувства, нежели в сухие камни, разбросанные то тут, то там у корней Керве-гат. Сероглаз даже прищурился от презрения. А еще говорили, что Элех-Анор Каин – мастер обмана... Попытавшись привести мысли в порядок, Магнус начал оглядывать дерево и вздрогнул: уж лучше было не видеть. На поверку Керве-гат оказался дубом, но при этом вблизи его мало что объединяло с этими гордыми и величественными исполинами из мира живых. В черной коре проглядывали очертания изогнутых, растянутых и переплетенных между собой тел: мужских, женских и детских. Их лица, одеревеневшие и искаженные, застыли в мгновении немого крика и ужасного мышечного спазма. Их руки обнимали друг друга за плечи, а ноги прижимались к ногам других несчастных. Все они слились воедино, и именно из них был составлен этот жуткий, омерзительный, но не отпускающий взор дуб. Изломанные плечи были развилками, руки – ветвями, а разорванные воплем рты – дуплами и трещинами в коре. Даже мысли не возникло, что все это просто резьба и дерево иссечено ею от корней и до самой кроны, скорее создавалось ощущение, что десятки людей собрали и поставили вместе, одних на головы другим, третьих заставили обхватить ногами тела четвертых, а потом все это чудовищное сооружение заживо залили кипящим воском, в конце покрыв угольной краской. – Ты не прав в своих выводах, мой впечатлительный гость, – проговорило существо у корней. – Никто никого не высекал из коры, никто никого не заливал воском. Это дерево так и растет испокон веков. Когда-то, говорят, здесь из земли появился прекрасный статный юноша, порожденный эманациями боли и кошмарами этих мест, пропитавшими грунт насквозь. Его ноги были корнями, а тело произрастало из почвы – он никогда не был человеком, будучи рожден деревом. Шли годы, и он ширился, тянулся к небу, а от него начали ответвляться другие. И так продолжалось пять тысяч лет, пока этот дуб не стал таким, каким ты видишь его сейчас. Дерево, взращенное болью, или Керве-гат. – Ты давно здесь живешь? – отчего-то именно это спросил Сероглаз, тем самым нарушив изначальный план ведения беседы с этим покойником. – Я нахожусь – так будет вернее – здесь полторы тысячи лет, с самого момента своей... смерти. Что тебе рассказали обо мне, мальчик? Должно быть, много интересных и ужасных историй... Люблю подобные сказки. – Мне сказали, что ты – первый из некромантов. Элех-Анор Каин, Белый Паук, легендарный мастер темного искусства, с которым не мог совладать даже сам бог смерти Карнус. И когда ты устал от жизни, то заключил договор с ним и по доброй воле ушел сюда. – Все так, все так... Но я не был первым. Я просто провел грани, а если точнее – первым сумел проникнуть на эти благодатные равнины, – он совершил широкий жест рукой, – и научил своих последователей. Согласно твоему пониманию, я разграничил Ступивших за край и всех прочих. Вот так-то, мой милый Черный Арлекин. Но раз уж ты пришел ко мне, давай все же я сперва объясню тебе правила и кое-какие причины, о которых ты имел до этого лишь смутное представление по скупому описанию Семайлина Лайсема, вашего Черного Патриарха. Итак, Деккер сказал тебе, что мною движет скука и что я готов говорить с любым могильным червем, что подползет ко мне на сотню футов? Не спорь, не нужно... Я ведь все знаю. Но, смею тебя заверить, это не так. Мною движет лишь стремление по достоинству оценить свое Наследие, выражающееся в вас, нынешнем поколении Ступивших, продолжающих мое дело. – Твое дело в достойных руках, – горделиво заявил Магнус. – Я могу говорить с мертвыми и управлять страхами. А я всего лишь пять лет в ордене... Ответом ему стал мерзкий гортанный хохот, эхом разлетевшийся над озером. – Крысеныш... Твоя наивность не делает тебе чести. Деккер в первое свое появление в стране Смерти похитил Списки Мертвых у Кузнеца Душ. Во второе появление украл у Карнуса тринадцать легионов тех, кого ты знаешь под именем Проклятые. А в какой раз ты здесь уже? В восьмой? – В девятый, – скрипнул зубами Магнус. Ярость в его душе слилась с унижением. – Не стоит так убиваться, мой дышащий друг, – проскрипел-расхохотался собеседник, перебирая изогнутыми серыми пальцами натянутые, словно струны, нити паутины, отдававшиеся легким перезвоном от его прикосновений. – В здешних краях так не принято – вокруг все и без того... хе-хе... мертвей не бывает, – омерзительный смех оборвался столь же неожиданно, как и начался, обернувшись холодным безразличием. – Меня нисколько не волнует твое тщеславие. Ты не удивишь старика своими познаниями, способностями и прочей пылью. Мне интересна только твоя история. Жизнь, стремления, мечты. Лишь это способно насытить мою изголодавшуюся душу. – Моя жизнь? – Сероглаз оторопел. – Но я полагал... – Ты в очередной раз ошибся, Черный Арлекин. Но твоя неопытность нынче сыграет тебе на пользу – я пощажу тебя. Я не стану подвешивать тебя на дереве и даже не съем, хотя ты вроде очень сочный... Вместо этого я дам тебе возможность забрать свой трофей. Сумеешь честно ответить на мои вопросы – получишь то, за чем пришел сюда. Как в старой и не слишком-то правдивой сказке, а? И заметь – я не сказал «верно ответить», я сказал – «честно». И хорошенько запомни: нескольких ответов быть не может, так же как у любой личности не может быть больше одного лица. Только одно – подлинное, остальные – лишь маски, призванные вводить в заблуждение, тебе ведь это прекрасно знакомо, не так ли? Смотри, не вздумай солгать. А еще – и это важно – я знаю о тебе все. – Тогда зачем нужен этот цирк? Если ты и так все знаешь... – Вот именно потому, что яо знаю, но хочу, чтобы узнал и ты! – Элех-Анор Каин резко подался вперед и угрожающе клацнул зубами, точно паук жвалами, прямо перед лицом некроманта – напрасно, Магнус прекрасно почувствовал фальшь в этой якобы вспышке гнева. В сидящем перед ним существе, казалось, вообще не осталось ни капли искренности, как и правдоподобия в его напускной человечности. Но самым страшным здесь было непонимание – Сероглаз никак не мог взять в толк, почему же он до сих пор жив и все еще способен связно мыслить и говорить. Несомненно, монстр имел свои причины не убивать его, но движущие им мотивы невозможно было разгадать. – Но раз уж мы договорились по-честному... – паук решил сменить деланый гнев на столь же искусственную милость. – Неужели ты до сих пор не понял, что это твое так называемое посвящение – лишь спектакль, устроенный специально для тебя и по моему желанию? Твой хозяин считает, что придумал хитроумный план, но я лучше него знаю здешние законы. Сейчас он отвлек на себя все внимание Чернокрылого Бога, пока ты, незамеченный, явился ко мне в гости. Смею тебя уверить, Черный Арлекин, долго он не продержится. – Что ж, полагаю, это не самое плохое место для последнего боя. – Не ценишь принесенные ради тебя жертвы? Похвально, мой милый Черный Арлекин. Но знай, что мой дневник, который вы зовете «Книгой Каина», – всего лишь наживка, простая приманка для нашей встречи. Но вот ты здесь и... ты теперь мой, милый Черный Арлекин. Что бы там ни говорил себе Магнус, как бы ни храбрился, при этих словах он почувствовал, как земля стремительно ускользает у него из-под ног. «Ты мой», – прошипел нависающий над ним белый, истекающий ядом монстр. Эта фраза прозвучала бы куда точнее, если бы мертвец при этом еще и почавкал, пережевывая кусок его плоти: «Ты мое любимое блюдо, дорогой Сероглаз, ты мой изысканнейший десерт». Попался! Попался, болван! След! Где же он, Бансрот подери?! Исчез, как и следовало ожидать, в самый нужный момент... – Ну-ну. Куда это ты собрался? Не торопись, я ведь еще не успел даже начать... – Каин явно забавлялся с ним, смерть и муки тысячи лет были его любимой игрой, наподобие той, что паук ведет со своей запутавшейся в тенетах, парализованной ядом и страхом жертвой. – Как ты понимаешь, я не мог упустить возможности увидеть нового члена братства. Я просил у Деккера амбициозного мальчишку с бунтующей душой, в котором заложен потенциал истинного убийцы и некроманта. Мне хотелось живой истории, полной боли, непонимания и страхов. Что ж, глядя на тебя, признаюсь: твои тайны, помыслы и грезы превзошли мои самые смелые ожидания. Давно я не получал подобного удовольствия от чтения чьей-то души – еще со времен Анина с его птичьей судьбой. Ты, мой милый, стал мне настоящим подарком, уж прости. «Нет! Нет! Нет! – рыдал и бился кто-то внутри, затравленный и напуганный. – Я не хочу, нет! Я здесь не останусь!» Магнус лишь ухмыльнулся в ответ собственным мыслям, этой презренной первой реакции, и словно взглянул на себя глазами своего неживого собеседника – жутким, клубящимся тьмой взглядом, пронзающим душу. Что это там за падаль скорчилась в жалких стенаниях на земле? И это Черный Арлекин? Нет, это неумеха-клоун, вымазавший себе лицо белой краской. Где твоя злость, где веселость, где презрение к окружающим, к самому себе и собственной смерти? Ты ли там, брат Сероглаз, или же в паучьих ногах валяется никчемная тварь, годная лишь на то, чтобы трусливо бежать и раболепно молить? И тут же пришло понимание – нет, это совсем не он. Черный Арлекин не боится ни здешних унылых просторов, ни их не менее скучных хозяев. Когда-нибудь потом – может быть, но сейчас нет. Сейчас он посмеется вдоволь и сыграет так, что его единственный зритель надолго запомнит их встречу. – Давай свое испытание, Белый Паук, – с вызовом вскинул голову Черный Арлекин, – и хватит болтать, с моих ушей уже свисает столько твоей липкой паутины, что они устали. – Дуб Керве-гат еще не успел состариться, пока ты решал, – довольно ухмыльнулся Каин. – Итак, сперва ответь мне, чего ты хочешь добиться? Чего достичь? В этот миг кто-то негромко всхлипнул позади некроманта. Сероглаз резко обернулся, готовясь обороняться, но увидел в нескольких шагах от себя лишь серую фигуру, точно сплетенную из озерного тумана. Это была высокая стройная женщина, стоявшая к нему спиной и не замечавшая ни Сероглаза, ни Каина. Она склонилась к кому-то незримому и совершала тонкой полупрозрачной ладонью плавные движения, точно гладила по лбу ребенка или больного... Призрак всего лишь, успокоился Магнус, но тут вдруг туманный образ повел себя очень странно: вскинулся, обернулся – лица у него не было, лишь мглистый провал, – и закричал на кого-то, глядя мимо Черного Арлекина: – Нет!!! Этого не может быть!!! – ее голос походил на порыв ветра. – Он ведь еще полчаса назад был в сознании! Он не дышит! Он холодеет! И сердце... оно перестало биться! – Я ничего не знаю, миледи, – попытался оправдаться сплетшийся тут же из тумана другой призрак – немолодой толстой женщины, судя по одеяниям – служанки. – Я отлучалась по зову камергера. Госпожа, я думала, он просто спит! Простите меня! – Я же тебе велела не отходить от него ни на шаг! – Призрак леди кричал в гневе и отчаянии. – Быть может, целебные травы... – Нет! Никаких трав! Поздно уже! Ворона мне! – Простите, миледи, какого ворона? – Того, что вернул его к жизни! Отлови мне всех воронов в округе! Только быстрее! Спеши! Иначе прикажу высечь! Призраки, судя по всему, жили своей собственной жизнью, и больше их ничего не волновало, даже внимание некроманта. Они, должно быть, решили посмеяться над ним, ничего – он тоже умеет шутить. – Шумновато здесь, не так ли? – скривился Магнус. – О чем ты? – не понял Каин. – Да призраки разные никак не угомонятся... – Что? Здесь нет никаких призраков. В стране Смерти – лишь мертвые и подобные тебе, пора бы уже знать об этом, Черный Арлекин, но не думай, что при помощи подобных глупых выдумок тебе удастся ускользнуть от ответа. Говори! – Я хочу стать Ступившим за край, – медленно и осторожно, точно не говоря, а проверяя на зыбкость почву под ногами, поведал Сероглаз. – А после, когда Деккера не станет, если когда-нибудь судьба сподобится сделать мне такой подарок, я сам встану во главе Умбрельштада. – Не лги мне, – прошипел Белый Паук. – Но, быть может, ты не понял, мой милый? Я имел в виду, отчего ты хочешь убить всех из ордена? Магнус отшатнулся и театрально всплеснул руками, выразив на лице скорбный ужас. Рот его округлился, и казалось, серые глаза, перечеркнутые алыми росчерками, вот-вот заплачут. – О Боги! Мои несчастные братья... Неужели и им уготована дорога в эти края? Тем более они уже столько раз тут бывали... – Прекрати кривляться, иначе отравлю ядом и замотаю в кокон. Тебе нравятся мои бедненькие друзья? Магнус поднял взгляд к ветвям. Паутина, словно тугие облегающие одежды, облепляла подвешенные тела. Фигуры без кожи, головы без лиц. Нет, они ему не нравились. – Я – единственный, кто может что-то сделать, – начал он, в первое мгновение даже не задумываясь, о чем говорит. – Никто не справится с тем, что я пытаюсь воплотить в действительность, им просто не хватит духу, не достанет безумной искры в душе, чтобы воткнуть нож в то, что любишь больше, чем жизнь. Они не то что не решатся – не смогут даже измыслить подобный план, все эти умненькие-разумненькие советники, маги и рыцари. Только я один знаю, как спасти людей от ужасов Умбрельштада. – Считаешь себя умнее всех, Черный Арлекин? Не слишком ли... неоправданно? – Не умнее. Всего лишь чуточку беспечнее. Меня ничто не держит, я свободен от опостылевших моральных норм, не чту никаких законов и правил и плевать хотел на то, как на меня посмотрят другие. Я презираю весь этот ненужный хлам, называемый жизненными принципами. Достижение поставленной цели – вот то единственное, что имеет смысл. – Хм. Это уже интереснее, друг мой. Но неужели ты не понимаешь, что в этом мире все не делится на жертв и убийц? Тебе некого спасать, не от кого защищать. Позволь открыть тебе глаза, наивный слепец. Если хочешь чего-то достичь, не лги самому себе и не считай, что познал непреложную изначальную истину. Тебе нужно научиться принимать правду, какой она есть. Сказать, что вижу я? Отвратительную, гнилую еду, пришедшуюся по вкусу, и голодного ребенка, который поглощает ее с жадностью, не замечая того, что уже не может оторваться, раз за разом продолжая заталкивать в рот заплесневелые, черствые куски. Тебе нравится то, что ты делаешь, Черный Арлекин, уж я-то знаю: ты получаешь истинное удовольствие. Я знаю, насколько это будоражит сердце и горячит кровь – ощущение власти не над жизнями, а над душами. Осознание того, что нет никого могущественнее тебя, сводит с ума. И поверь мне, от меня не скроешь: ты затеял все это лишь потому, что это плохо, отвратительно, мерзко, но что важнее – потому, что так нельзя делать. Дух противоречия, бунт юности, взлелеянный с детства и давший всходы. Я видел подобное не раз, ничего в этом нет нового. – Что ты пытаешься мне доказать, старик? – с вызовом бросил Магнус. – Хочешь лишний раз ткнуть меня носом в мою гниющую и разлагающуюся душу? Так просто посмотри вокруг – смею заверить, ты легко отыщешь здесь и гораздо более дикие вещи. В Печальной стране даже господин ученый ректор таласского университета будет выглядеть сущим недоразумением. – Белый Паук нес какой-то несусветный, бессмысленный бред, и Сероглаза просто подмывало ответить ему тем же. – Чего же хочешь ты теперь? Иль мало дал тебе я, женщина? – пророкотал очередной призрак за спиной. Магнус вздрогнул и обернулся. Туман выплеснул из себя большую, длиной в два фута, крылатую птичью фигуру. Призрак ворона нахохлился, сцепив лапки на чем-то, напоминающем спинку большой кровати. Он склонил голову набок и будто бы глянул на кого-то, судя по всему, лежащего под ним. – Погляди же на него! – Призрак леди убивался от горя – должно быть, она потеряла кого-то близкого ее сердцу, но крошечной частичкой души до сих пор надеялась, что все еще можно вернуть. – Он умер, да?! Почему он умер?! Ты ведь дал ему Живой воды, ты ведь исцелил его. – Не мертв он, женщина, – недовольно ответил ворон. – Довольно каркать, клюв закрой скорей – твой крик меня в уныние вгоняет. – Он же приходил в себя... Почему же снова?! – Заснул он, видя лишь кошмар. И сон тот стал ему тюрьмою. Что было и чего не будет, все видит он, но знает мало. Ничтожно мало. И не выбраться ему. Еще немного, смерть его поглотит пастью, своею глоткою бездонной... и сгинет тело, а душа истлеет. Ужасна участь, в том нет спору. Не в силах я развеять сон. Не в силах пробудить, хоть впал мне в душу этот человек. Хоть полюбил его, как брата, в тот самый миг, как увидал его. Поверь мне, женщина, дотоле не бывало, чтоб человек меня заботил... Печально мне... – Но как же?.. Призраки продолжали говорить за спиной Магнуса, но он старался не замечать их и не слушать. – Другой вопрос, – проигнорировал откровения Сероглаза Каин. – Почему, когда у тебя было все, ты бросил это меж жерновами и перемолол в муку? – Может, я просто люблю печь из вашего «всего» пироги? – хитро прищурился Магнус. На этот раз он отлично понял скрытый меж слов смысл, но серьезно отвечать не торопился, прекрасно чувствуя, что старику это совсем не нужно. – Странный у нас разговор выходит, – признал Каин. – Что ж, я, с твоего позволения, милый Черный Арлекин, примерю на себя маску заботливого дядюшки с большим жизненным опытом и заботой о твоей пропащей душонке. Представь, что я лорд Уильям де Нот, который тебя воспитал, или Тиан, вот уж из кого вышел бы достойный некромант... Слушай и внимай. Я вижу, что ты один из тех глупцов, которые не ценят того, что имеют, собственной рукой швыряя все в огонь, а после горько сожалеют, рыдая и сокрушаясь. Когда-нибудь ты поймешь меня, я и не надеюсь, что сейчас, – молодым свойственно спорить и быть каменно уверенными в своей правоте. Пока что тебе нравится то, что ты делаешь. Чувство опасности, жаркого риска и азарта, небывалая власть и способность творить чудеса – и все это подкреплено обманчивой мыслью о том, что ты поступаешь так ради всеобщего блага. Это и есть сущность Магнуса Сероглаза. Скольких ты уже убил? Скольких запытал? Сколько душ поглотил? Только чтобы доказать Деккеру свою верность? – Твои слова тогда иными были, – прокаркал призрачный ворон за спиной. – Слыхал я это, сидя за окном. Бранила ты его и проклинала жутко. Не ты ли молвила, что все равно тебе? – Мне не все равно! – закричала леди-призрак, и ее голос походил на звук разрываемой на клочки бумаги. – Мне никогда не было все равно! Ты, треклятая птица, виновата во всем! Сперва вернул мне его, лживый ворон, а ныне отбираешь! Злодей! Коварный мучитель! Что я тебе сделала?! За что мне эти муки?! – Не в центре мира ты, поверь мне, женщина. – Ворон сделал выпад клювом. – Хоть каждый мнит себя всемирным сердцем. Не я виной тому, что ныне претворится, но и не ты, я знаю то. Законов множество нарушил человек сей, теперь же ждет его расплата за грехи... – Неважно... – Сероглаз дернул головой, отгоняя наваждение. – Почто мне считать их? – А скольких ты спас? Что предотвратил? То, что ты делаешь, не стоит того, что получишь впоследствии, но, заметь, я тебя не осуждаю, мой милый Черный Арлекин. Я поддерживаю твои стремления и радуюсь твоим успехам. Я считаю: почему не убить, когда можно убить? Зачем человеку душа, наличие которой он даже не замечает? Почему чье-то тело закопано, когда оно может служить и исполнять различные прихоти? Позволь открыть тебе одну истину. Несмотря на бесчисленные злодеяния тех, кто сейчас дерется с армией Карнуса ради нашего с тобой разговора, ты, именно ты, Черный Арлекин, станешь самым кровавым из всех. – Не будет такого. – Поверь мне, будет. Ты попытаешься предотвратить войну и тем самым начнешь ее. Ты попытаешься защитить людей, и из-за этого погибнут тысячи. Твои интриги приведут к таким последствиям, которых ты даже не в силах представить. И знаешь, мне нравится то, что я вижу в паутине будущего. Крики, боль, огонь, мертвая плоть, стаи ворон. Многие будут спрашивать у богов, кто же всему виной. Но никто так и не узнает, что ты. А уж чему я в действительности рад, так это тому, что ты никогда не раскаешься в своих поступках. Ты до самого могильного камня и после него будешь считать, что поступал верно, что ты – на стороне правды. И эта твоя фанатичная уверенность сделает из тебя истинного маньяка. Сделает? Прости... ты уже таков. Ты – достоин стать Ступившим за край, мой милый Черный Арлекин. Магнус огрызнулся в ответ: – Мне безразличны твои пророчества. Выслушивать нравоучения бывшего некроманта и состоявшегося мертвеца – что может быть более бессмысленным? Не думай, что я хоть на мгновение поверил хотя бы единому услышанному здесь слову... Белый Паук даже не моргнул – ему явно была безразлична реакция жертвы. Свою порцию яда та уже получила, и всходы непременно взойдут, когда придет нужное время. Каин зевнул, демонстрируя вернувшуюся к нему его извечную скуку: – Я знаю. Ты честен сейчас, и это приятно. Не так уж часто можно встретить того, кто столь твердо верит в свои убеждения (или правильнее будет сказать – заблуждения), тем более когда сами они, эти твои идеалы, не стоят ни единой пропащей душонки. И... да, на мои вопросы ты так и не ответил, Сероглаз. Это я отвечал за тебя, читая в твоей голове. – Значит, книги мне не видать? – зачем-то решил уточнить Черный Арлекин. – Отнюдь, – проскрипел Белый Паук. – Можешь забрать ее прямо сейчас. С этими словами дерево Керве-гат пришло в движение – составляющие его кору руки, ноги и головы зашевелились, рты исказились в невыносимых муках, отовсюду послышались стоны, крики и плач. Магнус невольно отшатнулся, когда прямо перед ним в кошмарном переплетении изувеченных тел разверзлось дупло, смолянисто-черное и пахнущее мертвечиной. Там, внутри, шевелилось и негромко посапывало нечто бледное, словно плоть покойника, и столь же мерзкое. Заметив пытливый, выжидающий взгляд старого некроманта, Сероглаз резонно задумался, а не в ловушку ли заманивает его коварное чудовище. – И ты вот так запросто отдаешь мне свое главное сокровище, Элех-Анор Каин? – Черный Арлекин ехидно прищурился. – Может, мне стоит сплясать, рассказать сонетик, исполнить пантомиму? – Не утруждайся, – прошипел Каин. Выходки Сероглаза уже начали его утомлять – даже у древних некромантов есть предел терпения и холодного безразличия. – Отдам за так – почто она мне? Тем более мне требуется, чтобы книга была там, я уже говорил: здесь от нее никакого проку. И не тяни резко, а то будет очень больно... Черный Арлекин закрыл глаза и осторожно просунул левую руку в исходящее смрадом отверстие – рисковать правой он не желал: для нее у него еще были планы... Пальцы коснулись чего-то влажного, холодного и мягкого... чего-то живого... Магнус не смог скрыть омерзение, и его лицо исказилось. В животе началась истинная демонская пляска – мнившего себя устойчивым к подобного рода ощущениям некроманта затошнило. А еще и трупная вонь, льющаяся из черного дупла, проникала в ноздри, от нее начала кружиться голова. Зажав свободной рукой нос и рот, он заставил себя продолжать нашаривать в дереве свое сокровище. Скользкая тварь зашевелилась – видимо, проснулась и начала извиваться вокруг запястья некроманта. На коже Сероглаз ощутил потоки слизи и присоски, как на щупальцах спрута. Из дупла раздалось ворчание и бульканье, неведомое существо стало извергать из своей пасти что-то липкое и жгучее. Некромант почувствовал, как его пальцы покрываются ожогами, но не мог прекратить своего поиска, а Каину его мучения, кажется, доставляли непередаваемое удовольствие. Черный Арлекин уже готов был потерять сознание от вони, тошноты и отвращения, но тут его пальцы наконец отвернули последнюю складку тела белесой твари и нащупали твердый край книжного корешка. Но существо не собиралось так просто отдавать свое насиженное место, оно начало оплетать пальцы, ладонь и запястье Магнуса, впиваясь в его кожу своими присосками. Было ощущение, будто десятки пиявок одновременно вдруг решили полакомиться его кровью. – Что это за мерзость? – протянул Сероглаз. У него от боли выступили слезы, но он помнил, что просто вырвать книгу из дупла не может, и поэтому придется терпеть, пока он аккуратно не высвободит всю обложку и переплет из хватки скользкого отвратительного создания. – Это всего лишь червь-шелкопряд, сотворенный из мертвой плоти висельников. Я выращиваю его, – просто объяснил хозяин дерева Керве-гат с таким видом, будто паук с питомцем в качестве шелкопряда – это нечто, отнюдь не выходящее за рамки обыденного положения вещей. – Пока что это еще, конечно, не полноценная шелковичная гусеница, а комок плоти, из которой я ее творю, поэтому она несколько, должно быть, неприятна на ощупь, имеет присоски, жала и восемь глаз. Все это в будущем превратится в плоть личинки, а после – и в куколку. Потом же наступит имаго, и мой любимец станет бабочкой. Но сперва я хочу, чтобы он достаточно окреп, и тогда проверим, чья нить крепче: моя или его. Черный Арлекин не слушал, все его мысли были сосредоточены на том, чтобы аккуратно вытянуть книгу из-под извивающегося скользкого тела червя. И в какой-то миг его мучения прекратились. С влажным сосущим всхлипом тварь сдалась и выпустила свое сокровище. – Да! Я достал ее! – радостно, точно нищий ребенок, раздобывший серебряный тенрий, закричал Магнус, вскинув вверх черную книгу, всю покрытую тошнотворной желтоватой слизью. – Не забудь отдать ее Черному Патриарху по прибытии, – напомнил Каин. – Уж не думаешь ли ты, что я хочу оставить это Писание Ужаса себе и читать его перед сном? – Неисповедимы пути безумного разума и нездоровой души, – многозначительно заметил Белый Паук. – Но не моя вина в том, женщина! – каркнула призрачная птица. Туманные облики, судя по всему, никак не желали заткнуться и отправиться восвояси, продолжая спорить и переругиваться. – Не раз уж мимо Арки и обратно он путь свой роковой держал, и воды Жизни ныне над ним не возымели власти! Не в силах я... Иль нет... Постой-ка... О рода птиц пророчество! О перья черчены углем! Неужто... – Сделай что-нибудь, ворон! Молю тебя, молю! – Попробуй воду Смерти дать ему, быть может, в том спасенье, женщина. – О Хранн Великий! Что это такое?! – Магнус попятился на несколько шагов. Его застывший взгляд был устремлен куда-то на другую сторону озера. Каин усмехнулся. Он прекрасно знал, что так испугало его собеседника, – он почувствовал ее приближение еще за сотню миль: этот запах, который она испускала, предназначался ему, и только ему. Признаться, мертвый некромант и сам немного побаивался того, что углядел Сероглаз. Даже в стране Смерти это представляло для него реальную угрозу. Глазам Черного Арлекина предстала огромная фигура, показавшаяся из-за холма. Титанических размеров тело походило на антрацитово-черную тучу с покатыми боками, опустившуюся на землю. Вода в озере пошла рябью, а земля под ногами заметно задрожала – то ступал своими восемью длинными суставчатыми ногами монстр, и целью его, судя по всему, было дерево Керве-гат. – Тебе пора, Сероглаз. Каин сполз с корня на землю и начал менять обличье. Растопырил руки, так что локти торчали кверху, и его тело стало чудовищно преображаться. Голова вросла в грудь, а руки изломались на новые суставы и покрылись белоснежными волосками. Распростершаяся складками по камням кожа, словно чудовищный белесый ковер, начала наполняться плотью, точно огромный бурдюк – водой. – Прочь! – заревел Каин. – Ты что, не понимаешь, глупец?! Это черная вдова! – Ну же! – в отчаянии молил призрак за спиной, пытаясь обхватить Сероглаза своими бесплотными руками за плечи. Теперь Леди-из-Мглы глядела прямо на него, будто впервые обратив внимание на его присутствие, но при этом она словно бы раздвоилась, и вторая ее часть по-прежнему наклонялась над незримым ложем. – Вернись ко мне. Ворон, ты ведь заверял! Ты обещал мне! Вернись, Клэр! Вернись ко мне! И Сероглаз не стал больше медлить. Он схватил бледную туманную руку, и она в тот же миг обрела твердость и налилась теплом. Длинные женские пальцы сжались на его кисти. Призрак закричал и с силой дернул его к себе. И в тот миг, когда они полностью слились воедино, Кларенс Лоран, принц крови Ронстрада, открыл глаза, а там, в его кошмарном воспоминании, остался полностью изменивший облик Белый Паук, бросившийся к невероятно огромной паучихе, пришедшей из-за озера Керве-гат. Вскоре они закружили в смертельном танце, опасном, но в то же время и страстном. Лишь убедившись, что он открыл глаза, здесь, в настоящем, леди Агрейна Аландская вырвала свою ладошку из его холодной дрожащей руки и бросилась прочь. – Рейн! – слабо прохрипел он. – Рейн, прошу тебя! Не оставляй меня... Ответом ему стала хлопнувшая дверь, пустая комната и то ли понимающий, то ли равнодушный к его терзаниям желтый взгляд ворона. 19 августа 652 года. Со-Лейл. Порт на реке Х’Тайрр. Сайм-ар-Х’анан. Владения орков С неба падал алый пепел, смутно походящий на хлопья кровавого снега. Соприкасаясь с чем-либо, он тут же таял, рассыпаясь на пыльные крупицы... Шла ночная разгрузка. Трапы прогибались и скрипели под босыми ногами согбенных под объемными тюками темнокожих людей, очень худых и неимоверно измученных. – А ну, шевелись, удобрение зыбучих песков! – время от времени ревел широкоплечий смуглый надсмотрщик с хлыстом в руке. Он с наслаждением проглатывал коричневые финики, выплевывая косточки в рабов. Иногда толстяк прерывал свое занятие для «почетного» удара плетью по сгорбленной спине или четко проглядывающим под кожей ребрам какого-нибудь несчастного. Разнообразные грузы: бочки, ящики, тюки, мешки и вязанки – укладывали неподалеку, где их вскоре должны были погрузить на мулов и отправить караваном на север. Торговля в порту не прекращалась ни ясным днем, ни даже ночью, как сейчас, когда огромные масляные фонари и тысячи факелов освещали кипящий суетой берег. На огромный рынок Шехре, что рядом с портом, свой товар привозили торговцы со всего Со-Лейла, намереваясь продать здесь награбленное или добытое. Оружейники предлагали огромный выбор всевозможных средств для убийства – самого ходового товара в степях. На Шехре, знает каждый, можно было найти все, что душе угодно, – даже драгоценную гномью сталь и шкуры снежных троллей, добытые в далеких северных горах. Кроме того, вверх по реке сюда поднимались корабли пустынных султанов – друзей, союзников или врагов, это уж как получится. Вот и сейчас с кормы разгружающейся торговой ганьи свешивались синие флаги с восточными письменами и изображением белого кривого меча, рассекающего волну. Судно будто бы выпячивало высокие борта, хвастаясь красноватой обшивкой, все доски которой были сшиты при помощи шнуров. Из чрева глубоких вместительных трюмов появлялись все новые грузы, и казалось – им нет конца. Матросы собирали оба косых треугольных паруса и крепили их к реям. Когда из каюты вышел высокий человек в длинном сиреневом плаще, закрепленном на плече кривым кинжалом-джамбией, рабы в ужасе разбежались в стороны, освобождая дорогу. Все, как один, они едва ли не вжались в доски палубы, склонив головы и крепко зажмурив глаза. Вышедший на воздух человек был явно благородного происхождения, несомненно, богат и влиятелен. Неосторожный раб осмелился приоткрыть один глаз и взглянуть на господина, что строжайше запрещалось. Он увидел сиреневую чалму с длинным черным пером и повязку, скрывающую лицо. Из-под полы плаща мореплавателя выглядывали остроносые сапожки с подкрученными кверху носами. Расшитый золотистыми нитями ан-харских стихов подол он сжимал рукой в вычурной перчатке, исписанной зеленой вязью. Длинные белые волосы свидетельствовали о том, что их носитель – истинный асар, благородный человек... Больше раб не увидел ничего – перед самым его лицом свистнула плеть, скользнув по щеке. Бедняга захрипел и уткнулся лицом в доски. Остальные невольники еще крепче зажмурили глаза. Некоторые даже прикрыли их ладонями, чтобы не подумали, будто они подглядывают. Жестокий надсмотрщик продолжал и продолжал бить, пока не выдохся. Плеть опускалась еще не менее десяти раз. Этого хватило с лихвой – раб затих без движения на палубе. Его спина и бока, будто бы алой нитью, были расшиты предостережениями-порезами, которые могли бы значить: «Не смей глядеть, не то хлыст оближет тебя до смерти». Кровь проступала из вытянутых ран, стекая по серо-коричневой коже на доски... С деревянных мостков причала раздался хриплый рычащий голос: – Хе-х! А ведь некоторые еще меня называют зверем! Мореплаватель в сиреневом плаще перевел взгляд на говорившего. В тени корабля стоял широкоплечий мускулистый здоровяк, кутавшийся от ночной прохлады и речной влаги в красивую шкуру с серебристым мехом. У него были спутанные, цвета воронова крыла волосы, не увязанные вместе в хвост, как положено по обычаю орков, а свободно спадающие на плечи. Уши его оттягивали несколько увесистых золотых колец – подарок союзных султанов, а на шее красовалось ожерелье из клыков волка, подношение старшего шамана. Опираясь на двухстороннюю руническую секиру, степной житель глядел прямо в глаза благородного восточного мореплавателя. – Отбирай жизни у врага – и ты зверь, – прорычал орк. – Отбирай у своих собратьев – и будешь достоин именоваться высшим. Вы ведь себя именно такими считаете, люди? – Он не собрат мне, – сильным и уверенным тоном ответил приплывший господин. – Геричи – рабы от рождения и существуют в песках лишь для служения нам, асарам! – Людская гордость хуже терновника под ногами! – На лице орка застыло каменное выражение. – З’архи также рождены рабами, но каждый из них может отвоевать себе свободу. Снисходительно улыбнувшись, мореплаватель спустился по дощатому трапу на причал и хлопнул по плечу огромного носителя серебристой шкуры. – Давно не виделись, друг... Я скучал по тебе и успел позабыть, что ты горазд на унылые и утомительные нравоучения. Но вот по чему я нисколько не скучал, так это по алому свету над городом. – Асар, прищурившись, поднял глаза к небу, наблюдая за низкими тучами с кроваво-красным подолом. – Алая луна взошла над Сайм-Ар-Х’ананом, – согласился орк. – Шаманы празднуют сегодня день Первого Зверя. – Насколько я помню, здесь постоянно витает алый пепел, – усмехнулся асар. – Ваши шаманы всегда хоть что-то да празднуют. Обернувшись, он кивнул надсмотрщику. Тот взмахнул плетью и закричал: – Все в трюмы, крысы! Кандалы и цепи не забудьте... и ящерицу эту посреди палубы тоже! Вперед! Бедные геричи, не открывая глаз, на ощупь поползли к люкам трюмов. – Давно ли ты стал таким, Кариф? Давно заковал в металл сердце? – Здоровяк прищурился и зашагал по настилу причала к берегу. – Помнится, благороднее и честнее тебя не было никого из ваших. Ныне же ты просто забиваешь до полусмерти безоружного раба лишь за то, что он одним глазком глянул на твою... рраагх... светлость. – Я плыл из порта Эгины под именем Селима, купца из Ан-Хара. – Шагая рядом, Кариф глядел себе под ноги. Доски набережной сменились песком улицы. – Корабль этот не мой, и я не совсем честным способом одолжил его, выдав себя за несчастного купца, да примет его душу пустыня. Рабы не должны были меня узнать. Ты ведь слыхал, друг мой Грышган, что султан и его... – он многозначительно запнулся, – ближайший совет объявили на меня охоту? – Да, рог тура мне в бок! – осклабился Верховный Вождь степного народа. – «Необоримые» приходили к оркам! Они требовали от меня... – он ткнул себе когтистым пальцем в грудь, – от меня, слышишь, Кариф, чтобы я чью-то там голову преподносил им на блюде! И это сейчас, после всех моих неудач! Чтобы защитить свою честь, я сказал, что если «Необоримые» не уберутся из моего города до заката, я выкину их трупы в реку или скормлю волкам на арене Топора. Вожди Кахерона и так в ярости! Они рычат мне, что я упал... выпал... пррроклятье, как это у вас говорится? – Провалился, – подсказал Кариф. – Да, разразите меня духи, пррровалился! – заревел Грышган. – Они смеют мне угрожать, они давно пытаются занять мое место, но сейчас... Каждому сердце вырву! – Ты не станешь этого делать, друг мой. – Кариф успокаивающе положил ладонь на плечо собеседнику. – Любой из твоих предшественников Верховных Вождей мог бы, но не ты. Ты умен, расчетлив, хитер. Ты знаешь, чем это грозит, и продумываешь свои ходы наперед. Я бы даже предположил, что ты и вовсе не орк, кабы не твои клыки. – Пустынник криво усмехнулся. – В твоем роду случайно не было асарской крови? – Еще чего! – Грышган дернул плечом, высвободив его из пальцев друга. Дальше шли молча, лишь орк постоянно скрипел зубами. Что бы ни говорил асар, зеленокожий так и не понял, насколько ловко Кариф закончил разговор на болезненную для Верховного Вождя тему. Недавно орк потерпел неудачу: не принес ни одного золотого из похода и потерял множество воинов – такое его народом не прощается. Могучие племена Кахеронских степей и их вожди, каждый из которых теперь предъявлял свои права на то, чтобы встать во главе всех сынов Х’анана, люто ненавидели молодого Грышгана, которому одному из всех удалось пройти Стезею Духа и выстоять. Кариф был наслышан о поражении Ронстрада на его юго-восточной границе, но знал он и о не сбывшемся для орков захвате Даррата[1 - Даррат – Дайкан (перевод с орочьего). (Здесь и далее – примечания автора.)], о котором они так мечтали. Незыблемая репутация Верховного Вождя оказалась подточена, его положение пошатнулось. Орки усомнились в нем, многие вожди готовились выступить на Сайм-Ар-Х’анан, а шаманы молчали. – Все это ничего... – прорычал Грышган, – ничего... Я им всем еще покажу. Все спляшут в пропасти, сам всех столкну в мир духов... Они прошли мимо большого рынка скота, где продавались лучшие ездовые туры и другие, менее ценные животные: от овец и коз до волчат. Отовсюду звучали лай, рев и блеянье. Удушающий запах навоза, постоянно здесь стоящий, казалось, не смогли бы развеять даже все пустынные ветра, если бы им вдруг пришла в голову мысль объединиться и задуть сюда всем разом. Из-за шатров выглядывали огромные клетки и сараи-птичники. Скотоводы следили за порядком в своих хлевах. Подчас в небо устремлялся полный боли крик какого-нибудь животного, когда в его бок впивалось раскаленное тавро нового хозяина. Раскинутые здесь же богатые шатры некоторых вождей Кахерона лишь еще больше наполнили злобой Грышгана. Он явственно представил себе, как впивается клыками в глотку каждому из них, как варит из ненавистных голов похлебку в котле и с наслаждением отдирает мягкое вареное мясо от костей. Кариф глядел в другую сторону. Напротив торжища скота, если перейти через портовую дорогу, располагался огромный рынок рабов, где всегда можно было купить крепких и сильных пленников для шахт, лесопилок или просто для услужения. Что-то заставило жестокого и безжалостного пустынного убийцу отвести взгляд... Они так и шли, пока не добрались до огромного холма, возвышавшегося в самом центре города. Там, на вершине, освещенной тремя несгораемыми факелами, стоял высокий черный обелиск, Место Явления Х’анана. В тени холма лежала самая большая в Сайм-Ар-Х’анане площадь – Логово Сорока Ребер. Именно сюда съезжались на сбор вожди всех племен Со-Лейла, когда шла дележка степей или начиналась война. Со всех сторон к площади подступали невысокие строения, возведенные из желтого камня, с пристройками из шкур животных, натянутых на деревянные каркасы. В каждом из домов была пробита дыра в крыше, откуда тонкой струйкой в небо поднимался дым очага. Топили везде – суровая степь показывала своим обитателям, что пришла осень. Грышган шел и не прекращал тихо ругаться по-орочьи, злобно поглядывая на большие шатры, что широким кругом стояли в центре площади. Там собрались вожди северных и западных степей, которые в одиночку не посмели бы и зыркнуть в сторону Сайм-Ар-Х’анана, а вместе и при поддержке Братьев из Кахерона теперь имеют наглость скалиться на самого Верховного Вождя. Да будь его воля, он каждого из этих стервятников и шакалов вызвал бы на поединок, но старик-шаман неизменно удерживает его от крайностей. Ни единой глотки не порвать, даже шагу не ступить без Аррн’урра! Путники свернули в какой-то узкий проход меж домами, прошли по темному проулку и оказались напротив дверного проема, забранного алой материей. Дом Верховного Вождя принимал гостя. Орк и асар вошли. На полу были расстелены меха, стены прятались под темно-красными полотнищами. Кровать Грышгана представляла собой гору из шкур, поднимающуюся едва ли не к самому потолку. Хозяин указал гостю на единственный предмет мебели (не считая кровати и сундуков) – грубо сколоченный стул с отломанными ножками, предназначенный, судя по всему, вовсе не для того, чтобы на нем сидеть, а для того, чтоб вымещать на нем свою злобу. Орк склонился над сложенным в центре дома очагом, пытаясь разжечь пламя. Асар проигнорировал сломанный стул и уселся прямо на шкуры. – Что с тобой произошло, Верховный Вождь? – прервал он молчание, глядя в широкую спину друга. Слышался только треск разламываемых сучков, при помощи которых разъяренный хозяин пытался, но никак не мог разжечь огонь. – Я тебя не узнаюо. Что за ифриты терзают твой дух? Кариф уже подумал, что Грышган не ответит, когда плечи орка заметно задрожали. Тихий голос вождя был полон непередаваемой боли и неизбывной тоски: – Они забрали ее, Кариф... – Он так и не обернулся от очага. – Они забрали мою Урр’ану. – Кто – они? – не понял асар. – Вожди Кахерона? Шаманы? Кто забрал? – Люди... – процедил сквозь сжатые зубы Грышган. – Она находится в плену в Гарбадене. – То есть в Гортене? – уточнил Пустынник. – Я и сказал, в Гарбадене! – Грышган яростно оскалился, полуобернувшись так, что его клыки, торчащие из-под нижней губы, недвусмысленно блеснули в свете вдруг ярко вспыхнувшего огня. – Тише-тише, друг мой. Я понял тебя... – попытался успокоить орка асар. – Ничего ты, к троллям, не понял! – заревел Верховный Вождь, вскакивая на ноги. – Она носила моего сына! Да, это уже было намного серьезнее... Кариф видел, что Грышган теряет власть не только над своим народом, но и над самим собой. Кровавая ярость, неизменная черта каждого орка, одолевает его все сильнее. Скоро он возьмет эту свою секиру и в одиночку пойдет штурмовать Гортен, что приведет его только в выгребную яму – ронстрадцы считают, что большего орки не заслуживают. Асар был с ними не согласен... – Что ты будешь делать? – Я иду в Гарбаден! Тебе что, не ясно? – заревел на весь дом Грышган. – Или отрубить тебе твою обмотанную тряпками башку, чтобы понял?! Крики здоровяка вместе с дымом вырывались сквозь отверстие в крыше. Снаружи послышались недоуменные возгласы орков, выбежавших из своих домов и шатров на голос вождя. – И ты идешь со мной! Иначе изрублю твое тело на куски и скормлю их псам арены! Пустынник весело расхохотался. Его, казалось, совсем не испугали угрозы безумного орка. – Радует, что ты еще пока соображаешь, зеленая обезьяна, – усмехнулся Кариф и начал зубами откупоривать бутыль с брагой, которую поднял с пола. – Хорошо, что понимаешь – в одиночку тебе нипочем не дойти. – Мы выступаем сейчас, – процедил орк, вырвав из рук гостя бутыль. – Мы идем за ней прямо сейчас... – Нет, мы отправляемся на рассвете, – твердо сказал Кариф, отобрав у орка брагу. – Надеюсь, тебе не нужно напоминать, что Со-Лейл, кстати, дом твой родной, кишит всякой нечистью, охотящейся по ночам. А сколько золота не пожалеют твои друзья-вожди за уродливую голову Грышгана? То-то же... Потерпи, друг, ты вернешь себе свою женщину, вот только... – Что? – Орк, казалось, успокоился. – Мне нужно сменить внешность, погрузить товары на мулов и приготовиться к путешествию. – Готовься, Кариф, готовься, – оскалился Грышган. – И готовься хорошо, потому что мы вырежем каждого, кто встанет у нас на пути, будь то сам главный магик Ронстрада или его щенки. Пришло время вновь подтвердить твое прозвище, Кариф. Пустынник вздрогнул. 28 августа 652 года. Восток королевства Ронстрад. Серая равнина. Междугорье Они шли уже почти седмицу. Несколько мулов, груженных товарами, не торопясь, перебирали копытами. Негостеприимная равнина Со-Лейл осталась позади, но холодные ночевки посреди степи все еще продолжались. Путники перебрались по броду через одноименную реку Со-Лейл, одолели поросшие тимьяном и ковылем холмы и подошли к разрушенным башням юго-восточной оборонной цепи Ронстрада. Грышган гордо оглядывал руины, явно довольный своей работой. Кариф, посмотрев на него, лишь вздохнул – он не слишком-то любил заносчивый Ронстрад и его темных, необразованных жителей, но, в отличие от своих товарищей по ремеслу, безжалостных ловцов удачи, отнюдь не радовался виду окровавленной земли и разрушенных крепостей – благо, такого было предостаточно на его родине. В двадцати милях севернее границы им повстречался один из ищеек Верховного Вождя, который возвращался с новыми вестями из Ронстрада. Пустынник поразился мастерству орка – издали его спокойно можно было принять за человека, обычного видавшего виды странника в зеленом капюшоне с зубчатой пелериной, коричневом кафтане и таких же штанах, заправленных в пыльные сапоги. В руке путник сжимал посох, а за плечами горбился потрепанный дорожный мешок. – Гар’рон?! Это ты, шакалий сын?! Ты нашел ее? – Грышган ожидал своего разведчика еще тринадцать ночей назад, но тот сильно задержался. Каждый день без вестей был для Верховного Вождя подобным каменному молоту, падающему на его сердце. И каждый закат ожидания он отмечал у себя на запястье кривым ножом. Тринадцать длинных шрамов теперь алело у него на левой руке. Разведчик склонился в поклоне: – Непогода и людские происки задержали меня. Мерзкие эльфы подарили королю Повелительницу, Верховный Вождь. Люди держат Повелительницу в клетке, как раба, – зло говорил ищейка, опустив голову, не в силах смотреть в разъяренные глаза предводителя. – Они издеваются над ней, клянут ее имя и род... они избивают ее и кидаются в нее камнями. Я слышал, как она звала тебя, мой вождь... Разведчик не договорил – Грышган безумно зарычал, схватил его за горло и оторвал от земли. – Следовало бы сожрать тебя за плохие вести, собака... – Нет, друг, – вступился за задыхающегося беднягу Кариф. – Отпусти его, он и так сделал все, что мог. Отпусти, говорю, или дальше пойдешь без меня! Пустынник яростно сверкнул глазами, он вовсе не нанимался быть нянькой для Верховного Вождя Со-Лейла. И ему отнюдь не доставляла радости мысль о том, что придется еще не раз взывать к голосу разума своего спутника (если такой, конечно, присутствует в зеленой орочьей голове) по дороге на север. У Грышгана не оставалось другого выхода, кроме как швырнуть ищейку на землю. Тот хрипел и вжимался в ковыль, ожидая безжалостной кары повелителя. Он был готов к смерти и уже смирился с тем, что через мгновение кованый сапог Верховного Вождя раздавит ему горло. – Разведчик, как лучше всего пройти к Гарбадену? – спросил человек у распростертого ниц орка. Бывать в северном королевстве ему раньше не приходилось, и, видят пустынные ветры, по собственной воле он не ступил бы и шага по земле рыцарей, но нынче вынужден идти туда. Многое изменилось, и теперь Пустынник отправился бы в саму бездну, если бы это потребовалось, потому как собственная глупость и самоубийственная недальновидность в молодости не оставляли ему иного пути. Страшный долг, который висел над ним, точно огромный камень на тонкой ниточке, готовый в любое мгновение сорваться и раздавить его, дожидался возвращения в столице государства Льва и Лилии, и если он не явится, то лишится самого дорогого, что у него есть. – Иди через баронство Теальское, мой вождь. – Орки всегда держат ответ лишь перед своим предводителем. – После через мост Торнберри переберись через реку Илдер и иди прямо по тракту, пока не достигнешь мерзкого Гарбадена. За воротами направляйся по главной улице, потом на пятом переходе – люди называют их кварталами – свернешь, где дом в виде арки, на Торговую. В конце этой грязной улочки будут ворота с надписью «Рынок». Именно там стоит клетка с Повелительницей. Ее сторожат простые городские стражники, которым ничего не стоит свернуть шею, но есть там и несколько Стальных Людей. – Стальных Людей? – не понял Кариф. – Это огромные белокожие, одетые в сталь, у них мечи с мой рост и еще вот столько, – орк согнул руку и показал над своей головой; если Кариф верно подсчитал, всего около шести футов, – а на шлемах сидят золотые быки и лошади с одним рогом на лбу. Пустынник прикинул – мечи длиной в человеческий рост в этих землях могли быть, судя по слухам, только у гвардейцев короля Ронстрадского. О них даже среди песчаных барханов порой ходили невероятные истории. Верховный Вождь лишь усмехнулся угрозе встретиться в бою с гвардией короля Инстрельда V. – Ты принес важные вести, Гар’рон, – все еще тяжело дыша, сказал Грышган. – И я прощаю тебя. В этот раз твоя голова останется при тебе. Ты можешь идти. Я даю тебе новое задание. Ищейка поднялся на ноги и склонился в ожидании. – Отправляйся в хребет Дрикха и найди там вождя Ваштаргха. Скажи ему, что я велю быстрее строить Клык. Пусть ускорит работы. Передай, что скоро я сам появлюсь там. – Слушаюсь, мой Вождь. – Ищейка распрямился, повернулся и пошагал на запад. Путь же Грышгана и Карифа лег к Междугорью и устью Илдера, а оттуда – вдоль Великой Реки к мосту Торнберри. * * * Все баронство Теальское они прошли за два дня. Заночевали в придорожном трактире «Корона с обломанным зубчиком», где завсегдатаи были на удивление тихими и неразговорчивыми. Трактирщик посоветовал путникам не задавать лишних вопросов и быть благоразумными, если они не хотят повиснуть на каком-то их местном Дубе Справедливости, и больше не сказал ни слова, лишь весь вечер продолжал подозрительно коситься на Грышгана в плаще с капюшоном, впрочем, так и не распознав в нем орка. – Что-то странное творится в этом Теале, – прошептал товарищу Кариф. – Мне все равно. – Выходец из степей одним махом перевернул в глотку содержимое большой кружки с элем, рыгнул на весь зал и взял в руки вторую. – Лишь бы пройти быстрее и добраться наконец до Гарбадена. – До Гортена еще путь неблизкий. – Пустынник откинулся на спинку жесткого деревянного стула. – Так что придется тебе, друг мой, немного потерпеть. Кариф прекрасно понимал Грышгана: его любимая в беде, и орк стремится как можно скорее ее освободить. Силы Ветров, как же схожи бывают порой судьбы! – Не буду я терпеть, – прорычал орк. – Она, может быть, уже и не жива... – Не нужно опасаться чего-то, если точно не знаешь, друг мой, и я бы... – Простите меня великодушно, что вмешиваюсь в ваши делишки, сугубо тайные и личные... – За плечом Карифа возник невысокий лысеющий человек с широким, гладким, как слива, лицом и хитрыми глазками, лихорадочно шныряющими по углам. Он появился из ниоткуда – будто из стоявшей рядом бочки с элем вылез. И говор у него был под стать лицу – приторный и сладенький, да такой, что плеваться хотелось. – Проваливай, покуда башку не оторвали, – рыкнул Грышган – церемониться с белокожими он не собирался. Кариф молчал, готовый в случае чего вмешаться и не дать бешеному орку себя выдать. В незваном госте, влезшем в их разговор, Пустынник углядел множество скрытых черт, недоступных взору простого, как деревяшка, Грышгана. У незнакомца были ловкие пальцы с мозолями от веревки, и если не от висельной, то ловец удачи совсем перестал что-либо понимать в мозолях от веревок. По глазам и лицу незнакомца можно было прочесть, что сей персонаж готов совершать любые мерзости, если того потребует какая-то его цель, и он ни перед чем не остановится, чтобы добиться своего. Похожее выражение лица было и у самого Пустынного Карифа, только он об этом не знал или предпочитал не задумываться. – Я тут самым краешком ушка услышал несколько словечек из вашего разговорчика, – мерзко пропиликал человек с бегающими глазками. – Мне послышалось, но, возможно, я и ошибаюсь, что господа хорошие говорили о Гортенчике? – Даже если говорили, то это, сударь, не ваше дело, – вежливо, но жестко ответил Кариф. – О, смею вас заверить, господа хорошие, очень даже мое. – Человечек незаметно, даже для Карифа, пустынного убийцы, засунул руку за спину, нашарив рукоять кинжала. – Я из тайной стражи сеньоров Бремеров, баронов и сюзеренов Теальских. – Да плевать нам, кто ты. – Грышган поднялся во весь свой рост и схватил за грудки надоедливого человека с приторным голосом. Завсегдатаи таверны тут же рассеялись по углам, и чем дальше и темнее был угол – тем лучше. Одной рукой агент тайной стражи умудрился сорвать с Грышгана капюшон, а другой... вовремя остановить удар своего кинжала, нацеленный в горло здоровяка в плаще. – О, господин хороший, почему вы сразу не сказали, что вы не кто иной, как... орк? – залепетал человек. Крестьяне сильнее вжались в стены. Грышган от неожиданности даже выпустил человека с бегающими глазками. – Вы ведь не спрашивали, – как и орочий вождь, не понял ничего Кариф, но решил подыграть агенту Бремеров. – Вот если бы вы спросили, а не стали бросаться с кинжалом... Клинок самого Пустынника медленно опустился обратно, за голенище сапога. Что-то говорило ему, что из этой ситуации они уже выпутались. – Ну, так и я, господин орк, приношу вам свои извинения искренние, что вмешался в разговор и помешал ужину... Господину Лерко не понравилось бы, что я не даю его славным ребятам утолять голод. Хотя я бы вас (орков сеньора барона то бишь) подольше подержал бы без еды – исключительно свирепости ради, но ему, конечно же, видней... Еще раз простите великодушно. – Да... вроде... э-э-э... ничего, – неуверенно прорычал орк. – Но чтобы больше не... – Что вы, что вы! Ни в коем случае! Ни-ни от нашей особы! Продолжайте свой ужин, господа, и примите еще раз мои глубочайшие извинения. Никто ведь не знал, что лучшие воины его светлости уже пришли на сбор. – Ну... э-э-э... да, – под пристальным взглядом Карифа ответил Грышган. – Я осмелюсь позволить себе поинтересоваться, много ли будет ваших славных соратников причислено ко двору сеньора Танкреда, брата его светлости покойного барона Джона? – Орда нас! – громогласно прорычал орк по привычке, вызвав тем самым несколько сердечных приступов среди и без того напуганной местной публики, – всегда, когда кто-то из вождей враждующих племен спрашивал другого перед боем, сколько воинов под рукой противника, тот отвечал так же. Кариф лишь покачал головой – нет, ну, дубина. – Славный ответ, господин орк! – делано расхохотался агент, полагая, что Грышган пошутил. – Все, господа хорошие, кланяюсь и оставляю вас в покое. Баронский шпион действительно поклонился и исчез так же, как и появился, – никто не смог бы сказать, в какую сторону он ушел. – Ты что-нибудь понял? – недоумевал Кариф. – Я у них в почете! – расхохотался Грышган, окинув взглядом вжавшихся от страха в стены людей. * * * Утром они покинули трактир. Теперь Пустынник раскусил всю суть казавшегося глупым названия «Корона с обломанным зубчиком». Брожения в окрестностях Теала показывали, что баронство не слишком-то любит королевскую власть, а название трактира – откровенная насмешка над троном. Грышган был прав: нужно как можно скорее пройти баронство Теальское, пока не началось нечто кровавое и непременно долгое и не увлекло их за собой. А в том, что это «нечто» готово начаться если не в несколько последующих часов, то со дня на день так точно, сын песков был уверен. – Быстрее, Кариф, я прошу тебя, – здоровяк в длинном, до земли, плаще оторвал Пустынника от его мыслей. – Мы и так идем с предельной скоростью, какая возможна, чтобы не привлекать внимания, – сухо ответил ловец удачи. Будто он не хочет быстрее оказаться в Гортене! Будто он не хочет поскорее вздохнуть полной грудью, освободившись наконец от этой кабалы, которую он сам на себя по глупости и навесил, поверив иерофантам! Так нет же, он должен плестись так медленно, чтобы не попасться в лапы шпионам или стражникам. Сейчас, во время смуты и баронского недовольства, тайные агенты заполонили Ронстрад, у каждого лорда, подумать только, даже самого мелкого, есть своя тайная стража! Если бы Кариф бросил «товар», что тащат его мулы, если бы они просто взяли коней и поскакали в Гортен, то на первой же переправе, на первом же посту их бы задержали. Два чужеземца: один в невиданной здешними жителями чалме и затасканном дорожном халате, а другой – огромный детина, вооруженный до зубов и в низко накинутом капюшоне, вызвали бы справедливое подозрение любого мало-мальски умного стражника, а что уж говорить о будто бы сшитых из самих подозрений шпионов! Нет, торговый караван – преотличнейшая маскировка. Вот почему Кариф еле-еле плелся, в то время как должен был находиться очень далеко отсюда, в восточном Ангер-Саре, о котором здесь никто и слыхом не слыхивал. Так еще, помимо всего прочего, он был вынужден выслушивать вечные жалобы и постоянное недовольство этого несносного орка! – Ее убьют, – хрипел Грышган из-под своего капюшона, – пока мы тащимся, как одноногие тролли. – Ты видел разъезды теальских отрядов? Мы – простые торговцы. Мы никому ничего не делаем... – Уж я-то как раз собираюсь, – заверил орк, продемонстрировав клыки, каждый из которых был с полпальца Карифа длиной. – Перегрызу каждому глотку. – Скалься-скалься, – проворчал Пустынник. – Как раз, чтобы заметили стражники. Дорога подвела путников к реке. Через нее был переброшен каменный мост, узкий и замшелый. Он начинался старой аркой и состоял из выложенной плитами дорожки и ограждений, поросших плющом, что свисал до самой воды. Течение реки здесь было сонным и ленивым. Это у Элагона Илдер – могучий водный исполин, в то время как ближе к истоку он представляет собой узенькую речушку, заросшую камышом у берегов, и белую от кувшинок ближе к середине. – Добро пожаловать на мост Торнберри! – воскликнул невысокий кряжистый стражник, облаченый в цвета Теала – черно-красную мятую тунику и нестираные штаны с неаккуратными прорехами на коленях. Шлем-салада был не по-военному опущен на затылок, неказистые доспехи не блестели, а в некоторых местах их покрывали ржавые пятна – было видно, что неряха-стражник вовсе и не следит за своим облачением. Меча солдату не доверили – лишь в стороне тупая алебарда лениво прислонилась к каменной арке, а на поясе, в потертых ножнах, прятался короткий кинжал, должно быть, жутко стыдящийся своей ржавой наготы. Немного поодаль, в теньке у входа на мост, дремал второй стражник – такой же нерадивый тип. Этот не потрудился даже встать с большого мшистого камня, на котором он гордо восседал, только лениво зевал, должно быть, его разбудил оклик товарища. Для этих ребят путники, идущие в полдень через Торнберри, были явно чем-то невиданным. – Платите пошлину! – Первый стражник, зевая, сделал вид, что пересчитал мулов Карифа, – на самом деле он не шибко умел считать, все время сбиваясь и путая цифры. Лишь счет звонких монет в кармане давался ему легко. – С вас сто пятьдесят тенриев серебром или пятнадцать золотых соответственно. – Неужели? – прорычал Грышган. – Ты точно в этом уверен, воин? Стражник моста не понял, что это был риторический вопрос. Он и в самом деле начал уточнять сумму, не забыв прибавить себе пять полновесных золотых. Услышав о деньгах, его приятель лениво поднялся на ноги (раза с третьего) и прислонился к ограждению моста. – Двадцать пять золотых. – Солдат вспомнил вдруг и о товарище, и о его хлебе насущном. – Держи, – рыкнул Грышган, подошел к человеку и неожиданно, схватив того за накидку, швырнул через ограждение. Спустя секунду раздался всплеск – солдат даже закричать не успел. – Да как вы... – начал было второй стражник, опуская на лицо шлем и перехватывая алебарду наперевес. Против двоих врагов у него не было шансов, тем более что бродяга в плаще силен, и это еще слабо сказано. Умная мысль о поспешном бегстве вовремя посетила солдатскую голову, он отшвырнул оружие и припустил через мост. Орк многозначительно глянул на спутника. Кариф не заставил себя просить дважды – просвистел метательный нож, и незадачливый стражник, раскинув руки, «прилег отдохнуть». – И зачем тебе это было нужно, Грышган? – недовольно упер руки в бока Кариф. – Заплатили бы пару грошей и проехали... – Они, наверное, участвовали в похищении Урр’аны. Орк быстро пошагал в конец моста, поднял с земли труп второго стражника и швырнул его к товарищу – пусть поплавает. Кариф вздохнул и погнал свой караван на другой берег. – Они не могли принимать участие в ее похищении, поскольку твой ищейка сказал, что она попала в плен к эльфам, а не к людям. И только потом эльфы подарили ее королю. А эти двое – местные недотепы, деревенские стражники. Они совсем не воины и не дрались под Дайканом, вашим Дарратом. – Мне все равно, – прохрипел орк, – а им уж тем более. – Мой нож, полагаю, ты не вытащил из трупа? – Можешь прыгнуть за ним в реку, – грубо ответил Грышган. Они перешли мост. Сразу за ним стоял сколоченный из досок указатель. На нем наполовину стершейся краской значилось: «Тракт на Гортен». – До твоего Гарбадена осталось меньше седмицы пути, – вздохнул Кариф. – Потерпи еще немного, любимая, – орк перешел на шепот. – А вам, белокожие ублюдки, осталось кривляться всего несколько дней. 7 сентября 652 года от основания Гортена. Гортен Слеза выскользнула из узкого глаза орка, прокатилась по выступающей скуле и упала в грязь улицы. Он мог дотянуться до клетки рукой, мог сделать несколько шагов и дотронуться до нее. Она сидела в дальнем углу своей тюрьмы, а ее прекрасные, отливающие синевой лесного пруда волосы были выдраны. Обнаженные запястья и лодыжки стягивали крепкие кандалы, соединенные тяжелой цепью; какое-то тряпье было изорвано на ней в клочья. Она сидела в углу, сжавшись в комочек и втиснув голову в колени, ежечасно ожидая брошенного камня, картофелины или гнилого помидора. Возле клети стояли неподвижные гвардейцы, облаченные в полный пластинчатый доспех. Забрала их шлемов были опущены, а руки, согнутые в локтях, упирали огромные мечи в землю. Каждый из них был ростом с самого Грышгана, по ширине плеч они тоже ничем ему не уступали. Накрапывал мерзкий дождь, но Стальные Люди будто бы и не замечали его, стоя так же неподвижно, как стояли бы и при снегопаде или буране. Идеальная выучка, гордая непоколебимость, грозный вид и неподвижная решительность... Да, это были не жалкие щенки, что бежали в страхе, едва заслышав далекий барабанный бой с востока. Четверо гвардейцев и рыночная охрана – полтора десятка вояк. Их всех нужно будет убить. Численное превосходство нисколько не смущало и не пугало Грышгана. Сейчас для него были важны лишь три вещи: «он дошел», «он ее увидел» и «она жива»... Верховный Вождь орков вытер слезы широкой ладонью, после чего скинул капюшон, распахнул плащ и вытащил из петли на поясе свою секиру. Рыночные люди: купцы, покупатели и просто зеваки – рассыпались в стороны так, если бы прямо в центр толпы упал огненный шар. Недоуменные стражники еще ничего не понимали, когда гвардейцы короля уже подняли мечи, готовые незамедлительно убить неизвестно откуда появившегося в столице Ронстрада орка. – Это вы меня называете зверем?! – заревел на весь рынок Грышган. – Вы меня называете зверем?! Зверь пришел! Люди кричали и прятались за прилавками, под телегами, кое-кто даже свалился в колодец, но основная масса в испуге бежала к рыночным воротам. Руническая секира вжикнула по нагрудной кирасе первого великана, на ней остался всего лишь след – царапина на металле, ответный выпад двуручника прошел под рукой уклонившегося орка. Крепкая закаленная сталь, не поддающаяся простым клинкам зеленокожих варваров, защищала людей. Но этот сын степей сжимал в руках не обычное оружие. У секиры Верховного Вождя была своя история. Когда молодой Грышган странствовал по миру в поисках Истинного Пути, стезя однажды привела его в хребет Дрикха, к Стальным пещерам и расположенному там гномьему городу. Ворота Ахана не пожелали открываться перед глупым зеленокожим, сколько он ни молотил по вырезанным в камне створкам. Тогда орк вызвал любого из Дор-Тегли, что не побоится скрестить с ним оружие. В другое время гномы просто выстрелили бы сквозь дозорную щель из арбалета в наглеца, но гномья честь, как известно, имеет особенность быть близкой к безумию. Поэтому вышедший гном был так разъярен, что легко поддался на хитроумные уловки коварного орка... Вскоре безрассудный Дор-Тегли уже лежал на земле, изрубленный на куски. Руническая секира побежденного перекочевала к будущему Верховному Вождю, и тот с тех пор никогда с ней не расставался. Грышгану было понятным удивление человека, по чьему доспеху он попал. Всего лишь обычная царапина, оставленная лезвием на кирасе, вдруг заалела, гвардеец почувствовал резкую боль и упал на землю. Вот такой была особенность у этого оружия – каким бы доспехом ни обладал воин, секира все равно дотянется до его плоти. Остальные вояки попятились, нападая уже более обдуманно и осторожно. Попеременно отбивая выпады гвардейских двуручников, Грышган старался отправить к духам как можно больше простых солдат. Отбить удар, ветер свистит под лезвием, и голова врага отлетает в лужу, второй взмах, сталь скрещивается со сталью, брызжут искры, смешиваясь с дождем, отойти, удар, и нового солдата не спасает его шлем-салада. Люди продолжали разбегаться. Чей-то испуганный голос все раздавался над площадью: «Орки! Орки!» – что очень нравилось Грышгану. Он очень любил панику, вселяемую в сердца белокожих одним только его появлением. Солдаты пытались что-то сделать, защититься и, обмениваясь с ним ударами и выпадами, занимали оборону. Но они не учли одного – Грышган пришел сюда не драться, он пришел – убивать... Шум схватки у клети Урр’аны так и не привлек ее внимания. Ей было все равно: что дождь, колющий ее плечи и голову, что холод, терзающий покрепче кинжалов. А до проклятых людей, что шумят себе на площади, ей вообще не было никакого дела. Должно быть, опять что-то не поделили. Вор отказался платить слишком большую мзду стражнику. Или брошенный в нее камень случайно угодил в одного из гвардейцев. А быть может, это орда вторглась в проклятый город людей? Чтобы освободить ее... Чтобы отомстить за нее... Ей было все равно. Клеть и кандалы ломают всех, одних раньше, других позже. Ее они сломали в тот самый миг, когда отняли у несчастной матери ее нерожденного сына. И ей было бы все равно, даже если бы орда действительно, чего никогда не случится, сожгла дотла проклятый Гарбаден. Ее тело уже не болело, она просто его не ощущала, просидев в таком неподвижном положении несколько дней. Рук и ног, казалось, у нее уже нет вообще. Быть может, что и так. Быть может, королевский палач отрезал их, чтобы она даже не помышляла о нападении на охрану или о попытке побега. Если так, то зря старались, она и не думала об этом, ей было все безразлично. В голове стало так странно пусто, ни единой мысли, лишь один такой далекий, такой знакомый голос что-то кричит... Где же она могла его слышать? – Грышган? – прошептала она пересохшими губами, поднимая голову. – Грышган! И пусть она знала, что это проклятое видение, морок, насланный подлыми магиками-людьми, чтобы ранить ее еще больше, чтобы она еще сильнее себя возненавидела... И пусть она знала, что на самом-то деле здесь нет ее любимого, дерущегося подле ее клетки, рыночная площадь совсем не пуста, а люди снуют туда-сюда, покупая, продавая, крича и бранясь... Она знала, что это все обман, но те, кто это сделал, – просчитались. Теперь, увидев его, она сможет наконец отпустить себя в страну духов. Сможет умереть со спокойной душой... И, желая причинить ей еще больше боли, они, сами того не желая, даровали ей покой и умиротворение... такая тишина... тишина... и даже лязг стали и крики уходят куда-то далеко-далеко и звучат уже как будто не в этом мире... Орчиха безвольно распростерлась на полу. – Рубись, если ты не трус, забери тебя Х’анан! Последний выживший гвардеец был единственным, кто остался стоять после того, как Грышган начал драку. Спустя несколько мгновений и он присоединился к своим товарищам, неподвижно лежащим на земле. Площадь была пуста. Горожане исчезли, как по волшебству, солдаты полегли все, устлав своими трупами брусчатку. Верховный Вождь орков устало опустил секиру и обернулся. В первый момент он подумал, что в клетке никого нет, что ее снова украли у него из-под самого носа, но тут же увидел, что она лежит на полу, неподвижная и... – Не-е-ет!!! – заревел что было мочи Грышган. Его страшный рык, казалось, услышал весь проклятый Гарбаден. Кони в стойлах вставали на дыбы, начиная ржать от ужаса и бить по земле копытами. Собаки взвыли все как одна. Люди на соседних улицах начали испуганно озираться: «Откуда раздается этот ужасный рев?» И только она молчала. – Нет! Ты не можешь! – кричал орк, пытаясь рубить решетку. В этот раз верное оружие оказалось бесполезным, и Грышган, отшвырнув его в сторону, схватился за прутья. Он тянул их в разные стороны, напрягал до предела и так перетруженные мышцы, и стальная клетка понемногу начала поддаваться. У этой передвижной тюрьмы не было дверей. Была только дощатая площадка, на которую опускалась сама решетка, поэтому орк и не увидел замка. – Урр’ана! – заревел Грышган, с трудом пробираясь в проделанную брешь. – Нет! Ты не можешь так! Он схватил ее на руки и вытащил через прутья на площадь. Она была жива, но обессилена, жутко худа и изранена. Она пребывала без сознания. Грышган прижал к себе любимую, подобрал с земли секиру и понес свою женщину к выходу, прочь из этого проклятого города. Глава 3 Посол на восток, или Мятежный змей Все кружится и пляшет вокруг Пестрым маревом лиц карнавал, Они смотрят, смеются и лгут, Всюду маски, чтоб ты не узнал... Клевета здесь в чести, а не доблесть, Подло бьют со спины да в упор, И, не вспомнив ни разу про совесть, Маски вынесут свой приговор. Не успеешь раскрыть их обличья, Смерть, кружась, улыбнется тебе. Там, где пляшут фальшивые лица, Как слепец, ты идешь по доске...     «Черный карнавал». Песня, спетая на королевском балу в Гортене менестрелем Райли из Трени за день до его казни. 7 сентября 652 года. После праздника Святого Терентия прошло два дня. Гортен Подол длинной кроваво-красной мантии шуршал по выложенному плитами полу, а черный плащ, скрепленный на плече тремя золотыми крючками, развевался при ходьбе. Посох в виде вырезанного из дерева змея с рубинами глаз и большим гребнем стучал в такт быстрым шагам. Слуги и пажи разбегались в разные стороны, словно мыши при появлении кота, гонимые грозным взглядом из-под низко надвинутой на лоб остроконечной бархатной шляпы. Широкие поля отбрасывали на лицо идущего мрачную тень. Подданные короля боялись, поскольку никто из них не хотел, убереги Хранн, превратиться во что-нибудь мерзкое: скользкую лягушку там или облезлую крысу. Некий паж покоев ее величества уверял другого, что однажды попался под горячую руку старому чародею и застыл, словно статуя в фонтане Основателей: ни пошевельнуться, ни вздохнуть. Проклятие прошло лишь тогда, когда старик свернул за угол. Зная добродушный нрав придворного мага королевской династии Лоран, было трудно поверить в то, что он околдовывает и проклинает ни в чем не повинных слуг, но сейчас действительно было лучше не попадаться ему на пути. Лицо чародея пылало гневом, белоснежные брови грозно сошлись на переносице, морщины угрожающе углубились. «Тук... тук...» – стучал посох по каменным плитам, и одному незадачливому пареньку-слуге, что рискнул обернуться, прежде чем спрятаться в темном проходе, вдруг показалось, что деревянный змей повернул к нему голову, а из оскаленной пасти на миг вырвался раздвоенный язык, хищно облизнувший чешуйчатую морду. Ходила легенда, даже не легенда – скорее слухи, что посох у мессира Архимага вовсе и не простой, а наделен своим расчетливым разумом и, кроме того, может даже говорить. И пусть никто и никогда не слышал его голоса, многие верили, что это действительно так, ведь с кем же тогда все время разговаривает великий волшебник, когда находится в полном одиночестве? О его привычке что-то бормотать себе под нос при ходьбе было известно многим. Были, правда, и такие, кто утверждал, что, мол, Тиан просто-напросто свихнулся на старости лет, а бормочет он без умолку из-за того, что ему уже давно на покой пора. Дескать, самое время уже старику тихонечко усесться в башне, в каком-нибудь мягком и удобном кресле, укрывшись от сквозняков теплым пледом, и начать писать себе книжки со слезливыми воспоминаниями о героической юности, а не делами королевства заниматься. – Да не спеши ты так, Тиан, – задыхаясь от быстрой ходьбы, прохрипела деревяшка, состроив на резной морде выражение крайнего недовольства. – Раньше, чем положено, суд не начнется, и неважно, когда ты там появишься... Маг не ответил и шага не замедлил. Их путь лежал по широкому коридору второго этажа Асхиитара, в конце которого был расположен зал Высокого Орденского Трибунала. Вдоль стен выстроились древние доспехи, равнодушно разглядывая проходящих по галерее из-под пустых забрал. Каждый из этих безжизненных «рыцарей» держал в руках оружие: мечи, цепы, булавы и щиты с изображением старых гербов. В промежутках между доспехами на стенах висели мрачные гобелены, изображающие сцены сражений, изумительных красавиц и грозные лики мифических чудищ. – Что собираешься делать? – Посох презрительно оглядывал столь приевшиеся ему за века знакомые стены. – Я собираюсь спасти своего сына, – сжав зубы, ответил Тиан. – Это-то понятно, но вряд ли тебе удастся убедить этих орденцев, что Ильдиар невиновен, потому как у них, понимаешь ли, объявилась уйма свидетелей, которые... – ...которые ничего на самом деле не видели, – зло закончил Архимаг. – Да, но ты их не убедишь. Они настроены казнить Ильдиара, и они его казнят. – Еще одно подобное слово, и я тебя сожгу в камине, Гарн. – А-а-а, я понял. – Посох ехидно оскалил клыки. – У тебя есть что-то. Ты что-то раздобыл? Говорил с кем-то? Расскажи... – Не здесь. Тайная стража продалась без остатка, и любое мое слово могут услышать. – Тебе не кажется, Тиан, что здесь что-то творится? – Змей обвел мордой полукруг, указывая на стены дворца. – И в самом Асхиитаре, и вообще в королевстве? Мы вернулись из нашего с тобой странствия в не слишком-то удачное время... Главный вопрос: куда делся Каземат? Я не могу понять, что происходит, но ничего хорошего это не сулит ни Инстрельду, ни твоему сыну, ни тебе. Маг не ответил. Как ни прискорбно это осознавать, посох был прав. Власть короля уходит, и сеньор Прево бесследно исчез в тот самый момент, когда он больше всего нужен. Мнимые преступления Ильдиара перед народом – это лишь один из множества ножей, разрезающих королевскую мантию на лоскуты. На последнем Коронном Совете было видно, что бароны, некоторые графы и даже герцоги уже едва ли не пеной исходят от ожидания. Каждый мнит себя единовластным правителем на пожалованных королем землях. Никто не желает быть верным вассалом, каждый лелеет мечты самому стать сюзереном первого ряда. Всем этим пустоголовым напыщенным лордам кажется, что корона Гортена – их рабский железный ошейник, все они уже мечтают о «свободе», пусть каждый и выстроил ее понимание для себя по-своему... Свобода... хм... Свобода для них означает лишь смерть. Неужели они не понимают, что поодиночке Деккер их попросту проглотит, не тратя лишнего времени, чтобы даже как следует прожевать? Тщеславные глупцы... Жаждут власти? Они ее получат. Эх, преподать бы им урок. Поглядеть бы со стороны, как запылают их замки, когда нежить войдет в их дома, как начнет разрывать на куски их жен и детей, и на то, как они сами будут на это смотреть... Что ж, очень скоро, быть может, всем представится такой случай. Но вот уже и открытые двери зала Высокого Орденского Трибунала. – До чего же мрачное местечко... – неслышно для других пробормотал Гарн. – Никогда его не любил. И правда, темный камень стен давил со всех сторон, навевая еще более мрачные мысли. Огоньки факелов, которые были развешаны в кольцах по стенам зала, дрожали, будто преступники перед приговором. Они не могли развеять тьму под высоким потолком. Кое-кто поговаривал, что там, прямо под черными сводами, прячутся жуткие механизмы и цепи, дабы подвешивать подсудимых посреди зала. Вдоль стен шли два ряда зловещих колонн, выполненных в виде скрюченных мукой и ужасом людей, облаченных в лохмотья и изломанных в страшных позах. Это были самые известные убийцы и преступники, представшие перед Трибуналом за века его существования. Когда-то их создал по велению короля Инстрельда II известный своей склонностью к искаженным страданиями формам безумный скульптор Уеллер Берон. Тогда злому монарху столь понравилось творение Берона, что он простил мастеру все прегрешения, напоследок, правда, отрубив бедолаге руки по локти, когда тот перестал быть ему нужным. Первый ряд судейских и последующие ряды свидетельских кресел были традиционно обиты алым бархатом, чтобы скрыть, как поговаривали, следы крови, когда в древности кого-то из неугодных членов Трибунала посредством интриг убивали прямо здесь. Даже обычная для дворцовых покоев черно-белая шахматная кладка плит пола лишь усугубляла впечатление угрюмой обреченности. Тиан прошел в зал, и гвардейцы с грохотом закрыли двери за его спиной – все уже были в сборе. Его величество сидел в самом центре первого ряда кресел. Он был облачен в ало-синий бархатный камзол и парчовый алый плащ с изображением золотых лилий и львов. Голову короля венчала золотая корона, и на каждом из ее острых зубчиков плясали отсветы факелов, делая их похожими на клыки какого-нибудь монстра, что в ярости скалится в небо. Лицо монарха застыло и не выражало ничего, словно у деревянной куклы. «Не хватает только нитей марионетки. Как же обманчива твоя власть здесь, милый мальчик!» – печально подумал Тиан. По обе стороны от его величества располагались места великих магистров главенствующих в королевстве орденов. Председательствовал на Трибунале сидевший справа от короля Рамон де Трибор, гордый и тщеславный старик, магистр Таласской Розы. Руки в тонких атласных перчатках сжимали серебряный магистерский жезл, выполненный в виде кованой розы с острыми шипами и витыми листьями. Сапфирный поясок перетягивал изысканную синюю котту с отороченными мехом рукавами и воротником. Белоснежные облегающие штаны-чулки, по слухам, были привезены ему в подарок из далекого заморского Роуэна, как и пышный бант из алого бархата, что скреплял его седые пряди. Завершали облик сапожки из тонкой, но при этом невероятно прочной кожи василиска – вещь неимоверно дорогая и до боли щегольская. Вырядился, ничего не скажешь... Весь вид магистра выражал, что он в действительности явился не на суд, а на некое представление, где собирался быть ведущим актером и при этом автором всего действа. Подле него как на иголках сидел взволнованный сэр Винсент Акран, молодой магистр Златоокого Льва, облаченный в алую тунику со знаком своего ордена – золоченым львом на груди. Совсем еще мальчишка, полный наивности, выспренних устремлений и истовой веры в несокрушимую силу правды. Дальше следовало пустое место – кресло человека, который сейчас стоял на помосте обвиняемого в центре зала. По левую руку от короля располагались места двух последних судей: Архимага Тиана и первосвященника Хранна отца Мариуса Дирана. В креслах второго и третьего рядов, поднимающихся полукругом в зависимости от удаления от центра зала и помоста, сидели самые почетные рыцари королевства. Судебного голоса они не имели. Перед судьями, склонив голову долу, на широком каменном помосте стоял Ильдиар де Нот, граф Аландский и магистр ордена Священного Пламени, облаченный в длинную, стекающую на пол мантию с подолом, на несколько футов растекшимся вокруг него, и двумя белыми лилиями – по одной на каждом плече. Рыцарь, лишенный меча, не имел права глядеть в глаза благородному собранию. Слува самозащиты он также был лишен – до конца Трибунала уста его были связаны покровом молчания и говорить подсудимый мог лишь по дозволению Председателя. Единственное, что у него осталось, так это – возможность молиться, обращаясь мыслями к Хранну, покровителю воинов, и Синене, заступнице неправедно осужденных. Вокруг обвиняемого кольцом стояли охранники – агенты тайной стражи, облаченные в парадные доспехи и белые плащи с гербом их отряда: алыми лилией и мечом. На их лицах привычные маски сейчас были заменены парадными шлемами с глухими забралами и длинными красными плюмажами, чтобы окружающие все равно не могли их узнать. Инкогнито – главное правило этих людей. Никто не должен догадываться, что ты работаешь в тайной страже: ни родственники, ни друзья, ни даже король. Никто. Шпионы и непревзойденные воины, лазутчики, агенты, убийцы, служащие трону. Раньше ими командовал сеньор Прево, Бриар Каземат, но неизвестно, чьи приказы выполняют они сейчас, когда Прево исчез. Формально в отсутствие Черного Пса всем руководит Тимос Блант, человек, хоть и преданный трону, но недалекий в политических вопросах и не обладающий широтой ума, а между тем истинная иерархия тайной стражи всегда была тайной для непосвященных... Граф де Нот легонько повернул голову на звук шагов и краем глаза увидел старого друга, Тиана. По лицу магистра пробежала мимолетная надежда, после чего он вновь опустил глаза в каменный пол, не сулящий ему ничего хорошего. Рыцари поприветствовали Архимага, и он занял свое место в первом ряду, среди судей. Слово взял Председатель, начав речь величественным, грозным тоном: – Именем Ронстрада и с позволения его величества объявляю суд над рыцарем и паладином королевства Ильдиаром де Нотом, графом Аландским и магистром ордена Священного Пламени, открытым. Сей... – тут де Трибор многозначительно запнулся, – «рыцарь» обвиняется в убийстве девятерых человек, среди которых пятеро безвинных детей! Наказание за подобное преступление одно: смертная казнь через повешение. Граф де Нот нарушил правило – поднял пораженный и полный ярости взгляд. Повешение? Как собаку? Как головореза, проходимца с большой дороги? – Для дачи показаний по делу вызываются свидетели, добропорядочные горожане: Джон Уир, молочник, проживающий на аллее Ганновер, номер семнадцать, что в Старом городе, и Конор Льюис, помощник башмачника, проживающий на аллее Ганновер, девятнадцать, что в Старом городе. Через узкую, как сведенная судорогой глотка, боковую дверь агенты тайной стражи тут же ввели в зал двух простых горожан, которые, представ пред подобным величественным собранием в столь мрачном помещении, тряслись, словно листья на ветру. Было похоже, что короля они раньше видели лишь издали, из задних рядов толпы, да еще на монетах, медных или серебряных тенриях. – Господа свидетели, – начал де Трибор, когда оные «свидетели» встали на положенное им место, у высокой конторки, больше напоминающей плаху, на которой лежала толстая книга Заповедей Хранна, – вы клянетесь, воззвав к ликам Синены, богини справедливости, и Хранна, покровителя нашего славного Ронстрада, говорить лишь правду и ничего, кроме правды? – Э-э-э... Д-да... э-э-э... ваша светлость, – запинаясь на каждом слоге, просипели горожане. – То есть клянусь, ваша светлость и ваше величество, – посчитал нужным добавить обращение к королю молодой помощник башмачника. – Значит, начнем допрос, – при слове «допрос» добропорядочные горожане затряслись еще больше, – по сему делу. Господа, скажите нам, знаете ли вы этого человека? – Сэр Рамон указал на обвиняемого. – Да кто ж его не знает-то... Это же сам пресветлый, храни его Синена, граф, сэр Ильдиар, герой королевства. Примите наше уважение, милорд, мы свято чтим ваши деяния... Граф де Нот улыбнулся уголками губ. Сэру Рамону, напротив, слова простолюдина не слишком пришлись по душе. Его пальцы в тонких перчатках, увитые перстнями поверх ткани, крепко сжались на вершине жезла – серебряном бутоне розы. – Извольте отвечать «да» или «нет», – грозно велел Председатель. – Да, ваша светлость. – Что вы можете о нем рассказать касательно дела? – Ну... – молочник запнулся. – Сэра Ильдиара я видал в ночь злодеяния... возле того дома как раз. Я еще супруженьке моей показал в окно: смотри, говорю, а часом не рыцарь наш, защитник родимый? Она вытаращилась, что тролль, пригляделась-присмотрелась, говорит, мол, да, он, как ни есть. Де Трибор поморщился от грубой речи простолюдина, но продолжил допрос: – Что делал сей обвиняемый возле дома на Ганновер, восемнадцать, что в Старом городе, когда вы его видели? – И этикет еще требует называть этих мерзавцев господами! Высечь надо господ таких, чтобы речь правильную учили, или языки поотрезаоть – королевство бы все равно ничего не потеряло... – Знамо дело, ваша светлость, мы же ж ужо все рассказывали страже. Топтался граф Ильдиар, уж простите, милорд, на пороге, да в окна заглядывал... а после мы выглянули, так ни рыцаря, вообще никого, лишь ветрюга зверский, а дом весь светится... горит изнутри. Под рассвет полностью сгорел, как ни тушили, уж поверьте, ваша светлость... – Вам есть, что добавить? – Рамон де Трибор покосился на помощника башмачника, но тот отчаянно замотал головой. – Благодарю, господа, вы свободны. – Председатель услышал все, что хотел. В общем, подобных свидетельств было еще около полутора десятка. И чего это добропорядочным горожанам не спится-то по ночам? Все высматривают паладинов под окнами... Король все мрачнел, а Тиан, наоборот, становился все веселее и веселее, а может, это посох ему какие-то шутки старинные нашептывал? Кто знает... Принесли и главное (и, как казалось Председателю, неоспоримое) доказательство – почерневший от копоти кинжал Ильдиара, найденный на пепелище. Вскоре обвинение закончило, и пришла очередь защиты. Поднялся (хотя, по правилам Трибунала, имел право говорить с места) сэр Винсент Акран, верховный магистр ордена Златоокого Льва и второй судья. – Господа Высокий Орденский Трибунал, ваше величество, позвольте мне выступить с защитным словом. Зная обвиняемого довольно хорошо (не раз проливали кровь вместе, в те времена, когда я был еще простым рыцарем, а затем уж и командором), с полной уверенностью могу вам сказать, что сэр Ильдиар де Нот ни в коем случае не виновен. – Раздались с одной стороны негодующие вздохи, с другой – одобрительное хмыканье – выражать в голос свое недовольство или согласие здесь не разрешалось. – И просто потому, что твердость характера, безграничная вера в Хранна и Вечных, преданность своему народу, делу и паладинскому Кодексу не позволили бы великому магистру Священного Пламени совершить подобный поступок. Да еще и по такой причине! – негодующе воскликнул молодой магистр. – Из желания мести беспомощному и давно отошедшему от дел человеку из-за каких-то слухов. Да это же просто смешно, господа Высокие Судьи! Ваше величество, прошу обратить внимание, что я верю в абсолютную невиновность сэра Ильдиара де Нота. Магистр закончил и сел на свое место. – Милорд Акран, – вновь взял слово де Трибор; у него речь его собрата-судьи вызвала лишь ехидную ухмылку, – мы выслушали ваше выступление. Но позвольте сказать старику: вы еще очень молоды, чтобы поверить в то, что за добропорядочной внешностью, мнимой славой и безрассудством в бою (чем якобы славится обвиняемый) может скрываться злобная, алчная и безжалостная душа, но я, – магистр Розы по-отечески взглянул на магистра Льва, – за свою жизнь видел подобного предостаточно, к моему глубокому сожалению. Порой блеск золота, страсть к роковой женщине, жажда власти, зависть заставляют творить безумства. Или, например, хотя бы одно брошенное кем-нибудь слово у другого может встать, как кость в горле, а чья-то чересчур затянувшаяся жизнь мешать настолько... Э-э-э... Что ж... Достаточно о причинах, побуждающих людей творить мерзости. Давайте уже, господа судьи, если с защитой покончено, и с позволения его величества, выносить приговор. Я могу... – Нет, не можете, – со своего места поднялся Тиан. Гордо постукивая посохом при каждом шаге, он прошествовал к графу де Ноту и встал перед ним. – Не можете, – повторил волшебник. – За неимением прямых доказательств, касательных сего обвиняемого. – Как же? – пораженный старик де Трибор даже с кресла своего приподнялся. – Мессир Архимаг, или вы не слышали свидетелей и не видели доказательств? – Свидетели, милорд, ничего толком не видели. Мы можем вызвать их еще раз, и никто из них, я уверен, не поклянется на Святом Писании, что своими глазами видел, как сей паладин входил либо выходил из дома по улице Ганновер, восемнадцать, что в Старом городе. Свидетельства о топтании на пороге и заглядывании в окна ничего не доказывают. – Он был там! – Де Трибор дернул своей серебряной розой, точно сделал выпад в сторону помоста. – Его видело не менее дюжины людей! Или вы будете с этим спорить, обвиняемый?! Что вам там потребовалось? Обвиняемый, отвечайте суду! – Господа Высокие Судьи, я действительно был возле того дома, как утверждают свидетели, – хмуро ответил Ильдиар де Нот. – Люди говорят правду. У меня было важное дело, подробностей которого я не вправе раскрывать, ибо они касаются некоей особы, и выдать их означало бы бросить тень на ее честь. Когда я завершил дела, то случайно остановился у этого самого дома. Посмотрел: в верхних окнах кружили тени в ярких отблесках свечей. Звучала шарманка, вроде бы пели и еще, я подумал, танцевали... Постоял там немного, после чего пошел в свою прецепторию, где и встретил рассвет. Ильдиар закончил речь, бросив мимолетный взгляд на короля. Тот сидел, словно его здесь вообще не было – не шевелился и, казалось, даже не дышал, наполняясь яростью, – он прекрасно знал, что весь этот суд – не что иное, как обыкновенный фарс, с целью показать ему лично, что королевская власть ограничена и вот она – ее тонкая грань. – И вы хотите, мессир Архимаг, чтобы мы поверили в эту откровенную ложь? – ткнул в сторону обвиняемого жезлом сэр де Трибор. – Ильдиар де Нот, ваша нелепая попытка оправдаться выглядит просто жалкой. Взгляните, братья, вот истинный пример падения некогда благородного человека. Он выдумывает всяческие небылицы вместо того, чтобы смириться и с достоинством ответить на обвинения! Почти все рыцари поднялись, поддерживая великого магистра Синей Розы, уголки рта которого едва заметно подрагивали – старый мерзавец плохо умел скрывать свои чувства, особенно тогда, когда находился в шаге от столь желанной, почти осязаемой власти. Ведь было известно, что стоящий у трона рыцарь, «шепчущий» королю, самая влиятельная личность в Ронстраде, и именно от его хорошего расположения духа и благосклонности зачастую зависит, жить тебе или умереть. – Молчать всем! – Со своего кресла поднялся король. Рыцари мгновенно затихли, даже сэр Рамон напустил на себя испуганный вид. – Наше королевское величество не позволит нарушать установленный порядок даже таким благородным воинам и защитникам веры, как вы. Мы спешим напомнить вам, сэры, что это не суд общины и вы не принимаете участия в вынесении приговора. Опомнитесь и замолчите! Здесь и сейчас, в этом зале, приговаривается один из вашего числа, один из благородных рыцарских рядов, более того – из первого! Сэры, мы приказываем вам сесть и замолчать! Все знали это выражение королевского лица. Бледность кожи, делавшая его похожим на призрак, выдавала едва сдерживаемую ярость. Тонкие губы были поджаты, а глаза в полутьме зала казались смолянисто-черными, будто сам Деккер Гордем, а вовсе не король Ронстрада взирал сейчас на высокое собрание. Рука в ало-синей бархатной перчатке лежала на эфесе Меча Лоранов – верный признак того, что его величество сейчас способен утратить хладнокровие и поддаться гневу. Что бы ни говорили об Инстрельде V из королевского дома Ронстрада, были мгновения, когда в его поведении, деяниях и решениях проглядывали до поры дремавшие глубоко внутри родовые черты. И тогда самый добросердечный король из когда-либо сидевших на троне Ронстрада становился похож на своего злобного предка, тирана Инстрельда II. Его фигура враз наливалась некоей грубостью, движения становились скованными, а лицо превращалось в вырезанную из камня маску. И пусть его слово здесь, под сводом этого зала, согласно кодексу, было лишь голосом одного из судей, четвертого после магистров, собравшиеся внимали ему, боясь навлечь на себя гнев мстительного монарха. – Все мы услышали и свидетельства очевидцев, которые, по мнению мессира Архимага, ничего не видели, и защитную речь лорда Акрана. – Король кивнул великому магистру Льва. Тот поднялся и отвесил поклон монарху. Сэр Рамон с огромным трудом сдержал ехидную гримасу. – По всему выходит, что из всех свидетелей никто не может сказать, что видел посещение того дома сэром де Нотом. Мы о чем-то забыли, лорд де Трибор? – Кинжал, – услужливо подсказал великий магистр Розы. – Ах да, но его ведь могли и выкрасть, после чего подбросить. – Сир, могу я сказать еще кое-что? – Старик Архимаг склонил голову перед королем. – Вы можете, мессир. – Итак, господа Высокие Судьи, позвольте донести до высочайшего слуха Трибунала, что я исследовал пламя, спалившее дом на Ганновер, восемнадцать, что в Старом городе, – волшебник выдержал длительную паузу. – И этот огонь ни в коем случае нельзя причислять к святому белому огню, которым владеет сей обвиняемый... – Он мог поджечь дом и факелом! – в пылу воскликнул Рамон де Трибор – интриган чувствовал, что его игра ускользает, словно опавший древесный лист на ветру. Но так просто добычу, попавшую в его цепкие руки, он выпускать не собирался. – И все же исследования показали там останки именно магического пламени. Так что, полагаю, вам, милорд де Трибор, следует искать мага Школы Заклинателей Огня. – Не вам судить, мессир, что следует делать мне! А кстати, вы ведь тоже маг огня, если... хм... не ошибаюсь... Откуда я могу знать... – Всю ночь я провел в компании Хитара Ливня и магов Первого Кольца. Мы изучали новый магический арте... – Это не доказательство! Вы все там подельники! – Магистр Розы, казалось, утратил разум. Тиан же в ярости громко стукнул посохом о плиты зала (Гарн неслышно для других сказал: «Ай»), вокруг резного дерева зазмеились огненные нити. На каменных стенах и высоком потолке заплясали желтые отблески. – Обвинять меня! – Лицо старика-волшебника исказилось, побагровело, а глаза сузились до щелочек. – Твой дед еще не родился, когда я уже одерживал победы над Империей, самодовольный глупец! И теперь ты смеешь обвинять здесь меня?! – Мессир Архимаг, мы требуем! – Король снова призывал к порядку, но уже старого мага, который тут же успокоился; веселый блеск в его глазах говорил о том, что эта вспышка гнева была полностью контролируемой и ее требовал какой-то его план. – Вы же, лорд де Трибор, никого не можете обвинять без доказательств. – И вам надлежит незамедлительно отпустить великого магистра Ильдиара де Нота из-под стражи, милорд де Трибор, если я верно понял ситуацию, – заявил сэр Акран. – Отпустить? Это почему же еще? Доказательства, возможно, косвенные, но все же неоспоримо указывают на подсудимого. Допустим, вы пока что отсрочили вынесение приговора, но отпускать его Высокий Суд не вправе. Тиан хотел что-то сказать, но его перебил голос, дотоле не звучавший сегодня на этом суде: – Позвольте мне озарить сии своды справедливости словом, сын мой в вере, милорд де Трибор. – Святой отец Мариус Диран поднялся на ноги, отчего его белоснежная ряса с золотыми знаками Хранна заструилась, словно вода в ажурном фонтане. – Хранну Всеблагому было угодно, чтобы все мы выслушали и пламенную речь обвинения, и не менее убежденную в своей правоте защиту. Нелегко быть дланью, что обрекает, но я готов возложить на себя сию ношу. Полагаю, как заведено издревле, слово Первосвященника на этом суде равнозначно слову Председателя: яко же первый равен последнему, так и Первый из судий равен Шестому. Итак, я беру Хранна, Отца нашего, в свидетели, что паладин Ильдиар де Нот всегда, повторяю, всегда стоял на страже закона и правды в королевстве и за его пределами! Неотступно чтил Хранна и Вечных, строжайше выполнял обеты, соблюдал посты, помогал пилигримам и жертвовал злато на церковные нужды. Нарушив здесь обет, связывающий мои уста, но ради лишь спасения невинной жизни, я скажу, что исповедь сына Храннова чиста, а так как никто не может омрачать тайну признания в храме Божьем ложью, то я заявляю, что он никак не мог совершить подлое смертоубийство! На себя же за разглашение святой беседы я, именем Хранна и церкви, накладываю епитимью на тридцать и три дня. – Первосвященник встал на колени и перечеркнул косым крестом сердце. После этого в молчании и смирении поднялся на ноги и вновь занял свое место в первом ряду судей[2 - Епитимья Первосвященника заключалась в том, что в течение следующих тридцати трех дней он обязывался пребывать в суровейшем из всех постов и постоянных молениях, не покидая стен собора Хранна Победоносного. Признаемся, что вскоре по причинам весьма печальным он был вынужден нарушить обет.]. – Что же вы мне предлагаете, отче? – зло покосился на служителя Хранна сэр Рамон – тот разрушил весь его план, как Бансротов карточный домик: никто уже в этом зале не сомневался в невиновности Ильдиара де Нота, поскольку были раскрыты тайны его исповеди. Отец Мариус – епитимью на себя наложил, мерзавец хитрый! – был прав: солгать на святом признании невозможно, но сэр Рамон де Трибор, Председатель Высокого Орденского Трибунала, и так знал, что обвиняемый невиновен. Еще бы ему не знать, когда он был прекрасно осведомлен и о подробностях самого убийства, и о тех, кто на самом деле его совершил. Но лицо священника не выражало радости. Он заговорил, и будто бы тень наползла на его лоб: – Я не могу отрицать того, что, к сожалению, слава великого магистра Священного Пламени необратимо запятнана и что народ, уверенный в его виновности, так просто ничего не оставит. Простонародью присущи волнения, и я уже слышал в городе, среди верных прихожан, немало нелестных слов в отношении монаршей власти. Все вы, сыны Хранновы, здесь присутствующие, убедились в невиновности графа Аландского, но я не в силах признать всенародно нарушения церковного канона наивысшим чином в Доме Хранна. Первосвященник не может объявить о нарушении таинства исповеди с балкона храма Хранна Победоносного. Поэтому я бы предложил сэру де Ноту какое-то время переждать, пока волнения улягутся, память людей пообточится и засалится новыми слухами, сплетнями и событиями... – Я понял вас, отче. – Великий магистр Розы улыбнулся. – Вы вновь доказали свою мудрость и способность находить тонкое решение в сложной ситуации. Да, это подходит для нас как нельзя лучше. – Сэр Рамон уже было поднял свой жезл в виде серебряной розы для вынесения приговора. – Изгнание из Ронстрада... – Нет-нет, милорд, – поспешил исправить Тиан, – святой отец не хотел предложить изгнание, лишь посольство. Насколько я знаю, сейчас в Гортене с товарами гостит восточный купец Сахид Альири-и-как-то-там, у них очень длинные имена, которые чрезвычайно тяжело запомнить. Так вот, королевству как раз нужен посол на восток, в пустынный султанат Ан-Хар с дипломатической нотой к тамошнему владетелю. Все мы помним ту не последнюю роль, что сыграл сэр Ильдиар в заключении договора с Тингом Ахана, и посему магистр де Нот идеально подходит для того, чтобы послужить королевству в ведении переговоров. Когда же союзнический договор с султаном Ахмедом-Ан-Джаркином будет подписан, граф Аландский сможет беспрепятственно вернуться в королевство, не опасаясь за свою жизнь и свободу. – Смею прервать ваши речи, мессир Архимаг, – прошипел де Трибор. Сейчас он походил на змея, загнанного в угол своей норы факелами. – Посольство. Пустыня. Ан-Хар. Все это хорошо, но, надеюсь, вы не будете спорить с тем, чтобы отнять у обвиняемого звание военного министра Ронстрада и заставить его принудительно отречься от магистерского плаща ордена Священного Пламени? В противном случае, боюсь, трудно будет объяснить простому народу всю тонкость сложившейся ситуации... – Но это же наказание невиновного! – возразил отец Мариус. – Не слишком ли жестоки меры? – Нет, святой отец, что вы. – Старик де Трибор позволил себе едкую ухмылочку – он все-таки одержал небольшую победу. – Вы ведь сами только что нам сказали, что чернь уже шепчется о мятеже, посему... Обвиняемый, ваше слово. – Господа Высокие Судьи, я полагаю, у меня нет иного выхода, кроме как принять условия Высокого Орденского Трибунала, – смиренно сказал Ильдиар, не отрывая взгляда от рубиновых глаз посоха Тиана. Те странно мерцали, будто пытаясь ему что-то сказать, от чего-то предостеречь. – Последнее слово за вами, сир. Инстрельд V Лоран, король Ронстрада, посмотрел в глаза своего друга и, увидев там немое согласие с грядущей судьбой, сказал: – Поддерживаю. – Итак, Высокий Орденский Трибунал от седьмого сентября шестьсот пятьдесят второго года от основания Гортена объявляется закрытым. Сэр Ильдиар де Нот, с вас снимаются все обвинения, и вы будете тотчас же освобождены из-под стражи. Вам также вернут ваш меч. В течение суток вы должны покинуть Гортен. В течение седмицы – пределы Ронстрада. – Было видно, что Рамон де Трибор многое бы отдал, чтобы сказать совершенно иные слова. * * * – Вас ожидают, – отчеканил великан-гвардеец и пропустил гостя из пустынных краев во дворец. Ступившим под своды древнего Асхиитара оказался высокий широкоплечий человек, облаченный в одежды необычного кроя: длиннополый алый халат, расшитый золотой нитью, и широкие белые штаны, заправленные в сапожки с подкрученными кверху острыми носами. У него была очень смуглая кожа и резко контрастирующие с ней короткие белые, словно полированная кость, волосы – отличительный признак Людей-из-Песков, как их прозывают ронстрадцы. Двое стражников вели восточного купца на второй этаж. Глядя им в спину, Пустынник презрительно думал о том, что эти невежественные ишаки и неповоротливые северные свиньи, обыскивая его, даже не удосужились найти все спрятанное им оружие, прежде чем впустить во дворец, место, где обитает их король. В Ан-Харе их бы за подобную оплошность уже сварили заживо в котле с маслом, а в Эгине – швырнули к тиграм! Но кто он такой, чтобы поучать местных? Как говорит восточная поговорка: «Пусть на своей шее ощущают последствия ошибок, а потом сожалеют, ведь только обезглавленный труп всех умнее». Гость шагал легко и в то же время настороженно, словно кошка, наступая на пышный алый ковер кончиками обуви, будто проверяя его на прочность. От его цепкого, как коготь, взгляда ничего не ускользало. Коридор был ярко освещен масляными лампами, камень стен закрывали гобелены. Большинство полотен изо всех сил стремились поразить воображение гостя сценами из легендарных Войн Титанов и другими знаменательными событиями, связанными с божественным вмешательством в обыденную жизнь простых смертных – впрочем, тщетно, – Пустынник не чтил чужих богов и не испытывал к этим напыщенным и горделивым образам ничего, кроме презрения. Кое-где высились тонко отделанные старинные доспехи, а к полу водопадами стекали алые портьеры с золотыми шнурами. Гость не мог не скривиться – все это показное богатство и вычурная роскошь ни в какое сравнение не шли с истинным великолепием дворца султана Ан-Хара. От холода здешних стен не спасли бы и тысячи гобеленов, а от озноба в ногах – даже самые толстые ковры. Эти жалкие гравюры и барельефы ни за что не могли спорить с тончайшими арабесками и резным мрамором, здешние златотканые алые дорожки скорее походили на кошму из верблюжьей шерсти, а чадящие, как ноздри ифрита, масляные лампы уж точно должны были стыдливо расплавиться, узри они все великолепие и блеск гравированных письменами айверидиш[3 - Вязь айверидиш – восточное письмо, которым пользуются в Ан-Харе, Харуме, Эгине и других пустынных султанатах и владениях. Согласно легендам, жители песков получили его в дар от джиннов древности.] лампад. А бесподобные сады у дворца султана, где растут сотни прекрасных сортов самого чарующего на всем свете цветка – благоухающей гюль, что значит «Бархатная тайна в темноте»! Да неужто этим невежественным и темным людям когда-нибудь суждено понять всю тонкость непередаваемого аромата и величественность красоты? Нет. Они даже называют «гюль» этим грубым и резким словом – «роза», они взяли его символом для своего бога-убийцы: любовь и страсть заместили кровью и смертью... Стражники остановились подле невысокой двери со знаком Хранна – клинком меча, произрастающим из стебля розы, – и постучали. Дверь незамедлительно открылась, и на пороге появился высокий мужчина средних лет, облаченный в белоснежную рясу, расшитую золотой вязью узоров. У него было довольно приятное округлое лицо, а глубокие, четко очерченные глаза светились отеческой заботой и пониманием. Пустынника посетило назойливое ощущение, будто с каждой новой секундой этот человек все глубже проникает в его душу, с поразительной легкостью раскрывая все ее сложности и перипетии. Печальная сочувственная улыбка, казалось, даже слегка грела, выдавая в нем невероятное умение принять и простить всю ту злобу, что скопилась в неспокойном человеческом сердце не за один день. «Именно таким и должен быть истинный Первосвященник», – подумал Сахид Альири Рашид Махар, восточный житель. – Проходи, сын мой, добро пожаловать, – мягко, точно погладив взъерошенного котенка по шерсти, сказал церковник и отошел, уступая дорогу своему гостю. После того как Сахид Альири вошел, святой отец благословил стражников, осенив их знаком Хранна – двумя пальцами прочертив в воздухе косой крест, – и закрыл дверь. Обстановку в комнате Первосвященника нельзя было назвать аскетичной и строгой. Небольшая кровать, обитая белым бархатом, с пологом из тончайшей полупрозрачной ткани, похожей на ту, в которую облачаются султанские танцовщицы в Ан-Харе, отнюдь не располагала к безжалостному самоистязанию плоти, что проповедовали церковники Вечных. Кресла, целиком вырезанные из драгоценной кости огромных животных, были привезены сюда из очень далеких краев, должно быть, из самой Империи Сиены или еще откуда-то. Одно из них и пододвинул своему гостю его преосвященство. – Присаживайтесь, уважаемый Сахид, вы ведь не будете против, если я осмелюсь называть вас так, а не полным именем? – Отец Мариус поставил на столик красного дерева большую золотую чашу с фруктами. – Отнюдь, о Овеянный Белым. – Пустынник сел и взял протянутую ему гроздь винограда. – Вы не можете знать моего полного имени, ведь оно сочетает в себе имена всех моих предков, вплоть до самого основателя рода. В моих краях принято называть асаров по первому имени, данному им при рождении, и имени отца, следующему за ним. Сахид – мое имя, Альири – мой отец. Есть и другие, но они не настоящие. Песок на губах злопыхателей, липкий мед на устах льстецов. Прозвища, так вы их называете? – Да, сын мой, – кивнул отец Мариус. – Если вы не возражаете, я сразу перейду к делу. Я ведь понимаю, что вы очень занятой человек и ваше время, как говорится, – деньги. «Уловил самую суть», – подумал Сахид Альири. – Итак, могу я узнать, когда вы возвращаетесь в прекрасный пустынный Ан-Хар? – Ваш великолепный город принял мой караван с распростертыми объятиями, и товары уже все растаяли, точно зефир на губах. Завтра с рассветом я выступлю в обратный путь, если на то будет благословение ветров. – Да оградит вас Хранн от всякого зла в вашем пути. Могу я просить вас о небольшой услуге, достопочтенный Сахид Альири? – Конечно, о многомудрый, – кивнул Пустынник. – Его величество король Ронстрада Инстрельд Пятый Лоран лично просит вас принять в свой караван его друга, великого ма... – церковник запнулся, но тут же исправился: – Бывшего великого магистра, а ныне посла королевства ко двору его светлости султана Ахмеда-Ан-Джаркина. – Я без колебаний соглашаюсь с этим, ведь просьба вашего великого короля – большая честь для меня! – В сощуренных серых глазах пустынного жителя читалось явно противоположное – ему навязывали лишний груз, и он был не особо рад этому. – Я еще не сказал, что за оказанную трону Ронстрада услугу вам положено вознаграждение в размере пятидесяти золотых тенриев. – Довольно увесистый мешок с золотыми монетами перешел к мысленно скривившемуся купцу. – Путевые грамоты и бумаги на беспошлинный проезд через королевство, конечно же, вы также получите... – Когда полуденное солнце озолотит шпили вашего Храма, я буду готов покинуть Гортен, – сказал Сахид Альири, принимая кожаную суму с походными бумагами. – Я был рад с вами пообщаться, сын мой, вы – самый благородный из негоциантов пустыни. Восточный купец встал с кресла, дотронулся тыльной стороной ладони сперва до своих губ, а после до лба – так пустынники выказывают уважение – и направился к двери. – Постойте, сын мой, – остановил купца отец Мариус. – Вы не согласитесь выслушать просьбу от меня лично? – Я внемлю, о светоч. – Прошу, оберегайте в пути своего спутника, он очень дорог мне. – Всенепременно, почтенный, ни один волос не упадет с его головы. Пустынник закрыл дверь и вышел из покоев Первосвященника, так и не заметив черной тени, что выскользнула из-за двери следом за ним. Оглянувшись и никого не увидев, Сахид Альири осторожно прокрался к лестнице. Он забрался за широкую ало-синюю портьеру с изображением золоченой лилии и оказался в приземистом потайном ходу. Узкий темный путь, спрятанный в простенке за главным коридором, вел довольно круто вниз – это была самая короткая дорога к подземельям дворца в обход стражи: мало кто о ней знал, и никто не окликнет чужака... Следуя когда-то полученным инструкциям, Пустынник направился к местам погребения умерших королей Ронстрада и их семей. Подземные переходы соединяли древние мавзолеи под Асхиитаром и хранили множество тайн... * * * Невозможно было понять, о чем он думает. Ничего невозможно было прочесть на его лице, поскольку оно было скрыто цельной металлической маской, длинный подбородок которой походил на шип. Да и саму маску тоже нельзя было разглядеть, поскольку над ней низко нависал край глубокого пурпурного капюшона. Все одеяние этого человека состояло из длинной цвета чертополоха мантии, подол которой стекал по ступеням помоста, где стоял его трон. Узоры на мантии были точно такие же, как и у Первосвященника Хранна: цветы, должно быть, розы, с колючими стеблями, переходящими в клинки мечей. Только цвет отличался. По трое с обеих сторон трона застыли шесть фигур в подобных одеяниях. Каждый из этих людей скрывал свое лицо под металлической маской, и было видно, что у всех шестерых они разные. У кого-то из-под капюшона торчал длинный кованый клюв, у другого виднелся контур оскаленной пасти, у третьего – выдавались вперед гротескный нос и острые скулы. Сахид Альири прекрасно знал, куда попал, но все равно его сердце невольно сжималось от страха. Человек на троне ничего не говорил; его последователи также не спешили заводить разговор, поэтому Пустынник осмелился первым нарушить молчание: – Милорд Верховная Маска, я нашел тайный путь, что вы указали мне. Молчание было ему ответом. Никто из присутствующих не пожелал хоть как-то отреагировать на признание столь очевидных вещей. – Вы ведь знаете, милорд, что путь мой был неблизким, но я решился на то, что вы мне предлагали там, в далекой Сиене. Я принес вам то, о чем мы условились. Я готов отдать вам его! В обмен на обещанные мне пять сотен золотых, но главное – свободу от моей клятвы. Раболепно кланяясь через шаг, Сахид Альири подошел ближе и протянул магистру иерофантов небольшой мешочек. Человек на троне даже не шевельнулся. – Одурачить нас пытаешься?! – из-под одного из пурпурных капюшонов зазвучал хруст костей, перемалываемых жерновами мельницы. Сказать, кто конкретно из последователей лорда Верховной Маски заговорил, было невозможно. – Нет, что вы... я принес именно то... – Мы прекрасно знаем, что это, – раздался другой голос – этот походил на стук капель дождя по черепичной крыше. – У тебя в руках не песок Ифритума, а лишь походящая на нее изготовленная алхимиками пустынная пыль! – Один из иерофантов говорил голосом, схожим со свистом палаческого топора. – И ты об этом знаешь, мерзавец. Как ты посмел обмануть нас?! Его раскрыли. Сахид Альири в ужасе отступил на шаг – он знал, что сейчас ему ничто не поможет, даже спрятанная на груди ашинская звездочка. – Не нужно, заблудший сын, – заговорил еще один из носителей пурпурной мантии. Его голос напоминал скрип ключа, поворачиваемого в замке. – Не бойся нас. – Мы прощаем тебя, – сказал еще кто-то пугающе спокойным голосом, но после каждого из произнесенных им слов раздавался негромкий, но жуткий детский крик. – Но ты принесешь то, что обещал... – Это было зловещее и мерзкое хлюпанье крови под ногами. – Мы знаем, что ты говорил с Первосвященником, – вновь зазвучал голос Хруста Костей. – Ты должен доставить некоего Ильдиара де Нота, королевского паладина, в Ан-Хар, – продолжил Стук Дождя. – Выполняй это задание. – После его завершения ты найдешь Ифритума, как мы и договаривались, – добавил Свист Топора. – Ты должен убить его. – Их невозможно убить! – сокрушенно ответил Сахид Альири. – Они непобедимы! Я бы даже не посмел подумать о том, чтобы обмануть вас, если б это только было возможно. – Песок, – будто бы и не услышал его Скрип Ключа. – Ты должен принести сюда песок, что просыплется из его тела. – Тогда тебя не только осыплют этим ничтожным прахом – золотом, но и сохранят тебе жизнь, – пообещал Детский Крик. – Тогда иерофанты забудут о твоей глупости, о твоей коварной лжи. – Ты согласен исполнить то, что должен? – спросил Хруст Костей. У Сахида Альири не было выбора. Не говоря уже о том, что жизнь его сейчас для семи жутких масок ничего не стоила, так и с душой, столь опрометчиво оставленной им в залог, он в любое мгновение мог расстаться. Он специально перемерил несколько морей, бессчетные лиги по песку и степям, лишь бы добраться до Гортена с целью встретиться с изгнанными некогда из столицы Темной Империи иерофантами, которые однажды предложили ему свою помощь в залог обещания и рассказали, как их найти в дальнейшем. Сахид Альири вспомнил все, что говорили ему эти маски при последней встрече. Встрече, что, казалось, случилась будто бы в прошлой жизни – столько событий успело произойти. Они пролили каплю его крови на жертвенник – тогда ему это показалось лишь глупой формальностью. Лишь позже он понял, что таким изощренным способом его душу взяли в заложники. Срок сделки истекал, и он решился на самоубийственный риск – попытался обмануть их. Его раскусили... Теперь у пустынного странника не оставалось выбора... – Согласен. – Сахид Альири обреченно опустил голову. Он не представлял себе, как убьет или хотя бы ранит ифрита, но отказаться было равносильно тому, чтобы самому себе отрезать голову и бросить к подножию трона Первой Маски. – Помни, сын песков, – негромко проговорил Стук Дождя. – Если ты вновь обманешь нас, мы доберемся до твоей души. Мы сделаем с ней такое, что не под силу и сотне демонов из Бездны. Запомни это... Сахид Альири вздрогнул. Лорд Верховная Маска, магистр тайного гортенского братства иерофантов, так и не сказал ни слова. * * * Ильдиар де Нот спускался по широкой лестнице дворца. Только что был пережит нелегкий разговор наедине с королем, в котором его величество упрекал своего лучшего друга в неосторожности. После чего бывший магистр Священного Пламени получил целый пакет подорожных грамот, личное послание короля султану Ан-Хара и другие документы, необходимые для посла в пути. Кроме того, было получено задание неофициальное, о котором сэр де Нот запретил себе пока даже думать. Граф был облачен в темно-зеленый камзол, облегающие черные штаны, заправленные в высокие, перетянутые ремнями сапоги и недлинный дорожный плащ, призванный защищать от ветра, дождя и пыли. Лат паладин не брал – в доспехах по пустыне не побегаешь, также – по настоятельному совету своего будущего спутника и компаньона, восточного жителя, – он оставил родовое оружие, верный Тайран, в своей комнате в прецептории Священного Пламени. Место известного на все королевство меча занял простой удобный клинок, покоящийся в ножнах на перевязи, которую сейчас паладин держал за ремень в руке, перевесив ее через плечо вместе с большим дорожным мешком. Рыцарь был полностью собран и абсолютно готов к дальнему и долгому походу. Пройдя по площадке, выложенной квадратными плитами с изображениями лилий и львов, он спустился еще ниже. Каблуки со шпорами цокали по мраморным ступенькам, и казалось, будто это широкая лестница прощается так с человеком, которому еще не скоро предстоит вновь по ней пройтись. Вот наконец последняя ступенька, и граф оказался у выхода из дворца. Здесь стояли стражи, простые солдаты и личный состав гвардии его величества. Прямо возле дверей, огромных и изрезанных искусной вязью (привычными символами дома Лоранов), застыл могучий командир гвардии. – Прощайте, сэр! – отбил гулкий шаг латными башмаками Джонатан Дарн. Да, этот человек был образцом истинного солдата и воина. Шести футов ростом, он всегда представал облаченным в начищенные до ослепительного блеска полные латы, поверх которых была надета алая гербовая (голова быка и лилия) туника. С пояса свисал жуткого вида молот-клевец, с одинаковой легкостью пробивавший, помнится, и доспехи, и головы оркам. На спине, на длинном ремне через плечо, висел сужающийся книзу каплевидный щит. Свой шлем, увенчанный головой быка, командир гвардии держал у локтя. – И ты прощай, Джонатан, – ответил Ильдиар, приложив кулак к груди, что свидетельствовало о большой чести, оказанной простому вояке. – Мы, сэр, гвардия его величества, всегда знали о вашей невиновности и не дали бы вас в обиду. – Могучий воитель совсем по-мальчишески покраснел. Ильдиар про себя усмехнулся. – Знаю это, Джонатан, – твердо ответил он. – Береги тебя Хранн. – И вас, сэр. – Дарн по-уставному повернулся на пол-оборота. – Салют графу де Ноту! В ответ гвардейцы как один громоподобно отбили шаг от мраморных плит и вскинули в воздух свои гигантские мечи. Ильдиар кивнул и вышел из открытых дверей дворца. Близ фонтана Основателей, в некотором отдалении от парадного входа, в самом разгаре как раз был прелюбопытнейший разговор: – ...и этого никак не могу понять. Я утверждаю, что вера ваша зыбка, словно последний лист на облетевшем ясене! – восклицал отец Мариус. – Должны же быть боги! Как может пустыня защитить своего сына от демонов, если нет богов?! – Сразу видно, о светоч истины, – с любопытством оглядывая окружающие вязы дворцового парка, медленно и лениво отвечал житель песков, – что вы никогда не переступали порога Пустыни. Надеюсь, вы, о глас воинственных полуночных богов, хоть не станете спорить, что жаркие безжалостные пески могут отравить любую, даже самую чистую душу, что знойные ветра готовы принести с собой всесжигающий жар и опалить бренное тело страждущего, а небо, коварный горизонт, в силах ввести в заблуждение даже самого святого и истинно верующего из пилигримов? Вы согласны, о оруженосец Бога-с-мечом? Наши учения гласят, что раз Пустыня может убить, то и защитить своего сына она также способна. – Говорят, господин Сахид Альири, что маги ваши очень могущественны, – закрыл скучный для него вопрос веры Тиан. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/vladimir-torin-8302466/maski-chernogo-arlekina/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Даррат – Дайкан (перевод с орочьего). (Здесь и далее – примечания автора.) 2 Епитимья Первосвященника заключалась в том, что в течение следующих тридцати трех дней он обязывался пребывать в суровейшем из всех постов и постоянных молениях, не покидая стен собора Хранна Победоносного. Признаемся, что вскоре по причинам весьма печальным он был вынужден нарушить обет. 3 Вязь айверидиш – восточное письмо, которым пользуются в Ан-Харе, Харуме, Эгине и других пустынных султанатах и владениях. Согласно легендам, жители песков получили его в дар от джиннов древности.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 79.90 руб.