Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Территория войны Алексей Пронин Полиция по-русски У генерального директора завода стройматериалов Софронова пропала семнадцатилетняя внучка Таня. Он обращается по рекомендации к полицейскому Николаю Соколову. Сейчас тот в отпуске и временно выведен «за штат», поэтому может заниматься делом только в частном порядке. Выяснилось, что директор уже долгое время получает записки угрожающего содержания, и все они связаны с акционированием завода. Он уверен, что это дело рук рейдеров. В самом деле – Соколов находит Таню в компании байкеров. Дело закончено? Не тут-то было! Начинается такое, чего не мог ожидать даже опытный полицейский... Алексей Пронин Территория войны Все персонажи этой повести, их имена, названия организаций и их местоположение, обстоятельства сюжета являются художественным вымыслом автора и не имеют прообразов в реальности. Любые возможные совпадения являются случайными. 1. Клиент Первые встречи с новыми клиентами я назначал только на нейтральной, что называется, территории, в удобном для меня месте, а все предлагаемые клиентом варианты всегда отклонял. В прошедшем времени, потому что я теперь – полицейский, а не вольный частный сыщик, каким был в последние годы. Но и полицейский я тоже не вполне – наполовину милиционер, потому что даже вывески на отделениях пока не сменили, не успели еще. И словечку «мент» в народе не придумали подходящую замену. Да и всех нас вывели пока «за штат», до полной проверки «на вшивость», то бишь на взяточничество и связь с криминалом. Кто заслужил честное имя, того возьмут, а в ком сомневаются – тот свободен. Я не стал дергаться, просто оформил очередной отпуск. Вернусь через месяц – все за меня само собой решится. А пока я в отпуске и «за штатом», то есть – вольная птица. Словом, я – новый русский полицейский. Он позвонил мне два часа назад. Я уже собирал вещи в дорогу, намереваясь выехать на своем мотоцикле из жаркого и пыльного города в середине дня и заночевать где-нибудь по пути. Август – любимый месяц года, я думал только о грибах и о рыбе в чистых прохладных озерах, поэтому телефонные звонки были сейчас совсем некстати. Я давно не частный сыщик, но мне продолжали звонить: и старые клиенты, и незнакомые, по цепочке рекомендаций. Всем им было плохо, все они нуждались в моей помощи. В телефонной трубке звучал голос человека немолодого, солидного, привыкшего к почтению и вниманию, но более всего – к власти. После вводных и ничего не значащих слов мужчина готов был высказать свою просьбу, но почему-то замялся. То ли побоялся сказать об этом по телефону, то ли почувствовал, что его проблемы мне не ко времени. Он вдруг замолчал, в трубке раздавалось только его сопенье, а через пару минут я все-таки услышал наконец: – У меня пропала внучка. Уже с неделю. Вы поможете? Настала моя очередь помолчать. Это была скорбная просьба, – и по моему опыту, и по статистике, – очень скорбная: ведь целая неделя прошла. – Сколько ей лет? – Семнадцать, в июне школу окончила. – В полицию обращались? – Сразу. Никакого результата. – Хорошо, давайте встретимся. – Я назвал время, адрес уличного кафе, свои приметы и с досадой положил телефонную трубку. Можно было распаковываться. Отказать ему я не мог. Я был в отпуске и уже ощущал себя вольной птицей, но все-таки ведь я – полицейский. Тем более на службе занимаюсь экономическими преступлениями, а это – работа с бумагами, компьютерными сетями, дисками и прочими немыми свидетелями преступлений, и по живой оперативной работе я скучаю. Несколько дней из месячного отпуска ничего не меняли. И еще, мне нужны были деньги: я копил на новый мотоцикл. Тогда я не мог предположить, что дело окажется много серьезнее, отпуск пропадет, а через пару недель более половины людей, с кем мне придется работать, будут убиты, и я окажусь свидетелем этого... В кафе я сел на открытой террасе. Вынул из кармана блокнот и положил на столик. В заднюю обложку блокнота был встроен цифровой диктофон. Почти все встречи, особенно первые, я записываю – чтобы потом сопоставить детали, и как своего рода документ, поясняющий для третьих лиц мои отношения с клиентом. Будущие события непредсказуемы, бывали случаи, когда только эти записи и могли, в глазах правоохранительных органов, отделить меня от проходящих по этому делу преступников. Я имел в Москве репутацию специалиста по корпоративным конфликтам. В основном это незаконный захват предприятий, разборки между владельцами, кражи акций со счетов – грязь страшная, но очень дорогостоящая: замешаны десятки, а то и сотни миллионов долларов. Поэтому все это сопровождается любой, вплоть до самой черной, уголовщиной. Полицию все избегают до последней возможности – рыльце в пушку почти у каждого. На нынешней службе я занимаюсь почти тем же, зато имею куда больше прав и возможностей. * * * Он приехал на дорогом «Мерседесе», с шофером в форменной фуражке и с мрачным охранником на переднем сиденье. Грузно выбрался из машины и, на ходу оглядывая немудрящее заведение, направился к террасе. Не протянул руку, только кивнул, слегка улыбнулся и, присев, начал разглядывать и теребить в пальцах салфетку. – Фотографии принесли? Он достал из кармана пиджака конверт и протянул мне. На снимках, сделанных у моря, – хорошенькая девушка в купальнике, вокруг – радость, солнце, счастье. Одна фотография для паспорта – серьезная маленькая блондинка, и еще одна – с выпускного школьного бала, здесь она счастливо улыбается среди друзей, на ней роскошное бальное платье, с алой лентой через грудь. – Рассказывайте. – Она не вернулась домой в субботу... Вечером ушла, и все. Сегодня четверг, почти неделя прошла. Сначала думали, ну, знаете... все молодые. А в воскресенье к вечеру обратились в полицию. Но для них она – пропавшая без вести. – Вы думаете иначе? Похищение? Кто-нибудь выходил на контакт? – Нет. – Он вытер платком лоб и высокую залысину. – Друзей опрашивали? – Всех, кого знал, и полиция тоже. – А парень у нее был? С ним говорили? – Парень? Весь июль мы отсутствовали, а в июне ее с выпускного бала привез такой... черненький и вроде бы постарше. – Родители знают парня? Мужчина засопел, но промолчал. – А должны бы знать, если хорошие родители. – Ничего они не знают, давно развелись и разъехались. – Он устало потер ладонью глаза. – Она уже давно живет со мной. – Тогда бабушка должна знать. – Ее бабушка умерла три года назад. Подошла официантка, он заказал себе пиво. – Вспомните что-нибудь необычное за последние недели. Новые знакомые, звонки, угрозы, ссоры? – Вы думаете, она с нами делится? Считает себя совсем взрослой девицей. – Она делится с подругами. Кроме того, у девушки должна быть одна самая лучшая подруга. – Да, Галочка, она живет в соседнем коттедже. Говорили мы с ней, никакого толку. – О парне спрашивали? – Знает одного, в клубе познакомились, местная молодежь там тусуется. Мы позвонили, но он сказал, что давно ее не видел. Парень это внучки или не парень... черт их разберет. Пока он жадно пил пиво, я внимательно разглядывал его. Редкие волосы, мясистый нос с мелкими красными сосудиками, обвисшая кожа на шее. Светлый свободный летний костюм скрадывал значительно выпирающий живот. – Большие деньги часто создают проблемы. Угрозы, вымогательство и прочее. Похоже? – осторожно спросил я. Вместо ответа он еще раз протер ладонью глаза, потом посмотрел на часы. – У меня через полчаса совещание на заводе, надо ехать. А угрожают мне уже полгода, я к этому привык. – С этого надо было начинать. – Пишут, пугают и грозят смертью – обычный букет. – Письма, или что там у вас? – Есть копии, на заводе. – Я должен их увидеть. – Через час. После совещания. Хотите – поедем вместе. – Я на мотоцикле. Он назвал адрес завода, и я вспомнил. Это было недалеко, на юге Москвы, – пыльный громыхающий завод бетонных и керамических изделий за длинным и унылым забором вдоль новых кварталов. 2. Завод Проходная завода живо напомнила мне советские времена. Старые обтертые турникеты, скучающая вахтерша за стеклом – отбирает утром пропуска и, как коршун, следит, чтобы никто не ушел раньше положенного. Здесь же бюро пропусков с внутренним телефоном, надтреснутым и засаленным. Окошко закрыто, но с запиской, по-современному: «Технический перерыв». Современным штрихом были и охранники за турникетами – крепкие ребята в молодцеватой форме. В проходной ощущалась какая-то напряженность. Перед турникетами толкались мужчина и две женщины, которых не пускали, говорила она на повышенных тонах, в которых проскальзывали склочные нотки. Я громко и нетерпеливо постучал по фанере закрытого окошка бюро пропусков – ничто так не выводит меня из равновесия, как посторонний скандал. – Дай пройти! Я тридцать лет тут работал! – Куда лезешь! Выпил мало? – Не имеешь права... Убери руки, падаль! Мы акционеры! – Слушай, ты меня достал уже! Я тебя сейчас... В тоске я отвернулся к сплошь залепленной бумагами доске объявлений: требования санчасти по медосмотру и об одежде для детей в летнем лагере, призывы соблюдать технику безопасности, листовка пожарных... Но самое интересное оказалось не на доске, а рядом на стене – объявление дирекции о созыве внеочередного собрания акционеров завода. Повестка дня: о продаже контрольного пакета акций предприятия. Крики вокруг турникета сразу обрели для меня некоторый смысл. – Почему не отвечают на наше заявление? Предъявите нам протокол! – визгливо кричала худая женщина испитого вида. – Ворье! Захапали наше! – поддакивал ей мужчина, тоже явно не трезвый. – Пусть тогда нам лично ответят и протокол майский предъявят. – Отойди по-хорошему, последний раз предупреждаю. – Дюжий охранник уже с трудом сдерживался, дубинка так и играла у него в руке. – Акционеры нашлись! Партнеры вонючие... Халявщики вы, а не партнеры. Вот уж точно! Отвали отсюда, пока цел, ей-ей, в последний раз... – Акционеры, имеем право! – В субботу собрание, видал плакат? Тогда и приходи права качать, если тебя и оттуда не выкинут, пьянь! – Ишь, в субботу! Ты нам до субботы протокол майский покажи! А ну, пусти! Мужчина начал исступленно, с клацаньем, трясти старый скрипучий турникет, и тогда охранник не выдержал, рванул навстречу, замахнулся дубинкой и саданул ею мужчину по плечу, второй раз – уже по голове. Мужчина отпрянул назад, закрываясь руками. Но охранника было уже не остановить, его понесло: он перемахнул через турникет, и проходную пронзил визг обеих женщин. Мужчина, спасаясь, побежал к выходу, но охранник молотил его дубинкой сзади – по спине, плечам, голове. Наконец пьяненький мужичок повалился на пол, прямо под окошко бюро пропусков, но охранник и тут нанес ему, уже лежачему, удар, задев локтем, и весьма чувствительно, даже меня. – Стой, ты что творишь! – не выдержал я. – Прекрати! Но тот будто не слышал и с искаженным лицом снова замахнулся. Я ударил ему кулаком в правый бок, не сильно, но тяжело, – вешу я под сто, при росте сто девяносто четыре – и это должно было его остудить. Но он только хрипло выдохнул, перебив дыхание, и стал медленно разворачиваться ко мне, замахиваясь дубинкой уже на меня. Тогда я той же правой засадил ему в челюсть, под скулу. Он дернул головой вверх, сдал назад и рухнул на пол, задев с грохотом фанерную будку вахтерши. Одним словом, вырубился, как боксер в нокауте. Выскочивший из-за турникета второй охранник, тоже с дубинкой на изготовку, слегка замешкался, на бегу оценивая ситуацию и волком оглядывая меня. Я приготовился, но тот позыркал глазами – на меня, на лежащего товарища – и ни на что не решился. Наконец благоразумно кинулся на помощь другу – стал приводить его в чувство, потом поволок на стул. Окошко бюро пропусков распахнулось, из него высунулось испуганное лицо, и я протянул свой паспорт. Вахтерша пропустила меня без звука, охранники тоже были заняты, и только турникет жалобно скрипнул. Через пыльный двор по аллейке с засохшими деревцами я прошел в четырехэтажное заводоуправление. Множество вывесок с названиями мелких коммерческих фирм намекали о хорошем наваре от аренды этих бывших советских старых площадей. Два нижних этажа бурлили мелким бизнесом. На третьем этаже царила совсем другая, сонная атмосфера, перед дирекцией – пост с охранником, проверка пропуска. На самой широкой и красивой двери в коридоре табличка: «Генеральный директор Софронов Иван Петрович». В приемной молоденькая секретарша оторвалась от книжки и подняла на меня глаза. – Иван Петрович проводит совещание, он занят. – Я подожду. – Вам чай, кофе? – Дежурный вопрос, с ожиданием обычного отказа. Мне было жарко, побаливала правая кисть, к тому же время уходило, и я как можно вежливее попросил: – Стакан воды, пожалуйста, и холодной. У секретарши слегка расширились глаза от моей наглости. – Боюсь, только теплая, из чайника. Хотите? – Нет. Я не присел в кресло, а стал прохаживаться по просторной приемной. В углу было организовано что-то вроде выставки продукции завода. Скучная бурая облицовочная плитка, мутные стеклянные блоки, какими пятьдесят лет выкладывают стены в заводских душевых и совхозных коровниках. Смотреть на все это было противно – будто попал на двадцать лет назад, и вот-вот из-за глухих дверей выйдут со своего партсобрания «товарищи»... «Товарищи» вышли только минут через двадцать. Очень уставшие, с озабоченными лицами, обтирая платками лбы и шеи. Раньше, пожалуй, со скучных партсобраний выходили много веселей. Из-за двойных дверей с тамбуром появились сначала пятеро, а вслед за ними, с мрачным видом провожая гостей, знакомый мне генеральный директор. Пахнуло табачным застоялым дымом и жаром засидевшихся тел. В просторной приемной мгновенно стало тесно. Все шестеро, выговорившись за два часа, теперь только молча пожимали руки или прохладно кивали друг другу. Только один, пожилой и широкий в плечах, прощаясь с генеральным, прокряхтел: – Эх-хе-хе, Ваня... Директор в ответ только цокнул языком. Наконец гости разошлись, но генеральный, скользнув по мне усталым взором, как будто не узнал меня. Пришлось сделать несколько шагов навстречу, и тот, словно испугавшись, слегка отпрянул. «Нервишки, однако», – подумал я, а вслух спросил: – Вы освободились, Иван Петрович? – Ах, да-да... я забыл. Галочка, я закончу с товарищем и приму душ. Никого не впускай. Меня нет. – Иван Петрович, вам после душа чай или?.. – «Или», и холодненького. Проходите. Не кабинет это был, а зал. В те времена, когда строили завод, на начальственной важности не экономили. В широкий тяжелый стол упирался другой, узкий и длинный, для совещаний, персон на двадцать, застеленный темно-красной плюшевой скатертью, пепельница на нем была полна окурков. Я присел. – Вот такие-то делишки... – Директор похлопал по карманам пиджака, вынул связку ключей и склонился над сейфом, спиной ко мне. Сейф был старый, советский, окрашенный красно-бурой краской, похожей на ту, которой красят в деревнях полы. Он поискал что-то среди папок, вынул конверт и повернулся ко мне, оставив сейф распахнутым. – Любуйтесь. На ксерокопиях было всего по несколько строчек. Темные полосы повторяли линии сгибов: значит, оригиналы были сложены вчетверо и приходили в почтовых конвертах. – Конверты у вас? – У следователя. Но... один остался, последний. Текст был отпечатан на лазерном принтере, стандартным шрифтом. Технических особенностей, значит, быть не могло, с лупой разглядывать нечего, не то что раньше, когда у каждого листка из пишущих машинок была своя индивидуальность. – И еще... – вытянул вперед указательный палец хозяин кабинета, – хотя, конечно, вы понимаете. Это строго конфиденциально... содержание, я имею в виду. Я пробежал строчки глазами, отметив единый стиль исполнения, информированность об адресате, образованность и литературное дарование автора. «Скоро ты умрешь», «Завещание пиши, недолго осталось», «Не почувствуешь, не заметишь ее, костлявую, – чисто сделаем», «Много пьешь – это правильно, умрешь легче», «Украл ты много. Не мучает? Скоро, скоро», «На счетчике ты уже, тик-так, тик-так», «Всех обокрал, никого не оставил? Ты эти акции с собой в могилу или в печь крематория?», «Ай-ай, а протокол-то того», «Сей год не переживешь», «Письмеца больше не жди, тик-так, тик-так», «Оплатили мы твой заказ, недорого киллер взял за тебя, скоро-скоро», «А это уже самое последнее». – Показывали кому-нибудь, кроме следователя? – Нет. – Можно посмотреть конверт? Адрес на конверте был отпечатан на принтере, строчки смещены. Московские почтовые штемпели. Настораживающее: «Генеральному директору. Лично в руки». – Полгода нервы мочалят. Говорю, привык к этому, каждое утро письмецо или весточку жду. Или пули. – Прессуют вас, Иван Петрович. Что хотят? – Да что они все от нас хотят? Деньги хотят! Деньги, деньги, будь они прокляты... – Только хотят каждый раз по-разному. Расскажите, без этого я не возьмусь. – Завод им мой нужен. Весь завод. Рейдерам этим... – и он грязно выматерился. – Вы что, их уже знаете? – Знаю не знаю, а вижу, как наезжают. Уже полгода... – Не приходило в голову, что письмеца от них? – Не дурак, слава Богу. – Полиции о наезде сообщили? – Нет, не говорил о наезде, не соображают они в этом, потому что законов нет толковых. А те отопрутся, не докажешь ничего, только хуже будет! Я оторвался от бумаг и посмотрел на него: богатый, усталый и несчастный. Я много таких повидал, и всегда они в такие минуты похожи друг на друга. Лучи позднего солнца падали на стол, на распахнутый сейф, и в нем, в сумерках верхней полки, ослепительной точкой блестел никелированный металл. – Не носите с собой? – кивнул я на сейф. – А что толку! Только пиджак промаслишь. С перепугу купил, оформил разрешение. Потаскал с собой в кармане неделю... – Красиво блестит. Барабанный? – «Смит-вессон», на шесть трупов. – Он повернулся к сейфу, вынул оттуда револьвер и протянул мне. Игрушка с коротким бульдожьим стволом легла в мою ладонь, будто родилась для нее, ладно и туго. Это была классика детективных романов, калибр .38 Special, никелированный. Я с сожалением вернул эту прелесть хозяину. – А у вас есть оружие? – поинтересовался гендиректор. – Предпочитаю холодное. – Я не стал говорить, что у меня на службе тоже кое-что есть, а я – полицейский, сразу замкнется, робеют перед нами. – Так вы знаете, кто вам угрожает? – Ну, не сам он, конечно... а может, и сам. Да ничего не поделать! Такой нам тут капитализм устроили! Ни законов, ни полиции, никому верить нельзя, все продажны, сам отстреливайся, если сумеешь... – Вы и здороваетесь с ним при встрече? – Бывает... Что же, пристрелить его прикажете из этого револьвера? – Хорошо, если здороваетесь. – Лучше некуда. Для кого хорошо? – Для внучки вашей хорошо, жива, значит. Не маньяк ее задушил. Может, она в гостях у хорошего знакомого. – Дерьмо, а не знакомый... Ладно, хорош меня травить. Мне наплевать уже на все, знакомый не знакомый, завод не завод... Плевать на деньги, внучку верни! – Имя знакомого назовете? – Я и полиции не говорил... Никаких доказательств, одни мои домыслы. Кто его знает, что он еще выкинет? Что вы хотите делать? – Это мои дела. Так ищем внучку или нет? – Ищем, ищем... Записывайте. Фирма есть такая, «МегаФинанс», финансовая компания. Скупила за полгода у наших рабочих акции. Но только вы, как у врачей, – не навредите. – Раз уж медицинским языком, я – не терапевт, а хирург, и вы ко мне за операцией обратились. А это больно. Вам решать. – Осторожнее вы с ним, осторожнее! – Я видел объявление в проходной: скоро собрание, то да се. Продаете завод? – А что прикажете делать! – Значит, кранты, дожал он вас? Молодец! – Стар я стал для вашего дикого капитализма. Покоя хочу. Пропадай все пропадом. Он акций у наших работяг столько скупил, что все права теперь имеет. – Дело хозяйское. Телефоны мне свои запишите, и следователя, который дело ведет. – Шаров, имя-отчество не помню. Все дела у него – и с письмами этими, и с Таней. Расследует потихоньку... Не торопится. Только он вам не поможет. – Я и не жду. – Слушайте, может, и не надо, на самотек все пустим? Ведь в залог ее взяли, ясно, как полный день. Если на следующей неделе мы с ним бумаги подпишем и оформим... то отпустит, на что она ему? – А если не отпустит? Чтобы не рассказала, кто и где держал. Он обошел вокруг стола, чтобы прощаться со мной, и по пути толкнул узкую дверь, куда ему хотелось больше всего, – в комнату отдыха, с душем и холодным пивом. Такие удобства строились при директорских кабинетах не только на заводах с горячими цехами, но и на пыльных цементных, железобетонных, – особый советский шик. Рука генерального была холодной и потной, в глазах – ни силы, ни директорской твердости, да и недолго ему оставалось быть директором. Сегодня четверг, а уже в ближайший вторник я снова увижу его за этим широким столом, но с перерезанным горлом, и кровь будет хлестать на его белую рубашку. * * * В проходной уже стояли другие охранники, но в таких же молодецких формах, – похоже, теперь их много на этом заводе. Я поглядывал на них, ожидая подвоха, но нет, прошел без проблем. Они благоразумно сообразили, что не в их интересах раздувать скандал. Но эти новые были уже наслышаны об инциденте и поджидали меня, чтоб самим оценить героя. Когда я проходил мимо, они откровенно рассматривали меня и усмехались – мол, погоди, еще померяемся. Свой мотоцикл я нашел там, где и оставил, – под бетонным заводским забором, с замком и каленой цепью, продетой за выступающую петлю арматуры. Я уж было закинул ногу, но вдруг от палатки «Пиво-воды» при автобусной остановке отделился мужчина с пивной банкой, приветственно подняв ее над головой. Это был тот самый битый охранником выпивоха. Я кивнул ему, снял шлем и подошел ближе. – Ну, оклемался, орел? – Не смертельно, заживет. – На полщеки у него чернел синяк, красно-синяя полоса уходила с шеи под рубашку. – Ну, я им дам в субботу на собрании, ответят за все. Ворье! – Что взъелся? Уволили? – Да... выкинули, месяц назад. На кой я им? Ну, и они мне, взаимно. Но эти акции, сколько ни есть, – все мои, продать им – шиш. Я тридцать лет тут пахал! Что мое, то мое. Как ты его, однако! Бац – и он лег прям рядом, меня аж ветром обдало. Готов... Ну, ты дал! Боксер, что ли? – Бывший. – Мастер небось? – Он. Что у вас в субботу? – Собрание акционеров. Внеочередное. Торопятся. – Что за спешка? – А то, что хапнули в мае месяце и теперь продать хотят. – Что хапнули? – Завод наш хапнули. Еще акций навыпускали и себе же по дешевке продали. Ворье, я ж говорю. Наши-то акции, первого еще выпуска, вдвое из-за этого подешевели. С нами, как с дурачками, обошлись. Теперь у них у каждого по контрольному пакету. Хозяева! А ты мне протокол собрания того майского покажи! Чьи там подписи стоят, а? Нет, молчок, только дубинкой. То ж курица левой лапой протокол подписала. Фальшак! За дураков нас... – А кто покупает? – Хрен его знает. Разве нам докладывают! Да что им, кирпичи наши нужны? Ради Бога, не смеши меня. Земля им эта нужна, ее они хотят. Знаешь, почем она здесь, столичная? То-то. Да они выкинут всех наших работяг на следующее же утро. Зачем они сюда комиссии каждый день водят с проверками? Чтоб закрыть эту лавочку. И жителей местных натравили – маршировали тут все, махали своими плакатами да красными флагами, кричали чего-то. Пыльно, ишь, им стало. Что, тридцать лет не пылили и не душили? Тогда не замечали, а тут вдруг плохо стало. Сейчас тут вообще пыли нет, завод стоит, на ладан дышит. За дураков-то нас не держите! Мужик уже сильно качался – тяжкая доля у нашего акционера. Я протянул ему на прощание ладонь, он схватил ее и сжал обеими руками. – А ты – молоток! Как ему врезал! Спасибо тебе, ей-богу. Я как в кино на это смотрел, снизу-то... 3. «МегаФинанс» Утром я сел за компьютер. «МегаФинанс», финансовая компания, в Интернете она имела свой сайт. Любые финансовые услуги, все, что душа пожелает: выпуск или скупка акций, объединение предприятий – читай, и их захват, биржевые и валютные операции. Разумеется, все законно. О стоимости услуг не упоминалось. Фамилии и имена также были излишни, но номер телефона – пожалуйста. Я набрал его. Вышколенный молоденький женский голос произнес: «Компания «МегаФинанс», доброе утро, чем можем быть вам полезны?» – У меня проблема, но это не телефонный разговор. Когда я могу подъехать? Мне нужно высшее руководство. – Вы представитесь? – Пока нет. – Можете назвать суть дела? – Большой завод. Большие деньги. Вам это достаточно? – Минуточку. – Я подождал, пока снова не раздался приятный голосок: – Борис Михайлович может вас выслушать в два тридцать. Вам удобно? – Вполне. Снаружи офис был свеженький, с иголочки, – трехэтажный особнячок нежно-сиреневого цвета. Но подступившие сбоку от пятиэтажки жестяные гаражи-тенты портили вид, заметно снижая задуманный первоначально высокий класс. Около них я и поставил свой мотоцикл. На входе – два охранника в форме, оба – как быки. Один за столом, со списком, ему я и протянул свое водительское удостоверение. Второй стоял чуть поодаль, в классической позе полицейского – руки скрещены на груди, ноги расставлены, гордый взгляд. Меня поразила их униформа – копия летней формы нью-йоркского полицейского. Все до мелочей: темно-синий индиго, покрой, ремни, открытая кобура с торчащей рукояткой пистолета, и даже – крупная белая звезда шерифа над левым нагрудным карманом каждого. Я сразу почувствовал себя как в Голливуде. Гостей в этой фирме одних не оставляли. Меня сопровождал второй из «ньюйоркцев». Перед закрытой электронным замком стеклянной дверью – взмах магнитной карточки, и она беззвучно распахнулась. Под ногами ковры, над головой повсюду видеоглазки наблюдения, кондиционированная прохлада и тишина – именно такие условия любят большие деньги. Но первые слова никак не приходили на ум – ладно, что-нибудь да подвернется на язык. В приемной сидела секретарша. Скользнула глазами по моему мотоциклетному пропыленному облачению, но никакой удивленной реакции. Сопровождающий «ньюйоркец» отошел от меня к свободному креслу и присел. – Директор ждет вас, – пропела секретарша, и я прошел в кабинет. Директор оторвался от своих бумаг на столе, когда я уже сделал несколько шагов от двери. Без улыбки указал рукой на кресло и посмотрел прямо в глаза. – Слушаю вас, господин Соколов. – Можно было только удивляться, как у них поставлено дело: они узнавали имя каждого, кому назначали встречу. Я присел, вынул из кармана книжку с врезанным диктофоном и небрежно положил ее на стол. Тот настороженно покосился на нее. – Я у вас по личному делу, но чужому. Мне поручили одну работу, и она привела меня к вам. Я окинул глазами кабинет. Все дорого, классно, изумительный дизайн – стекло, полированная сталь, и в контрасте с этим – антикварная тибетская бронза. Я намеренно тянул с разговором, и он нервно взглянул на часы. – Почему вы решили, что мы можем вам помочь? – Я почувствовал, что начал раздражать его. Его тонкий нюх никаких серьезных денег за мной не ощутил, так что он только терял со мной свое драгоценное время. – Я выполняю работу для господина Софронова, вы с ним знакомы. Он медленно откинулся назад в кресле и закинул обе руки за затылок. – Ах, вот оно что... – Лицо его тронула легкая улыбка, и в глазах впервые появился интерес. – Откровенно говоря, я пришел не говорить, а выслушать вас. – Забавно. Мне он о вас не упоминал. Мы ведь обо всем договорились. Или нет? Что-то еще осталось? Не понимаю! – Он так разволновался, что на последних словах перешел на фальцет. – Вы очень на него давите. Отпустите слегка. – Вы что, новый переговорщик? Свой иск мы заберем из суда, когда увидим подписи на договоре. Вы в теме? – В целом – да, но не в деталях. – Чем быстрее мы с ним подпишем договор, тем легче будет затормозить. Уголовное дело – это серьезное дело. Затянет – посадят. В тюрьму посадят. Его, лично! Я ему уже все объяснил! Об уголовном деле Софронов мне ничего не сказал. Но это было обычным сопровождающим ходом – липовое уголовное дело, открытое купленными ментами для пущего напряжения, авось нервишки не выдержат. Передо мной сидел типичный хищник, агрессор. Рейдер за чужим добром. Плохой персонаж. Хотя, пожалуй, в природе все нужно, как и волки – санитары леса, и щуки в озере, чтоб караси не дремали, так и в мутных водах нашего дикого капитализма. В его заводях развелось полно жирных, зарвавшихся «красных директоров», не умеющих работать в рынке, разваливших налаженное при коммунистах дело, а теперь превратившихся в откровенных хапуг. Но только что за манеры, господа волки! – Может быть, возьмете деньгами? – начал я импровизировать. Кажется, он проглотил наживку, и меня это вполне устраивало: где-нибудь да приоткроется. – Таких денег, какие мне нужны, у Софронова нет. И никогда уже не будет. Проворовался он со своими, с позволения сказать, менеджерами, так теперь сядет. Не хочется сидеть? Тогда отдай. Не ты завод строил, не твой отец и не дед. Ты у родной страны оттягал его втихую, а теперь еще у акционеров воруешь. Попался на аренде – так не пикай. Печатай договор и подписывай, пока я согласен. Слушайте, зря мы, что ли, месяц битый толковали, время теряли? Завтра же собрание! – Вы свое заявление сегодня заберите. До собрания. – Меня уже понесло, но он сам открывал мне карты. – Э, нет, дружок. Пока рыбка в воде – крючок в губе. Завтра с работягами вашими разберемся, во вторник подпишем, по бокалу выпьем – вот тогда. – Слишком давите. Нехорошо. – Столько, сколько требуется. Все в его руках, я ему полгода объясняю и тороплю: живее, живее! – Внучку его отдайте. – Кого?! Не понял. О ком вы? – Что-то промелькнуло в его глазах, или мне показалось? – Да кто вы такой? Нет, не показалось. Собственно, для этого только я сюда и приехал, – любой знак мне сгодился бы, любая зацепка, лишь бы почувствовать, где искать эту внучку. Миллионы и заводы меня не интересовали, я обещал найти девчонку. Мимо миллионов я прохожу совершенно спокойно, в нашей стране бедняков они часто приносят горе, а иногда и гибель их владельцу. А несвободу и страх – всегда. – Я уже сказал – частное лицо. – Ах, вот что! Детектив... Интересная профессия, впервые встречаю. И вы у меня его внучку ищете? – У вас. – За такой базар знаешь как отвечают? – Выражение его глаз и тон мгновенно изменились – передо мной сейчас был серьезный и очень крутой человек в своем мире. – Угрозы оставьте для слабонервных с деньгами. По-хорошему девочку отдайте. – Я спокойно проследил, как его нервная рука опустилась под крышку стола и нажала сигнал тревоги. – Убирайся! – На лице его читалось только глубокое презрение ко мне. За моей спиной щелкнула дверь, и тяжелые шаги остановились в метре от моей спины. – Вы не нервничайте, – произнес я без всяких эмоций. – Но я вас убедительно прошу не давить так на моего клиента. – Ты уберешься, шваль, отсюда?! Я поднялся с кресла. – Лишение свободы человека – тяжкое преступление, Борис Михайлович, одумайтесь... Мне не удалось договорить. Хозяин за столом кивнул, и мои руки сразу оказались сдавленными за спиной. Сопровождавший меня «ньюйоркец» дождался настоящей работы. Он поволок меня назад, и я едва успел, чтобы не упасть, отставить ногу. По лицу хозяина расползалась презрительная усмешка. Внезапно меня охватила обида – я и сам уйду, не надо рук, что у тебя, Борис Михайлович, за манеры такие! Я запомнил этого полицейского еще у входа – здоровенный, с меня ростом, но тяжелее и шире. Поэтому я знал, на какой высоте может быть его нос, и, не потеряв окончательно равновесия, резко ударил затылком назад, надеясь, что он попадет прямо туда. Попал – мягкий, хрящеватый нос влажно и упруго уперся в мой затылок. Оттолкнувшись, я восстановил равновесие и, когда тиски-руки на миг свалились с моих плеч, резко развернулся. В полуметре от меня «ньюйоркец» держался за нос, из-под пальцев текла на подбородок кровь. Я только подставил левую ногу и легко толкнул его ладонью в грудь. Он упал, его голова подпрыгнула на мягком ковре, и кровь из носа веером окропила рубашку. Я повернулся к хозяину. Он откатился от меня назад в своем кресле на колесиках, на лице была уже не презрительная усмешка, а страх. Рука же давила и давила под столом сигнал тревоги. – Борис Михайлович, вы меня поняли? – Я взял со стола свой блокнот и положил в карман. За спиной опять щелкнула дверь. – Теперь думайте, но времени в обрез. Тем более для девочки. Как вы говорите, живее, живее! – и я обернулся в сторону двери. В двух метрах от меня – одна рука с дубинкой наготове, а другая на кобуре – стоял второй полицейский, незнакомый. В дверном проеме маячил третий крутой мужик в летней рубашке, с помповым дробовиком в руках. Но без команды они ни на что не решались и ждали, поглядывая на хозяина. – Я ухожу. Или вы хотите еще одну свалку? Ответа я не услышал, и меня вдруг возмутило его хамство. Я с силой отпихнул спиной его изящный, но жиденький стол, тот заскользил по ковру, зазвенели опрокидывающиеся дорогие вещицы, и столешница с маху въехала в кресло хозяина. – Пусть убирается! Пропустите его! – крикнул он. Я шагнул мимо размазывающего по лицу кровь охранника и подумал, что в Нью-Йорке за это мне дали бы лет пять, без разговоров. Но здесь был только ряженый. Стоявший в дверях охранник нехотя отступил. Ствол его дробовика смотрел мне точно в живот... Я сел на мотоцикл в отвратительном настроении. Завелся и поехал вперед без определенной цели. Увидел кафе на улице и остановился, заглушив мотор. Надо поесть, поразмыслить. За столиком включил диктофон, прослушал все с самого начала, от входа до выхода, почти с четверть часа. Понятным становилось почти все об этом так называемом корпоративном конфликте. Кроме главного – где внучка Таня? Классический, азбучный и неотразимый прием рейдеров: состряпать уголовное дело на генерального и с прикормленными ментами давить его и давить, пока не запросит пощады. Поводов найти – никогда не проблема: у этих «красных директоров» рыльце не только в пушку, оно в густых перьях. Этот Портной упомянул об аренде, значит, на ней он его и поймал. В заводоуправлении на двух этажах бизнес бурлит, наверняка есть что-то и в самих цехах. Арендная плата по бумагам, как всегда, – копейки, остальное черным налом, генеральному и замам. За все годы – сумма со многими нулями. А это уже растрата, статья... до пяти лет – если подзаняться да хорошо раскрутить от имени обиженных, обворованных акционеров. Классика, старая, как наша «перестройка», и по-прежнему работает, как часы в умелых руках. Неоднократно проверено: не выдерживают у многих нервы, все эти воры очень скоро бегут сдаваться рейдеру – мол, забирай все, только не сажай. Но зачем ему еще и внучка? Захват, похищение, удержание – работа для серьезных бандитов, а с ними свяжешься – можно не только испачкаться, а кое-что и похуже. Не бытовое ли, действительно? По тому, как мать с отцом о ней пекутся, да никто об ее парне ничего не знает, – беспризорная она девчонка. А ведь как это бывает у молодых в наши времена: любовь, секс, потом наркотики, дальше – кому как повезет. 4. Золотая молодежь Вечером в пятницу я с ветерком прокатился по загородному шоссе. Когда несешься на мотоцикле и тебя чуть не сносит с седла ветродуй, в голове остаются только хорошие мысли. Поэтому я приехал в коттеджный поселок, где живут Софроновы, свежим и радостным, угрюмое настроение в связи с недавней неудачей как ветром унесло. Было еще светло, солнце пока не садилось, и, заметив узкую тропку, уходящую от шоссе в лес, я свернул, отъехал метров на триста и встал на дивной полянке. Теперь надо было найти сухое дерево, потому что живые я не трогаю. Я тренируюсь через день-два, по полчаса или больше, и так все последние десять лет: метаю ножи – единственное оружие, которое использовал в частном сыске. Два тонких, без рукоятей, ножа в спаренных ножнах, пристегнутых к левой руке, под рукавом. Я с удовольствием отработал почти час, приплясывая вокруг старого пня: нужно метать парами, с разных углов и расстояний. В любое место на теле врага, размером в банковскую карту, я давно попадаю девяносто восемь раз из ста. Один раз из этой сотни нож попадает ребром, но и так он пускает кровь. Но один раз, – правда, не из сотни, а из пяти-шести сотен, – нож вообще никуда не попадает, и, если целишься в сухое дерево, он отскакивает от него с жутким звоном, летит назад, и надо успеть от него увернуться. Это только кажется, что нож – идеальное оружие для улицы. Я могу так метать его только с четырех шагов – на один полный оборот ножа. Внутри оборота или за ним – неминуемый промах. Однако со временем, после долгих тренировок, в глазах буквально вспыхивает эта дистанция, ее просто видишь. И тогда нож войдет в сухое дерево гулко, крепко, радуя слух, и так глубоко, что сразу не вытащить. Когда я подъехал к коттеджному поселку, солнце уже скрылось за лесом. У шлагбаума с обеих сторон – просторные будки с охранниками. За высоким кирпичным забором виднелись верхние этажи элегантных особняков. Я посмотрел по сторонам. В каждой деревне есть укромное место, где летними вечерами собирается местная молодежь. Элитный коттеджный поселок – не исключение, но только молодежь здесь богаче. Сегодня пятница и чудный летний вечер, поэтому самое времечко для тусовки. Неширокая асфальтированная дорожка вела вдоль забора в лесок, и там за сосенками горели фары, негромко рокотали моторы. Я туда и направил свой мотоцикл. На песчаной лужайке стоял приземистый спортивный автомобиль, а на бревнышках сидели три девушки и два парня. Перед ними красовались еще двое на мотоциклах, рыкающих мощными движками. Я медленно подкатил к ним ближе, выключил мотор и махнул рукой в перчатке над рулем, как принято среди мотоциклистов: – Привет! Двое на мотоциклах молча ответили тем же. Я выставил подножку своей старой «Ямахи», перекинул ногу через седло и с удовольствием распрямил спину. Все молча наблюдали за мной. – Услыхал ваши моторы, захотелось поглядеть. Классные у вас аппараты. Они действительно были хороши: Один – чоппер, настоящий «Харлей-Дэвидсон», очень престижный. Другой – спортбайк от «Хонды», новый и тоже дорогущий. Сверкающие хромом и лаком, начищенные к выходным, – смотреть на них было одно удовольствие (тому, конечно, кто любит и понимает). Одеты были байкеры под стать своим аппаратам: на чоппере – ковбой в черной коже, черной бандане и в тисненых щит-кикерах на каблуках. Спортсмен – в гоночном, пестром от рекламы комбинезоне с красным шлемом-интегралом. Спортбайк рыкнул мотором, хрустнул песочком, как застоявшийся конь, и медленно, красуясь, сделал кружок перед бревнышками. По мелким признакам, заметным только опытному глазу, ездок был неопытным, новичок. Всем в этой компании было лет по восемнадцать-двадцать. Я сразу почувствовал, что оказался чужим и лишним, главное, очень старым. Здесь тусовалась золотая молодежь элитного поселка со своими подружками, а я приперся на своем старье. Но ведь я тут по делу... Я завел мотор, окинул глазами лужайку, асфальтовую дорожку, уходящую в лес, и поддал холостые обороты. Ручка газа как бичом подхлестнула раскаленные после дороги цилиндры, тахометр на приборке метнулся выше, заскакивая в красный сектор, вой двигателя из спаренных труб перешел в визг. И я отпустил толчком сцепление. Мотоцикл взлетел на дыбы, на заднее колесо, – и рванул вперед. Такое делать с места – самое трудное, намного легче «козлить» на ходу, отрывая переднее колесо. Но сейчас мне нужен был особенно сильный эффект. Влетев в лес, я тормознул, упал на переднее колесо и развернулся. Мне было жаль снова рвать мотоцикл, и я броском разогнал его до восьмидесяти, и только перед лужайкой дал еще газку и рванул на себя руль. Он встал на дыбы, как игривый конь, и так, на заднем колесе, я прохватил мимо бревнышек метров тридцать. Потом медленно вернулся и поставил его с краю, между соснами: пусть теперь «старик» отдыхает. Девчонки встретили меня аплодисментами, к ним неловко присоединились и парни. Но это не было моим «выпендрежем». Это «язык», понятный всем, кто садился когда-нибудь на мощный мотоцикл или хотя бы издали любовался им. Означало примерно следующее: вот мой ненаглядный, и вот что он умеет, – я на нем только сижу. Но самое главное: может, мне и снесет в свое время голову, но все равно это того стоит. Это не показуха, не вызов или приглашение повторить. Ради Бога, не надо! Таким штукам на мотоцикле учатся годами, порой разбивая его и ломая кости. Просто это «язык» рисковых людей, такой же, как и приветствие поднятой над рулем перчаткой – между незнакомцами, летящими навстречу, со скоростью за сотню, когда не только снимать руку с руля, а разжимать на нем пальцы опасно. Но, к несчастью, по неопытности «спортсмен» на «Хонде» понял это как вызов. Ведь на бревнышках, как тетерки на токовище, сидели хорошенькие девочки. Он только успел рыкнуть своим оборотистым движком, смахнул вниз стекло на шлеме, – а я уже знал, чем это все для него кончится. Он откатил сначала по дорожке в лес для разгона и развернулся. Тут я не выдержал, соскочил с пенька, где сидел, и выбежал наперерез: сейчас этот салажонок навернется и сломает шею, и все из-за меня! Махнул ему крест-накрест руками, и он тормознул передо мной. – Чего тебе? – Убьешься, слушай, не надо, не здесь. Я поучу потом. – Отвали, брат! – За темным стеклом шлема мелькнула презрительная усмешка. – Ладно, слушай, оторвешь колесо – не бросай газ, и ногу на тормоз! Парень только кивнул и пошел на разворот. Хорошо еще, что он не разогнался, как в первый раз, – хоть этим я помог, – а рванул вовремя руль на себя и молодцом «закозлил». Но ручку газа отвернул слишком сильно, и крутой мощный байк просто вывернулся и уехал без него – на скорости под пятьдесят. Пролетев еще немного, накренился в песок, кувырнулся раз-другой и осел с хрустом в кустах. Сам же байкер, вскочивший на него в последнюю секунду, крепко приложился затылком об асфальт и закувыркался к обочине, под самые бревнышки. Девочки вспорхнули, разом бросились к нему, и я тоже. – Алешка! Ой, мамочка, он не дышит! Алешка! Не пугай нас! Глаза у парня смотрели в разные стороны, крови видно не было. Стянув с трудом шлем, увидели, что он улыбается. Стали поднимать – только охнул, когда привстал на ногу. Похоже, пронесло. Кожа на комбинезоне содрана, на заднике шлема – вмятина с трещиной, и рука на запястье до крови содрана, там, где расстегнулась и вывернулась перчатка. Но все это были «семечки», в целом дешево отделался: «цокнись» он так в бандане, какая была у его друга-ковбоя, и голова его была бы похожа на сырую яичницу. А так через минуту-другую Алешка уже сидел героем среди перепуганных девчонок. Ребята привели из кустов его байк – тоже не страшно, по песку он кувыркался, не по асфальту. Правда, пластик обтекателя поломан, задний поворотник всмятку, но когда завели – зафурычил. На душе полегчало. Я взобрался на бревнышки и присел рядом с парнями. Пережитый общий страх сближает и дает особые права. Поэтому я смело вынул из кармана фотографию с выпускного бала и молча протянул одному из ребят. – Знаешь ее? – Это – Танька Софронова. Искали ее тут, менты всех расспрашивали. Ты тоже мент? – Нет, сейчас не мент. Мне ее парень нужен. Тот оглянулся на девчонок и окликнул: – Галя, подойди! – Повернувшись ко мне, добавил: – Подружка. Галей оказалась девушка постарше, лет двадцати, с темно-карими глазами и обворожительной улыбкой. Я приметил ее раньше и сразу выделил среди троих. Поэтому не только улыбнулся, а даже поклонился – так она была хороша. – Он ищет парня Таньки Софроновой. Знаешь? – Ее парня? – Галя непонимающе смотрела на меня, улыбалась и качала головой. – Вот же он, Лешка, на спортбайке. Чуть не убился. – А другой? – Какой вам нужен? – Другой, последний. – Гуталин, наверное, – вставил первый парень, возвращая мне снимок, и крикнул всем: – Эй, народ! Мы едем или нет? Десятый час уже! – Едем, едем! – Музыкант он, этот Гуталин, ударник, играет в клубе, – спрыгнул с бревен парень. Компания засобиралась, и все потянулись – кто к машине, кто к байкам. «Цокнутый» Алешка тоже похромал к своему. Но Галя никуда не торопилась, сидела, улыбалась и вдруг сказала: – В клубе «Дубль» он играет, это недалеко. – Галя, ну, ты едешь? – крикнул байкер в бандане. – Мне домой надо, маме обещала. Что так смотришь? Я ж тебе говорила! Я слез с бревнышек и подошел к Леше, сидевшему на своем спортбайке. – Как мне найти Таню Софронову? – Ох, слушай, и ты ее ищешь.... Меня уже расспрашивали менты. Да кто ж ее знает, она – девка шальная... – Жива? – Да кто ж ее знает? Мы с ней расстались, еще перед выпускными. Ну, ладно, свидимся. Хорошая была девка... Жалко... Ну, давай. – Счастливо. Тишину леска разорвал рык моторов, молодые голоса утонули в нем, за сосенками мелькнули рубиновые фонари, и все стихло. Я обернулся. Галя продолжала сидеть на бревнах. Я подошел к ней и присел рядом. – Какой вечерок... К вам присесть можно? – Она в ответ только засмеялась. Посидели минутку молча – я уже забыл, что нужно говорить при луне красивой девушке. – Красивая луна... как живая. Вам не холодно? – Вы, наверное, из полиции, – опять засмеялась она. – Нет, нет. Я сам по себе. – И кто же вы? – Я – Николай, а вы? – Галя. Зачем вам Танин парень? – Пропала она. Уже неделя прошла. И дед весь извелся. Хоть бы позвонила. Передать ей можете? – Кому? – с деланым испугом повернулась ко мне Галя. – Подружке вашей, Тане. – Как же я ей передам? – Когда позвонит вам в следующий раз. – Какой вы смешной! – она встала и оправила платье. – Мне пора. – Я вас провожу. – На мотоцикле? – Можно и на мотоцикле. Садитесь. Галя игриво, но умело запрыгнула в седло и обхватила меня сзади руками. Я медленно поехал мимо сосен и через сто метров остановился возле шлагбаума. – Вот мой коттедж, – махнула она рукой за высокий забор. – А это – Софроновых. Коттедж Софроновых стоял с краю, мрачно чернея на фоне серебристых лунных облаков. Два окна на втором этаже светились. – Мы еще увидимся? – Я снял перчатку и протянул ей ладонь. – Может быть. Клуб «Дубль». Он завтра там играет после девяти. Танин парень. Мы все там будем. – Я приеду. Обязательно. Спокойной ночи. – Только сами-то не разбейтесь – так отжигаете. – И Галя юркнула под шлагбаум. * * * Я посмотрел на два светящихся окна на втором этаже и набрал на своем мобильнике телефон этого коттеджа. Ответили не сразу, и я взглянул на часы – одиннадцатый час. Наконец услышал женский голос: – Я вас слушаю. – Он был низкий, грудной, такого сексуального голоса я раньше никогда не слышал. Возраст – не более двадцати пяти. Я попросил позвать Ивана Петровича. – Иван Петрович отдыхает. Кто его спрашивает? Я назвал себя и добавил, что по его заданию разыскиваю Таню. После этих слов голос резко изменился. – Что-нибудь узнали? – К сожалению, ничего. Иван Петрович спит? – Сейчас посмотрю. – В трубке было слышно отдаленное: «Ваня, Ванечка! К телефону, мой дорогой, ты не спишь?» Минут через пять засветилось еще одно окно, и глухой, недовольный голос хозяина, похоже, сильно пьяного, произнес: – А-а, объявился, герой. Я что, нанимал тебя колотить всех до крови? Ты Танюшу нашел? – Нет. – Что за скандалы ты учиняешь! Портной мне звонит, мол, какого бандита я к нему подослал! Мы же с ним договорились обо всем, а ты мне такую свинью подложил! – Вы про внучку с ним договорились? – Что, внучка? Что, я тебя спрашиваю! Может, и не он! – Молитесь, чтобы он. Повторяю, лучше бы это был он. – А охранника нашего зачем избил? – Его спросите и свидетелей. – И так тошно, еще ты всех мордуешь... Ищешь ее? – Ищу. Но сейчас звоню по другому вопросу. Хочу завтра присутствовать на собрании акционеров. – Это еще зачем? И без твоих кулаков будет жарко! – Соберутся интересные люди, я должен их увидеть. – Очень интересные... Лишнее. Еще и завтра ввяжешься. Тоже мне, хирург нашелся... – Иван Петрович, как хотите, я могу прекратить поиски, решайте, денег я у вас еще не брал. И возьмите себя в руки. – Ну вот, теперь ты мне хамишь! – Жалко вас с Таней. – Ты хоть что-нибудь узнал о ней? – Ничего я не узнал. Что вы решили, Иван Петрович? – Ничего он не узнал... Жива или мертва наша Танечка... Ладно, закажу тебе пропуск. Но гляди мне завтра, рта на собрании не открывать! Не твое это дело! 5. Собрание Документы проверяли в проходной так, будто это не старый пыльный кирпичный завод, а военный объект. Мне пришлось полчаса отстоять очередь в бюро пропусков. У окошка поминутно возникали мелкие скандалы – многих не было в списках, поэтому им не давали пропуска и не пускали. Скандалы переносились к турникету, где оборону держали дюжие охранники. Похоже было на то, что этих мелких акционеров, совладельцев завода, если их еще можно было так называть, старались отсеять и не пустить внутрь всеми возможными способами. Наконец я добрался до актового зала. Зал был полупустым – выставленные на входе препоны удались вполне. Я оглядел зал, выбирая себе место: впереди сцена, на ней крытый кумачом стол и фанерная обшарпанная трибуна, у дверей – охранники, под сценой – кучка начальства, которую уважительно и с опаской обтекали, проходя к свободным местам, последние допущенные. Я увидел Софронова и поклонился ему, но тот, скользнув равнодушным взглядом, мне не ответил. Первый ряд был совсем пустой, на спинках стульев прикреплены листы с крупным «Резервировано». Во втором ряду сидел Портной. Слева от него – женщина средних лет с резкими движениями и недовольным лицом, рядом – охранник, тоже знакомый мне по вчерашнему скандалу. От кучки начальства у сцены отделился мужчина и направился прямиком ко мне: – Господин Соколов? Я кивнул. – Я – отец Танюши. Ничего нового? Я поклонился, потом медленно и огорченно покачал головой. Передо мной стоял хорошо одетый, приблизительно моих лет, мужчина, похожий на своего отца, но без уверенной директорской стати. – Вы рассчитываете что-то узнать о ней в этом зале? Я молча пожал плечами, отвечать было нечего. Он достал из нагрудного кармана визитку, протянул мне и уже отвернулся, чтобы уйти, но я наконец решился и, взглянув на визитку, назвал вслух его имя. – Игорь Иванович, вашего отца прессуют, и ваша дочка оказалась, простите, разменной монетой. Это шантаж, на девяносто процентов: мне знакомы подобные приемы. Вы лучше меня знаете, что от вас хотят и кто хочет. – Отца спрашивали? – Беседовали. Он думает, что, когда подпишет бумаги, ему вернут внучку. – А вы думаете, нет? – Иногда получается по-другому. Вы в составе руководства? – Зам по коммерции. Очень плохо у нас, все скоро окажутся на улице. Доработались. Вот кто станет хозяином, – и он кивнул на второй ряд. – Все уже решено? – Остались формальности. Мне пора. – Он прошел вперед и сел в первом ряду. На сцене уже занимали места за кумачовым столом. Я сел с краю и вдруг услышал за спиной: – Эй, байкер! Боксер! Давай к нам! – Это окликал меня позавчерашний скандалист из проходной. Я оценил выгоду и неудобство такого соседства, но все же решил протиснуться к нему ближе. – Здорово, байкер! И ты встрял в это дело? Сейчас мы оттянемся по полной. Серегой меня зовут. А тебя? – Николай. Всех тут знаешь? Кто там на сцене? Через несколько минут он и его соседки давали исчерпывающую характеристику каждому, пересыпая ее метким матерком. Генеральный директор – «ворюга еще тот, побольше всех хапнул», «живет с бывшей секретаршей, а она вон с тем трахается, с юристом». Главный юрист завода, Гена, – «жох будь-будь, все их делишки обстряпывает и себя не забывает», «они с этой Алкой еще до директора шуры-муры крутили, да так и не могут остановиться», «старик и рад бы турнуть его с завода, да, видать, боится – тот их мигом на чистую воду выведет». Председатель совета директоров, Глотов, – «старый коммуняка, откроет рот, а ты закрой глаза – и как на партсобрании опять сидишь. Но карман свой успел набить, и когда «прихватизировали», и нынче, когда еще акций понавыпускали, по закрытой подписке, – себе да своим», «это верный ленинец. Он у нас на заводе партсекретарем был лет двадцать, уже тогда мы его вдоволь наслушались. Потом что-то не видать его стало, когда парткомы прикрыли. Но опять вынырнул, председателем заделался, – снова шишка». Сынок директорский, – «Гоша – зам папочки по коммерческим вопросам. Арендную плату с местных бизнесменов стрижет, только этому и научился в институте», «с отцом на ножах, даром что сын, небось деньги поделить никак не могут. Доработались мы до ручки с такими директорами». Зам по режиму и общим вопросам, Стукалов, – «недавно у нас, темная лошадка. Охраной командует, мордовороты все ему подчинены, только его слушают. Говорят, кагэбэшник бывший». Блицхарактеристики пришлось прервать: из-за стола вышел председатель, пощелкал пальцем по микрофону и объявил внеочередное собрание акционеров завода бетонных и керамических изделий открытым. Председатель совета директоров был крупный, невысокий, но широкой кости, с гулким, внушительным, привыкшим к частым выступлениям и к вниманию голосом. Я узнал в нем одного из тех, кто выходил при мне из директорского кабинета. – Товарищи акционеры! Собрались мы сегодня на внеочередное собрание по печальному поводу. Правление завода, переизбранное нами почти единогласно еще в мае, так и не справилось с охватившим завод кризисом и только ухудшило общую ситуацию. – Зал притих: ни шепота, ни кашля. – Завод залез в долги, и теперь по искам кредиторов крупные суммы на наших счетах арестованы по определению народного суда. Работать в таких условиях становится невозможно. Вина ли в этом избранного нами руководства – решать вам. Но это теперь не важно. Предлагаю заслушать отчет генерального директора и его предложения по выходу из сложившегося положения. В повестке дня у нас голосование по предложенному руководством решению. Докладчика прошу к трибуне. Софронов тяжело поднялся и подошел к трибуне. – Товарищи! Тяжело говорить, но оправдываться мне перед вами не в чем. Старались как могли, но обстоятельства складывались против нас. Навалилось все сразу: устаревшая продукция, старое оборудование, нехватка оборотных средств, долги, всемирный кризис... Долги наши, как вы знаете, скупила одна фирма и неожиданно предъявила их в суд. – Зал после этих слов словно ожил: послышались недовольные возгласы, смешки. Председатель привстал и звонко постучал стаканом о графин. Софронов продолжал: – Но напрасно председатель совета директоров, товарищ Глотов, хочет свалить все на нас. Мы с ним старые друзья, еще в советские времена этот завод в передовые выводили, почетные грамоты да вымпелы до сих пор на заводе хранятся; да только времена теперь иные, и самому совету директоров, с товарищем Глотовым во главе, надо было в свое время другие решения принимать. Зал зашумел, послышались отдельные выкрики с мест: «Кончай завирать, Софронов!», «Себя-то не обидел?» Председатель опять погремел стаканом о графин и встал. – Я попросил бы генерального не заниматься демагогией, а озвучить свои предложения. Что было, то прошло, лучше скажи акционерам, собственникам этого завода, как нам добро свое спасти, деньги наши кровные возвратить? Как на улице не оказаться? – Теперь о наших предложениях. Коротко скажу – продавать надо. Все продавать. Завод, землю под ним, все, что осталось. Из зала снова раздались выкрики: «И людей продашь?», «Сколько тебе приплатят за это?» Председатель снова поднялся: – Тише, тише, товарищи! Предложение генерального директора нам понятно. Если у тебя, Ваня, все, – присаживайся. Послушаем теперь нашего заводского юриста. Прошу, Геннадий. На трубку вышел юрист – молодой, высокий, но жидок комплекцией. – Господа акционеры, к сожалению, обрисованное положение дел действительно удручающее. Завод – банкрот. Если хотите что-то еще спасти из вашей собственности, то должны немедленно завод продать. Покупатель есть. Пока есть... На майском отчетно-перевыборном собрании мы докладывали, что завод полгода уже подвергается атакам недружественного захвата со стороны определенной организации. Но наши ответные действия – и в судах, и с выпуском дополнительных акций, чтобы усилить контроль, – к успеху не привели. Сейчас же, с арестованными по суду средствами и без тех акций, что скупили у наших работников, завод оказался на грани перехода в руки нового хозяина. Поэтому мне как юристу завода представляются вполне оправданными и целесообразными меры, предложенные генеральным директором. Продавать завод, и как можно скорее. Даже срочно. Спасибо за внимание. – Понятна ваша позиция, – сказал председатель, привстал и окинул взглядом бурлящий негодованием зал. – Прошу теперь на трибуну записавшихся ранее с краткими выступлениями. Строго по списку. Регламент – до трех минут. Первым на трибуне появился мой вчерашний знакомый. – Следующий по списку – акционер Портной Борис Михайлович. Прошу заметить, он представляет организацию, предложившую выкупить наш завод. Поэтому хотелось бы услышать от господина Портного, какие имеются у него планы по развитию нашего передового в прошлом завода. – Друзья! Я такой же акционер, как вы. – Портной сделал паузу и оглядел притихший зал. – Что выгодно вам, то выгодно мне. Завод ваш был когда-то передовым: в пятидесятых годах четверть новой послевоенной Москвы построена его трудами. Московские Черемушки – ваших рук дело! Но времена изменились, жизнь ушла вперед, устаревшая продукция больше никому не нужна. Жители района требуют переноса или закрытия завода: пыльное, вредное производство не для столицы. Они обращаются в суды, санэпидстанция их поддерживает, а теперь даже получена рекомендация префектуры. Их позиции совпадают. Но не все так плохо, и мы, акционеры, не останемся внакладе. Конкретных планов еще нет, но все будет хорошо. Поверьте мне. Спасибо. Следующие выступавшие оригинальностью не блистали – те же перепевы: продавать. Но вот на трибуну вышла измотанная немолодая женщина со скандальным голосом и стала выкрикивать то, что залу понравилось больше: – Закрывать? Да я тут тридцать лет работаю, и куда вы меня? На свалку? Захватили каждый по жирному куску, а теперь деру? Почему уголовное дело заведено против директора? Кто объяснит? Молчок? Эй, юрист, или ты не в курсе? Кто нас уверял в мае – выпустим новые акции, и будто коммунизм на заводе наступит? Не ты ли, Глотов? Вижу, ты себе сумел коммунизм построить, личный, дожил-таки до светлого будущего? В прокуратуру с этим делом надо, нечего с ними больше обсуждать. Ворье! Микрофон отключили, зал одобрительно гудел, но женщина на трибуне в этом общем шуме что-то еще выкрикивала, размахивая руками. – Товарищи, спокойнее! – поднялся председатель. – У нас демократия, все вопросы решит голосование. Счетная комиссия, во главе с нашим регистратором, хранителем списка акционеров, как полагается по закону, определит решающее желание подавляющего числа... Дальше уже невозможно было расслышать, – не только зал гудел как рассерженный улей, но и сосед мой Серега вскочил и заорал над ухом: – Я еще в списке, я! Моя очередь выступать! Слышь, Глотов, не мухлюй, всех будем слушать! – Он начал протискиваться по ряду, отдавив мне по пути ноги и продолжая выкрикивать: – Мне теперь говорить, я записывался! Серега взлетел на сцену к столу президиума и сначала кричал им что-то, каждому в лицо, размахивая руками, пока, наконец, председатель Глотов сам не замахал на него. Включили микрофон, и Серега подскочил к трибуне. Охрана подтянулась к краям сцены, заблокировав лесенку и поглядывая на президиум, ожидая команд. – Ребята, братцы!.. Эй, акционеры хреновы! Нас же дурят, вы что, не понимаете?! Да никому не нужны ваши голоса, мандатами своими можете подтереться. Мы же сами в мае месяце свой завод отдали, вот этим, за столом которые. Весь завод, с трубой, со всеми делами. У них теперь контрольные пакеты. Эх, сказал бы я вам, что мы тогда наделали с этими новыми акциями, да в микрофон неудобно. Вы теперь своими мандатами хоть за Ленина-Сталина голосуйте – им это по барабану. У них все схвачено: закрытая подписка у них же была, они себе еще акций по мешку на каждого напечатали, по копейке за штуку. Теперь этот завод их личный, одурачили вас, идиотов... – Микрофон с щелчком вырубили, и на мгновение Серегин голос потонул в гуле. Но зал быстро среагировал, утих, прислушиваясь, а Серегу это только раззадорило – он теперь резал зал, перемежая угрозы и оскорбления матерными словечками, и народ одобрительно хлопал и хохотал над этим представлением. – Сами отдали, на тарелочке поднесли, развесили уши – защита от захвата, от рейдера... Вот вам и защита! Теперь могут хоть рейдеру, хоть кому: землица под заводом – золотая! Московская! Сообразили, нет? А скажите, где протокол того собрания, когда нас дурачили? Где? Не дают и поглядеть! Липа там все! Так слушайте сюда, дурачки! Не их теперь надо слушать, а в прокуратуру с заявлением, или где там эти аферы с акциями рассматривают. Поняли? Теперь, значит, так, слухайте! Собираемся сразу у проходной, пишем заявление, найдем своего юриста, а не Гену, эту шавку продажную.... Слышь, Глотов, коммуняка вшивый, ты в парткоме двадцать лет сидел, нас дурил; теперь в капиталисты заделался – и опять за старое? Во тебе! Сядешь за решетку с Софроновым за компанию, со всей шайкой... Я не заметил, кто подал охранникам команду, но те, одновременно с обеих сторон, сошлись к трибуне и выдернули Серегу из ее фанерного чрева. Он скрылся за могучими плечами в черной форме, и широкий черный комок отплыл за дверь. Зал бушевал, но как-то весело, забавляясь, и председатель опять загремел графином. Наконец ему удалось успокоить зал и объявить о начале голосования по вопросу о продаже активов завода. Появился фанерный ящичек, под цвет кумачовой скатерти на столе, и счетная комиссия засуетилась вокруг регистратора – улыбчивой и какой-то очень домашней дамы. Ясно, что будет дальше и каким окажется результат, я видел это на таких собраниях множество раз. Но сейчас я здесь не в качестве эксперта по корпоративным конфликтам, а посторонний человек в поиске пропавшей девчонки, и дальнейшее меня не касалось. Я попрощался с притихшими и встревоженными спутницами Сереги и протиснулся к выходу. 6. Клуб «Дубль» Когда в субботу я нашел среди новостроек клуб «Дубль», был уже одиннадцатый час. Через приоткрытые окна громыхал оркестр, и его заводной ритм сразу приподнял мне настроение. Хороший блюзовый драйв, четкий, ладный, – эти ребята знали свое дело. Я подкатил на стоянку клуба и заглушил мотор. В цветных сполохах клубных огней на парковке играли лаком знакомые два мотоцикла и спортивный «Мустанг». В субботний вечер клуб был полон. Между столиками отплясывала нетрезвая публика, в баре у эстрады отбивали ритм в ладоши. Я заметил свободное место у стойки, прошел и сел вполоборота к эстраде. Квинтет работал на совесть – одну за другой, без отдыха, выдавал блюзовую классику. Не первый, похоже, час, и даже не в первом кабаке за этот вечер. Взмокшие майки, усталые улыбающиеся лица, но никакой дешевой работы на публику. Басист глухим, пробирающим до кишок басом шагал по гармонии. Клавишник вел на синтезаторе. Солировали тенор-сакс и тромбонист. У второго лежала еще рядом труба, но сил или, вернее, губ на нее уже не хватало. Губы деревенеют у активного джазового трубача через час, и ничем их уже не заставить выдавать нужные ноты. Все это я знал по себе и по своим губам: в юности сам играл в таком же блюз-банде, на такой же трубе. Давно это было, но интерес и некоторая сноровка остаются. За ударной установкой колотил без отдыха чернявый малый. Я рассмотрел его внимательней. Длинный и худой, из-под фиолетовых шорт торчат пританцовывающие на педалях тощие ноги. На всю правую икру – трехцветная татуировка. Очень сложная: узор из переплетенных растений – розовым, зеленым, голубым, и крупно, узнаваемо – листья марихуаны. В левом ухе поблескивают три колечка, еще одно – в правом. Красная цветастая майка почернела от пота, в глазах отрешенность. Ритм выдает классный, сложный, многослойный. – Что пьем? – устало и профессионально улыбнулся бармен. – Колу со льдом. – Со льдом напряженка. Из холодильника? – О’кей. – Я не пью ничего крепче пива. Без всяких принципов – мне так интереснее, и мой мотоцикл другого не любит. Квинтет выдавал один за другим блюзовые стандарты. Я привычно отсчитывал в них такты и смены аккордов: я их тоже все знал. Еще с семнадцати лет, когда ходил учиться со своей трубой в джазовую студию, единственную тогда, – «Москворечье» на Каширке. Даже теперь, время от времени, я набираю на компьютере аккомпанемент – бас, фортепьяно, ударные, – и тихонько импровизирую в своей холостяцкой квартире в Чертанове. Но уже чаще не на трубе, а на губной гармонике. Я открыл для себя этот инструмент случайно и не расстаюсь с ним в своих скитаниях, японская гармошка всегда со мной в задней сумке мотоцикла. Но сейчас она была у меня в кармане джинсов: ведь я знал, куда иду. Кто-то хлопнул меня по плечу, и я обернулся: Леша, вчерашний неудачливый байкер. – Привет! Подсаживайся, чего один скучаешь, как неродной! – Спасибо, Леша. Болит нога, вижу, хромаешь? – Куда она от меня денется! А ты что водичку пьешь, – на байке? Давай к нам, у нас пивко безалкогольное. Я оглядел через зал их компанию за сдвинутыми столиками: десяток человек, большинство в байкерском прикиде, несколько знакомых со вчерашнего вечера лиц, среди девушек – Галя, смотрит, улыбается. Я помахал им рукой. Некоторые мне ответили. – Подсяду позже, спасибо, Леха. Мне было хорошо здесь, все понятно и спокойно – джазовый ритм, родные звуки блюза, свобода в душе и радость. Здесь я отходил от утренней жадности, хамства и хищности людей. Но, возможно, они сейчас тоже были иными – в своих семьях, с любимыми, – добрыми, ласковыми, отзывчивыми. Всех нас создал один Господь, и осуждать кого-то – не нам. Но защититься мы обязаны, на то он нас и создал – выживать. Тромбонист соскочил с эстрады. Пока солировал клавишник, он протиснулся к бару и сел рядом со мной. Показал бармену пальцем, что ему надо, и забулькал из горлышка газировкой. Осушив половину бутылки, перевел дух, влажными глазами глядя на меня. Я не выдержал: – Слушай, брат, поставь меня на свою трубу. Ты устал, вижу. Он сконцентрировал на мне взгляд, будто только что заметил. – Думаешь, это просто? – Я в «Москворечье» еще играл. – Ну, давай, попробуй... Мы вскочили на эстраду. Клавишник с беспокойством оглядел меня, но тромбонист склонился над его ухом, и тот кивнул. Я поднял с пола золотую трубу, отошел скромно назад и встал рядом с ударником, впитывая ритм и драйв блюза. Сначала губы надо размять, разогреть, и мундштук тоже, поэтому я тихонько походил по нотам громыхающих под ухом аккордов. Джаз, блюз – это всегда соло по очереди всех, для каждого инструмента. Есть, конечно, домашние заготовки, обрывки мелодий, но все равно получается каждый раз по-новому и для всех неожиданно. В этом – вся сила. Начали «Сент-Луис блюз». Сыграли тему, потом пошли вариации: сакс, тромбон, клавиши... еще бас, следующий я. Не опозориться бы! Я шагнул вперед и поднял к губам золотую трубу. Старался не отходить далеко от мелодии, чистой и грустной, и моя труба пела так, как я уж забыл среди бетонных стен своей квартиры. Двенадцать тактов – достаточно, теперь – следующий. Я шагнул назад и опустил трубу. Слушатели всегда оценивают каждое новое соло, и свист – высший балл. Мне аплодировали, но, возможно, просто соскучились по солирующей трубе. Все равно хорошо, это придало мне смелости, и я был готов теперь импровизировать. Вот новая тема, – опять клавиши, сакс, бас, тромбон, еще и соло на ударнике, и я положил трубу обратно на стул, где она лежала. Теперь пришла очередь моей губной гармошки. Я играл свои любимые рифы, высоким тоном, свингуя и заводя зал. Пару раз попадал не в аккорд, но никто уже этого не замечал. Звонкая и одновременно сиплая гармошка как ножом взрезала плывущую в табачном дыму пелену из лиц, огней, белых скатертей и блеска бокалов. В эти минуты всегда бывает очень хорошо на душе: кто-то понимает тебя, ты нужен, вокруг тебя друзья, и врагов больше нет. Я вернулся к стенке, постоял, отдохнул и, выбрав момент, нагнулся к ударнику: – Отлично ведешь ритм! В ответ он даже не кивнул, а просто в свой многосложный ритм вставил еще одну перебивку. Я рассмотрел его ближе: он работал на своих барабанах и тарелках как в экстазе, не замечая ничего вокруг, растворившись в ритме, звуке, взмокший и, без сомнения, очень счастливый. Но вряд ли это было из-за одной наркоты – хотя на его открытых руках и синели следы от шприцев. Такие звуки сами по себе способны ввести в транс, знаю по себе. Ничего бы не смогло сейчас остановить или задержать этот несущийся, как экспресс, блюзовый ритм. Почти ничего. Я снова нагнулся к его уху: – Где Таню прячешь? Вдруг этот экспресс качнулся и чуть не сорвался под откос. Не в такт зазвякали тарелки, колотушки пропустили по удару, многослойный торт звуков вмиг сплющился всмятку. Музыканты повернули головы в поисках причины катастрофы. Я отошел в сторону, и ударник мало-помалу пришел в себя, пытаясь наладить ритм. Я сыграл еще один квадрат, положил в карман гармошку и сбежал с эстрады. И вот тогда-то мне действительно захлопали. Поворачивались в мою сторону, что-то кричали. Такие моменты – лучшие в жизни. Я направился к знакомой компании, и там сразу нашлось для меня местечко между Лешей и вчерашним байкером на «Харлее». Галя сидела рядом с ним – она была его девушкой. Мне хорошо было среди них. Это настоящая семья, когда своей давно нет, мне жаль было расставаться. Но уже далеко за полночь, и музыканты сыграли последний блюз, начали собираться, и в динамики запустили дешевый рок с компакт-дисков. Я стал прощаться, я торопился. Пожимал руки, за что-то благодарил. Галя тоже протянула мне свою руку, и, когда я нежно пожал ее, в моей ладони осталась вчетверо сложенная записка. Она улыбалась, а я кивал, кивал всем, сомневаясь, что когда-нибудь еще увижу их. Я выехал со стоянки клуба и остановился за автобусной остановкой, в густой тени, где меня не было видно. Из клуба уже начала вываливаться публика. Развернул записку: телефонный номер. Не зря, значит, трубил весь этот вечер. Музыканты вышли все вместе, расселись по трем машинам – потрепанным иномаркам. Нужный мне Гуталин сел пассажиром к басисту – в темноте издалека я ориентировался только по чехлам их инструментов. Гуталин нес в руках округлый кожаный кейс с тарелками – уважающие себя ударники выступают только со своим железом. Выехали они со стоянки одновременно, я тронулся за ними, опасаясь перепутать их в темноте. Но после пустых городских перекрестков, на шоссе, ведущем за город, остался только нужный мне «Фольксваген». Пришлось выключить фару, пока без нее было видно на дороге, да и полная луна светила. Моя неотвязная одинокая фара в зеркале заднего вида «Фольксвагена» несомненно насторожила бы любого. Позже придется все равно ее включить, чтобы не сломать шею на каком-нибудь проселке. «Фольксваген» бодро несся по ночному шоссе в сторону от столицы. И вот – поворот в темень, в поле, к дачным участкам. Я тормознул, выждал, пока рубиновые огни не углубятся в лес метров на двести, и снова включил свою фару. На горизонте, среди деревьев, на фоне светлых облаков, чернели крыши и светились редкие квадратики окон. Мне пришлось поднажать и приблизиться к удаляющейся машине. Несколько поворотов, мелькание красных огней сквозь кусты, – и стоп. Я вырубил фару и поехал почти на ощупь. «Фольксваген» стоял у глухого забора. За ним высилась двухэтажная дачка. Хлопнула дверца машины, скрипнула калитка, и красные огни тронулись дальше. Стук входной двери еще не утонул в ночной тиши, как на втором этаже зажглись два окна. Я подъехал ближе, слез с мотоцикла и пошел вдоль двухметрового забора из металлических штампованных листов. В даче по-прежнему светились только верхние окна. Одно было приоткрыто, и за ним плотная штора слегка шевелилась на сквознячке. Если комары их ночью не достанут, то оно так и останется открытым до утра. Это могло бы быть на руку, но только утром. В подсумке мотоцикла у меня всегда с собой толстый свитер и термомешок, в который можно залезть по шею и согреться. Из такого материала в некоторых странах делают мешочки для горячей выпечки, чтобы принести ее домой, как из печки. Поэтому ночевка летом в придорожном лесу под елкой – для меня удовольствие, тем более в такую лунную ночь. Я сел на мотоцикл и вернулся назад, в лесок. Наломал несколько еловых лап, подстелил и с удовольствием растянулся. Сквозь еловые ветви неслись и неслись надо мной в бледном отблеске луны серебристые облака. 7. Освобождение Проснулся я почти в восемь. Собирать было нечего, но я потерял еще несколько минут, пока вырезал ножом суковатую дубину, и наконец вскочил на мотоцикл. Окно в спальне на втором этаже было по-прежнему открыто, и штора, как и ночью, шевелилась на ветерке. Оглянулся по сторонам – никого. Подставил дубину с сучками к забору и, как по лесенке, перемахнул. Упал, слава Богу, не на грабли и не на вилы – а в кусты. Пошел сразу к сараю – открыто. Внутри лопаты, грабли... и стремянка. Со стремянки мои локти достали до жестяного подоконника – лучшего и не пожелать. Я медленно отодвинул штору – кровать, скомканные простыни, свисающая из-под них рука, на ноге знакомая татуировка. Гуталин лежал на кровати один. Я влез в открытую створку окна и замер. На кровати лежала вторая смятая подушка и второе скомканное одеяло. За кроватью была видна полуоткрытая дверь. Я прислушался – кто-то там был, доносились какие-то непонятные звуки, даже вроде детский смех. На цыпочках я обошел кровать, приоткрыл эту дверь шире и заглянул. В углу комнаты работал почти без звука телевизор, а затылком ко мне в кресле сидела блондинистая, кудрявая головка в наушниках. Время от времени эта головка закидывалась назад и тряслась от смеха: на экране мелькали старые диснеевские мультики. Я бесшумно подошел ближе и достал из кармана фотографию с выпускного бала. Я так надеялся, что это она, и негромко позвал: «Таня». Она не услышала меня в своих наушниках. Я повторил ее имя громче, еще громче. Наконец она повернулась, расширила глаза, приоткрыла рот, и я сразу протянул ей снимок. – Что, кто это? Кто вы? Откуда это у вас, что вам надо! – Девочка сорвала с головы наушники, но не закричала и никого не позвала на помощь. Левая ноздря у нее была проколота, и в ней сверкал камушек в оправе. Золотой шарик блестел над бровью, такой же был под нижней губой. – Тише, тише, Танечка, все спят, ш-ш. – Это подействовало удивительным образом – она действительно перешла на шепот. – Кто вы такой? Как сюда залезли? – Я ваш друг. В окошко залез, Таня, оно у вас открыто. А Гуталин спит. Пусть пока спит, он устал за вечер. – Да кто вы такой! – Друг. Ваш и Гуталина. Друг. – Я никого не обманывал: в одном блюзовом бенде играют только друзья. – Я вас не знаю! – И я вас. Но видел вашу фотографию. А теперь нам надо ехать домой. Дедушка весь извелся. Он чуть не плачет. Немедленно! – Никуда я не поеду. Я закричу! Вы что, полицейский? – Она отпрянула в кресле, глаза ее сузились. – Надо ехать, Таня. Полиция вас ищет. Но мне первому повезло. Поехали, я вас на мотоцикле прокачу. – Я – совершеннолетняя! Я что, не имею права? – Дедушку мучить, который тебя любит, – нет и нет. Не имеешь. – Никуда я с вами не поеду! Я вас боюсь! Володя! Проснись, Володя! Я вернулся в спальню. Теперь только Гуталин мог мне помочь. Пришлось брать его за руку, будить и тормошить. Наконец удалось растолкать его. Он продрал глаза, всмотрелся и, узнав меня, сразу вскочил и сел в кровати. – Доброе утро, Гуталин. Я Таню домой забираю. Не возражаешь? – Ты кто? – Я – Николай Соколов, мы вчера с тобой вместе играли. – За спиной скрипнула дверь, рядом появилась Таня. – Объясни ей, что домой надо, дедушка извелся, да и полиция может сейчас приехать. Хочешь с ней встретиться? – Ты мент? – Я сейчас не мент, но менты скоро приедут. Они неделю вас ищут. Разбирайтесь тогда с ними сами. – Мы не можем... то есть она не может. – Гуталин мял руками лицо, поглядывая на Таню. – Мы живем здесь. Нас попросили... Еще несколько дней поживем... Ничего плохого не делаем, и вообще. Зачем этот кипиш? Что за дела? – Кто вас просил? – Неважно. Не твое дело. Проваливай, а то познакомишься с ними! – С кем? – Все, привет. Отваливай! – Гуталин, ты меня не понимаешь. – Я взялся за его ногу и сильно дернул, он опрокинулся на спину. – Проснись. От дури не можешь отойти? Напрасно ты, Гуталин, колешься. – Что тебе от меня надо? – Таню. – Она взрослая! – Очень взрослая. Поэтому ты скажешь ей, что надо ехать домой. – А если не скажу? На это у меня не было готового ответа. Ну, и хрен с ними со всеми, если такой жизнью хотят жить. Позвоню ее деду, пусть сам внучку забирает, если у него лучше получится. Главное – я ее нашел и поеду домой спать на мягкой кровати и без комаров. Вдруг снизу послышался шум подъехавшей машины, хлопнули по очереди две дверцы. Гуталин прислушался и беспокойно повернул к окну голову. Я обернулся на Таню – она тоже напряглась. – Кто это? – Хозяева. – Что им надо? – Слушай... как тебя... Коля, сейчас базар будет. Лучше скажем им, что ты наш знакомый, музыкант, и все дела. Случайно зашел, мы не приглашали. Тебе ж лучше будет. Это крутые. Братки, типа. – Чего ты боишься? – Неважно. Только не возникай при них, я тебя прошу, это такой народ... – Ты деньги у них за это брал? – Неважно. Брал – не брал, тебе что? Ты понял? Уже идут. Скрипнула садовая калитка, и я крепко ухватил Таню за руку. – Идем со мной, прямо сейчас, вещи Гуталин потом привезет. С нехорошими ты связалась, добром не кончится. Поехали, Таня. Она вдруг слабо кивнула мне. Не отпуская ее руки, я повел девушку к двери, но внизу, на первом этаже, уже щелкал замок входной двери. Мы спускались по пологой и узкой лестнице, и я уже опустил ногу на последнюю ступеньку, когда входная дверь распахнулась и на пороге появились двое – крупные мужчины в летних рубашках. Глаза их еще привыкали к сумеркам помещения, но они сразу замерли, как две большие кошки, заметив нас на лестнице. – Привет! – произнес первый, с курносым носом, осклабившись. – Далеко? – Домой. – Я сразу его узнал, видел в кабинете Портного с дробовиком в руках. Он меня тоже узнал. – Зачем девочку от нас уводишь? Ей с тобой не хочется, – усмехнулся мужик. – Хочется. От дверей! – Ты что... – Сжав кулаки, он шагнул ко мне. Второй страховал сзади. Я отпустил Танину руку и приготовился. Я стоял на ступеньке, и сейчас это было преимуществом. Не подпуская его ближе, сделал выпад и ударил носком тяжелого мотоциклетного сапога ему в колено. Он выдохнул и чуть согнулся от боли, тогда я изловчился и ударил правым кулаком в висок. Такой удар – лучший в профессиональном боксе, укладывает в нокаут вернее, чем в челюсть, но только если выполнен от корпуса, всей массой, как сейчас. Он повалился набок, задев лестничные перила, те с треском переломились, и он перелетел через них на пол. Больше я за ним не следил: рука второго медленно и угрожающе потянулась за пазуху, под расстегнутую рубашку. Оружие появилось в руках каждого из нас одновременно. У него был «макаров». Стал бы он его применять или нет – вопрос для судебных прений адвокатов. Если, конечно, я останусь живой и здоровый и подам на него в суд. Но рассчитывать на такое легкомысленно. С другой стороны, для меня «макаров» в его руке был как зеленый свет светофора – закон сейчас работал на меня: возникала прямая угроза жизни, и не только моей. Я сразу увидел место, куда должен был войти мой нож. Полоска на рубашке, не шире банковской карты. Много есть удобных мест на человеке – и широкое брюшко с тугим желудком и мягким, как подушка, кишечником, и сердце, ненадежно укрытое тонкими и хрупкими ребрышками, и белая нежная шея, прямо-таки зовущая к себе из распахнутого воротничка... Но нет, пусть он живет, только правая рука с пистолетом должна упасть плетью. Пожалуй, так... Еще секунда, и мушка его пистолета тоже выбрала на мне удобное место. Но за моей спиной, вцепившись в перила, стояла эта девчонка, и мне не отступить на шаг, чтобы уместить в полете нож точно на один оборот. Он смотрел на мой нож с усмешкой, не понимая опасности, – никто из них не догадывается, что мой ножик умеет летать. Но боковым зрением я видел, как уже поднимался с пола курносый, и метнул нож, опрокидываясь на спину, на девчонку. Оборот блестящей стали, круглая молния, и в дачной тишине раздался влажный хруст. За ним – звук упавшего на половине доски тяжелого «макарова». Я спрыгнул со ступени лестницы и ударом сапога откинул пистолет, тот, крутясь волчком, отлетел под столик перед плетеными креслами. Мужчина еще стоял, с ужасом глядя на торчащую в его плече черную стальную пластину. Постоял и медленно осел на пол. Справа от него курносый уже поднялся, готовый ввязаться в свалку, но теперь в нерешительности замер. Тогда я медленно обнажил из-под рукава второй нож. Курносый бочком двинулся к двери, не спуская с меня глаз, и юркнул наружу. Я оценил вероятность того, что он вернется обратно с дробовиком, но она была мала. Я повернулся к Тане, погладил ее по плечу и тихо попросил: – Поднимись наверх, собери вещи. Она охотно пустилась вверх по ступенькам, а я посмотрел на раненого – тот уже вытаскивал нож из руки, с ужасом глядя на стекавшую с него кровь. Лучше бы он сам не вытаскивал, но уже поздно. – Аккуратнее, я тебе помогу. И брось нож на пол. Он его не бросил, а осторожно положил на пол. Психологический шок это называется. Я снял с вешалки махровое полотенце и сказал: – Повернись, я осмотрю. – Затем обмотал ему полотенцем плечо и положил на бандаж его ладонь. – Прижимай, сейчас вызову «Скорую помощь». Если хочешь, чтобы быстро приехала, назови адрес дачи. И еще, попробуешь бежать – остановлю. Я вынул мобильник и сделал два кадра встроенной камерой. Первый – общий план, а второй крупно – одну его физиономию. Переключил на видео и снял панораму, после чего я сел в плетеное кресло и позвонил по «02». Назвал себя, объяснил ситуацию: – Она в розыске уже неделю, дело ведет следователь Шаров из Южного округа, дайте ему знать. Есть раненый... при попытке применить огнестрельное оружие. Врач нужен. Скорее! Второй звонок – следователю. Он ответил сразу, но долго не мог понять, кто я такой. – Я – Соколов, помогаю знакомому. Софронов, его фамилия. Внучку ему нашел, здесь она, со мной. Я вызвал полицию, держите с ними связь. Третий звонок – в коттедж Софроновых. Я сразу услыхал знакомый мне бархатный сексуальный голос и попросил к телефону Ивана Петровича – Это вы? Я вас узнала. О Тане что-нибудь? – Все хорошо с Таней. Дед дома? – Да, да. Все хорошо? Странно было услышать удивленные нотки, но объяснимо: больше недели «без вести» – это почти всегда навечно. – Нашел? Где Таня? – наконец услыхал я. – Со мной. Все хорошо. Через час привезу. – Ну, ты, молодец! Она рядом? Дай трубочку. Я крикнул «Таня!», и она кубарем слетела вниз по лестнице. – Дедушка?.. Да... Да... Следом за ней спустился Гуталин в одних трусах и с мрачным видом присел на нижней ступеньке. Я выкатил ногой из-под столика пистолет и прижал его к полу каблуком. – Сейчас сюда приедут менты, оденься. Придется объяснить им, зачем ты держал Таню. – Я не держал. – Брал от них деньги – значит, держал. Этот сядет за то, что ствол на меня наставил, а ты – за помощь. Ты ее уговорил сюда зарыться? – Она уже взрослая. – И она деньги у них брала за это? – Нет. – Знаешь, зачем она была им нужна? – Не мое дело! – Ты дерьмо или просто дурак? А ей есть дело? – Не знаю, спроси. Слушай, ты – свидетель, я не держал ее, не вязал, подтверди. – Кровь идет или остановилась? – повернулся я к раненому. Он мотнул головой, не открывая глаз. – Терпи, скоро приедут. Что ж твой друг убежал, тебя бросил? Как его звать-то? Знакомая рожа... Тот не удостоил меня ответом. Долго менты и врачи добирались в дачную местность, но наконец зарычали на улице моторы: передвижная группа прибыла на двух машинах. В окно я с интересом наблюдал, как они опасливо, но грамотно проникали на объект. Распахнулась входная дверь, и первыми показались два ствола. Услыхав шум, на лестницу вышла Таня, со школьным рюкзачком за спиной, и сразу испуганно остановилась. Но теперь уже не уедешь, начинался муторный час допросов и протоколов. Таню посадили в плетеное кресло рядом со мной, она отвечала неохотно, невпопад, подолгу молчала – но все это было объяснимо. Всю вину она взяла на себя: никто ее не похищал, свободы не лишал, они просто жили вдвоем на чужой даче. Гуталин только поддакивал. Бандит, перевязанный и бледный, или молчал, или ничего не знал, или не видал. Словом, если бы не «макаров» с его отпечатками пальцев и не заведенное дело по розыску пропавшей, самым виноватым оказался бы я, потому что именно я пустил на этой даче кровь. К такому обороту мне было не привыкать, и не зря последние полтора часа в моем нагрудном кармане привычно работал диктофон. С особым интересом лейтенант рассматривал мой нож – я его так и оставил окровавленным. – У вас есть разрешение на холодное оружие? Я вынул из бумажника сложенный, протертый по сгибам, листик – ксерокопию очередной нашей законодательной глупости или лени. На бумаге был изображен мой нож, и среди прочего значилось: «нож хозяйственно-бытового назначения». По нашим законам, нож может быть любого убийственного размера, но выступ, отделяющий лезвие от рукояти, не должен превышать полсантиметра. Мои ножи вообще не имели никакого выступа, а то, что они были предназначены только для полета, догадывался не каждый. В подтверждение, что нож этот «бытовой», в магазинах, где их продают, охотно выдают копию государственной экспертизы, с печатью. Мент равнодушно просмотрел мою «ксиву» и вернул. «Макарова» он поднял с пола как-то обыденно, без интереса, и бросил его в полиэтиленовый мешок. – Лейтенант, мне надо отвезти ее домой, – сказал я. – У вас есть еще ко мне вопросы? – Пока все. Вызовем. – Ее друг, похоже, ни при чем. – Разберемся. Укатывайте. Я взял Таню за руку, и она послушно пошла за мной. Проходя мимо Гуталина, сидевшего с опущенной головой на ступеньке, она молча провела рукой по его черным взъерошенным волосам. Тот вздрогнул, поднял на нее глаза и виновато улыбнулся. Я наклонился и шепнул ему на ухо: – Ложись пока в больницу, а то затаскают. Там отлежишься. – Какую? – оторопело посмотрел он на меня. – Наркологическую, остолоп. На Варшавке, отсюда недалеко. Мы с Таней вышли на улицу, где стоял мой мотоцикл. Я отдал ей свой шлем и затянул ремешок под подбородком. Она слишком послушно и вяло все это проделала, и мне это не понравилось. У такой молодой девчонки никогда не знаешь, что в голове, или в сердце, или где у них там бывает. Сбежать теперь от меня она вряд ли хотела, но взять да намеренно брякнуться с мотоцикла в таком состоянии – это запросто. Поэтому я внимательно посмотрел на ее хорошенькое грустное личико в громадном, не по размеру, шлеме и погрозил ей пальцем: – Крепче держись, обхвати меня сзади руками. Упадешь – не на дорогу, а под колеса грузовиков или встречных машин. Размажут. Если умрешь сразу – считай, повезло. А если нет – всю жизнь в каталке и в мокрой постели, никому не нужна будешь. – Она с ужасом на меня посмотрела, поэтому я улыбнулся: – Ладно, извини, неудачная шутка. Мы медленно катили по свободным воскресным дорогам, я поглядывал на безоблачное небо и раздумывал, когда лучше отправиться в отпуск, ведь работа уже сделана. Правда, очень хотелось задать Танечке несколько вопросов, и вообще не все было для меня ясно в этом деле, но на мотоцикле это сделать невозможно, а встретить ее когда-нибудь еще я не планировал. Ее дед ждал нас у шлагбаума охраны. Когда мы подъехали, он вскочил с табурета, который ему вынесли охранники, затем последовала трогательная сценка встречи внучки с дедом. Я отвернулся, чтобы не стоять дураком, и начал разворачиваться. Но еще надо бы прояснить насчет оплаты, – ведь и деда я видеть не рассчитывал. – Николай, ты куда это! Ну-ка, давай к нам! Посидим, закусим! – Теперь стало видно, что он и на этот раз сильно выпивший. Перекусить, действительно, я бы не отказался, последний раз ел почти сутки назад, поэтому я без возражений двинулся по аккуратной, обсаженной цветами дорожке за трогательной парочкой. За дверью не зло, но очень внушительно, слышался собачий лай, и женский голос неуверенно командовал: – Назад, Смерш, свои! – Смершик, милый! – Таня рванулась вперед и распахнула дверь. Громадная овчарка визгнула и забросила лапы ей на плечи. – Уведи его, Алла! – крикнул Софронов. – Привяжи на веранде. И встречай нашу бродяжку. Я сразу узнал обладательницу чарующего голоса по телефону. Она была восхитительна: брюнетка с пышной фигурой, не старше двадцати пяти. Она с трудом оттаскивала громадного пса за ошейник, и в этой суматохе только мельком скользнула по мне взглядом. И даже Таню поприветствовала только взмахом ладошки. – Проходи, Коля, садись, сейчас все организуем. Таня, посидишь с нами? Таня покачала головой и молча направилась к лестнице. Появилась горничная, получила от хозяина кое-какие указания и скрылась. Алла вскоре вернулась в гостиную и молча присела на диван. – Ну, рассказывай, откуда ее привез. – Хозяин достал из шкафа бутылку виски, плеснул в стакан и залпом выпил. Горничная принесла несколько блюд и беззвучно расставила их на столике. – Выпьешь? Нет, тебе нельзя, ты за рулем. Поешь лучше, не стесняйся. Не торопясь поглощая отменную еду, я вкратце описал утренние приключения и добавил под конец: – А мордоворота, что сбежал, я видел вчера в офисе вашего знакомого. Делайте выводы сами... – Затем вытер салфеткой губы и поблагодарил за угощение. Я ожидал от него более живой реакции, но не дождался. Софронов воспринял это сообщение легко, с улыбочкой, если вообще воспринял или даже услышал. Было ясно, ему теперь все до лампочки. Но в конце концов он спохватился: – Ах да, деньги вам... – и, шатаясь, начал подниматься вверх по ступенькам. Я взглянул на Аллу, до сих пор не проронившую ни слова, и она скромно улыбнулась мне. – Мы все так за нее беспокоились. – Но, слава Богу, все хорошо кончилось. Поглядывайте за ней. – Она у нас самостоятельная. – Даже слишком. С лестницы спустился хозяин, в одной его руке была пачка денег, во второй ключи, сразу видно, от сейфа. – Вот тебе... как мы договаривались, и еще премия... бери, бери, заслужил. Посиди еще чуток, чайку выпей с тортиком. И о себе расскажи. Воевал небось – вон шрам на щеке. – Приходилось. – Афган, Чечня? – То самое. – Солдатиком? Горел? – И горел тоже. – Поздно я тебя встретил, я бы тебя замом по охране поставил. Эх, все поздно... Еще одна просьба, не в службу, а в дружбу, во вторник приходи на завод. Будем бумаги подписывать, продаем все, сам слышал. Деньги наличные, целый мешок, и все такое, свой человек не помешал бы. Уважь. – Что делать надо? – Да ничего. Постоишь, поглядишь. Рубашечку белую только надень и галстучек. Чокнемся шампанским – и гори все огнем, отработал я свое. – Хорошо, приду. – Я откусил кусочек торта. Хотя от отпуска терялись еще пара дней, зато я мог бы кое-что прояснить для себя. Да и деньги... – Сразу в ваш кабинет? – Позвони сначала. Потрись там вокруг, может, заметишь что подозрительное. – Задание не ясно, но приду. – Я встал из-за стола и поблагодарил хозяев. – Знаешь, Коля, вчера опять без мордобоя не обошлось. Устал я от всего... Нашли на улице работягу нашего, недалеко от завода, сначала подумали, что пьяный, ан нет, живого места на нем не осталось. На собрании тоже был... В больнице теперь. – Кто? – Один из недовольных... да ты с ним рядом в зале сидел. Уволенный. Скандалист. За что били, сам догадайся. Софронов плеснул еще из бутылки и резко опрокинул в себя граненый стакан. Громко выдохнул и невесело улыбнулся. Таким он мне навсегда и запомнился. Больше живым я его не видел. На обратном пути я остановился на обочине и позвонил в справочную «Скорой помощи». Фамилию Сереги я сумел-таки вспомнить – ее называл из списка председатель собрания. Серега лежал в Первой градской, в отделении челюстно-лицевой хирургии. В справочной мне ответили: «Операцию перенес хорошо, состояние удовлетворительное, посещения пока запрещены». 8. Убийство Во вторник утром я подкатил к заводскому забору и приковал мотоцикл к знакомой ржавой петле. Из проходной позвонил Софронову и услышал его недовольный голос: – Ничего пока не делай. Походи по этажу, погуляй. Занят я. – И он повесил трубку. Я шел по заводской территории и оглядывал унылую панораму. С насыпей песка и щебня ветерок срывал пыль и кружил ее по асфальту. Громоздкая техника, застывшая в последних трудовых усилиях, и безлюдье – все это напоминало какой-то «конец света» или последний день динозавров. Возможно, все было естественно: начало, конец, и снова какое-нибудь начало, не всегда понятное для нас и доброе. Чтобы умерло старое, в природе есть хищники, коршуны, всякие падальщики. В людских делах – то же самое, те же персонажи. Сейчас они собрались на третьем этаже заводоуправления, теснясь вокруг полумертвой жертвы, когтями подтаскивая себе кусок пожирнее. В просторном конференц-зале был накрыт праздничный стол, и нарядные девушки весело порхали вокруг него, готовили фуршет. Вдоль окон вежливо скучали приглашенные, но то были приглашенные второго круга, не самые важные. Я зашел и постоял немного, наблюдая, как девушки с милыми улыбками наводили последний лоск, изредка юркая в неприметную дверь, где находилась подсобка, откуда и появлялась на свет вся эта съестная роскошь. Постоял я так у окна, поглядел на унылый заводской двор, чувствуя себя без дела полным дураком, и вышел обратно в коридор, проходя мимо наглухо закрытых дверей директорского кабинета и остановившись в торце коридора. Через минуту за моей спиной раздался хлопок двери – от директора выскочил Портной и, не заметив меня, скрылся за дверью кабинета юриста. Хотя вокруг было очень тихо, во всем чувствовалась неуловимая напряженность. Потом мне пришлось поминутно вспоминать эти события, – где я был, что делал, – и все это записывать в своих показаниях. Вальяжной походкой я вернулся обратно к охранникам, настороженно наблюдавшим за мной, резко повернулся и медленно пошел обратно. За моей спиной из директорского кабинета вышел еще кто-то и сразу скрылся за другой дверью. Я зашел в туалет, поспешно вымыл лицо – когда едешь по городу на мотоцикле, пыль садится на все, что не скрыто шлемом или стеклом. Выйдя из туалета, взглянул на часы, без трех минут час, и прошел в зал. Здесь было уже людно. Стол блистал яствами, приглашенные молча кучковались вдоль окон. Почти всех я уже видел: здесь собрался весь субботний президиум, все замы, юрист, знакомая мне компания Портного, и сам он стоял тут же. Не было только хозяина – директора. Я прошелся по залу, избегая контакта взглядами, чтобы не здороваться, изображая вымученную улыбку. Для них я был здесь никто, нижний чин, охранник. Один только Портной наблюдал за мной темными холодными глазами. Минутная стрелка часов над столом рывком шагнула в сторону следующего часа, и тогда я не выдержал. И выскочил в коридор, спиной чувствуя взгляды охранников. Распахнул директорскую дверь – в приемной никого. Прошел в тамбур и стукнул об косяк другой обитой ватой глухой двери. Прислушался – ни звука в ответ. Стукнул сильнее и, не услышав ничего, со всей силы толкнул дверь и вбежал в кабинет. Софронов сидел за своим письменным столом, склонив голову на грудь, и в первую очередь мне бросилась в глаза широкая красная полоса, спадающая от шеи на белоснежную рубашку. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/aleksey-pronin/territoriya-voyny/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 149.00 руб.