Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Знаменитые писатели Запада. 55 портретов Юрий Николаевич Безелянский Новая книга Юрия Безелянского посвящена знаменитым западноевропейским и американским писателям. По существу – это своеобразная литературная мини-энциклопедия, написанная живым разговорным языком, с цитатами из произведений писателей и подробностями их личной жизни. Книга предельно информативна, познавательна и рассчитана на широкий круг читателей. Юрий Безелянский Знаменитые писатели Запада. 55 портретов Безелянский Юрий Московский журналист, писатель, культуролог. Лауреат премии Союза журналистов РФ 2002 года в номинации «Профессиональное мастерство». Автор 27 книг – «От Рюрика до Ельцина», «Вера, Надежда, Любовь», «Улыбка Джоконды», «5-й пункт, или Коктейль “Россия”», «Ангел над бездной», «Огненный век» (панорама российской истории XX века), «Московский календарь», «Культовые имена», «Прекрасные безумцы», «Все о женщинах» и т. д. Автор более 1600 публикаций в газетах и журналах России и США. Пристрастие в любви Вполне естественный вопрос: почему одни писатели, а не другие? Ответ прост: все дело в личном вкусе автора данной книги. Цензуры нет и поэтому выбор свободный. Второе обстоятельство. Как говаривал Козьма Прутков: «Нельзя объять необъятное». Поэтому в книгу отобраны лишь считанные имена, ведь великих, знаменитых и известных авторов тьма-тьмущая, да еще не все они вошли в 9 томов Литературной энциклопедии. Поэтому под этой обложкой собраны лишь некоторые, числом более 50. Но согласитесь: подбор неплох и имена исключительно классные. Какие могут возражения против Генриха Гейне или Марселя Пруста? А разве не интересно еще раз вспомнить двух былых кумиров русской интеллигенции Ремарка и Хемингуэя?.. Но есть и третье обстоятельство. Книга рассказывает только о писателях, уже ушедших, прошедших испытание временем, и лишь один, к счастью, ныне здравствующий – Умберто Эко. Нет современных. Модных, раскупаемых, как горячие пирожки. Лично у меня к ним душа не лежит. Такой уж я консерватор, ретроград. Остаюсь поклонником старой классической литературы и изменять ей не собираюсь. Вечное есть вечное. И как выразился американский поэт Эзра Паунд: «Литература – это новости, которые не устаревают». Герои Бальзака и Диккенса живут среди нас. Никуда не делась мадам Бовари. По-прежнему швейкует бравый солдат Швейк. Дон Кихот и Санчо Панса пребывают во всех временах и во всех странах. Кто-то тоскует по «утраченному времени», а кто-то тайно желает «Венеру в мехах». Конечно, времена меняются. Меняется и литература. Меняются литературные стили: вместо пухлых и растянутых романов Жорж Санд пришли тоненькие энергетические любовные романы. На слуху новые авторы. К примеру, японский писатель Харука Мураками, которого у нас, в России, полюбили с пылом и жаром. С Мураками – в огонь и в воду! Не читать Мураками все равно, что не уметь пользоваться Интернетом. Как, вы не читали Мураками?! Какой стыд и позор! Мураками – это Пушкин сегодня. А между прочим этот Мураками-муравьями вышел из классической русской литературы – из Чехова, Достоевского и Толстого. Он, конечно, любопытный писатель, о жанре которого спорят до хрипоты. Что это? Джазовый дзен? Дзеновый джем? Оккультный детектив? Психоделический триллер? Антиутопия? Наверное, всего понемножку и, конечно, удивительные японские метафоры: «Как дождь после посадки риса». И еще важно, что почти в каждом романе Мураками появляется Монстр. Ну а у нас ведь теперь обожают монстров. У нас и в истории было их превеликое число: Иван Грозный, Бирон, Аракчеев, Салтычиха, Распутин, Азеф, Сталин со своими палачами и т. д. Про современных монстров умалчиваю. Силовики, одним словом. Сила есть – ума не надо. Так что Мураками вполне можно считать русско-японским писателем. Помимо Мураками в моде нынче и два европейца: Фредерик Бегбедер и Мишель Уэльбек. Их охотно издают, приглашают в Россию, ублажают, угощают водкой с икрой, и они за обильным столом рассуждают о русской литературе. Уэльбек пишет в основном о маргиналах, выпавших из гнезда общества, а Бегбедер, напротив, о людях, живущих в обществе и действующих в нем, в отличие от аутсайдеров нагло и лихо. Одна из последних книг Бегбедера «Идеаль» вышла с эпиграфом: «Посвящается мне!» Мощно и убедительно, в стиле чемпиона! Эпатажная и винегретная книга, где все свалено в одну кучу: Платон, Пушкин, Путин, Николя Саркози, Иисус Христос, глобализация, порнография, наркотики, сталинские репрессии, Солженицын, Чечня, русские морозы и русская загадочная душа, – полная коробушка: «есть и ситец, и парча». Остается только пламенно полюбить заморского купца Фредерика!.. Лично мне не хочется. Как отмечают критики, написана эта «Идеаль» бойко, вкусно и сочно, без отдыха, как из пулемета («Строчит пулеметчик за синий платочек…»), кто-то в отпаде: ах, француз, ах, Бегбедер! Как здорово сочинил. Намешал. Супер-пупер! Короче, литература как новый вид современной развлекательности. Читаешь в метро – и станции проскакивают незаметно. Вот и Выхино. Надо выходить. «Выхожу один я на дорогу…» – сквозь Уэльбека путь неясен мне. Появился новый термин – «новая занимательность». Пиво пьешь или кока-колу, или книжку современную читаешь, – главное, ты при деле. Ты чем-то занят. Заполняешь душевную пустоту. Щекотно во рту и в голове что-то ворочается. Закрыл книгу – и все забыл. Книги сегодня – это товар, и товар этот впаривают, как автомобили и зубные щетки, как колбасу или жвачку. Главное, чтобы был бренд. Продажный опознавательный знак. Есть бренд – это гарантия продаж, Мураками, Уэльбек, Бегбедер или какой-то еще модник-писатель, короче, брендовая литература. Чуть не написал: бредовая. Я специально коснулся модной литературы с тем, чтобы читатели не забывали старую. Перефразируя классика: ведь были книги – и какие!.. Брендов в прежние времена не было. Но были писатели. Пророки, кумиры. Властители дум, формировавшие целые поколения. Все они были личностями и, как правило, с драматической судьбою. Какие повороты! какие страсти! какие кульбиты! какие цены платили они за читательский успех. Предлагаю вспомнить о них. И без всякого брендизма… И последнее. Данная книга компактна и удобна: она заменяет собою 50 книг серии ЖЗЛ, которых и ставить некуда. А тут всего одна. Емкая. Насыщенная. Концентрированная. Без воды и сюсюканий. Только информация и размышления. И все на фоне исторической панорамы Запад – Россия. Писатели и не только… Многие писатели предпочитают работать в одном жанре – в прозе, в поэзии, в драматургии… Но есть такие, для которых жанровые рамки узки, и они с успехом создают стихи, романы, пишут пьесы, критические обзоры и т. д. Но есть и третья категория творческих людей, которые пробуют свои силы в различных областях и сферах. Яркий пример – Иоганн Вольфганг Гёте. Он – поэт, прозаик, драматург, мыслитель, политик. За что бы они не брался, все выходило у него превосходно. Талантливый человек талантлив во всем. Творцов, подобных Гёте, я выделил в отдельную главу. И ее эпиграфом вполне могут стать слова Гёте: «То, что говорится о вещах без личной заинтересованности, без пристрастия любви, не заслуживает внимания». Как автор, я пытался проявить личную заинтересованность и личное пристрастие к каждому из своих «героев». Парадигма Вольтера Работа избавляет нас от трех великих зол: скуки, порока и нужды.     Вольтер Прекрасно быть скромным, но не следует быть равнодушным.     Вольтер Вольтер – знаковая фигура в мировой истории и культуре. В былые годы о нем говорили, спорили, шумели. А в последнее время как-то забыли. И не то что забыли, но он перестал быть кумиром российских интеллектуалов. А прежде… В 1746 году Вольтер был избран почетным членом Петербургской академии наук. Его переписка с Екатериной II способствовала распространению среди русских дворян «вольтерьянства». Вольтера ценили Новиков и Радищев, Рылеев и Пестель. Вольтер был любимым поэтом молодого Пушкина («Умов и мод вождь пронырливый и смелый», – писал российский гений про гения французского). «Сделай милость, любезный Пушкин, не забывай, что тебе на Руси предназначено играть роль Вольтера», – писал Пушкину в 1827 году его приятель Туманский. Среди поклонников Вольтера в России были Белинский и Герцен, последний писал: «Смех Вольтера разрушил больше плача Руссо». В русском вольтерьянстве, как утверждает академик Нечкина, на первом плане стоит признание человеческого Разума как главного критерия общественной жизни человека. А где Разум, там и Свободомыслие. Однако большинство россиян, закоснелых в самодержавном деспотизме, сторонились идей Вольтера как заразы. Графиня-бабушка в «Горе от ума» в ужасе воскликнула по поводу необычных высказываний Чацкого: «Ах, окаянный вольтерьянец!» Настроение общества ярко выразил другой персонаж Грибоедова – Скалозуб: Я князь – Григорию и вам Фельдфебеля в Вольтеры дам, — Он в три шеренги вас построит, А пикнете, так мигом успокоит. Короче, одни проклинали Вольтера, другие возносили. Спокойного, серединного отношения к нему не было. И не только в России, но и на его родине – во Франции. Вольтер, а точнее, Мари Франсуа Аруэ (это его настоящее имя) родился 21 ноября 1694 года в Париже. По настоянию отца-нотариуса готовился стать юристом, но увлекся литературой и вступил на поэтическую стезю. В дальнейшем он писал не только стихи, впрочем, скажем иначе: чего он только не писал! Своим многогранным талантом Вольтер поставил в тупик потомков: кто он? Поэт? Драматург? Прозаик? Философ? Историк? Популяризатор научных знаний? Общественный деятель? Но это не все, менее известна другая грань Вольтера: он был талантливым предпринимателем, ростовщиком и обладателем к концу жизни миллионов золотых монет, что позволило ему приобрести маленькое княжество Фарне. Пересказывать жизненный путь Вольтера, его парадигму, зигзаги и отклонения бессмысленно: надо писать авантюрный роман. Если коротко охарактеризовать Вольтера как человека, то он был тщеславен, амбициозен и неуживчив. Он без стеснения выставлял напоказ свои достоинства и высмеивал чужие недостатки. Не раз он страдал из-за эпиграмм и жалящих острот, которые отпускал вечером и распространял утром. Вольтер был удивителен: там, где у него отсутствовали враги, он спешил их нажить. Вот одна из его эпиграмм: Французы, что умом резнулись, Поход в Италию свершили, И там они заполучили Неаполь, Геную и люэс. Из Генуи прогнали вон, Неаполь был потерян тоже, Но кое-что осталось все же, Поскольку люэс сохранен. Люэс – это сифилис. Весьма едкая эпиграмма. У Вольтера были сложные отношения с французским двором. Конечно, он хотел быть при дворе, в эпицентре всех политических, социальных и культурных событий. Но восхвалять монарха или по крайней мере держать язык за зубами – это противоречило его натуре. Не случайно из пяти правителей, лишь один, Людовик XIV не сажал его в тюрьму и не высылал. Да и то, вероятно, потому, что в момент смерти Людовика XIV Вольтеру был всего лишь 21 год и он не успел надерзить королю. А так большую часть жизни Вольтер провел либо в тюрьме (сидел в Бастилии), либо в ссылке, либо в ожидании ареста. Его язвительный ум сделал Вольтера вечным скитальцем и изгнанником. Заключительная фраза вольтеровской трагедии «Магомет» гласит: «Мир принадлежит тиранам». А вот тиранию, как и всякую деспотию, Вольтер не переносил органически. По своему духу он был певцом, борцом и защитником свободы. Вольтер – это символ свободомыслия вообще. Отправленный в изгнание из Франции, Вольтер четко сформулировал свои принципы в «Философском письме об Англии». Вольтеру понравилось, что в Англии не одна, а множество религий, что государство далеко не абсолютистское, что английские крестьяне живут лучше французских, и вообще там больше свободы, и главное, как отмечал Вольтер: «В Англии никто ни у кого не спрашивает позволения думать». Сразу мрачно вспоминаются тоталитарные времена нашего великого Советского Союза, вот уже где бы сразу сгноили этого интеллектуального смутьяна и вольнодумца. Вольтеры тоталитарным режимам совсем не нужны, более того, противопоказаны. А вот современник Пушкина – мемуарист Винский с благодарностью писал: «Первый Вольтер заохотил меня рассуждать». Большие расхождения у Вольтера были с Церковью. Вольтер спорил не столько о Боге, не столько о делах небесных, сколько о земном учреждении, о служителях соборов и монастырей, которые насаждали нетерпимость и фанатически душили свободу. Знаменитый призыв Вольтера: «Раздавите гадину!» У Тютчева есть строки о том, что «мы плывем, пылающей бездной со всех сторон окружены». Это подходит к фигуре Вольтера. Он действительно плыл над «пылающей бездной». Нет, глагол «плыл» все же не подходит. Он боролся с этой стихией-бездной и в этой борьбе достиг немало побед (к примеру, само появление во Франции правосудия – в немалой степени заслуга Вольтера). Вольтер стал воплощением воли века к политической и духовной свободе. «Никакой государь не управлял общественным мнением с подобной властностью, как Вольтер», – писал о нем один из его современников. Природа наделила Вольтера блестящим умом, но безобразной внешностью. Достаточно вспомнить известную статую Вольтера работы Гудона, стоящую в Эрмитаже. Рассказывают, что однажды российский император был взбешен ядовитой улыбочкой плешивого и старого философа и велел: «Уберите эту обезьяну!» «Обезьяну» оставили в покое, но все, кто общался с живым Вольтером, мгновенно забывали о его внешности, как только он начинал говорить. Фейерверк слов и интеллектуальная игра его ума покоряли сразу, тут, конечно, весьма кстати рассказать об отношениях Вольтера с женщинами. В одном из своих стихотворений Вольтер писал: Красивых женщин и царей Боюсь я: им всего милей Держать нас в рабском подчиненье… Вольтер не то чтобы боялся, но во всяком случае сторонился красивых женщин, а они, покоренные блеском его ума, льнули к нему сами. Тем не менее Вольтер устоял и свою долгую жизнь прожил холостяком. Был только один случай в юные годы, когда он чуть не женился. Это было в Гааге, где ему приглянулась Пимпетта Дю Нуайер, дочь журналиста, ведущего колонку светских сплетен. Вольтер сделал официальное предложение, но родители Пимпетты ему отказали на том основании, что у этого юноши нет никаких перспектив. А он не только вошел, но и стал украшением мировой истории. Ну что ж, подобная близорукость встречается в жизни. Не заполучив голландскую девицу, Вольтер в дальнейшем обратил внимание на других женщин. У него была, в частности, многолетняя любовь-дружба с актрисой Андриенной Лекуврер. Но, очевидно, опыт общения с дамами у Вольтера был печальный, и в свои 25 лет он написал: «Мне кажется, что я совершенно не приспособлен для проявления бурной страсти. В любви мне видится что-то смешное… Я твердо решил раз и навсегда от нее отказаться». Любовь и страсть – это всегда потеря разума, а именно этого Вольтер как раз и не мог допустить. В 46-летнем возрасте Вольтер заявил, что слишком стар, чтобы заниматься любовью. В разные периоды жизни Вольтер неоднократно утверждал, что является импотентом по причине преклонного возраста, болезни, скуки или полнейшего нежелания заниматься любовными играми. Хотя вероятно, в устах Вольтера слово «импотент» – всего лишь остроумная уловка отойти в сторону и не терять головы. Самый значительный и длительный роман был у Вольтера с маркизой Эмилией дю Шатле, которая приютила вечного скитальца у себя в замке Сире на целых 15 лет. Она была моложе Вольтера на 12 лет и очень богата. «Она немножко пастушка, – сказал однажды о ней Вольтер, – правда, пастушка в бриллиантах, с напудренными волосами и в огромном кринолине». Маркиза Креки, кузина дю Шатле, с черной завистью рисовала ее портрет, что-де она чересчур крупного телосложения, а кожа ее груба, как терка, короче, напоминает идеального швейцарского гвардейца, и «совершенно непонятно, как это она заставила Вольтера сказать себе столько любезных слов». Старая история: со стороны частенько не понятно, что возлюбленные нашли друг в друге. В случае с Вольтером и маркизой дю Шатле – это интеллектуальное единение двух блестящих и идеально подходящих друг другу умов. Маркиза была умна и начитанна, тяготела к естественным и математическим наукам, да так увлекалась ими, что порой ночь проводила за решением какой-нибудь геометрической задачи. Однако, кроме математики, ее волновала и чувственность. И вот тут начиналось несовпадение со вкусами и пристрастиями Вольтера, он ворчал о том, что ему «хочется, чтобы она была менее ученой и менее умной и чтобы ее сексуальный аппетит был все же несколько менее ненасытным. А более всего мне хочется, чтобы она приобрела, наконец, и способность, и желание сдерживать хоть иногда свой язык». Следует признать, что умной и богатой женщине трудно сдерживать себя, и поэтому бывали случаи, когда в Вольтера через стол летели тарелки, серебряные приборы и прочие предметы, находящиеся под рукой. Пятнадцать лет – срок немалый, и поэтому бывало всякое. Но когда маркиза дю Шатле умерла от неудачной беременности (нет, не от Вольтера, а от более молодого любовника), философ был безутешен: «Я не просто потерял любовницу, я потерял самого себя. Я потерял душу, для которой была создана моя собственная душа». Однако Вольтер был настоящим бойцом и в частной жизни и не хотел сдаваться. В 79-летнем возрасте он пытался соблазнить одну молодую особу и в любовном процессе трижды терял сознание. Позже он объяснил это тем грандиозным впечатлением, которое произвела на него дама. Свой последний роман Вольтер «крутил» с собственной племянницей Мари Дени. Она и скрасила последние дни Вольтера. Он умер 30 мая 1778 года, на 84-м году жизни. Это печальное событие произошло за 11 лет до Великой французской революции, которую он предчувствовал и боялся и для подготовки которой он столько сделал. Вольтера похоронили тайно в аббатстве Селье, а через 13 лет его тело эксгумировали, положили на колесницу и в сопровождении гвардейцев и девушек в белом (это было красивое зрелище) привезли в Париж. Шел проливной дождь, но стотысячная толпа не уходила до тех пор, пока останки великого человека не нашли свое последнее пристанище в Пантеоне. На саркофаге, в котором был помещен гроб с прахом Вольтера, была надпись: «В память о Вольтере Национальное собрание 30 мая 1791 года постановило, что он заслужил те почести, которые воздаются величайшим людям». В парижском Пантеоне пребывает его бренное тело, а вечно живая мысль трепещет со страниц его произведений. В книгах Вольтера тысяча наблюдений, умозаключений, парадоксов – от игрового замечания: «Похоже, что все европейцы стали врачами. Все спрашивают друг друга: «Как вы себя чувствуете?» – до простого и мудрого наставления вольтеровского Кандида: «Надо возделывать свой сад». Когда сегодня мы возмущаемся тем, как развивается история, следует вспомнить слова Вольтера: «Каждое событие в настоящем рождается из прошлого и является отцом будущего… вечная цепь не может быть ни порвана, ни запутана… – неизбежная судьба является законом всей природы». И на этом поставим точку. Профессионал и кудесник любви История некоторых встреч. Эквилибристика чувств.     Марина Цветаева. О любви (Из дневника) Игнация все отлично поняла, вероятно, потому, что мои глаза договаривали то, что не договаривал язык.     Джованни Джакомо Казанова. Мемуары Есть люди – легенды. Один из них – Джованни Джакомо Казанова, великий соблазнитель, герой невероятных любовных приключений, символ сексуальной революции на Западе, настоящая love machine («машина любви»). О нем сложены легенды и мифы, написаны книги – биографии и романы о его любовных похождениях (более 500 тысяч) и литературные эссе. Портреты Казановы писали знаменитые живописцы Антуан Ватто, Жан-Оноре Фрагонар, Франческо Гварди, Пьетро Лонги, Джованни Антонио Каналетто и многие другие. Живописный сериал о Казанове собран в музее живописи XVIII века в венецианской галерее Ка’Реццоник. Последняя работа – монумент Казановы в Венеции напротив тюрьмы, откуда он бежал, памятник работы нашего Михаила Шемякина; поставлен он в 1998 году, к 2000-летию со дня смерти Великого Соблазнителя. Воссоздать образ знаменитого сластолюбца пытались режиссеры театра и кино, художники и писатели. Казанова и сам постарался оставить о себе память, написав мемуары (рукопись составила 4543 страницы), которые были изданы в 12 томах. Однако в его творческом наследии не только воспоминания, но и другие литературные произведения, в том числе блестящий перевод «Илиады» Гомера, исполненный на венецианском диалекте с высочайшим совершенством. И все же Казанова прославился прежде всего в куртуазном мире, прославился мужской сексуальной силой, мастерством обольщения, а отнюдь не умением водить пером по бумаге. Вот уже более 200 лет нет среди нас любовника номер один, он больше не целует и не соблазняет женщин, но сознание, память о том, что он все-таки был, существовал, целовал и соблазнял, этот настоящий мужчина высокий, атлетически сложенный, рослый, в бархатном камзоле, – туманит многим голову и томит сердце. Неужели его нет уже два столетия?! Казановы нет, но подражателей Казановы масса. Однако все они лишь жалкие ловеласы, подмастерья любовного цеха. Повторить Казакову нельзя. Любое повторение всего лишь подделка. А подлинник один, неповторим и божествен. Мастер. Высочайший профессионал любви. Тонкий дегустатор чувственных наслаждений. Истинный певец сладострастья. Стефан Цвейг писал о нем: «Этот жеребец с плечами фарнезского Геркулеса, с мускулами римского борца, смуглой красотой цыганского парня, силой напора и наглостью кондотьера и пылкостью растрепанного фавна». Джованни Джакомо Казанова – авантюрист и писатель, философ и путешественник, коллекционер любовных утех и настоящий Макиавелли сексуальных интриг. Что правда и что ложь в легенде о нем? Современники свидетельствуют, что Казанова был хорошо образован, прекрасно знал литературу и юриспруденцию, писал памфлеты, создал энциклопедию сыров, перевел «Илиаду», интересовался многими науками – химией, математикой, историей. Участвовал в заседаниях французской академии наук, посвященных вопросам воздухоплавания (умел парить и заставлял парить других). А еще он был интересным и остроумным собеседником. Все это позволяло ему сблизиться со многими выдающимися личностями своего времени. Казанова всегда был в поиске, постоянно чем-то увлекался. Единственный, по его словам, потерянный день в его жизни – это когда он в Петербурге проспал 30 часов кряду. Вся его жизнь была непрерывным движением от одного города к другому, от одной любви к другой, от удачи к неудаче, а затем к новому успеху – и так без конца. Перпетуум мобиле дель Казанова! Откуда появился такой «шустрик»? Джованни Джакомо Казанова родился 2 апреля 1725 года в Венеции. Его матерью была Занетти Фарусси, молоденькая актриса, слывшая ветреной особой. Мужем ее был танцор Казанова. Но сам Джакомо предполагал, что отцом его был Микеле Гримани, происходивший из почтенной театральной семьи. Воспитывала мальчика бабушка. Затем семинария, из которой Казакову выгнали за неблаговидные поступки, и венецианская армия. Воина из Казановы не получилось, и он начал вести жизнь «свободного художника» за счет своего природного умения добывать деньги и покорять женщин. Он перебирается из страны в страну, «путешествуя из удовольствия». Вся жизнь Казановы – это жажда знаний, чувственных развлечений и путешествий. Он побывал при всех монарших дворах Европы, выполняя дипломатические поручения многих правительств. А какие знакомства он водил! С Папой римским, Вольтером и Жан-Жаком Руссо, с Бахом и Моцартом, Гёте и Шиллером, мадам Помпадур и Екатериной Дашковой, с королями и императорами. Трижды давала ему аудиенцию Екатерина Великая. В Россию Казанова отправился в декабре 1764 года. В Петербурге он быстро освоился и вскоре был на короткой ноге с всесильными братьями Орловыми и Никитой Паниным. Желая заработать, он предложил правительству свой проект улучшения земледелия в России и реформу русского календаря. «Я просил работы, был представлен императрице, но счастье не способствовало мне, – жаловался Казанова. – В России в цене лишь те люди, которых позвали. Кто приходит сам, тот редко находит счастье». В Петербурге Казанова жил на Миллионной улице, но миллионов в России, увы, не заработал. Неудачи подстерегали Казанову не только в России. В 30 лет за увлечение алхимией и чернокнижием (этим он тоже интересовался) Казанова был судим инквизицией и посажен в мрачный венецианский каземат. Через 15 месяцев он совершил дерзкий побег. Но это еще не все. Долговая тюрьма в Париже, многочисленные дуэли – чего только не было в его жизни! И все же главное – женщины. Мне это имя незнакомо: Как это вкрадчиво: Джа-комо… Как тяжкий бархат черный, — да? Какая в этом нежность: Джа… Так шепчет одно из юных созданий в цветаевском «Фениксе», который был написан летом 1919 года. В предисловии поэтесса признается: «Это не пьеса, это поэма – просто любовь, тысяча первое объяснение в любви к Казанове…» Цветаева, конечно, опоэтизировала своего кумира. Для нее он был скорее символом любви, чем живым человеком во плоти и крови. Сексуальное пробуждение Казановы было ранним. Если верить его записям, уже в 16 лет он соблазнил сразу двух юных сестер. Дальше по нарастающей. Казанова показал себя настоящим сексуальным атлетом («…и вот началась моя шестая подряд гонка» – читаем мы в его мемуарах). Казанова в равной мере стремился взять в любовный плен аристократку и трактирщицу, монахиню из захолустной обители и ученую даму, прислужницу в бернских купальнях, какую-то безобразную актрису и даже ее горбатую подругу. Он соблазнял всех, отдаваясь внезапно вспыхнувшему желанию; при этом следовал правилу – двух женщин легче соблазнить вместе, чем порознь. Казанова был гурманом. Каждая встреча с женщиной для него – настоящий праздник. Он писал: «Запах женщин, которых я любил, всегда был очень приятен для меня». Не только гурман, но и дегустатор!.. Однажды Казанова умудрился соблазнить молодую монахиню через решетку монастыря. Он так распалил бедную женщину, что она с вожделением выполнила… выразимся по-научному: феллатио. В своих мемуарах об этом эпизоде Казанова поэтически написал: «Она просто высосала квинтэссенцию моей души и моего сердца». Западные специалисты по эротике скрупулезно подсчитали количество женщин, с которыми Казанова вступил в сексуальные отношения. Ради этого они проштудировали все 12 томов его воспоминаний, изучая страницу за страницей. Итог: 132 женщины, названные инициалами или описанные еще каким-либо образом, и бессчетное количество неназванных. Собранный статистический «материал» представлен следующим образом. Национальность любовниц Казановы: итальянки – 47, француженки – 19, швейцарки – 10, немки – 8, англичанки – 5, гречанки – 2, испанки – 2, польки – 2, голландки – 1, русские – 1. Возраст любовниц: 11–15 лет – 22, 16–20 лет – 29, 21–29–15, 30–39 лет – 5. Возраст остальных женщин не выяснен. Ясно одно: Казанова тяготел к молодым созданиям и игнорировал женщин старше 40 лет. Кем были его любовницы: служанки – 24, богатые женщины из благородных семейств – 18, женщины королевских кровей – 15, проститутки – 11 известных и неопределенное количество неизвестных. А еще 7 актрис, 6 танцовщиц, 6 крестьянок, 3 певицы, 2 монахини, 1 рабыня. Семейное положение его женщин: одинокие – 85, замужние – 11, вдовы – 5. Семейное положение остальных неизвестно. Общие эротические сведения, почерпнутые из его мемуаров: количество женщин, лишенных им девственности, – более 30, групповой секс (как минимум с двумя женщинами) – 12 случаев, оргии – 1. Рекордное количество соитий с одной той же женщиной за сутки – 13, самый кратковременный половой контакт – 15 минут, самый продолжительный – 7 часов. Наибольшее количество оргазмов, испытанных женщиной во время одной его эрекции, – 14. Нормального, ординарного человека такая статистика ошеломляет. Но она отнюдь не рекордная. Те же спецы считают, что Сара Бернар, Гюи де Мопассан, лорд Байрон и Элви Пресли по эротическим приключениям явно превзошли первого любовника в мире. Превзошли-то превзошли, но слава истинного покорителя женщин осталась все же за Казановой. Стефан Цвейг, тонкий аналитик и психолог, в книге «Три певца своей жизни: Казанова, Стендаль, Толстой» попытался проникнуть в тайну успехов великого соблазнителя. Вот что он пишет о Казанове: «В этом крепком чувственном теле отсутствуют даже зачаточные формы моральной нервной системы. И в этом кроется разгадка легкости и гениальности Казановы: у него, счастливца, есть чувственность, и нет души. Никем и ничем серьезно не связанный, не стремящийся ни к каким целям, не обремененный никакими сомнениями, он может извлечь из себя жизненный темп совершенно иной, чем у прочих целеустремленных, нагруженных моралью, связанных с социальным достоинством, отягченных нравственными размышлениями людей, отсюда его единственный в своем роде размах, его ни с чем не сравнимая энергия…» И далее Цвейг пишет, что «…робкие юноши напрасно будут перелистывать мемуары Казановы, чтобы вырвать у мастера тайну его побед: искусству соблазна так же нельзя научиться из книг, как мало изучить поэтику, чтобы писать поэмы. У этого мастера ничему не научишься, ничего не выудишь, ибо не существует особого секрета Казановы, особой техники завоевания и приручения. Вся его тайна – в честности вожделений, в стихийном проявлении страстной натуры…» И оттого – продолжим цитату – «…каждая женщина, отдавшаяся ему, становится более женщиной, более знающей, более сладострастной, более безудержной; она открывает в своем до тех пор равнодушном теле неожиданные источники наслаждения, она впервые видит прелесть своей наготы, скрытой дотоле покровами стыда, «она познает богатство женственности…» Вот так-то. Кстати, Казанова никогда не был женат, ибо считал, что семейная жизнь – это «могила для любви». Уже под старость, в Лондоне, он сказал одной даме: «Я распутник по профессии, вы приобрели сегодня дурное знакомство». В предисловии к своим мемуарам он пишет: «Главнейшим делом моей жизни были чувственные наслаждения, более важного дела я не знал никогда». Нет женского постоянства, Есть только миллионы уст пленительных… — так утверждает Казанова в пьесе «Феникс» Марины Цветаевой. Исколесив всю Европу, взбудоражив женскую часть ее населения (одни слухи о нем волновали тысячи женщин!), Казанова обрел тихую пристань в Богемии, в замке Дукса, недалеко от города Теплице. Владелец замка граф Вальдштейн предложил ему за 1000 талеров в год стать его библиотекарем. Разумеется, должность была чисто формальной – сановник книгами не интересовался, но ему льстило, что Казанова служит у него. Здесь, в Северной Чехии, легендарный венецианец провел остаток своей жизни – целых 13 лет. Здесь он написал прославившие его мемуары, которые назвал «Исповедь моей жизни»; благодаря им он и стал, собственно говоря, идолом и кумиром в храме мировой Любви. «Все это безумство молодости, – признавался автор «Исповеди», – вы увидите, что я смеюсь над ними, и если вы добры, то посмеетесь над ними вместе со мной… Я надеюсь понравиться вам, но если ошибусь при этом, то, признаюсь, буду огорчен не настолько, чтобы раскаяться, ибо ничто не может помешать мне немного развлечься!» Лишенный любви, Казанова развлекался в воспоминаниях! Сексуальные силы Казановы стали ослабевать после 40 лет. Это было великим разочарованием для него. Оставалось только одно: книги и еда. Один из современников писал по этому поводу: «Поскольку он уже не мог быть господом в райских садах, он стал волком за обеденным столом». Казанова много ел и много читал. «Книга – как женщина, – говорил он. – Хороша она или плоха, но удовольствие должна начинать доставлять уже с самой первой страницы». В последние годы Казанова редко выбирался из замка. Самое яркое впечатление тех лет: присутствие в октябре 1787 года в Праге на премьере «Дон Жуана». В свое время Казанова предлагал Моцарту либретто к этой опере, но композитор его отверг. Казанова-старик – это, конечно, нонсенс. Нелепица. Тусклым и вялым представлен он режиссером Марио Моничелли в фильме «Казанова-70». Заглавную роль в нем исполнил Марчелло Мастроянни. Другим выглядит Казанова в фильме Эдуарда Нирманса «Возвращение Казановы». Ален Делон, играющий главного героя, показывает, как все ухищрения былого великого соблазнителя – слова, клятвы, жесты, телодвижения – никак не действуют на женщин. И тогда в ход пускается последний аргумент: деньги! Деньги и обман. Любовная партия выиграна, но грош цена такой победе. Это не величие Казаковы, это – его поражение. Еще одного Казанову представил в одноименном фильме Федерико Феллини. У Феллини этот персонаж трагичен. При любом королевском дворе он никому не нужен как личность, как ученый, как литератор. Двору, толпе нужен лишь Казанова как «машина любви», и в конце фильма показано, как великий любовник вынужден совокупляться с механической куклой. Казанова в отчаянии, он понимает, что все его любовное искусство идет лишь на потеху сытой толпе. Но это в фильме. В жизни все обстояло не так, и Казанова тешил не двор и не плебс, а исключительно самого себя. Последние годы были безрадостны. Женщины ушли из его жизни, хотя шлейф соблазнителя за ним еще волочился. И когда в замке, где он жил, забеременела дочь привратника юная Франческа Бучиони, то все были уверены, что тут не обошлось без участия библиотекаря. Но потом выяснилось, что не библиотекарь Казанова сжимал в объятиях дочь привратника, а придворный живописец Франц Шоттнер. Джакомо Казанова давно уже не играл роль любовника, скорее он выполнял роль комического старика. «Я перестал жить и начал медленно умирать… Я потерял желание хоть что-то делать, чтобы вызвать любовь женщин. А сами они больше не желали в меня влюбляться», – с горечью признается он в своих дневниковых записях. Старость омрачилась еще и болезнью: появились боли в горле, трудно было принимать пищу. Умирал Казанова мучительно и долго. Однако и мучениям пришел конец, и в книге гражданских актов появилась запись, гласившая, что 4 июня 1798 года, в чешском Духцове, в доме № 1 скончался «господин Якуб Кассанеус, венецианец». Его похоронили на погосте церкви Св. Барбары, но позднее прах Казаковы были перезахоронен, и до сих пор неизвестно, где точно. В этом его посмертная судьба схожа с Моцартовой: оба остались без могил. Отчего умер Казанова? Есть три версии: рак горла, рак простаты и сифилис. Еще раз отметим – Казанова мучился и подумывал о самоубийстве: «Кто не может жить хорошо – пусть не живет плохо». Однако он не стал накладывать на себя руки и дождался естественного финала. О предстоящем расставании с жизнью и с женщинами Казанова написал в мемуарах: «Смерть – это чудовище, которое отрывает зрителя от великой сцены, прежде чем кончится пьеса, которая бесконечно интересует его!» Говоря высоким слогом, Джакомо Казанова отволновался и ушел из театра жизни, обретя вечный покой и последующим поколениям вечное беспокойство оставив. Все мы – его ученики, и в большинстве своем ученики бездарные. Ведь учитель говорил: «Любовь без слов – ничто». А мы с вами или забываем, или вовсе не знаем слов любви, не пользуемся ароматной приправой к блюду любви. Оттого-то у нас все буднично, постно и пресно. «Что такое любовь? – читаем мы в мемуарах Казановы и тут же получаем ответ: – Это род безумия, над которым разум не имеет никакой власти». В другом месте Казанова выразился иначе: «Любовь – это только любопытство». Ах, как хочется быть все время любопытным! Узнавать и изведывать что-то новое!.. Ах, Казанова, наш вечный соблазнитель и искуситель!.. Великий олимпиец Жил я в безумное время и сделаться так же безумен Не преминул, как того требовал век от меня     Гёте. Эпиграммы. 1790 Мирозданье постигая, Все познай, не отбирая: Что – внутри, во внешнем сыщешь; Что – вовне, внутри отыщешь. Так примите без оглядки Мира внятные загадки. Нам в правдивой лжи дано Жить в веселье строгом: Все живое – не одно, Все живет – во многом.     Гёте. Из стихов последних лет Есть фигуры, возвышающиеся над человечеством. Гиганты духа. Великие олимпийцы. Сегодня, увы, мы редко обращаемся к ним. Нас больше привлекают сиюминутные кумиры, которые отнюдь не блещут интеллектом. Временные болотные огоньки. И это очень прискорбный факт. У поэта Леонида Мартынова есть строки: Редко перечитываем классиков. Некогда. Стремительно бегут Стрелки строго выверенных часиков. Часики и классики не лгут. Так вот, один из гигантов-олимпийцев Иоганн Вольфганг Гёте никогда не лгал. Ну разве что самую малость, ради дипломатических уверток или обольщения женщин, но это всегда простительно. А так, по-крупному, Гёте был безукоризненно честен. К тому же многое знал и многое предвидел. И вообще удивительный человек. Великий прозаик, великий поэт, а еще – ученый и государственный деятель. Еще при жизни Гёте вокруг его имени роились всевозможные легенды. Одним только своим величественным видом он вызывал трепет. Генрих Гейне, впервые увидев его, искренне удивился, что тот понимает немецкий: сам он чуть было не обратился к нему по-гречески. Гёте выглядел как бог, отмечает Гейне. Действительно, только бог мог стать зачинателем целого направления в культуре XVIII века, получившего название «Буря и натиск». Первую славу ему принес роман «Страдания молодого Вертера» (1774). Вертер попал в нерв эпохи своим бунтом против филистеров. Этой книгой зачитывались и монаршьи особы, и бродячие ремесленники, дворяне и купцы, юноши и старцы. Робеспьер читал ее в ночь накануне казни, а Наполеон возил с собой в походы. Книга волновала всех. По признанию критиков, «Страдания молодого Вертера» – это вершина мировой литературы «чувствительного индивидуализма». Читал «Вертера» и Пушкин, он назвал гётевского героя «мятежным мучеником». В книге «“Фауст” Гёте» Лев Копелев добавляет: «И действительно, выстрел Вертера был мятежом, но его мятеж мог быть только мученическим, самоубийственным. Французские ровесники Вертера полтора десятилетия спустя стреляли на улицах Парижа, на полях битв. А в Германии его гневные и слезные излияния стали такой же модой, как «вертеровский костюм» – синий фрак и желтые панталоны, – в котором еще долго щеголяли молодые немцы. Несколько юношей застрелились, подражая книжному герою». Еще больший успех выпал на долю «Фауста». Над этой драмой Гёте работал почти целую жизнь: начатая примерно в 1770 году, она была завершена в 1831-м. «Фауст» – это не только кладезь мудрости и творческих озарений его создателя, но и превосходнейшая литература. А проще говоря, шедевр. Для немцев «Фауст» – что для русских «Горе от ума»: собрание крылатых выражений и стихотворных хлестких поговорок. Одну из них любил цитировать Ульянов-Ленин: «Теория, друг мой, суха, но зелено вечное дерево жизни». Однако наш вождь иначе, чем Гёте, смотрел на дерево жизни, старательно обрезая его самые плодоносные и творческие побеги. Да, «Фауста» надо непременно читать и перечитывать. В нем, как говорится, про все написано – и про нашу российскую историю тоже. Не верите? Все близкое отходит вдаль, а давность, Приблизившись, приобретает ясность. И точно: история России является нам все более полной, во всей красе и ужасе раскрытых документов и архивов, а вот «близкое», сегодняшнее выглядит все более сложным и непонятным. Споры и дискуссии, по какому пути идти России, становятся все более ожесточенными. Одни уверенно говорят: надо идти туда! Другие указывают в противоположную сторону. И все без исключения выдают себя за знатоков и держателей истины. Послушаем, однако, что говорят персонажи Гёте: Вагнер Но мир! Но жизнь! Ведь человек дорос, Чтоб знать ответ на все свои загадки. Фауст Что значит знать? Вот, друг мой, в чем вопрос. На этот счет у нас не все в порядке. Немногих, проникавших в суть вещей И раскрывавших всем души скрижали, Сжигали на кострах и распинали, Как нам известно, с самых давних дней. Гётевскому Фаусту неведом оптимизм всезнания. Он убежден в том, что «у природы крепкие затворы» и она не отдает своих тайн. В «Фаусте» много драматических сюжетных линий, но финал драмы оптимистичен: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой!» Все это, конечно, так. Но еще многое зависит от судьбы и его величества случая (если бы я верил в астрологию, то непременно написал бы: и от расположения звезд на небе). В этом смысле Гёте был удачником из удачников. Крепкое здоровье позволило ему прожить долго. Реализовать практически полностью свой талант. Иметь прижизненную славу, не уступающую, пожалуй, посмертной. Получить признание коллег. Жить в ладу с властью. Не знать, что такое нужда. Да плюс ко всему этому любовь женщин – в юности и в старости. Кому, скажите, такое выпадало в жизни? Сервантесу пришлось изведать тюрьму. Байрон умер молодым от лихорадки (о нем дальше в этой книге). Шелли утонул молодым. Пушкин, Лермонтов, Лорка – все были убиты в молодом возрасте. Бальзака и Достоевского постоянно терзали долги. Мопассана постигло безумие. Чехова свела в могилу чахотка. Маяковский, Есенин, Марина Цветаева покончили жизнь самоубийством. А душевные муки и терзания Льва Толстого?.. Этот список можно продолжать до бесконечности. А Гёте? Он стоит как бы в стороне от жизненных невзгод, неурядиц и страданий. Пожалуй, единственно ему одному Фортуна решила отвесить удачу полной мерой. Может быть, Гёте только не хватило размаха деятельности, но, с другой стороны, Веймарское герцогство (карликовое государство со 100 тыс. жителей) сохранило ему силы и время. И тут Гёте повезло: пригласил к себе герцог Карл Август и стал его вполне благожелательным покровителем. Великий лирик неплохо проявил себя и на поприще экономики и политики. С 1775 по 1782 год Гёте попеременно возглавлял различные ведомства и везде упорно стремился осуществлять прогрессивные реформы. Руководя Военной коллегией, он почти вдвое сократил «армию» – с 600 солдат до 310 (и не надо смеяться при этом, солдат в Веймарском герцогстве «стоил» значительно дороже, чем в нашей бедной России). Так что Гёте добился заметного сокращения военного бюджета. Он организовал восстановление заброшенных каменоломен, заботился о прокладке и сохранности дорог, старался упорядочить финансы и даже сократил расходы на герцогский двор (по тем временам неслыханно дерзкий акт). Но это не все. Гёте запретил применение пыток и устранил некоторые наиболее жестокие средневековые законы и правила уголовного судопроизводства. По его инициативе и под его руководством был учрежден постоянный театр, он усиленно заботился об Иенском университете, оставался его попечителем до конца жизни. В 1782 году Гёте стал главой правительства – премьер-министром и одновременно управлял финансами, лесоводством и личными земельными владениями герцога. Другое дело, что многие его начинания наталкивались на препятствия со стороны веймарских аристократии и бюрократии, большинство из его нововведений попросту саботировались. «Не понимаю, как это судьба умудрилась припутать меня к управлению государством и к княжескому дому», – писал с горечью Гёте в 1784 году своему другу. Десять лет государственной деятельности затормозили все его литературные планы, но все же урывками он продолжал творить за письменным столом. Однако от больших дел отвлекало и множество мелких: писание фарсов и оперетт для придворного театра, на подмостках которого в качестве актеров и актрис выступали родственники герцога и придворные. В конце концов Гёте почувствовал, что больше не в силах тащить всю эту ношу, и тайно, под чужим именем уехал в Италию. Это произошло в 1786 году. Постранствовав по Европе, Гёте возвращается в Веймар и создает роман «Годы учения Вильгельма Мейстера», а потом – «Годы странствий Вильгельма Мейстера». Но о всех литературных трудах великого олимпийца и не расскажешь, впрочем, это не задача данного этюда. Стоит лишь упомянуть, что в 1794 году герцог Карл Август «за многолетние заслуги» и «большое расположение» подарил «господину тайному советнику фон Гёте» красивый и добротный дом с садом на улице Фрауэнплац. Он сохранился и по сей день – это одна из достопримечательностей современного Веймара. Большой дом позволил Гёте широко развернуть свою страсть: коллекционирование. Он собирал камни и растения, книги и рукописи, монеты и медали, картины и скульптуры, керамику и фарфор. Особую слабость питал к гипсовым копиям античных скульптур. Может быть, в этом проявлялась его душа олимпийца? Как ему хватало на все времени? Вопрос праздный. Он был Гёте. Он был Богом. Ему от природы было дано значительно больше, чем любому из живущих на Земле. Гёте и Россия Его в России знали. Ценили. Переводили. И Жуковский, и Тютчев, и Огарев, и Фет. Замечательно представил немецкого классика Михаил Лермонтов в своем стихотворении «Из Гёте»: Горные вершины Спят во тьме ночной; Тихие долины Полны свежей мглой; Не пылит дорога, Не дрожат листы. Подожди немного, Отдохнешь и ты. А потом настали советские времена. В 1932 году по случаю 100-летия со дня смерти Гёте в стране проводились гётевские торжества. Любопытна запись Корнея Чуковского в дневнике от 23 марта: «Гъте. Гёте (Гьоте) и даже Гёте (как дитё). Одна комсомолка спросила: – И что это за Гёте такое? В самом деле, ни разу никто не говорил им о Гёте, им и без всякого Гёте отлично – и вдруг в газетах целые страницы об этом неизвестном ударнике – как будто он герой какого-нибудь цеха. И психоз: все устремились на чествование этого Гёте. Сидя у Халатова в прихожей, я только и слышал: нет ли билета на Гъте, на Гьоте, на Гёте. А дочь Лядовой спросила ее по телефону: – У тебя есть билет на Гнёта? Говорят, тоска была смертная…» Что можно сказать по этому поводу? Горько и смешно. А разве не удивительны начертанные на титуле сказки Горького «Девушка и смерть» слова Сталина: «Эта штука посильнее «Фауста» Гёте»? Эта знаменательная надпись появилась 11 октября 1931 года. А еще раньше, в 1915 году, Владимир Маяковский в поэме «Облако в штанах» низвергнул Гёте с высот поэзии на грешную землю: Что мне до Фауста, феерией ракет скользящего с Мефистофелем в небесном паркете! Я знаю — гвоздь у меня в сапоге кошмарней, чем фантазия у Гёте! Короче, грош цена вашему Фаусту! И плевать было Маяковскому и всему победившему пролетариату в стране, что Фауст – это герой мировой литературы, что рисунки к нему делал Эжен Делакруа, а Шарль Гуно сочинил целую оперу. Однако ниспровергатели-нигилисты недолго правили бал. Спустя 115 лет после первого перевода Эдуарда Губера к «Фаусту» приступил Борис Пастернак. Это была целая лирическая река в 600 страниц, которую, не считаясь с часами дня и ночи, создавал Борис Леонидович. И, наконец, под новый 1954 год перевод увидел свет, и безмерно счастливый Пастернак написал шуточные строки: Сколько было пауз-то С переводом «Фауста». Но явилась книжица — Все на свете движется. Благодетельные сдвиги В толках средь очередей: Чаще выпускают книги, Выпускают и людей. После смерти тирана из лагерей стали возвращаться оклеветанные «враги народа». Вместе с ними к читающей публике пришел пастернаковский «Фауст». Перевод «Фауста» по праву считается высшим достижением Пастернака в этой области. Он вызвал много откликов и исследований у нас и за границей, главным образом в Германии. На этом, пожалуй, поставим точку и вернемся к главному герою нашего повествования и поговорим о его частной жизни. Женщины господина тайного советника Иоганн Вольфганг родился 28 августа 1749 года во Франкфурте-на-Майне в семье имперского советника Иоганна Каспара, образованного и почтенного бюргера. Но не отец оказал большое влияние на юного Гёте, а мать, Катарина Элизабет Гёте, Frau Aja, как ее называли. Она всячески ограждала любимого сына от черствых отцовских методов закаливания и способствовала тому, чтобы мальчик рос в естественных, нестесненных условиях. Своеобразная была женщина, и при этом с очень спокойным и ровным нравом. Характерный штрих: слугам она приказала никогда не сообщать ей печальных новостей, однажды ей даже побоялись сказать, что заболел ее сын. К счастью, он поправился без материнского участия. Во всех житейских вопросах она всегда старалась сохранить невозмутимость, но вместе с тем любила смех и веселье. От матушки – любовь моя К рассказам и веселью, — писал, вспоминая свое детство, Гёте. Словом, будущий гений рос маменькиным сынком, нежным и романтичным мальчиком – как впоследствии выяснилось, с чрезвычайно влюбчивым сердцем. Самое время приступить к пересказу любовных увлечений Иоганна Вольфганга. Первая – Гретхен. Гёте всего 15 лет, а очаровательной блондинке значительно больше, она вполне созревшая женщина, и Гёте, как она считала, до нее не дорос, так, забавный влюбленный мальчик. Гретхен откровенно смеялась над его чувствами. А он? Он воплотил свою первую влюбленность в образ чарующей фаустовской Гретхен. Гретхен – это немецкая национальная героиня, вроде нашей Василисы Прекрасной или бедной Аленушки. Следующая любовь – Кетхен, точнее Анна Катарина Шёнкопф, дочь одного из трактирщиков в Лейпциге, куда уехал Гёте, чтобы стать студентом. В своих воспоминаниях он ее называет то Анхен, то Аннет. Ей 19 лет, она весьма чувствительна, а Гёте очень и очень красноречив, и молодая девушка не остается равнодушной к пылким словам и красноречивым вздохам молодого поэта. Происходит сближение двух молодых людей, но вскоре и резкое отторжение. Гёте ревнив и капризен, и Кетхен не в силах снести этого. Разрыв. Юноша испытывает неслыханные душевные муки (романтик, куда же денешься). А узнав, что Кетхен выходит замуж, и вовсе заболел: открылось легочное кровотечение. Ему удалось еле-еле выкарабкаться из любовной пропасти, из бездны отчаяния. Он пишет ей письма: «Вы мое счастье! Вы единственная из женщин, которую я не мог назвать другом, потому что это слово слишком слабо в сравнении с тем, что я чувствую». Плодом этой любви явилась пьеса «Хандра влюбленного». Такие плоды – не редкость. У любого творца – художника, писателя, поэта – все любовные переживания, пройдя через фильтр души, становятся кристаллами слов, рассказом о любви и ее перипетиях. Гёте – не исключение, а лишнее подтверждение тому, недаром он сам признавался: «Все мои произведения – только отрывки великой исповеди моей жизни». Лейпциг – город неудачной любви для Гёте, но и Страсбург, куда его отправили для изучения юриспруденции, тоже оказался не совсем приветливым городом в плане чувств. В те годы, когда там появился Гёте, Страсбург был увлечен танцами. Танцевали все. Как заметил один из европейских политиков, танцы очень отвлекают от революции, танцы – это благо для народа. Гёте молод и охотно вписывается в обстановку общего веселья, для чего берет уроки у местного танцмейстера. На его беду, у этого танцмейстера две дочери – Люцинда и Эмилия. Нетрудно догадаться, чем закончились уроки танцев: кто-то кого-то полюбил. Да, но в запутанной комбинации: Гёте полюбил Эмилию, а Люцинда полюбила Гёте. По этому поводу вспоминаются стихи другого немецкого классика, Генриха Гейне: Всё это старо бесконечно И вечно ново для нас, И тот, с кем оно приключится, Навеки сердцем угас. Нет, Гёте сердцем не угас, это было закаленное любовью сердце, но ему пришлось пережить трагикомическую сцену выяснения отношений между сестрами. Когда юноша, выяснив, что нет никаких шансов на взаимность с Эмилией (у нее был жених), пришел прощаться к сестрам в дом, те начали «рвать его на части». Люцинда в исступлении кричала: – Этот человек никогда не будет моим, но и твоим он никогда не будет. Бойся моего проклятия! Да обрушится горе на ту, которая первая поцелует его после меня! Ну, можешь теперь бросаться ему на шею! Посмей!.. Гёте в страшном изумлении и некотором испуге покинул дом танцмейстера: такие танцы были ему явно не по душе. Но на этом «страдания молодого Вертера», то есть Иоганна Вольфганга Гёте, не закончились: сердце требовало новых любовных переживаний, ведь ему было всего 20 лет. И новое приключение сердца он нашел в Зозенгейме. Тихая деревня после шумного города, и вместо двух шумных и эксцентричных сестер одна девушка, но какая! Маленькая живая Фридерика со вздернутым носиком и весело блестевшими глазами, на этот раз дочь не танцмейстера, а благочинного местного пастора. Вспыхнувшая любовь длилась ровно два дня, ибо в Зозенгейме молодой человек был всего лишь проездом, направляясь во Франкфурт. Всего два дня, но за это короткое время сердце его успело раскрыться для любви, как раскрывается цветок, тянущийся навстречу солнечным лучам. Увлеченность Гёте была такова, что он сделал предложение Фридерике, но, поостыв, понял, что их брак невозможен: оба находились на разных ступенях социальной лестницы. Это понимала и Фридерика, поэтому с ее уст не сорвалось ни единого слова укоризны. Расставание было нежным и полным слез. Гёте уехал, но еще долго помнил очаровательную деревенскую девушку, а она осталась верна ему до могилы. Несмотря на многочисленные предложения, Фридерика так и не вышла ни за кого замуж. В ее сердце царил только Гёте, сначала всего лишь велеречивый студент, а потом – великий поэт Германии. Одна любовь заглушает другую. Старая истина, правда, оказалась неприменима к Фридерике, но к Гёте подошла вполне. Попереживав и поплакав в душе, он с головой окунулся в работу, приступив к плану создания двух своих произведений – «Прометей» и «Фауст», которые обессмертили его имя. Но литературный труд не избавил его от новых сердечных испытаний. 9 июня 1772 года 23-летний Гёте повстречал Шарлотту Буфф или, как ее называли, Лотту. Девушка была дочерью статского советника и, следовательно, ровней ему по социальному статусу. Лотта была юна, нежна, красива и к тому же обладала веселым характером, что всегда импонировало Гёте. Он мгновенно влюбился во все ее достоинства, но… Но у Лотты был один существенный недостаток: она уже сделала свой выбор и весьма благоволила жениху – тезке поэта Иоганну Кёстнеру. Судьба словно бы испытывала сердце Гёте на прочность. Отчаянию молодого человека не было предела, он даже подумывал о самоубийстве и каждый вечер ложился спать, держа кинжал под подушкой, с таким расчетом, чтобы поутру решительно покончить счеты с жизнью. Но наступало утро, забывались черные ночные мысли, кинжал оставался нетронутым, а жизнь тем временем брала свое. Хотелось страдать и работать. Гёте решительно покидает дом Лотты и тут же садится за новый роман – роман, пропитанный насквозь его несчастной любовью. Он дал ему название «Страдания молодого Вертера». Вертер – это поэтический его двойник. Вот маленький отрывочек из романа: «В глубоком отчаянии бросился он к ногам Лотты, схватил ее руки, приложил к своим глазам, ко лбу…» Бедная Лотта! «Сознание ее помутилось, она сжала его руки, прижала к своей груди, в порыве сострадания склонилась над ним, и их пылающие щеки соприкоснулись. Все вокруг перестало существовать. Он стиснул ее в объятиях и покрывал неистовыми поцелуями ее трепетные лепечущие губы…» Но нет! Она не отдалась. Она сопротивлялась. Она взывала к благоразумию потерявшего голову молодого человека. «– Вертер! – крикнула она сдавленным голосом, отворачиваясь от него. – Вертер! – и беспомощным движением попыталась отстранить его. – Вертер! – повторила она тоном благородной решимости…» Далее героиня объявляет, что Вертер никогда ее больше не увидит. Любовь разбита. Все притязания беспочвенны. Вертер кончает жизнь самоубийством. Гёте написал своего «Вертера» – и излечился от любовного недуга, хотя, возможно, не до конца. И спустя пять десятилетий «угольки былой страсти еще тлели» – эти его слова записал Эккерман, секретарь и летописец последних гётевских дней. Любопытно и то, что, расставшись, Гёте и Лотта встретились на склоне лет. Лотта была старушкой с трясущейся головой. Когда она покинула его дом-дворец, Гёте не удержался от восклицания: «В ней еще многое осталось от прежней Лотты, но это трясение головой! И ее я так страстно мог любить когда-то! И из-за нее я в отчаяньи бегал в костюме Вертера! Непостижимо, непонятно…» А что непонятно? На мой взгляд, все понятно: у каждого возраста – свой идеал и своя любовь. В молодые годы нравится одно, в зрелые – другое, в старости – третье. Меняется любовь, меняется тип женщин, которых мы любим. Это ведь в природе вещей. Конец 1774 года. В жизнь 25-летнего Гёте входит еще одна прелестная девушка – Елизавета Шёнеман, Лили, как называют ее близкие. Лили – дочь банкира, дом полной чашей, приемы, музыкальные вечера, и Гёте приходится соответствовать стилю жизни франкфуртского магната. Об этом он пишет в письме одной из своих знакомых: «Представьте себе, если можете: Гёте в галунах, франт с головы до ног, среди блеска свечей и люстр, в шумном обществе, прикованный к карточному столу парой прекрасных глаз, рассеянно рыскающий по собраниям, концертам, балам, с легкомысленной ветреностью волочащийся за привлекательной блондинкой, – таков теперешний карнавальный Гёте!» Усмешка над собой – удел мудрости. Но Гёте не до мудрости, он снова влюблен, снова пылает чувствами, снова во власти лирического вдохновения. Он пишет знаменитую элегию «Парк Лили», посвящает новой возлюбленной ряд стихотворений: «Уныние», «Блаженство уныния», «На море», «Осеннее чувство», «Белинде» и т. д. Короче, вновь переплав личных чувств в лирические строки. Дело шло к браку, но он не состоялся, хотя и произошло обручение. Что-то разладилось в механизме взаимной любви, какие-то шестеренки и колесики не состыковались, и отсюда сбой. Часы любви перестали ходить. Лили вышла за страсбургского банкира (может быть, посчитала, что банкир значительно надежнее, чем поэт?), а Гёте записал в свою записную книжку следующие слова: «Лили, прощай! Во второй раз, Лили! Расставаясь в первый раз, я еще надеялся соединить нашу судьбу. Теперь же решено: мы должны порознь разыграть наши роли. Я не боюсь ни за себя, ни за тебя. Так все это кажется перепутанным. Прощай!» То есть Гёте уже не тот, каким был. Повзрослел. Ни о каком кинжале не идет и речи. Встретились – расстались, все по жизни. И вообще, жизнь – это театр, и надо дальше «разыгрывать наши роли». Не следует забывать, что Гёте был не только поэтом, но и драматургом, и умел расписывать роли и раскручивать сюжет. Расставание, разлука – всего лишь один из актов многоактной пьесы. Вскоре на гётевском небосклоне засияла новая звезда – Шарлотта фон Штейн. В отличие от прежних влюбленностей поэта, молоденьких и неопытных девушек, Шарлотта зрелая дама, ей 33 года, она замужем за обершталмейстером веймарского двора и ко всему прочему многодетная мать: семеро деток, мал мала меньше! Но, естественно, для женщины обеспеченной дети не помеха. Шарлотта живет своей жизнью, принимает гостей, участвует в балах и кружит головы своим молодым и старым поклонникам. Их встреча породила взаимный восторг. Гёте видит в Шарлотте опытную и весьма искушенную женщину, сулящую ему какие-то необыкновенные радости и любовные удовольствия. А та, в свою очередь, встречает в Гёте поклонника в расцвете лет, да еще наделенного большим талантом. Это ей льстит, другого такого мужчину во всем Веймаре днем с огнем не сыщешь! Но… Во всех ранних любовных историях Гёте приходится ставить это многозначительное «но», которое всегда ведет к какому-то новому неожиданному повороту сюжета. В данном случае «но» было в следующем. Как пишет Н. Дубинский: «его любовь к Шарлотте была платоническая. Они обменивались страстными признаниями, писали друг другу пламенные письма во время разлуки, но никогда не заходили за черту дозволенного, хотя муж Шарлотты бывал дома всего раз в неделю». Это одна версия. Есть и другая, что все же «заходили за черту дозволенного». Но кто знает, что было на самом деле? Известно лишь одно: когда Гёте сошелся с Христианой Вульпиус, которая в дальнейшем стала его женой, Шарлотта воспылала гневом и, вытребовав назад свои письма, в ожесточении сожгла их, а с Гёте прекратила всякие отношения. Более того, ее ожесточенность пошла дальше. Шарлотта фон Штейн, обладая неплохим литературным даром, написала драму, точнее некий пасквиль, направленный против Гёте. В нем она изобразила своего бывшего поклонника глупейшим хвастуном, грубым циником, тщеславным до смешного, вероломным лицемером, безбожным предателем. Надо сказать, ее крайне возмутила не сама измена, а личность соперницы. Она, Шарлотта фон Штейн – образованная и богатая женщина, уважаемая и почитаемая в обществе, а кто такая Христиана Вульпиус? Продавщица цветов! Простолюдинка! Вульгарная особа с лицом круглым, как яблоко! Фи!.. Нет, положительно у Иоганна Вольфганга Гёте нет никакого вкуса! Так кого же в конце концов нашел тайный советник? На ком, как говорят карточные гадалки, успокоилось его сердце? Об этом и поведем речь. «Дитя природы» – Христиана Покинув Шарлотту фон Штейн, Гёте уехал в Италию и там повстречался с некоей римской вдовушкой, которая щедро одарила немецкого поэта своими ненасытными ласками. Об этом он поведал в письме к своему «другу» Шарлотте, а та в ответ написала ему, что он стал чрезмерно «чувственным». Именно в состоянии обостренной чувственности Гёте вернулся обратно в Веймар и здесь повстречал Христиану, свою судьбу. Молодая девушка Христиана Вульпиус (иногда ее именуют Христиной) работала на фабрике Бертуха, изготовлявшей искусственные цветы. Семья была большая и без средств, билась в тисках нужды, а тут еще брату грозила потеря места, и он упросил Христиану доставить Гёте письмо с просьбой помочь ему сохранить работу или найти что-то новое: тайный советник Гёте имел вес и авторитет в Веймаре. С этим письмом и отправилась Христиана в парк Ульм, где и встретилась с Гёте. «Это была прелестная, приветливая и прилежная девушка, – пишет в своих воспоминаниях актриса Каролина Ягеман, жившая по соседству с Христианой. – На ее круглом, как яблоко, свежем личике сверкали карие глазки, а слегка вздернутые красные, как вишни, губки свидетельствовали о том, что она любит смеяться, у нее были прекрасные белые зубы, пышные каштановые локоны обрамляли лоб». Христиана и Гёте встретились, она отдала ему письмо, он посмотрел на зардевшуюся девушку, и она ему явно понравилась, как и он ей – статный красавец и к тому же знатный и богатый человек, что еще нужно бедной девушке?! Короче, в тот же день все и свершилось: небеса скрепили их союз. Не случайно, что они всегда отмечали день 12 июля – день соединения горячих сердец и жарких тел. Некоторые строфы в «Римских элегиях» Гёте несомненно посвящены Христиане. «Милая, каешься ли ты, что сдалась так скоро? Не кайся: помыслом дерзким, поверь, я не принижу тебя» – так автобиографично начинается третья элегия. Веймар кипел и клокотал. Точнее, кипели и клокотали дамы из высшего веймарского общества: Шарлотта фон Штейн, Шарлотта фон Шиллер и Каролина Гердер. Последняя в крайнем возмущении писала: «Он сделал юную Вульпиус своей избранницей, частенько приглашает ее к себе и т. д.». Это многозначительное «и т. д.». подразумевало бог знает что – какие-то неслыханные оргии. Никаких оргий не было. Просто Гёте нашел то, что давно, очевидно, искал: простую и милую женщину, которая без всяких затей отдается ему душой и телом, не требуя ничего взамен и не выставляя никаких условий. Она естественна и проста – дитя природы, как сразу окрестил ее поэт. Гёте вначале не думал жениться на Христиане. Сначала ему было с ней хорошо только в постели, но в дальнейшем он нашел в ней и массу других достоинств. В быту она была нежна, хлопотлива, заботлива, создала для Гёте душевный комфорт, а для него это было самым главным. От нее веяло покоем и гармонией, хотя она и не разбиралась в литературе и искусстве. 25 декабря 1789 года на свет появляется первое дитя их любви – Август. В июле 1790 года, за месяц до своего 41-летия, Гёте пишет в письме: «Я женился, но без торжественной церемонии». И опять взрыв негодования в обществе: мало того что выбрал себе неровню, еще и женился на ней почти тайно! Но Гёте не до пересудов. Начинается война с революционной Францией, в которой ему приходится принимать участие. Христиана остается дома одна, их соединяют только письма. Гёте пишет на прекрасном немецком литературном языке, она – на каком-то смешном родном тюрингском диалекте, да еще с немалыми ошибками. В письмах Христиана вся открыта, называет вещи своими именами, откровенно пишет о том, чего ей недостает в своем одиночестве. Такие признания не шокируют Гёте, напротив, он им тихо радуется и ласково называет Христиану «эротиконом». Под ее влиянием поэт пишет и печатает некоторые элегии с явным сексуальным подтекстом. И опять Веймар негодует: как же так можно, стихи Гёте напоминают бордель! А время катит и катит свои годы, как море катит волны. В 1791 году у Христианы рождается мертвый ребенок, в 1793-м появляется на свет девочка, которая умирает через две недели, в 1795-м – мальчик, но умирает спустя три недели, в 1802 году на свет появляется опять девочка, но ей суждено прожить лишь несколько дней. Мать Гёте, фрау Айа, скорбит, что не может «оповестить всех о рождении внучонка». 14 октября 1806 года происходит еще одно событие: в дом врываются французские солдаты-мародеры, и Христиана, не раздумывая, хватает пистолет и защищает Гёте. Пьяные солдаты вынуждены покинуть дом. Через пять дней, 19 октября 1806 года, они официально вступают в брак. Восемнадцать лет были «женаты без церемонии», и вот наконец свершилось венчание в ризнице церкви Святого Иакова. На следующий день они вместе демонстративно появляются в салоне Иоганны Шопенгауэр, которая говорит своему сыну – философу Артуру Шопенгауэру: «Думаю, раз уж Гёте дал ей свою фамилию, то и мы можем предложить ей чашку чаю». Деваться некуда, и веймарское общество скрепя сердце приняло в свои ряды «госпожу тайную советницу», чему Христиана была безмерно рада. К тому же у нее новое увлечение: танцы. В 1808 году с разрешения и одобрения Гёте она отправилась на курорт Даухштадт и оттуда регулярно посылала мужу отчеты. Вот один из них: «После обеда мы отправились на аллею, где ожидали господин Ноститц и другие, чтобы проводить нас на танцы. Там было просто прелестно. Я танцевала все, что здесь танцуют, и тотчас же протерла свои новые туфли до дыр. Протанцевала три дня кряду, и теперь меня отсюда не вытащишь. Вчера, как я потом узнала, один граф вознамерился было «затанцевать» меня в кадрили доупаду, ведь темп в ней довольно быстрый. Но я нисколько не устала; здесь обо мне много говорят, и все из-за танцев, и мне кажется, что графини немного дуются на меня, но не подают виду. После бала мне пришлось переодеться: я была мокрая, как будто вышла из ванны…» Ну разве не «дитя природы»?.. И приписка в конце письма: «Прощай и люби меня по-прежнему. Здесь, среди множества людей, нет ни одного мужчины, способного сравниться с тобой; когда узнаешь их поближе, никто не достоин уважения». Примечательно, что пишет Гёте в ответ на это, полное милого вздора, письмо: «Пришли мне с ближайшей оказией твои последние новые, до дыр протанцованные туфли, о которых ты мне писала. Мне хочется иметь хоть что-нибудь твое, чтобы я смог прижать к моему сердцу». Возникает вопрос: сохранили ли супруги верность друг другу? Флирт был несомненно. «Мой бреславец, которому я строю глазки, – пишет все с того же курорта Христиана, – так вырядился, что на него приятно посмотреть, танцует он тоже превосходно». Реакция Гёте: «Твои глазки, вижу, зашли излишне далеко, смотри, чтобы они не стали глазищами». Гёте не очень суров потому, что он сам себе позволяет кое-что. Осенью 1811 года в Веймаре появляется 26-летняя Беттина фон Арним, демоническая женщина с безудержными фантазиями. Она буквально бросается Гёте на шею. Гёте 62 года, и ему, разумеется, льстит любовь молодой женщины. Христиана все видит и переживает молча, но взрывается, когда Беттина слишком явно демонстрирует свое интеллектуальное превосходство, чтобы ее окончательно унизить. Разразился скандал, и, конечно, Христиана не искала особо тонких дипломатических выражений, чем доставила дополнительную радость своим недоброжелательницам. «Толстая половина Гёте, – так выразилась о Христиане одна из веймарских дам, – повела себя так, как мы и предсказывали». Однако здоровье Христианы постепенно начинает разрушаться. Не только недоброжелательницы, но и многие биографы Гёте отмечают, что в последние годы она пристрастилась к вину (от нее несло вином, как от открытой сорокаведерной бочки, как злобно написал один из биографов), и вполне возможно, именно вино сгубило ее в конечном счете. Она умирала тяжело, в судорогах и мучениях. В день ее смерти, 6 июня 1816, года, Гёте, которому шел 67-й год, записал: «…Пустота и мертвая тишина во мне вокруг меня». Великий лирик ощущал глубокое отвращение к смерти во всех ее видах. Когда умирал кто-то из близкого окружения, он сказывался больным и ложился в постель. Никогда не участвовал в похоронах, не хотел и слышать о посмертных масках. «Смерть – плохой портретист», – говорил он. Можно, конечно, за это осуждать его, но можно и понять: это был способ самосохранения, скорбь его раздавливала. Гёте не было, когда умирала Христиана, не было его и на ее похоронах. Христиана умерла в горьком одиночестве. Но одиноким ощутил себя и поэт, написавший в заветной тетради: «…ушло, что в жизни было мило». Когда-то, введя ее в веймарские салоны, он сказал примечательную фразу: «Представляю вам мою жену и свидетельствую, что с тех пор, как она впервые вошла в мой дом, я обязан ей только счастьем». Тогда его никто не понял и все недоумевали: как так? Поклонник «вечно женственного» выбрал себе в спутницы жизни вот это смазливое, но малообразованное существо? Однако в Христиане Гёте нашел именно то, что искал, – еще раз повторим этот довод. Недаром он писал: «Часто я сочинял стихи, лежа в ее объятиях, и легко отбивал такт гекзаметра указательным пальцем на ее спине». Ах, Иоганн Вольфганг, а может быть, и ниже? Хотя в этом случае такт гекзаметра явно бы нарушился… Но вот Христианы не стало, и что же дальше?.. Любовь с «улыбкою прощальной» После смерти жены Гёте прожил 16лет. Это не был, говоря словами Пушкина, «закат печальный». Великий олимпиец не мог жить без женщин, без их участия, обожания, без их любви. Он был слишком велик, чтобы женщины не замечали его, наоборот, они льнули к нему. Слава притягательна, как мед, и Гёте была приятна ее сладость. Кого отмечают биографы поэта? Веймарскую актрису Корону Шрётер, скромную девушку Минну Герцлиб, которая питала настоящую страсть к Гёте, и такую, что родственники, опасаясь за ее здоровье, изолировали Минну от Гёте, отправив ее в далекий пансион. Следует вспомнить и очаровательную Марианну, жену банкира Виллемера. Во время разлуки Гёте писал ей: «Сердце мое жаждет тебе открыться. Я ничего не в состоянии делать, как только любить тебя в полной тишине…» Она отвечала ему теми же признаниями, и их переписка длилась до самой смерти Гёте. И, наконец, последняя любовь – Ульрика фон Левенцов. Уже 75 лет от роду Гёте, как юноша, влюбился в 18-летнюю Ульрику, очаровательное и юное создание. Самое удивительное то, что Ульрика ответила взаимностью. И это всех шокировало: что любит старик юную деву – понятно, но что она полюбила человека, который ей годится не то что в отцы, а в дедушки, этого никто понять не мог. Между тем Ульрика полюбила старика Гёте искренней, пылкой любовью. Когда их разлучили, Ульрика была безутешна. Она ни за кого не вышла замуж, прожила долгую жизнь (умерла в 96 лет), в течение которой сохраняла в сердце память о Гёте. Получив отказ, Гёте тоже был безутешен. И, как всегда, нашел утешение в поэзии. Как отмечает Стефан Цвейг, «немецкая поэзия не знала с тех пор более блистательного часа, чем тот, когда мощное чувство мощным потоком хлынуло в бессмертные стихи». Новелла Цвейга об этом называется «Мариенбадская элегия». Эта тема затронула и Юрия Нагибина. В рассказе «О ты, последняя любовь!..» он писал: «Пророчество Гёте сбылось – она так никогда и не вышла замуж; на могильной плите почти столетней старухи было выбито: «Фрейлейн Левенцов». В женихах не было недостатка, иным удавалось затронуть ее сердце, другим – разум, понимавший, что пора наконец сделать выбор и зажить естественной и полноценной женской жизнью. Но что-то всякий раз мешало, останавливало у последней черты. Быть может, память о старике с огненными глазами. Но кто знает?..» «Старик с огненными глазами» перешел 82-летний рубеж и шел к 83-летнему, но на полпути умер. Это произошло 22 марта 1832 года. Видимая причина: простуда. Простуженный, он сидел в кресле, попросил вина с водой. Потом неожиданно вскрикнул: «Больше света!» И умолк навеки. Легкая смерть. Некоторые биографы пишут другое: болезнь его была тяжелой, хоть и короткой. А теперь снова вернемся к последней любви старого Гёте, к юной Ульрике. Ситуация неординарная, и она вдохновила многих поэтов на размышления о любви, когда можно любить, а когда нельзя. Всё то, что Гёте петь любовь заставило На рубеже восьмидесяти лет, — Как исключенье, подтверждает правило, — А правила без исключенья нет Так посчитал Александр Межиров. Поэт Серебряного века Михаил Кузмин в 1916 году написал стихотворение «Гёте» и в нем нарисовал такой образ великого олимпийца: Я не брошу метафоре: «Ты – выдумка дикаря Патагонца», Когда на памяти, в придворном шлафоре По Веймару разгуливало солнце. Лучи свои спрятало в лысину И скромно назвалось Geheimrath’om, Но ведь из сердца не выкинуть, Что он был лучезарным и великим братом. Кому же и быть тайным советником, Как не старому Вольфгангу Гёте? Спрятавшись за орешником, На него почтительно указывают дети. Конечно, слабость: старческий розариум, Под семидесятилетним плащом Лизетта, Но всё настоящее в немецкой жизни – лишь комментариум, Может быть, к одной только строке поэта. Лизетта… Ульрика… что-то юное и благоухающее… ступенька к ушедшей молодости… жажда возрождения… и ясное понимание, что это всего лишь иллюзия… возможно лишь то, что возможно, а это… И как писал Петр Вегин в стихотворении «Любовь старого Гёте»: Кончено, милая, кончено. Судьбу не перехитрить. Ты мне годишься в дочери — как мне тебя любить? Имя твое многоточием я заменю в стихах… Но я не помню – как дочек держат отцы на руках. Небезошибочно Время. Я не могу быть отцом. Но молит она на коленях: «Останься моим певцом!» Он и остался. Отсюда и «Мариенбадская элегия». Финальный и несколько скандальный аккорд О Гёте существует множество книг, но в основном апологетических. И в этой связи весьма любопытна оценка великого олимпийца, которую дал Фридрих Энгельс. Он отмечает большую противоречивость немецкого поэта и мыслителя: «Так, Гёте то колоссально велик, то мелок; то это непокорный, насмешливый, презирающий мир гений, то осторожный, всем довольный, узкий филистер». Писателя Леонида Жуховицкого, когда он был в Веймаре и задал заместителю директора национального музея Гёте стереотипный вопрос «Кто ваш любимый немецкий поэт?», весьма удивил ответ: «Клейст… Гёльдерлин…» – А Гёте? – не унимался Жуховицкий. Ответ был следующий: – Нет. Поэт не должен идти на компромисс. Он должен жить как Клейст, как Гёльдерлин, как Шиллер… Вот так. Всем великим и кандидатам в великие выпадала горькая судьба: безвестность вначале, материальная нужда, насмешки и подножки коллег, борьба с сильными мира сего, малые гонорары и большие долги и в конце жизни – полное или частичное забвение. Ничего подобного Гёте не испытал. Если исключить несколько несчастных увлечений в молодые годы, то он счастливчик, да и только. А счастья без компромиссов не бывает. Что касается высказывания Энгельса, то, на мой взгляд, каждый человек, а тем более великий, должен быть разнообразным и многогранным и свободно перетекать из одного состояния в другое, в зависимости от ситуации и жизненных обстоятельств, настроения и, разумеется, возраста. Неизменны лишь мраморные изваяния. А Иоганн Вольфганг Гёте – вечно живой и с высоты своего Олимпа обращается к нам: Друзья мои, простимся! В чаще темной Меж диких скал один останусь я. Но вы идите смело в мир огромный, В великолепье, в роскошь бытия!.. Что ж, остается заметить, что Гёте любил и ценил всю эту «роскошь бытия» с его великолепной природой, достижениями искусства, с чисто человеческими переживаниями – радостью и болью, наслаждениями и страданиями, со всем спектром жизни. В 1997 году на международной книжной ярмарке во Франкфурте-на-Майне вызвала сенсацию новая биография Гёте «Die Liebdosungen des Tigers» («Любовные связи Тигра»). Отличие этой биографии от всех написанных за последние два века – в том, что она насквозь эротическая. В ней «роскошь бытия» и наслаждения расширены за все мыслимые пределы. Автор этой книги Карл Хуго Пруйс считает, что Гёте был невероятным донжуаном, за что получил от своих друзей прозвище Тигр. До этой книги считалось, что платонический опыт любви у Гёте преобладал над плотским, сексуальным. Пруйс доказывает совершенно обратное. Мало того, утверждает, что Гёте был не чужд и гомосексуальности. Книга «Любовные связи Тигра» произвела эффект разорвавшейся бомбы. На книжной ярмарке появились надписи: «Goethe auche?!» – «И Гёте тоже?!» Что получается? Потомки готовы содрать последние одеяния с великих людей, со своих былых кумиров и идолов и показать их в самом неприглядном виде, со всеми пороками и язвами. Это относится не только к Гёте, но и к нашему обожаемому Пушкину. Сегодня ни одно биографическое описание не обходится без эротики. Без нее пресно и скучно читать. Время требует сильных наркотических грез. «Я б хотел забыться и заснуть!..» Кто это сказал? Лермонтов. Не суть важно. Наверное, что-нибудь подобное есть и у Гёте. Своеобразным продолжением «Любовных связей Тигра» служит публикация в «Независимой газете» от 28 ноября 2000 года. Статья посвящена легенде о русских потомках Гёте в Кирове, т. е. Вятке, и называется она «Великое родство». Суть такова. Молодой Гёте в начале своей карьеры в Веймаре, как мы уже отмечали выше, увлекся Шарлоттой фон Штейн, которая была (или оставалась долгое время) холодной и недоступной. Гёте писал ей: «…Я не успокоюсь, покуда вы… не постараетесь на будущее изменить свои сестринские помыслы, недоступные для других чувств…» Пожар страсти надо было как-то тушить, и Гёте обратил внимание на очаровательную Генриетту, жену некоего камер-ревизора Трейтера. Сохранилась в Вятке (как она туда попала, об этом чуть позже) визитная карточка: «Госпожа супруга камер-ревизора Трейтера почтительнейше приглашается на воскресенье 22 октября к чаю и ужину. Гёте». В августе 1781 года камер-ревизор Трейтер находился на седьмом небе: родился наследник. Со временем выяснилось, что сын Иоганн (его назвали Иоганном – уж не в честь ли Иоганна Вольфганга Гёте?) удивительным образом похож на веймарского чиновника и поэта Гёте. Какие страсти разыгрались по этому поводу в доме Трейтера, нам неведомо, но факт остается фактом: сын Иоганн (по всей вероятности, сын Гёте и Генриетты Трейтер) неисповедимыми путями попал в… да, вы догадались куда, в Россию. Он оказался в Петербурге, был крещен и стал называться Василием Васильевичем Трейтером. В Петербурге он женился на баронессе Елене фон Цеймерн, потом еще трижды обзаводился женами (увы, все они по разным причинам покидали белый свет), и в итоге на руках Василия Васильевича Трейтера оказалось девять его детей. Девять внуков и внучек великого Гёте! Небезынтересно то, что все потомки Гёте-Трейтеров были одаренными людьми и успешно трудились в различных областях: в музыке, медицине, педагогике, науке. Кстати, среди нынешних потомков следует упомянуть композитора Андрея Петрова и академика Евгения Велихова – в них течет пусть маленькая, но все же доля заповедной немецкой крови. И как жаль, что об этом я узнал тогда, когда моя книга «5-й пункт, или Коктейль «Россия»» уже была написана и вышла из печати. Праправнучка Гёте Елена Павловна Столбова долгие годы преподавала в Вятском политехническом институте. Вышла на пенсию и бережно хранит семейные реликвии, передаваемые по наследству. Среди них и визитная карточка-приглашение Гёте, и вышитый бисером бумажник с портретами немецкого гения и его мимолетной любовницы Генриетты Трейтер, и портрет самого Гёте. Портрет Иоганна Вольфганга хранится под стеклом в старом буфете. И если перевести взгляд с портрета на хозяйку квартиры Екатерину Павловну, то, как отмечал корреспондент «Независимой газеты», можно вздрогнуть: одно и то же лицо. Так что Гёте судьба щедро оделила дарами, даже родственниками в России. Нам, далеким его потомкам и читателям, в конце концов не столь уж важно, каким был великий олимпиец в частной жизни, по ком он вздыхал и кого любил (хотя, конечно, это тоже интересно, что уж тут лукавить), главное – творчество Гёте. В 1832 году, откликаясь на его смерть, Евгений Баратынский сказал о нем: Погас! но ничто не оставлено им Под солнцем живых без привета; На все отозвался он сердцем своим, Что просит у сердца ответа; Крылатою мыслью он мир облетел, В одном беспредельном нашел ей предел. Писатель и политик Бенджамин Дизраэли – и золотое перо, и золотая голова. Наверняка он входит в первую сотню самых знаменитых политиков мира. И, конечно, в славную когорту «Знаменитые евреи». Бенджамин Дизраэли родился 21 декабря 1804 года в Лондоне. Англичанин? Можно ответить так: и англичанин тоже. Хотя его предки – испанские евреи, бежавшие в Англию от ужасов инквизиции. Отбивая одну из антисемитских атак, Дизраэли однажды сказал: «Да, я еврей, и когда предки моего достопочтимого оппонента были дикарями на никому не известном острове, мои предки были священниками в храме Соломона». Отец Бенджамина Айзек Дизраэли был известным английским историком и эссеистом. В 13 лет Бен по воле отца был крещен, хотя сам отец так и не крестился. И еще любопытный штрих: Бенджамин не учился ни в элитных школах, ни в университетах. Только семейное воспитание и настойчивое самообразование. А в итоге вырос человек исключительно образованный и честолюбивый. Его честолюбие явно превышало возможности еврейского происхождения, весьма скромного положения в обществе и более чем скромных финансов. Но честолюбие било через край. Будучи юношей, Дизраэли пытался разбогатеть, играя на бирже. Не получилось. Тогда он бросился в журналистику и вынашивал идею создания крупной общенациональной английской газеты. И тоже не вышло. Тогда он отправился в путешествие по странам Средиземноморья: себя показать и на чужую жизнь посмотреть. На Мальте Бенджамин поразил многих, разгуливая в невероятных белых шароварах с цветным поясом, и половина города в удивлении и восхищении следовала за ним. Одежда – один из способов привлечь к себе внимание, и этим способом умело пользовался Дизраэли. Именно он придумал и поныне популярный в мире смокинг. Любил щеголять в жилете канареечного цвета, щедро усыпанном золотыми цепочками. А тросточка? Он обожал гулять с ними, утром с одной, вечером – с другой, вечерней тросточкой. Выглядело это не нарочито, а весьма изящно. И все кругом удивлялись и ахали… Однако не тросточка принесла популярность Дизраэли, а его перо. В 20 лет он стал писателем и написал роман «Вивиан Грей», в котором вывел самого себя в качестве главного героя. Затем вышли романы «Генриетта Темпль», «Контарини Флеминг» – не шедевры, но все же настоящие романы. Впоследствии Дизраэли перешел к романам политического звучания, осуждал господство буржуазии и интересы партии вигов, использовал свои романы для пропаганды программы «Молодая Англия». Один из романов – «Конинсгби» (1844) – взбудоражил общество: в нем была яростная критика буржуазного общества, обрекающего народ на нищету. В другом романе «Сибилла, или Две нации» (1845) писатель ярко показал разделение страны на два враждебных лагеря – на имущих и неимущих, на богатых и бедных. Еще один из крупных политических романов «Танкред» появился в 1847 году, после чего Дизраэли временно оста вил литературу и полностью переключился на политику. В политике Дизраэли чувствовал себя как рыба в воде, он был искусен, как дипломат, красноречив, как оратор. И имел неплохое политическое чутье. Плюс огромная работоспособность, ну, и как мотор – тщеславие. И все же гладким его вхождение в политическую элиту не назовешь: он четырежды терпел поражение на парламентских выборах. Падал. Вставал. И вновь бросался в бой и, наконец, в 1837 году, в возрасте 33 лет Дизраэли был избран в палату общин от партии тори. На одном из литературных «суаре» Дизраэли представили влиятельному лорду Мельбурну. Тот спросил, кем Дизраэли хотел бы быть. Ответ ошарашил лорда: – Хочу быть премьер-министром Англии. Член правительства, лорд Мельбурн объяснил Дизраэли всю несбыточность таких замыслов: – У вас нет никаких шансов. Все организовано и решено… Вы должны выбросить из головы эту глупую идею. Действительно, Дизраэли не был аристократом. Не имел особых связей наверху. Да к тому же еще и еврей, – нулевые шансы для премьерского кресла. Но есть твердый характер. Есть железная воля. Есть властолюбие. То самое властолюбие, которое английский философ XVII века Томас Гоббс ставил на первое место в ряду обуревающих человечество страстей. И только смерть прерывает страсть властолюбия, короче, лорд Мельбурн недооценил молодого Дизраэли, у которого, кстати, был девиз: ничего не объяснять и на что не пенять, меньше рефлексий и больше дела. И вперед! Напролом, как танк, именно так действовал Дизраэли после того, как в 1841 году возглавил группу партии тори под многообещающим названием «Молодая Англия». Справедивости ради следует отметить, что Дизраэли в его карьере помогла и удачная женитьба. Вдова крупного бизнесмена Мария Энн стала женой Дизраэли. Сначала их связывало совместное участие в парламентских выборах, а затем и настоящая любовь. Мэри Энн была на 12 лет старше Дизраэли, к тому же не блистала никакой красотой, но обладала большими средствами и добрым и отзывчивым сердцем. Деньги и доброта – замечательное подспорье. Мэри Энн без памяти влюбилась в молодого Дизраэли и стала его верным секретарем и помощником в его политической карьере. Обоим подругам жена Дизраэли хвалилась и успехами своего мужа, и его красотой: «О, если бы вы видели моего Диззи в ванной!..» Диззи, наверное, был хорош. Но самое удивительное то, что Дизраэли оказался хорошим семьянином и искренно любил свою жену. Именно ей он посвятил роман «Чибилла»: «Посвящаю это произведение женщине, скромный характер и благородный дух которой заставляют ее сочувствовать всем страдающим, приятный голос которой меня часто ободрял, а хороший вкус и правильное суждение руководили этими страницами, – самому строгому критику, но самой совершенной жене». Мэри Энн умерла 15 ноября 1872 года. Дизраэли подвел итог их совместной жизни: «В течение 30 лет, проведенных с нею, я не скучал ни одной минуты». Согласитесь, что подобное мало кто скажет. И в то же время Дизраэли принадлежит такой афоризм: «Я всегда полагал, что каждая женщина должна быть замужем. Но не один мужчина не должен жениться». Но это, конечно, из разряда парадоксов Бенджамина Дизраэли. В 1852 году Дизраэли впервые стал министром финансов и лидером палаты общин. Министром финансов он назначался еще много раз. В 1868 году, будучи лидером консервативной партии, Дизраэли занял пост премьер-министра, – исполнилась его голубая мечта! Но при этом он с печалью заявил: «Я вскарабкался на верхушку намыленного столба», – он точно знал цену своему успеху. И этот премьерский пост Дизраэли занимал еще в 1874–1880 годах, когда ему было уже далеко за 70 лет. Друзья поздравляли его с успехом, на что он ответил устало: «Да, но он пришел слишком поздно». Но тем не менее Дизраэли уверенной рукой вел Англию к победам. Он даже добился расширения империи. Его усилиями королева Виктория была провозглашена императрицей Индии. Со своей стороны Виктория пожаловала своему любимцу премьеру титул графа, и он стал лордом Биконсфильдом. Когда я писал этот материал, в голове у меня крутились строчки: Неужели в самом деле Интересен Дизраэли? Для советских историков Дизраэли был интересен и опасен. В энциклопедическом словаре (1953) он представлен как «английский peaкционный деятель», который проводил «экспансионисткую внешнюю политику»: аннексировал Египет, препятствовал освобождению славянских народов на Балканах, злейший враг России и т. д. В том же словаре Дизраэли очернен и как писатель: мол, «эпигон реакционного романтизма». Старая история: кто не с нами – тот против нас. До сих пор кое-кому не дают покоя результаты Берлинского конгресса, который состоялся 130 лет тому назад и открылся 13 июля 1878 года. Там Дизраэли сумел в связке с «железным канцлером» Бисмарком добиться существенных уступок со стороны России. Дизраэли с триумфом возвратился в Лондон и торжественно объявил собравшейся толпе перед резиденцией на Даунинг-стрит, 10: «Я привез почетный мир». Это была вершина политической карьеры Дизраэли. Королева наградила его высшим орденом – «Орденом Подвязки», учрежденным короле Эдуардом III в далеком 1348 году. Доволен был и Бисмарк, в кабинете которого после Берлинского конгресса появился третий портрет и всем гостям хозяин объяснял: «Это мой государь… это моя жена… а это мой друг Дизраэли…» А в России по поводу достигнутых соглашений царило уныние, и руководитель российской делегации Горчаков вынужден был доложить российскому императору: «Берлинский трактат есть самая черная страница в моей служебной карьере». Королева Виктория благоволила к Дизраэли, а он верно ей служил и всегда живописно докладывал ей о всех политических событиях в стране и мире. Как писатель, он всегда находил интересные сравнения и метафоры, приводил интересные детали и пикантные подробности встреч. А еще Дизраэли умел льстить королеве: «Я живу только для Вас и работаю только для Вас, и без Вас все будет потеряно». Когда Дизраэли упрекали в откровенной лести, он отвечал: «Меня называют льстецом. И это верно. Все любят лесть. Но когда дело касается королей, то здесь вы должны льстить, не стесняясь». Но Дизраэли в отличие от многих придворных льстил не грубо, а весьма изящно (опять же писатель!). Дизраэли был не просто льстецом, но еще и человеком, хорошо знающим психологию отношений между людьми. И советовал: «Говорите человеку о нем самом, и он будет слушать вас часами». Разве это не правда? И еще: «Если вы хотите завоевать человека, позвольте ему победить себя в споре». О, тонкое наблюдение!.. Многие годы главным политическим противником Дизраэли был Уильям Гладстон. Гладстон и победил на выборах 1880 года, и заставил тем самым Дизраэли уйти в отставку. По поводу своего врага Дизраэли сказал немало ехидных слов. Вот его ответ на вопрос, какая разница между несчастьем и бедствием, Дизраэли ответил: «Если Гладстон свалился в Темзу – это несчастье. Но если бы кто-нибудь бросился его спасать, это было бы уже бедствием…» 21 апреля 1880 года Дизраэли провел последнее заседание своего кабинета. «Что бы ни говорили философы, – написал он чуть позднее, – но существуют такие вещи, как везение и удача… Шесть плохих урожаев один за другим, каждый последующий хуже предыдущего, явились причиной моего свержения. Как Наполеона, меня сломила стихия…» Уйдя в отставку, Дизраэли снова взялся за перо и написал роман «Эндимион», за который он получил солидный гонорар – 10 тыс. фунтов и смог купить себе дом в фешенебельном районе. С новым рвением он взялся за очередной роман «Фэльконет», но закончить его не смог. Роман оборван на тридцатой странице. Жесткая простуда прервала работу над произведением, а тут еще и застарелая астма ожила, – и Дизраэли стало совсем худо, встревоженная королева посылала больному Дизраэли букетики его любимых цветов – подснежники. В ощущении своего конца Дизраэли сказал: «Я предпочел бы еще пожить, но я не боюсь смерти». 19 апреля 1881 года Бенджамин Дизраэли скончался в возрасте 76 лет. Он захоронен вместе с женой. Память о Дизраэли очень чтима в Англии – он много сделал для величия империи. 19 апреля отмечается в стране как «День подснежника» – любимого цветка Дизраэли. И еще создана «Лига подснежника», Дизраэли продемонстрировал для всех англичан пример, чего можно достичь благодаря упорству, не будучи аристократом. По его стопам пошла и Маргарэт Тэтчер, дочь лавочника. Бенджамин Дизраэли был не только замечательным политиком и крепким романистом, но еще и примечательным мыслителем, оставив в наследство человечеству много здравых наблюдений и советов. Приведем некоторые из них: – У того, кто в 16 лет не был либералом, нет сердца; у того, кто не стал консерватором к 60, нет головы. – Дипломатия – это профессиональная ложь! Но она должна быть в глазах общества выглядеть респектабельнее и убедительнее правды. – То, что называют общественным мнением, скорее заслуживает имя общественных чувств. – Справедливость – это правда в действии. Лично мне нравятся многие афористичные высказывания Дизраэли. Я согласен с ним, что «насколько легче быть критичным, чем правдивым». Стараюсь следовать чисто психоаналитическому совету писателя. «Не позволяйте вашим мыслям концентрироваться на том, чего вы хотите, но чего вы не получили; всегда фиксируйте ваш мозг на том, чего вы добились». Как полезно!.. И самый мой любимый дизраэливский совет: «Когда я хочу прочесть хорошую книгу, я сажусь и пишу ее». Мне захотелось пообщаться с интересным человеком, я выбрал Бенджамина Дизраэли и не прогадал. Денди в арестантской робе Нет книг нравственных или безнравственных. Есть книги хорошо написанные или написанные плохо. Вот и все.     Оскар Уайльд. Портрет Дориана Грея Я только рыцарь и поэт, Потомок северного скальда. А муж твой носит томик Уайльда, Шотландский плед, цветной жилет… Твой муж – презрительный эстет.     Александр Блок. Встречной, 2 июня 1908 В литературе есть немало трагических имен. Одно из них – Оскар Уайльд. Его трагедия в том, что он преступил Закон. Проигнорировал Мораль. И это произошло в викторианской Англии, где фарисейство было возведено в традицию. А коли так, то вчерашний кумир общества был немедленно подвергнут остракизму: осужден и изгнан. Уже после его смерти российский поэт Константин Бальмонт побывал в Англии и поинтересовался у одного английского ученого: «Вам нравятся произведения Оскара Уайльда?» Собеседник уклонился от ответа и перевел разговор на другую тему: «Вам удобно здесь, в Оксфорде?» Так в чем же провинился Оскар Уайльд? Как долгие годы писала наша стыдливая советская пресса, писатель попал в тюрьму «по обвинению в безнравственности». Сегодня стыда уже нет, и пишут просто: по обвинению в гомосексуализме. Из «голубых», значит! – фыркнет кто-то. Но какое значение имеет «цвет» писателя, если он талантлив и его книги доставляют читателям превеликое удовольствие? Не будем отвечать напрямую на этот, в сущности, риторический вопрос и лучше вкратце расскажем о жизненном пути писателя. Оскар Уайльд родился 16 октября 1854 года в Ирландии, в Дублине, в семье… Вот именно: как важно знать, в какой семье родился человек и что окружало его с первых шагов! Ведь детство не только отбрасывает отсвет на всю дальнейшую жизнь, но и подчас определяет ее. Отец Оскара, доктор Уильям Уайльд, был знаменитым хирургом и специалистом по ушным болезням. В этом незаурядном человеке бушевала неистовая энергия. Мало того, что он с рвением отдавался работе, у него еще хватало времени и сил на женщин и вино. Однажды он был даже обвинен одной из своих пациенток в попытке изнасилования, однако в ходе судебного разбирательства отделался всего лишь штрафом. Если отец Оскара был неуемно – даже неумеренно – энергичным, то мать, леди Джейн Франческа Уайльд, – чересчур восторженной и эмоциональной. И не случайно, ведь она занималась сочинительством. И все ее писания отдавали театральной риторичностью, напыщенностью. Разброс ее творчества огромный: от лирических стихов до революционных прокламаций. В ее характере странно сочетались экзальтация и практичная находчивость, романтизм и юмор, чисто английский – тонкий и саркастический. Как написал в своем этюде об Оскаре Уайльде Корней Чуковский: «В таком неискреннем воздухе, среди фальшивых улыбок, супружеских измен, преувеличенных жестов, театральных поз и театральных слов – растет этот пухлый, избалованный мальчик, Оскар». Уже с детства им владела жажда выделиться из круга товарищей. В 12 лет по воскресеньям он щеголяет в цилиндре на своих девических кудрях – надменный и независимо гордый. Естественно, один его вид воспринимался сверстниками как вызов. Однажды за подобный «выпендреж» Оскар был избит. И что? Он пожаловался матери? Ничего подобного. Придя домой основательно помятым и украшенным синяками, молвил лишь: – Какой удивительный вид отсюда с холма! Чуковский отмечает, что у Оскара Уайльда, как и у его матери, «была тысяча разных талантов, но не было одного: таланта искренности». Поза для этого человека была второй натурой. Он жаждал прослыть оригинальным, быть не похожим ни на кого. Он постоянно стремился к эпатажу. А через него – к успеху, к популярности, к славе. И все это сопровождалось презрением к толпе, к ее серости и заурядности. Один из многочисленных афоризмов Уайльда (а у него есть сотни, тысячи блестящих и парадоксальных выражений) гласит: «Только два сорта людей по-настоящему интересны – те, кто знает о жизни все решительно, и те, кто ничего о ней не знает». То есть основную массу людей, всю преобладающую «середку» писатель как бы выключил из сферы своих интересов. Опасная позиция. Впрочем, это признавал и он сам: «Гораздо безопаснее ничем не отличаться от других. В этом мире остаются в барыше глупцы и уроды». Они, если развивать эту мысль дальше, – вне человеческой зависти, а следовательно, их жизненному существованию людская злоба не грозит. Ах, эти уайльдовские парадоксы: натянуть мысль как тетиву лука и выпустить стрелу, которая попадает в самую точку. И если не убивает, то по крайней мере больно жалит. Для Оскара Уайльда центр мироздания – он сам. И он не скрывал этого, утверждая, что «любовь к самому себе – это единственный роман, длящийся пожизненно». Современники писателя в девятнадцатом веке и наши с вами в двадцатом непременно бубнили и бубнят с удручающим пафосом о своей любви к народу, ко всему человечеству, а вот Оскар Уайльд честно признавался, что он – эгоист, эгоцентрик. И признавался в этом с обескураживающей улыбкой. «Люди не эгоистичные всегда бесцветны, – утверждал он. – В них не хватает индивидуальности». В 1871 году Оскар получил высшее отличие на выпускных экзаменах в школе Портора и право поступить стипендиатом в дублинский Тринити-колледж. За три года учебы в колледже он завоевал много призов на конкурсах сочинений по античной литературе, в том числе стипендию из фонда поощрения научных исследований и золотую медаль имени Беркли за работу о греческих классиках. Да, это был очень одаренный юноша. В 1874 году 20-летний Оскар Уайльд добился высшего академического успеха – стипендии в оксфордском колледже Магдалины. Учился он всегда замечательно, но это не приносило ему полного удовлетворения, он вечно был недоволен собой. 3 марта 1877 года Оскар сообщает в письме к своему бывшему соученику Уильяму Уорду: «В понедельник экзаменуюсь на «Ирландию». Господи боже мой, как беспутно я проводил жизнь! Я оглядываюсь назад, на эти недели и месяцы сумасбродства, пустой болтовни и полнейшей праздности, с таким горьким чувством, что теряю веру в себя. Я до смешного легко сбиваюсь с пути. Так вот, я бездельничал и не получу стипендии, а потом буду страшно переживать… Я ничего не делаю, только сочиняю сонеты и кропаю стихи…» Все обошлось благополучно. Поэзия нисколько не помешала учебе, и 28 ноября 1879 года 25-летний Оскар Уайльд получил степень бакалавра искусств. Знания приобретены, а дальше Уайльд занялся шлифовкой собственной индивидуальности: живя в основном в Лондоне, он учился пленять общество как собеседник и рассказчик, развивая свои эстетические вкусы. Высший свет всегда был для него притягательной целью, но как проникнуть туда, будучи провинциалом и не имея никакого аристократического титула? Оскар Уайльд решил эту задачу – и не за счет интенсивного труда (он гнул спину как критик-фельетонист в лондонских газетах), не за счет творчества (первый сборник стихотворений, изданный им за свои деньги, почти не удостоился внимания рецензентов). Пропуск в политические и литературные салоны сначала Англии, а потом Америки дал ему замечательный устный дар рассказчика. Своей знакомой миссис Льюис писатель сообщает в 1882 году из Нью-Йорка: «…Даже у Диккенса не было такой многочисленной и такой замечательной аудитории, какая собралась у меня в зале. Меня вызывали, мне аплодировали, и теперь со мной обращаются как с наследным принцем. Несколько «Гарри Тириттов» исполняют обязанности моих придворных секретарей. Один день-деньской раздает поклонникам мои автографы, другой принимает цветы, которые и впрямь приносят через каждые десять минут. А третий, у которого волосы похожи на мои, обязан посылать свои собственные локоны мириадам городских дев, в результате чего он скоро лишится шевелюры. Бывая в обществе, я становлюсь на самое почетное место в гостиной и по два часа пропускаю мимо себя очередь желающих быть представленными. Я благосклонно киваю и время от времени удостаиваю кого-нибудь из них царственным замечанием, которое назавтра появляется во всех газетах. Когда я вхожу в театр, директор ведет меня к моему месту при зажженных свечах, и публика встает. Вчера мне пришлось уйти через служебный вход: так велика была толпа. Зная, как я люблю добродетельно оставаться в тени, Вы можете сами судить, сколь неприятна мне устроенная вокруг меня шумиха; говорят, со мною носятся больше, чем с Сарой Бернар…» Оскар Уайльд лукавил: вся эта помпа доставляла ему истинное удовольствие. Так чем он так пленил публику? Слово Корнею Чуковскому: «За столом, усыпанным фиалками, за бокалами шампанского, в освещенных огромных залах – в Бостоне, в Париже или в Лондоне, по-французски, по-английски он рассказывал детские сказки, притчи, легенды, повести, драмы, – и великосветские люди рыдали как дети, слушая его импровизации. Он гений разговора, беседы. Не то чтобы «оратор» или «рассказчик», а именно повествователь, собеседник». Биограф писателя Роберт Шерард свидетельствует: «В истории всего человечества не было такого собеседника. Он говорил – и все, кто внимал ему, изумлялись, почему же весь мир не внимает ему». Если следовать биографической канве, то часть заработанных денег в Америке Уайльд потратил на то, чтобы пожить в Париже. Там он познакомился с Верленом и Виктором Гюго, с Малларме, Золя, Дега, Эдмоном де Гонкуром и Альфонсом Доде. Уайльд сделал себе волнистую прическу, как у Нерона на бюсте в Лувре, и стал одеваться по последней парижской моде. «Оскар первого периода умер», – провозгласил он. Еще бы! Оскар Уайльд перешел на положение «Шехерезады великосветских салонов», как назвал его Корней Чуковский, тоже замечательный сказочник. Итак, искрящийся каскад красноречия, блеск и фейерверк ума: отточенные фразы, афоризмы, парадоксы, блестящие сравнения, тонкие наблюдения, необычные метафоры, остроумные эскапады. И венчает все это дендизм, поднятый Уайльдом на недосягаемую высоту; внешность, прическа, одежда, аксессуары – все продумано и все вызывает неоднозначную реакцию, так как выбивается из общего ряда, обжигает новизной. «Тщательно подобранная бутоньерка эффективнее чистоты и невинности», – изрекает Уайльд. «Красиво завязанный галстук – первый в жизни серьезный шаг», – наставляет он учеников, а у него всегда были ученики. Он учил их, как носить жилеты, подбирать цветы и, самое главное, поклоняться красоте. «Апостол эстетизма» – таково было в английском обществе официальное звание Оскара Уайльда, так величали его газеты, именно это пристрастие писателя вышучивали юмористы. Красота и наслаждение – вот чему он поклонялся. Вот что было для него божеством «Живите! – декларировал он в «Портрете Дориана Грея». – Живите той чудесной жизнью, что скрыта в нас. Ничего не упускайте, вечно ищите все новых ощущений! Ничего не бойтесь! Новый гедонизм – вот что нужно нашему поколению». Он и сам пытался именно так построить свою жизнь. «Я рожден для антиномий. Я – один из тех, кто создан для исключений, а не для правил», – высказывался он позднее, подводя итоги прошедших лет. «Раньше в моем сердце всегда была весна – без конца и без края. Моя натура была родственна радости. Я наполнял свою жизнь наслаждением до краев, как наполняют чашу с вином до самого края, – писал он в пространном письме лорду Альфонсу Дугласу из Редингской тюрьмы в январе – марте 1897 года. – Теперь я смотрю на жизнь совсем с другой стороны, и подчас мне невероятно трудно далее представить себе, что такое счастье…» Но это писал Уайльд, когда, как говорится, грянул гром, а до того он был весь счастье и весь весна. Как тут не вспомнить нашего Бальмонта: Я весь – весна, когда пою, Я – светлый бог, когда целую! Свое упоение жизнью, свой гедонизм Оскар Уайльд сочетал – надо отдать ему должное – с упорным трудом: писал он много, азартно, без передышки, совершенствуя свой стиль в различных жанрах. И не вымучивал тексты, как многие сочинители, а создавал их легко, играючи, опьяняясь от высоты полета собственной фантазии. Своими романом «Портрет Дориана Грея», пьесами «Веер леди Уиндермир», «Идеальный муж», «Как важно быть серьезным», «Саломея», сказками, рассказами, статьями Уайльд добился признания в обществе как блестящий литератор. Пьесы его шли с успехом на сцене, романами зачитывались, уайльдовские афоризмы и парадоксы были в ходу, как народные пословицы и поговорки. Он был на высоте положения и мог себе позволить на премьере «Веера леди Уиндермир», имевшей аншлаг, бросить аудитории: «Я так рад, леди и джентльмены, что вам понравилась моя пьеса. Мне кажется, что вы расцениваете ее достоинства столь же высоко, как я сам». В восторге публика «скушала» и этот эксцентричный пассаж Уайльда. Уайльд – в моде, он овеян славой, а стало быть, при деньгах. Все это давало ему возможность вести почти роскошный образ жизни, устраивать приемы и кутежи, в которых он себя постоянно утверждал как острослов, мастер эпатажа и глашатай эстетизма. Человек светский до мозга костей, Оскар Уайльд большую часть своей жизни провел в окружении друзей и поклонников, среди женщин и юношей. В какой-то степени он был «гуляка праздный», как и его отец, но только более утонченный и рафинированный. К женщинам он относился весьма своеобразно и считал, что «женщины никогда не бывают гениями. Это декоративный пол». Но если они настоящие личности, как, скажем, Сара Бернар, и красивы, как Элен Терри, то он готов воздать им должное. Как ни странно, Оскар Уайльд был женат. Он женился на Констанции (Констанс) Ллойд. Многие считали, что сделал он это из-за денег. Маловероятно: в нем жил эстет, но не прагматик. Свою будущую жену Констанс Мэри Ллойд (1857–1898) Уайльд встретил в Лондоне в 1881 году. Их обручение произошло в Дублине двумя годами позже. В январе 1884 года Уайльд пишет в письме американскому скульптору Уолдо Стори: «Да, мой дорогой Уолдино, да! Изумительно, конечно, – это было необходимо… Итак, мы венчаемся в апреле, а затем едем в Париж и, может быть, в Рим… Будет ли приятен Рим в мае? Я хочу сказать, будете ли там ты с миссис Уолдо, папа римский, полотна Перуджино? Если да, мы приедем. Ее зовут Констанс, и это юное, чрезвычайно серьезное и загадочное создание… само совершенство… она твердо знает, что я – величайший поэт, так что с литературой у нее все в порядке; кроме того, я объяснил ей, что ты – величайший скульптор, завершив тем самым ее художественное образование. Мы, конечно, безумно влюблены. Почти все время после нашей помолвки мне пришлось разъезжать по провинциям, «цивилизуя» их при помощи своих замечательных лекций, но мы дважды в день шлем друг другу телеграммы… я подаю мои послания с самым суровым лицом и стараюсь выглядеть так, как если бы слово «любовь» означало зашифрованный приказ: «скупайте акции «Гранд Транкс», а слово «любимая» – «распродайте по номиналу»… Дорогой Уолдо, я совершенно счастлив и надеюсь, что ты и миссис Уолдо полюбите мою жену…» В другом письме Уайльд рисует портрет Констанс как настоящий поэт и поклонник красоты: «…я женюсь на юной красавице, этакой серьезной, изящной, маленькой Артемиде с глазами-фиалками, копною вьющихся каштановых волос, под тяжестью которой ее головка клонится, как цветок, и чудесными, словно точеными из слоновой кости, пальчиками, которые извлекают из рояля музыку столь нежную, что, заслушавшись, смолкают птицы…» По всей вероятности, Оскар Уайльд любил свою жену, но, правда, не единственной любовью. Достаточно вспомнить одну все объясняющую фразу, вложенную в уста главного героя «Портрета»: «Поверхностными людьми я считаю как раз тех, кто любит только раз в жизни. Их так называемая верность, постоянство – лишь летаргия привычки или отсутствие воображения». О, чего-чего, а воображения у Уайльда было более чем достаточно. Даже в избытке. И тут напрашивается еще одна цитата – из пьесы «Как важно быть серьезным» («легкомысленной комедии для серьезных людей» – так сам Уайльд определил ее жанр). Вот диалог между двумя героями: Джек: Я люблю Гвендолен. Я и в город вернулся, чтобы сделать ей предложение. Алджернон: Ты же говорил – чтобы развлечься… А ведь это дело. Джек: В тебе нет ни капли романтики. Алджернон: Не нахожу никакой романтики в предложении. Быть влюбленным – это действительно романтично. Но предложить руку и сердце? Предложение могут принять. Да и обычно и принимают. Тогда прощай очарование. Суть романтики в неопределенности. Если мне суждено жениться, я, конечно, постараюсь позабыть, что я женат. Джек: Ну, в этом я не сомневаюсь, дружище… И «дружище» вскоре позабыл, что он женат. Он изменил с другой? Нет, дело обстояло не столь просто. Мы уже отмечали, что Уайльд поклонялся красоте. Красивые юноши, подобные богу Аполлону, всегда привлекали его к себе. Одним из первых его пленил студент Роберт Росс, племянник канадского губернатора. Затем в его «списке» появился Джон Грей. Притяжение было взаимным: Оскара Уайльда к юношам притягивала их красота, а они сходили с ума от его интеллекта. Здесь приходит на память один из уайльдовских афоризмов: «Единственный способ отделаться от искушения – это поддаться ему». Но вот что странно. В молодости Уайльд был однозначно гетеросексуалом. Гомосексуализм его даже шокировал. Первой любовью была Флорри Бэлкум, однако она предпочла другого мужчину, Брэма Стокера, автора «Дракулы». Неудачной оказалась и попытка ухаживать за красавицей актрисой Лилли Ланггри. Были и другие увлечения. Кроме того, Уайльд пользовался услугами проституток. Однажды вечером он объявил своему другу Роберту Шерарду, что его зовут страсти, и отправился на улицу, чтобы их заглушить. На следующее утро он сказал Шерарду: «Какие же мы все же животные, Роберт». Когда Шерард сказал, что очень опасался, как бы Уайльда не ограбили, тот ответил: «Крошкам отдают все, что есть в этот момент в карманах». До сих пор неясно, что именно заставило Уайльда стать гомосексуалистом. По одной из версий, до встречи с Констанс он болел сифилисом, затем, перед женитьбой, его залечил. Однако через два года он обнаружил рецидивы болезни, прекратил все сексуальные отношения с женой, стал прибегать к услугам лиц мужского пола. Но возможна и другая версия: Оскар Уайльд родился уже с наследственным предрасположением к гомосексуальности, и в какой-то момент это выявилось сполна. Не будем перечислять мужские связи Оскара Уайльда, для его судьбы важен был лишь один роман с белокурым красавцем по кличке Бози. На его беду, Бози был сыном маркиза Куинсберри, представителем высшего света Англии. В один из дней 1891 года лорд Альфред Брюс Дуглас, то есть Бози, пришел к знаменитому автору «Портрета Дориана Грея» в гости на Тайн-стрит. Любовь Оскара Уайльда к Бози затмила его любовь к Констанс. Вот одно из писем, написанное им в январе 1893 года и адресованное молодому лорду: «Любимый мой мальчик, твой сонет прелестен, и просто чудо, что эти твои алые, как лепестки розы, губы созданы для музыки пения в неменьшей степени, чем для безумия поцелуев. Твоя стройная золотистая душа живет между страстью и поэзией. Я знаю: в эпоху греков ты был бы Гиацинтом, которого так безумно любил Аполлон…» И подпись в конце письма: «С неумирающей любовью, вечно твой Оскар». Вопросы есть? Вопросов нет: все и так ясно о характере их любви, типичная гомосексуальная любовь, но с изысканным литературным налетом. Еще одно письмо. Апрель 1894 года. «Дорогой мой мальчик, только что пришла телеграмма от тебя; было радостью получить ее, но я так скучаю по тебе. Веселый, золотистый и грациозный юноша уехал – и все люди мне опротивели, они такие скучные. К тому же я скитаюсь в пурпурных долинах отчаяния, и с неба не сыплются золотые монеты, чтобы развеять мою печаль. В Лондоне жизнь очень опасна: по ночам рыщут судебные приставы с исполнительными листами, под утро ревут кредиторы, а адвокаты болеют бешенством и кусают людей…» Но даже тогда, когда слепая любовь к Бози привела Оскара Уайльда к краху, и он ожидал решения суда, – даже тогда его чувства нисколько не изменились к белокурому красавцу. 20 мая 1895 года Оскар Уайльд писал лорду Альфреду Дугласу: «Моя прелестная роза, мой нежный цветок, моя лилейная лилия, наверное, тюрьмой предстоит мне проверить могущество любви. Мне предстоит узнать, смогу ли я силой своей любви к тебе превратить горькую воду в сладкую. Бывали у меня минуты, когда я полагал, что благоразумнее будет расстаться. А! То были минуты слабости и безумия. Теперь я вижу, что это искалечило бы мне жизнь, погубило бы мое искусство, порвало бы музыкальные струны, создающие совершенную гармонию души. Даже забрызганный грязью, я стану восхвалять тебя, из глубочайших бездн я стану взывать к тебе. Ты будешь со мною в моем одиночестве. Я полон решимости не восставать против судьбы и принимать каждую ее несправедливость, лишь бы остаться верным любви; претерпеть всякое бесчестье, уготованное моему телу, лишь бы всегда хранить в душе твой образ. Для меня ты весь, от шелковистых волос до изящных ступней, – воплощенное совершенство… Ты для меня то же, что мудрость для философа и Бог для праведника. Сохранить тебя в моей душе – вот цель той муки, которую люди называют жизнью. О, любимый мой, самый дорогой на свете, белый нарцисс на нескошенном лугу…» Прервемся на секунду, чтобы перевести дух. От возмущения. По крайней мере лично меня возмущает это письмо, возмущает тем, что оно обращено к мужчине, а не к женщине. О, как бы это чудесно звучало, если бы было обращено к Констанс или к какой-либо другой женщине, а не к этому его Бози! «Люби меня всегда, люби меня всегда, – страстно взывал Уайльд в том же письме. – Ты высшая, совершенная любовь моей жизни, и другой не может быть». И концовка: «О, прелестнейший из всех мальчиков, любимейший из всех любимых, моя душа льнет к твоей душе, моя жизнь – к твоей жизни, и во всех мирах боли и наслаждения ты – мой идеал восторга и радости. Оскар». Но вернемся к середине мужского романа. В один прекрасный, как пишут романисты, день маркиз Куинсберри застал своего сына Альфреда и Оскара Уайльда в кафе «Ройяль»; глядя на них, не приходилось сомневаться в характере их отношений. Для маркиза это был настоящий удар, тем более что старший сын до этого оказался замешан в гомосексуальной связи и вынужден был застрелиться. Терять второго сына? Нет! Этого нельзя допустить! И маркиз пишет Альфреду записку следующего содержания: «Ваше поведение доказывает, что между вами действительно существует эта мерзкая, отвратительная связь. За всю свою жизнь я не видел ничего более ужасного. Если дойдет до скандала, я в упор застрелю мистера Уайльда. Твой негодующий отец». Естественно, разгорелся скандал. Лучшим выходом для Уайльда был бы окончательный разрыв с Бози и отъезд из Англии. Но он не сделал ни того, ни другого. Не покинул Лондон и не вышел из огненного круга своей страсти. Друзья говорили, что он «просто сумасшедший», поступая таким образом. На что у него нашелся прекрасный ответ: «Я вполне согласен, что все гениальные люди безумны, но вы забываете, что все нормальные люди идиоты». Оскар Уайльд еще более усугубил свое положение, когда по совету своего любовника вступил в выяснение отношений с маркизом Куинсберри (надо заметить, что Бози отца ненавидел). Дело кончилось для Уайльда оскорблением. Как эстет, как денди, наконец как поэт, он не смог ответить каким-то радикальным действием, и вся эта история попала в судебные инстанции. Маркиз Куинсберри объявил Уайльда «содомитом». 6 апреля 1895 года Уайльду было предъявлено обвинение в нарушении норм общественной морали. Стало быть, суд. Ответчик наивно ожидал гуманного решения, а вместо него получил жестокую кару. Процесс был громким. Пуританское английское общество получило прекрасную возможность посчитаться с человеком, который многие годы «задирал» приличных буржуа, развенчивал их мнимые добродетели и вообще раздражал их своей чрезмерной язвительностью. 25 мая 1895 года, оглашая приговор, судья сказал: – Преступление, которое вы совершили, настолько ужасно, что я с трудом удерживаюсь, чтобы не выразить все те чувства, которые испытывал бы при этом любой честный человек, присутствующий при унизительном разбирательстве. Что за разбирательство? Дело в том, что маркизу, то бишь истцу, ничего не стоило с помощью частных детективов набрать «компромат» против Уайльда, и все представшие перед судом одиннадцать юношей дружно дали показания о том, что на стезю порока их вывел не кто иной, как Оскар Уайльд. Что именно он – их совратитель. Уайльду дали максимальный по тем временам и законам срок: два года тюрьмы. Во дворе суда собралась толпа, которая по случаю приговора устроила хороводную пляску с хохотом и пением. Когда Уайльда вместе с другими осужденными перевозили из Лондона в небольшой городок Рединг, находящийся по соседству с Оксфордом, городом его юности, кто-то из зевак в толпе, окружившей арестантов, узнал писателя и плюнул ему в лицо. Поверженный кумир! От любви до ненависти – всего полшага. Сразу перед Уайльдом разверзлась пустота. Друзья покинули его. Поклонники его таланта разом замолчали. Жена ушла от него еще до начала процесса. Скрытые враги, ликуя, перешли в лагерь врагов открытых. В театрах перестали ставить его пьесы. Книготорговцы сжигали его книги. Каждый норовил заклеймить позором своего бывшего кумира. Для писателя началась совсем другая жизнь. Однако он не жаловался ни на кого, никого не обвинял, он остался верен себе и мужественно и смиренно отбыл свой срок заключения, весь этот двухлетний ад, и все – «за чрезмерность мечты», как выразился Бальмонт. Хотя, конечно, иногда отчаяние перехлестывало через край. В одну из таких минут он писал лорду Альфреду: «После страшного приговора, когда на мне уже была тюремная одежда и за мной захлопнулись тюремные ворота, я сидел среди развалин моей прекрасной жизни, раздавленный тоской, скованный страхом, ошеломленный болью. Но я не хотел ненавидеть тебя. Ежедневно я твердил себе: «Надо и сегодня сберечь любовь в моем сердце, иначе как проживу я этот день?» Я напоминал себе, что по крайней мере ты не желал мне зла. Я заставлял себя думать, что ты только наугад натянул лук, а стрела пронзила Короля сквозь щель в броне. Я чувствовал, что несправедливо взвешивать твою вину на одних весах даже с самыми мелкими моими горестями, самыми незначительными потерями. Я решил, что буду и на тебя смотреть как на страдальца. Я заставил себя поверить, что наконец-то пелена спала с твоих давно ослепших глаз. Я часто с болью представлял себе, в каком ужасе ты смотришь на страшное дело рук своих. Бывало, что даже в эти мрачные дни, самые мрачные дни моей жизни, мне от всей души хотелось утешить тебя. Вот до чего я был уверен, что ты наконец понял свою вину…» Но Бози ничего не понял, и Оскар Уайльд никак не хотел этого замечать. Больше всего он страшился крушения мифа их любви. Однако Бози был на свободе и продолжал пользоваться всеми благами жизни, а Уайльд был их начисто лишен. Условия содержания в тюрьме были ужасными. Эстет и денди был одет в грязную и рваную одежду, в лохмотья, которые отнюдь не выглядели живописными. Прибавьте к этому плохое и скудное питание. Отвратительные запахи… Но еще горше были моральные муки. В «Балладе Редингской тюрьмы» Оскар Уайльд писал: …Но вот настиг решетки свет. По стенам их гоня, Вцепились прутья в потолок Над койкой у меня: Опять зажег жестокий бог Над миром пламя дня… И в сердце каждого из нас Надежда умерла… И оставалось только ждать, Что знак нам будет дан, Мы смолкли, словно берега, Одетые в туман, Но в каждом сердце глухо бил Безумец барабан… Примечательно, что бывший эгоцентрик не пишет о своих индивидуальных страданиях, не выпячивает свое «я», а все растворяет в слове «мы». Тюремная исповедь озаглавлена словами католической молитвы «De profundis Clamavi» («Из бездны взываю…» – лат.). Уайльд не оправдывал себя, с горечью констатировал, что «гениальности часто сопутствуют страшные извращения страстей и желаний». Эволюция во взглядах: раньше «наслаждения», теперь – «извращения». В тюрьме Уайльд начал терять слух и зрение. Он пережил минуты страшного отчаяния: «Ужас смерти, который я здесь испытываю, меркнет перед ужасом жизни». За несколько месяцев до того, как покинуть Редингскую тюрьму, он писал Роберту Россу: «Даже если я выберусь из этой отвратительной ямы, меня ждет жизнь парии – жизнь в бесчестье, нужде и всеобщем презрении». Оскар Уайльд вышел на свободу больным, сломленным и опустошенным человеком. Он понимал, что в Англии ему нет места, и начинается трехгодичное скитание по Европе. Отверженный попытался найти пристанище на Капри, куда сбежал после скандала молодой лорд Альфред. Он искал участия и тепла, но Бози в основном интересовали лишь деньги. Еще в тюрьме Уайльд получил от него письмо, в котором были такие слова: «Когда вы не на пьедестале, вы никому не интересны…» Ну, а вышедший из тюрьмы Уайльд был еще дальше от пьедестала. Жена оставила Уайльду деньги, но при условии, что он не будет докучать ни ей, ни двум их детям – сыновьям Сирилу и Вивиану. Но «откупные» кончились, опять же Бози помог их быстро промотать. Закончила жизненный свой путь и Констанс. Она умерла в Генуе. Когда Уайльд пришел на ее могилу, то с горечью прочитал на надгробной плите не свою фамилию, а ее девичью: Ллойд. Это означало, что она навечно отреклась от своего непутевого мужа. В начале весны 1899 года Уайльд сообщает Роберту Россу о своем посещении кладбища в Генуе: «…Невыносимо тяжело было увидеть ее имя, высеченное на камне, – фамилия, данная ей мною, конечно, не упомянута, просто «Констанс-Мэри, дочь Хораса Ллойда, адвоката» и строфа из «Откровения». Я положил на могилу букет цветов. Я был потрясен до глубины души – но меня не оставляло сознание бесполезности всех сожалений. Ничто не могло произойти иначе, и жизнь – страшная вещь…» Да, «жизнь – страшная вещь». Оскар Уайльд практически потерял все. Остались только воспоминания, тоска и одиночество. И еще – нищета. «Трагедия моей жизни стала безобразной, – писал он Андре Жиду. – Страдания можно, пожалуй, даже должно терпеть, но бедность, нищета – вот что страшно. Это пятнает душу». Однажды Уайльд подошел к оперной певице Нелли Мельба, с которой когда-то был знаком и которую прозвал «королевой весны». От былой славы и красоты писателя ничего не осталось, и она его не узнала. Тогда Уайльд решил напомнить о себе: «Я Оскар Уайльд, и я собираюсь сделать ужасную вещь – попросить у вас денег». Вот в какую бездну был низвергнут некогда кумир и идол публики. Одно время писатель живет в заброшенной деревушке под именем Себастьяна Мельмота, отверженный и всеми забытый. Затем перебирается в Париж, в Латинский квартал. В письме к друзьям (к оставшимся друзьям) он бодрится: «Во Франции я нашел восхитительное убежище, приняли меня с симпатией, могу сказать, радушно. Эта страна стала матерью для всех современных художников, она всегда утешает, а порой и исцеляет строптивых сыновей…» Однако Уайльд никак не исцелился от своей горячей привязанности к лорду Альфреду. 23 сентября 1897 года в письме к Реджинальдо Тернеру Оскар Уайльд пишет: «Роман мой, конечно, трагичен, но от этого он не перестает быть романом, и Бози любит меня страстно, любит так, как он никого больше не любит и не полюбит никогда, и без него моя жизнь была бы кошмаром…» Нет, положительно Оскар Уайльд никак не мог избавиться от своей навязчивой иллюзии – якобы любви Бози. В марте 1898 года он писал Россу: Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/uriy-bezelyanskiy/znamenitye-pisateli-zapada-55-portretov/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 89.90 руб.