Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Этикетные нормы казахов. Часть II. Семья и социум

$ 169.00
Этикетные нормы казахов. Часть II. Семья и социум Шайзада Жаппаровна Тохтабаева Культура и история Казахстана Вторая часть монографии представляет иллюстрированную книгу, которая отображает семейно-родственный этикет казахов: специфические правила поведения и взаимоотношения членов семьи с учетом половозрастных особенностей. Важное внимание уделено этикету супругов, невестки и воспитанию детей. Освещены также поведенческие нормы, связанные с проблемами многоженства, развода, а также этническим осмыслением традиционных понятий о грехе, преступлений и способах их разрешений. В книге рассмотрены этикетные нюансы, вещественные сигнификаты социально-имущественных градаций, профессиональных различий казахского социума ХIХ в. Кроме этого проанализирован этикет казахов, отражающий не рядовые обстоятельства, а события экстремального характера, связанные с понятиями законности, права, военных ситуаций и правил похоронных обрядов. Шайтаза Тохтабаева Этикетные нормы казахов. Часть II. Семья и социум ©iPUB 2017 I. Стратификационный этикет Каждый индивидуум пребывает в определенной социальной матрице, основанной на разветвленной системе социально-общественных отношений. Эта система включает широкий спектр жизненных параметров, который начинается с семьи и общественных взаимосвязей и заканчивается производственными отношениями. При этом для каждой культуры (этнокультуры и субкультур) свойственны свои нормы поведенческой роли и этикета. Коммуникативные функции, регулирующие половозрастные, внутрисемейные, социально-имущественные, профессиональные, межродовые, межплеменные, межгосударственные отношения, были направлены на стабилизацию общества, в котором человек не чувствовал бы себя изолированным. В былые времена жизнь человека вне своего социума (рода и племени) была невозможна, поскольку он находился под его защитой. Современный человек, находясь в нескольких ролях – муж (жена), друг (подруга), работник (работница), отец (мать), сын (дочь), – должен придерживаться определенных правил этикета. Однако социальная роль человека, особенно в настоящее время, может затушевывать индивидуальные черты и уводить внутрь его личностное своеобразие. Семейно-родственный этикет Многие каноны казахского семейно-родственного этикета XIX–XX веков были основаны, прежде всего, на обычном степном праве (адат), мусульманском праве (шариат), а впоследствии – на законодательстве Российской империи, советского государства и независимой Республики Казахстан. В нашей работе основное внимание уделено этикету досоветского периода. У казахов родственные отношения строились по вертикальной генеалогической линии «…по принципу патрилинейной филиации, которая имела большую глубину, достигающую 25–30 и более поколений» [Масанов, 2011, с. 397]. Согласно обычному праву казахов, «…родство считается до сорокового колена» [Гродеков, 1889, с. 27]. Иерархия родственных приоритетов соотносилась с тем, от какой жены по счету родились дети. Наибольшим преимуществом пользовались дети первой жены (б?йбiше), а статус детей, рожденных младшей женой (то?ал), был ниже. Примечательно, что усыновленный юноша имел одинаковые права с родными детьми, тогда как незаконнорожденные дети (от наложницы, рабыни) имели гораздо меньше прав [МКОП, 1886, с. 190–191, 260]. В кочевых условиях жизни человек без родственников не мог выжить, поэтому он вынужден был искать состоятельного и влиятельного покровителя, войти в его род, что гарантировало ему защиту. Если же филиации индивидуумов и рода совсем не были приближены, то первые приобретали неравноправный статус керме [МКОП, 1886, с. 398]. Им трудно было выживать, в особенности – в контактных зонах: согласно традициям, по отношению к таким людям были разработаны подробные этикетные правила уничижительного характера. Имущество семей таких субъектов всегда было объектом захвата грабителями [МКОП, 1886, с. 211]. Родственный этикет основан на взаимопомощи (жылу, немеурiн, уме), необходимой во время стихийных бедствий, проведения свадеб, похорон и т. д. Родственники участвовали в сборе приданого невесты, жениху помогали собрать калым, большая часть которого раздавалась родственникам невесты, оказавшим ранее материальную помощь, а приданое раздавалось родственникам жениха. Истоки взаимообразной помощи восходят к периоду родового строя, когда общественное равноправие существовало для всех. С появлением собственности, имущественных различий, приобретших классовый характер, разложением патриархально-родовых отношений, а также зарождением товарно-денежных взаимосвязей родственные отношения значительно ослабились. В связи с развитием оседлости отношения с ближайшими соседями становятся более важными, чем связи с дальними родственниками: «Жа?ын к?ршi алыс туыс?аны?на? арты?» («Ближайший сосед важнее далекого родственника»). Во внутриродовом, межплеменном этикете прослеживаются некоторые оттенки субординации, соотносимые с древностью генеалогических ветвей и их многочисленностью, социально-имущественным уровнем и наличием значимых личностей. Однако в этикете преобладали торжественные интонации, выдвигались значимые цели, имеющие объединительный характер. Правила традиционного этикета были основаны на дипломатической корректности. При возникновении недопонимания, обид, ссор или разногласий обращались к самому уважаемому аксакалу, который был у всех в почете и авторитет которого был основан на личных характеристиках: честности, правдивости, неподкупности и мудрости. Он и разрешал все возникающие проблемы, а остальные обязаны были соглашаться с его мнением. Важнейшей составной социума является семья, иерархия которой отличается перманентностью, тогда как члены ее – подвижностью, продиктованной возрастными характеристиками. Переход членов семьи из одного статуса в другой, связанный с возрастными и социальными изменениями, обозначался определенной обрядностью, а иногда – и ритуалами, которые, по мнению исследователей в определенной мере верифицируют стабильность социума [Байбурин, 1985, с. 15]. Структура семьи не была статична. Она могла быть малой индивидуальной (родители и дети); расширенной, состоящей из трех и более поколений (дети, родители, дедушки, бабушки и т. д.); большой неразделенной семьей (дети, родители, лица старшего поколения, женатые сыновья и их дети). Анализ этикета с точки зрения внутрисемейных отношений, характеризующихся сложной иерархической структурированностью, раскрывает значение насыщенных вербально-кинетических конструктов, направленных на создание гармонии, поддержание здорового морально-нравственного климата в семье. Особенности этнического внутрисемейного этикета во многом определены пережитками патриархально-общинного образа жизни и родоплеменной структурой казахского общества. В результате разложения большой патриархальной семьи в конце XIX – начале XX века у казахов стала доминировать семья, состоящая из родителей, детей, не состоящих в браке, бабушки и дедушки. Следует отметить, что малая нуклеарная семья была характерна в большей мере для кочевых казахов, тогда как у земледельцев преобладала большая патриархальная семья; это было определено стремлением сохранить землю в целостности. Внутрисемейный этикет представляет собой сложно структурированную систему, в нем строго распределены статус, права и обязанности каждого члена семьи, актуализированы жесткие правила запретов, ограничений. В целом внутрисемейный этикет основан на половозрастной субординации, наиболее жестко регламентируемой, в особенности женской части семьи. В культурах авторитарного характера строже соблюдаются этикетные нормы, отражающие половозрастные градации. Каждому члену семьи отводилась определенная эмоциональная, психофизиологическая, трудовая роль, все должны были соблюдать соответствующие этикетные правила. При кочевом образе жизни хозяином – распорядителем скота – считался глава семьи, в каком бы возрасте он ни был. Родители – правители семьи, поэтому от детей требовалось полное подчинение их воле, в особенности – воле отца. При этом отец – ?ке, ота?асы («верховный огня»), к?ке («синий», что выражает приближенность к культу Неба), – защищающий семью и являющийся ее опорой, удостаивался метафоры «высокая гора». Мать – ана, шеше, отанасы («мать огня») – являлась образным олицетворением чистого родника и обозначалась лексемой а? жаулы?ты («в белом платке»). Роль матери была высока, это отражено в пословице: «Аргамак – от кобылицы, великан – от матери». У казахов, как и других мусульманских народов, фразеологические выражения: «Трижды на себе мать в Мекку свези – с материнским долгом не рассчитаешься», «Подчинение отцу – подчинение Аллаху» – отражают культ почтения родителей. Глава семьи, обладающий особой мудростью и заслуженным авторитетом, в различных критических обстоятельствах мог стать защитником не только своей семьи, но и всего рода. Всеобщим уважением пользуется мудрый дед – ата («отец отца»), которого вне семьи называют белобородым (а?са?ал). Имеются и другие лексические обозначения деда: ?арт («старик»), ?ария («пожилой, старый человек»), батаг?й («благожелатель», тот, кто благословляет), шал («старик», просторечное). В одежде мужчин старшего возраста исключались узоры, красный цвет, содержащие множительные интонации; волосы брились или коротко стриглись; таким образом, внешний вид делался нейтральным, бесполовым, что было свойственно и для тувинской традиции [Сагалаев, 1990, с. 78]. При ходьбе пожилые мужчины чаще наклонялись вперед, а руки держали за спиной или опирались на трость (балда?). Казахи с особым почтением относятся к долгожителям. Если прадед (баба, ?лы ата) доживал до ста лет, то он приобретал статус почитаемого, священного старца и пользовался таким же вниманием и заботой, как и младенец. Старца сажали на белый войлок, молодые женщины кланялись ему в пояс и целовали в обе щеки, а он их – в лоб. Среди пожилых людей были особо почитаемые личности в силу своего ума, жизненного опыта. Часто такой человек – мудрец, советчик – хорошо знал родовые предания, фольклор. Он отличался манерами поведения, особой величавостью, за столом занимал самое почетное место. Авторитетные аксакалы старались вставать на защиту пострадавшего, поэтому они считались защитниками всего аула. Молодежь старалась получить благословение у такого старца, а прибывшие в аул молодые люди, в первую очередь шли здороваться с аксакалом, тем самым выражая ему свое уважение. Согласно этикету, молодой человек при встрече даже с незнакомым ему старцем обязан поприветствовать его. Примечательна казахская пословица: «Айма?ты? ??ты – а?са?ал, ауылды? ??ты – б?йбiше» («Благополучие области – в старейшинах, благополучие аула – в мудрой женщине»). Большое внимание оказывали в семье также бабушке (?же), которая, обладая ценными народными знаниями и жизненным опытом, осуществляла, в меру своих сил, трансмиссию обычаев, обрядов, секретов изготовления домашнего текстиля. С ней советовались внучки, невестки. Ближе всех она была к внукам, присматривая за ними и занимаясь их воспитанием. Грубый оттенок содержит обращение, выраженное лексемой кемпiр – «старуха», «бабка». Считалось, что оказывая знаки уважения прадеду и прабабушке, молодые люди (по принципу подобия и контактной магии) обеспечивают себе долгую жизнь. Кроме того, уважение к старшему поколению должно было обеспечить защиту и покровительство в ином мире: «Если будешь почитать стариков, и тебя Бог почтет» («Кемпiр, шалды сыйласа?, сенi ??дай сыйлайды»). В южных областях Казахстана в XIX веке женский головной убор (кимешек) могли надеть на невестку до того, как она станет матерью, а в XX веке его надевали после рождения первого ребенка. В традиционной среде сельской местности севера Казахстана (в частности, у кыпчаков) женщина носила платок на голове, но как только у нее появлялся первый внук или внучка, на голову поверх платка белого цвета (жуылы?) наматывали тюрбан. При этом платок закалывали по бокам. Угловые концы в виде легкой сборки эффектно выглядывали из-под безрукавного камзола. Белая ткань тюрбана была длиной семь метров, это имело не только эстетическое, но и практическое значение. Пожилые женщины объясняли это так: «Где бы мы ни были, при неожиданной смерти белый саван (кебiн) всегда при нас». В старину из-за нехватки ткани было актуально иметь при себе ткань для савана [Информация Нурмановой А. Ш., к. и.н., Алматы]. Возрасту должны были соответствовать и другие элементы костюма. В старину пожилой женщине неприлично было носить украшения со вставками из красных камней и символикой множительных идей, выраженных через специфические формы с обилием подвесок. Женщины этого возраста снимали украшения для кос и дарили их дочерям или близким родственницам, а к концам кос подвязывали ключи от сундуков. Кроме этого, варьировались особенности одежды и поведенческого стиля, которые маркировали снижение половых функций. В настоящее время пожилые женщины вольны носить то, что хотят. Интересный игровой обычай, направленный на стимулирование плодовитости у мужчины, бытовал у бурят. Он заключался в том, что семь пожилых женщин избивали этого мужчину своими штанами, после чего угощались ритуальным блюдом саламат [Хангалов, 1960, с. 371–374]. У казахов есть традиция – забирать первого ребенка сына и воспитывать его. В XX веке стали забирать у сына и его первую дочь. Если семья была большая и неразделенная, то иногда дети обращались к отцу а?а («дядя»), а к матери – же?еше («тетя»), что было продиктовано желанием родителей не вызывать ревность со стороны бабушки и дедушки, к которым дети обращались апа («мама») и к?ке или аке («папа»). В разных этносах устанавливаются некие различия относительно осмысления стариков и старух. Казахи, тюркоязычные народы Турции, Ирана, Ирака, Сирии считают стариков самыми почетными членами семьи [Васильева, 1988, с. 129], тогда как у тюркских народов Сибири к старикам двойственное отношение. С одной стороны, лица старшего возраста, не обремененные человеческими слабостями, страстями и наделенные житейской мудростью, вызывают у них уважение и почтение, а с другой – эти люди осмысливаются как личности, уже выполнившие свои биологические функции и социальные роли (деторождение, воспитание), и поэтому рассматриваются как ущербные. В связи с этим у тувинцев лицам старшего возраста в юрте полагалось находиться ближе к выходу, т. е. там, где находились новорожденные жеребята, верблюды и складывались звериные шкуры. Вместе с этим к старикам как посредникам, промежуточным звеньям между этим и иным мирами общество испытывало некий страх [Сагалаев, 1990, с. 78, 79]. В Южной Туве старикам и старухам не разрешалось петь, тем более – свистеть, в юрте и вне ее: считалось, что это могло привести к отрицательным последствиям в жизни собственных сыновей [Потапов, 1969, с. 161]. Согласно представлениям бурят, «…если старик до глубокой старости не седеет, то худо для его потомства. Если пожилой мужчина седеет совершенно бело, то на старости лет он будет жить бедно или несчастливо, у кого поседевшие волосы имеют желтоватый или синеватый отлив, тот в старости будет жить хорошо, а также хорошо и счастливо будут жить и его дети» [Хангалов, 1960, с. 58]. Согласно хакасской традиции, если в юрту входил старец, то домочадцы непременно поили его водой, кормили, за что тот в знак благодарности рвал на себе седые волосы и дарил детям с пожеланием дожить до старости [Сагалаев, 1990, с. 80]. У якутов старики пользуются уважением и почетом, в связи с этим жена даже молодого мужа в знак уважения могла называть стариком [Сагалаев, 1990, с. 81]. У тюркских народов Южной Сибири старцы обладали, помимо уважения, еще и юридической властью, что определило бытование в XIX веке аульных судов стариков для разрешения мелких споров и ссор, чему добровольно все подчинялись. Роль старших лиц прослеживалась на свадьбах и похоронах, где ими исполнялись ритуальные действия, связанные с родильной обрядностью, наречением именами. Пожилым людям, которых относили больше к потустороннему, нежели к реальному, миру, придавалось особое значение в этикетном поведении старшего и младшего поколений, поэтому стариков никогда не обижали [Сагалаев, 1990, с. 81, 83]. При первом вхождении в новое жилище алтайцев именно старший в семье вносил на деревянной лопатке головню или угли, читая при этом молитву, обращенную к матери-огню [Дыренкова, 1927, с. 67]. В сознании тюркских народов Сибири имеет место деление на «свой, освоенный позитивный внутренний» мир (центральное ядро) и «чужой, неосвоенный, дикий, иногда – враждебный» (периферия). К ближайшей периферии относятся старики, дети, старые девы, бедные, несчастливые, вдовцы, сироты, бедняки и чужаки [Сагалаев, 1990, с. 115]. Южносибирские тюркские народы считают, что к таинственности и сакральной сфере знаний, помимо избранников, предопределены младенцы, старики и старухи, а также близнецы [Сагалаев, 1990, с. 108]. В обязанность родителей входило воспитание детей должным образом, что в определенной мере гарантировало им благополучное будущее. Родители старались привить детям позитивные качества, трудовые и творческие (музыкально-поэтические, ремесленные) навыки, морально-нравственные ценности, понятия о жизненных приоритетах, философское мировосприятие. В связи с этим у казахов, как и у других народов, существует поговорка: «Смотря на мать, бери в жены дочь», «Сын растет, глядя на отца». Грубое отношение детей к родителям считалось позорным явлением и расценивалось традиционным обществом как своего рода преступление; считалось, что хорошее будущее перед неблагодарными детьми закрыто. Детям и взрослым запрещалось говорить со своими родителями, сидя в небрежной позе (скрестив ноги или широко расставляя их, опираясь на спинку стула), спорить с родителями, повышать на них голос или грубить им. Следовало почитать и уважать родителей, считаться с их мнением, спрашивать их совета, даже живя отдельной семьей. В былые времена выбор жениха или невесты также определяли родители. Молодой джигит не мог отказать в просьбе старшим родственникам не только из своей семьи, рода, но даже из другого этноса. Это приводило иногда к злоупотреблениям старшим поколением народными традициями, о чем писал Абай: Са?алын сат?ан к?рiден, е?бегiн сат?ан бала арты? («Чем спекулирующий бородой старик, лучше ребенок, добывающий своим трудом»). Как было сказано, казахская семья отличалась строгой структурированностью, что облегчало главе семьи управление ею и позволяло сохранять семейные устои. Иерархия места, занимаемого в семье детьми, зависела от их возраста, а также от того, от какой жены они родились. Старший брат (а?а) в семье занимает второе место после родителей. Он ответственен за младших, являясь их защитником и примером для подражания. Став совершеннолетним, старший сын мог быть и советчиком отцу. Младшие братья и сестры обращались к нему не по имени, что было запрещено, а лексемами а?а или а?атай. Сестры были по отношению к старшему брату несколько застенчивы, поэтому вели себя подобающим образом и одевались по всем правилам. Развязность в кинетическом или вербальном отношении была недопустима, на нее старший брат мгновенно реагировал и строго отчитывал. О значимости в семье старшего брата говорят казахские пословицы и поговорки: «У кого есть старший брат, у того есть опора», «Дом старшего брата – широкое пастбище», «Пусть плох мой рукав, зато хорош воротник» (т. е. пусть я сам плох, зато хорош мой старший брат), «Чем быть старшим братом нескольких глупцов, лучше быть младшим братом одного умного». Старшие братья называют младших братьев бауырым, а старшие сестры – iнiм. Младшие братья и сестры, относясь с почтением и уважением к старшему брату, готовы были всегда быть ему опорой, а он после родителей должен был заботиться о них и нести ответственность за их здоровье, нравственность, благополучие и будущее. В осиротевшей семье старший брат брал на себя все заботы о младших. Имеется множество примеров, когда старший брат жертвовал своим будущим, чтобы дать образование младшим. Особое положение в семье занимал самый младший сын (кенже), наследующий жилище родителей (?ара ша?ыра?), которые были на его попечении до конца их жизни. Старшие сыновья ценили членов семьи и семейные отношения настолько высоко, что за кенже готовы были отдать жизнь. При забое зимнего скота следовало отдавать ему определенную долю мяса (сыба?а). Такое отношение к младшему брату отражено в разных вариантах одной казахской притчи. Суть ее сводится к тому, что старший брат (старшая сестра) во время нашествия врага спасают младшего брата, жертвуя при этом жизнью собственного ребенка. Такое отношение к младшему брату обосновано жизненной целесообразностью. Родители, когда они еще дееспособны, помогают становлению семей старших сыновей, которым выделяют определенные наделы, а на младшего у них может не хватить и сил, и жизни. Именно поэтому свое имущество родители оставляют младшему сыну, на котором лежит святая обязанность содержать их и ухаживать за ними. Выходило, что жить с родителями было даже экономически более выгодно, так как в эту семью все отделившиеся сыновья и другие родственники несли гостинцы, подарки и долю (сыба?а) от забоя скота и любой другой прибыли, за что получали благословения. В связи с этим в народе считали, что наличие в семье деда или бабушки – благодать (береке). Детей младшего брата старший брат воспринимает как своих, а сестры считают их своими младшими братьями. Младшие члены семьи, обращаясь к старшей сестре с уважением, называют ее апай. Младшую сестру братья называют ?арындас, а старшие сестры – сi?iлiм. Обычно к ней относятся с особой заботой, часто балуют ее. Мужа старшей сестры называют жезде, ее ребенка – жиен; мужа младшей сестры – к?йеу бала («зять»), а ее детей – жиен; жену старшего брата называют же?ге. Для невестки старший брат мужа – ?айын а?а («деверь»), младший – ?айын, старшая сестра мужа – ?айын апа, а младшая сестра – ?айын сi?iлi. Младшие сестры и братья относятся к же?ге с особой теплотой и нежностью, доверяя ей свои секреты. Особенно доверительные отношения были у же?ге с младшими сестрами мужа. Значимость же?ге отражена в казахских пословицах: «Же?ге мила, если в доме есть девушка», «Везучему джигиту же?ге встречается в пути», «Секреты девушки знает же?ге», «Брату всегда поможет же?ге». Же?ге устраивала свидания младшей сестре мужа (?айын сi?лi) с женихом, даже брала одеяла и подушку и за аулом стелила им постель – ?алы?ды? ойнау («игры невесты»), на которой молодые иногда имели близость. Она охраняла их и под утро незаметно приводила золовку домой. Таким образом, же?ге выполняла посредническую функцию между женихом и невестой в предсвадебных, свадебных и послесвадебных мероприятиях, за что постоянно получала подарки. Существовали разные этикетные тонкости, связанные с зятем. В былые времена бедные казахи, не способные заплатить ?алым, отрабатывали его в хозяйстве отца невесты в течение многих лет. Бедные юноши после женитьбы оставались жить в семье тестя, получая при этом насмешливое прозвище к?шiк к?йеу («зять-щенок») [Казахи, 1995, с. 297]. Так пренебрежительно могут называть зятя до сих пор. Г. А. Мейрманова отмечает, что до свадьбы жених не имел права быть на почетном месте юрты, свободно общаться с родственниками невесты (?айын), в особенности – с родственниками мужского пола и по мужской линии, а также называть по имени родителей невесты. Непозволительно было шутить, разговаривать на фривольные темы, быть при родителях невесты без головного убора и обуви. Запрещалось обращаться к ее родственникам и подавать им руки для приветствия без предварительного подношения подарка [Мейрманова, 2009, с. 198]. После свадьбы появлялись другие запреты: «Зять не должен был курить, выпивать, произносить имя свекра и свекрови» [Мейрманова, 2009, с. 197]. В доме жены зять должен был сидеть не на почетном месте, а около двери (как и у татар мишари). Исследователи считают это пережитком, отражающим переход от группового брака к моногамному [Мухамедова, 1972, с. 143]. Мужа старшей сестры (жезде) молодые люди дергали за уши. На больших мероприятиях в доме жены зять должен был помогать по хозяйству, кипятить самовар, колоть дрова и т. д. [Мейрманова, 2009, с. 198], что представляется не совсем точным. Такие установки были приемлемы по отношению к зятьям среднего материального уровня, тогда как зятья высокого социально-имущественного статуса пользовались почетом и уважением. Согласно казахскому этикету, зять должен был называть тещу и тестя, бабушку, дедушку, а также старших родственников жены апа и ата, а не по именам. Мужья родных сестер – бажа («свояки») – старались дружить между собой. «Если свояки дружны, то и скот дружен» («Адамда бажа тату, малда бота тату»), – говорят в народе. Если мужчины при встрече обнимаются, улыбаются, треплют друг друга за волосы, то это значит, что они – свояки. Как правило, у казахов между свояками хорошие отношения. Свояченицы (абысын) – жены родных братьев – обычно тоже бывают дружны, поскольку от этого зависит здоровая атмосфера в семье. В этом смысл пословицы: «А?айын тату болса ат к?п, абысын тату болса ас к?п» («Если братья дружны – лошадей много, если снохи дружны – еды вдоволь). Их тесные взаимоотношения дают им возможность выговориться друг перед другом, поделиться радостью и огорчениями, снять психологическое напряжение. Старшая свояченица называлась же?еше («старшая невестка»), а младшая – келiн («младшая невестка»). Сваты также старались сохранять добрые и сердечные отношения. Сватов называют ??да, а сватьев – ??да?и, родственники с обеих сторон тоже считаются сватами. Любопытно, что лексема ??да имеет один корень со словом К?дай («Бог»). Это указывает на важность взаимоотношений сватов, от которых во многом зависит счастье поженившихся детей. При взаимном посещении сватам должны оказывать почести и уважение: казахи сажали их на самое почетное место, резали скот и готовили для них богатое угощение. Всё делалось для того, чтобы отношения между ними были теплыми и дружественными. Есть казахский фразеологизм «??да мы? жылды?» («сваты на тысячу лет») и речитатив: «Пусть сват будет, как ровесник, а сватья – как подруга. Сватья хороша почестями, а куырдак – жиром», подтверждающие это. Необходимо отметить интересный факт, у казахов оценочный критерий личности иногда сводится к количественной категории. Так, например, в оценке зятя присутствует цифра «100». Приведем пословицу: «К?йеу – ж?з жылды?, ??да – мы? жылды?» («Зять – на сто лет, сваты – на тысячу»). Смысл ее отражает временные отрезки взаимоотношений родственников с зятем, который может прожить сто лет, а породнившиеся семьи и их потомки могут общаться до двадцатого колена, что приравнивается к тысяче лет. Единокровные родственники обозначаются лексемой туыс, двоюродные братья и сестры – а?айындылар. Согласно традициям, они должны жить в единстве, проявлять заботу друг о друге, оказывать любую поддержку в трудных ситуациях. Дети старшего брата для его младших братьев и сестер считаются младшими братьями, а дети младшего брата для старшего брата – его детьми, поэтому он должен заботиться о них. Это объясняет традицию обращения их к старшему дяде лексемой ?ке («отец»). Согласно данной иерархии, дети младших братьев (независимо от их возраста) должны уступать детям старшего во всем: в выборе места за дастарханом, мяса при коллективном забое скота и т. д. Родственников по отцовской линии до седьмого колена называли а?айын ж?рт. Внутри этого клана запрещались браки, разрешалось жениться с позволения мулл и старейшин лишь после седьмого колена. Дети родных сестер, являющиеся двоюродными сестрами и братьями, обозначаются лексемой б?ле, а их дети – ?арын б?ле. Потомков мужского пола по линии дочери называют н?сiл, а женского – н?сеп. Дети брата и сестры и родня матери называются одинаково – на?ашы-жиендi, лица, не имеющие прямого родства – илiк, потомки и дальние родственники – жама?айын, жегжат, ж?ра?ат, члены семей и их родственники, породнившиеся через женитьбу, обозначаются лексемой к?да. У казахов существовало также сознание об общности тюркских этносов, что отражено в пословице: «Дорога с дорогой и народ с народом сходятся». В жизни каждой личности были весьма важны родственные отношения (туысты? атау). Согласно этикету, при знакомстве казахи, спустя некоторое время интересовались, из какого рода и племени визави. У всех казахов были три линии родственных связей: по отцу – ?з ж?рты, матери – на?ашы ж?рты, жены – ?айын ж?рты. При этом каждое направление родственников наделялось определенной характеристикой, основанной на вековых обычаях, этикетных нормах и жизненном опыте. При наличии позитивных взаимоотношений между родственниками всё же встречаются и негативные нюансы. В соответствии с традиционными нормами осмысления оценочного характера есть мнение, что кровная родня (вероятно, из-за соперничества) подвержена иногда чувству зависти: «Если у тебя есть что-нибудь, завидуют, если нет ничего – не поделятся» («Бар болса к?ре алмайды, жо? болса бере алмайды»). Бывает, что кровные родственники, проведя детство в одинаковых условиях, иногда испытывают чувство зависти к члену семьи, достигшему жизненного успеха. Отношение родственников со стороны жены основано на уровне состоятельности и щедрости зятя, это отражено в пословице: «Если зять поднесет ценный подарок – он хорош, а нет, то он не гож». Положительно воспринимаются родственники по линии матери (на?ашы). Эта лексема прибавляется ко всем словам, обозначающим членов родственного клана со стороны матери. Например, к бабушке со стороны матери дети обращаются со словами на?ашы ?же, а к дедушке – на?ашы ата. В свою очередь детей дочери ее кровные родственники называют жиен. Родственников со стороны жены муж называет ?айын ж?рт. С особой теплотой казахи относились к детям дочери и сестер: «Хочешь вспомнить детство, – говорили они, – иди к родственникам по линии матери (на?ашы), хочешь вспомнить молодость – иди к родственникам жены (?айны)» («Балалы?ы? ?стаса – на?ашы?а бар, жигiттiгi? ?стаса – ?айны?а бар»). Сын сестры, вспоминая детство, представляет себе сразу родственников со стороны матери, которые баловали его, а визит к родственникам жены дает возможность вспомнить молодость и период жениховства. У казахов существует обычай на?ашылап бару, когда дети, став уже взрослыми, могли гостить у родственников матери. Там их встречали с большим почетом и любовью и, по установившимся веками нормам, старались по возможности ни в чем им не отказывать. Согласно адату, жиен вправе трижды получить у на?ашы в подарок всё, что пожелает [Баллюзек, 1871, с. 98–107]. Совершенно недопустимым было неблаговидное, отрицательное отношение на?ашы к жиен, что расценивалось как нравственный порок, об этом предупреждает пословица: «Не трогай жиен, а то руки станут трястись». Обычно, родственники матери, стараясь угодить жиен, чтобы он не ушел с обидой, дарят по традиции ценный подарок – жиен??ры? (живность). Согласно традиционному этикету, между на?ашы и жиен устанавливались теплые родственные отношения и полностью исключались недомолвки, отчуждение и т. д. Такое отношение отчасти мотивировалось тем, что дочь, сестра уходят в другой клан, иногда уезжают далеко, поэтому поддержка их детей расценивалась как святая обязанность. Однако в сознании казахов устанавливается некая иерархия, когда дети дочери всё же должны отдавать приоритет на?ашы, а также некое двойственное отношению к жиен, иногда злоупотреблявшему традициями: «В борьбе с на?ашы проигрывает жиен», «Жиен обиды не прощает», «Не говори, что жиен пришел, лучше скажи, что пришли семь волков». Тем не менее, место жиен гораздо выше, чем место зятя: «Жиен – выше тысячи, к?йеу – выше ста». Со временем, с разложением родовых устоев и отчасти – с возникновением материального неравенства, появились негативные нюансы во взаимоотношениях родственников, что отражено в пословицах: «Когда есть родственники, не говори, что не имеешь врагов, когда есть снохи, не говори, что нет соперниц». Старейшины требовали, чтобы раздоры между родными не разглашались: «Пусть родственники и ссорятся, они не отрекаются» (родовая мораль), «Похулив аргамака, где найдешь скакуна, похулив ближних, где найдешь родных?». Вместе с этим пословицы «Братьев двое, но в труде каждый из них одинок», «Есть родство по крови, но нет родства на скот» раскрывают факты отсутствия истинной общности в роду. Бывало, что пословица «Туыс к?ншiл болады, а?айын ж?рт сыншыл болады, на?ашы тiлекшiл болады» («Кровные родичи бывают завистливыми, родичи по отцовской линии – оценивающими, а по материнской – благожелательными») отражала реальное положение родственных уз. Соперничество между племенами заключено в пословице: «Аргыны строптивы, кипчаки святы». В народе существовала и критика родовых отношений: «Лучше терпеть обиду от чужих, чем от родных», «Умного не считай чужим, глупого не считай своим», «У молодца, вышедшего в люди, не спрашивай, кто его предки». «Болезнь – от пищи, тяжба – от родственников», «Собака страдает от своры, человек – от родственников». Этикет невестки Исследованию норм и принципов поведения женщины на Востоке в период после принятия ислама и до настоящего времени не раз уделяли внимание ученые-этнографы, фольклористы, культурологи и философы Казахстана, России, Узбекистана, Турции, Ирана, и других стран ближнего и дальнего зарубежья. Стремительный интерес к вопросам состоявшихся и укоренившихся норм женского этикета в значительной степени объясняется феноменом правил общения и поведения в странах мусульманского Востока. У казахов, как и у других народов Центральной Азии, при наличии строгой иерархической структуры семьи и обозначении места, роли, прав и обязанностей ее членов главный фокус психологического внимания всё же сосредоточивался на невестке (келiн). Ее молодость, нежность и внешнее обаяние вносили в дом атмосферу радости, эмоциональной приподнятости. Она должна была украсить жилище красочными произведениями прикладного искусства, привезенными ею в качестве приданого, и наполнить быт мелодией своего ласкового голоса, красотой и изяществом манер. Важное внимание уделялось учтивости и воспитанности невестки, что могло растопить любой лед. «Если будешь говорить ласково, то и змея выйдет из норы», «От злой женщины убежит сам дьявол», – говорят казахи, это в значительной мере касается и поведения невестки в доме. В давние времена отношение родственников мужа к невестке основывалось на ее происхождении, значимости семьи ее родителей в материальном и социальном (наличия в роду знаменитых личностей: поэтов, батыров, ораторов) отношениях и на том, насколько богатым было ее приданое. В советские годы во внимание бралась трудовая активность девушки в общественной жизни. Со временем отношение к невестке могло трансформироваться в лучшую или худшую сторону из-за ее позитивных или негативных личностных характеристик. В традиции казахов именно по отношению к невестке были разработаны наиболее жесткие этикетные нормы. Как только молодая переступала порог юрты мужа правой ногой (это предвещало благополучие в браке) и наливала масло в огонь, она становилась членом его семьи, рода. Ей тут же предлагали встать на овечью шкуру, чтобы родовые схватки и отношения с новыми родственниками в будущем были как можно более мягкими. С этого момента она должна была придерживаться массы предписаний, в связи с которыми ей приходилось постоянно находиться в психологическом и физическом напряжении. Невестка, воспитывавшаяся в родном доме, получала дополнительные знания об этикетных нормах в доме родителей мужа, приобретая дополнительный жизненный опыт. Она была особо привязана к той, кто первым откроет ее свадебное покрывало: «Кiм бiрiншi жаулы?ты ашады, сол адам ж?рекке ысты?» («Кто первым откроет свадебное покрывало, тот теплее всего сердцу»). Прежде всего, невестка должна была соблюдать внешний этикет. Ей строго запрещалось ходить с непокрытой головой: посторонние мужчины не должны были видеть ее косы – важный признак внешних женских достоинств. Казахская невестка не смела не только стричься, но даже обрезать концы волос, которые утяжелялись подвесками из монет, а у пожилых – ключами. В северных и восточных областях Казахстана невестка могла быть нарядной, надевать по праздникам свадебный головной убор (с?укеле) и ювелирные украшения, особенно во время визитов к родственникам жениха. С первых дней ее беременности на нее надевали шелковую белую шаль (б?ртпе ш?лi) или белый платок (а? жаулы?). В южных областях Казахстана смена с?укеле на женский головной убор (кимешек) производилась, как мы уже отмечали, старшей невесткой (же?ге) сразу после свадьбы, это отмечалось женским застольем. Однако чаще всего на молодую невестку надевали белый платок, а после родов – кимешек, что указывало на ее материнство. Одежда у невестки до рождения первенца могла быть яркой (даже красного цвета, символизирующего магическую защиту и одновременно – плодородие), но после родов цвета ее одежды становились более сдержанными. Невестка могла открывать лишь кисти рук, остальные части тела, в особенности – ее ноги, шея и голова, должны были быть закрытыми. Согласно традиционному представлению, их мог видеть лишь ее муж, поэтому считалось, что жена, скрывая эти части тела, тем самым демонстрировала приверженность к традиционному этикету, а главное – верность супругу и уважение к нему. В соответствии с традиционным этикетом замужняя женщина должна была скрывать достоинства своей фигуры: она не могла надеть облегающую одежду, подчеркивающую округлые формы. Ее платье было просторным, концы рукавов – широкими. Цвет платья был синим, зеленым, бордовым, помимо красного, не допускался и белый цвет. Всё это предпринималось для того чтобы не искушать посторонних мужчин, не вызывать в них любопытство и желание. Такие установки отражены в записках (повествующих о диалоге с казахской женщиной Калисой) швейцарского путешественника XIX века А. Мозера: «Итак, я носил на шее медальон, содержащий в себе портрет женщины; я показал его ей; возвращая его мне, она сказала: «Это твоя любимая женщина? Это ты изобразил ее?» – «Да нет же, – ответил я ей очень удивленно. – Это художник с моей родины». – «Эта женщина тебя больше не любит, потому что ее видит другой человек, и на ней мало одежды…» [В странах, 1888, с. 21]. Невестка всегда должна была быть опрятной, благоухать свежестью и чистотой. Считаясь самой младшей в ауле, она должна была проявлять особую вежливость по отношению к окружающим. Кроме того, ей необходимо было постоянно следить за своими движениями. По сути, контролировать себя было не так трудно: манеры отрабатывались с детства. Невестка, сидя на стуле, не должна была класть ногу на ногу или потягиваться при родственниках мужа, ей запрещалось громко говорить и смеяться. В присутствии старших мужчин она должна была прикрывать лицо платком, сидеть или стоять к ним боком. Ей не следовало без необходимости входить в помещение, где находились свекор и другие старшие родственники-мужчины. Если невестке нужно было что-то узнать, то ей следовало просунуть голову в юрту и спросить об этом. Когда в помещение входил мужчина старшего возраста, то сидящие в юрте и беседующие невестки тут же вскакивали, отворачивали лицо и приветствовали (с?лем) его с легким поклоном. При этом по этикету мужчина, прежде чем войти в помещение, где могут быть женщины, должен был громко кашлять, сигнализируя о том, что он собирается войти; это было обосновано тем, чтобы дать время женщинам принять подобающие позы. Если вошедший мужчина вошел и сел на почетное место, то невестки выходили боком либо спиной к выходу, повернув склоненную голову к мужчине, неприлично было поворачиваться к старшим спиной. Они удалялись готовить чай. Невестке запрещалось смотреть прямо в глаза старшим мужчинам, а свекра и деверя она могла обозревать лишь боковым зрением. Производя любые действия, девушка должна была думать о том, чтобы выглядеть достойно. В присутствии родителей мужа и его старших братьев (?айын а?а) ее место в жилищном пространстве было, преимущественно, около входа. Наиболее старинная поза, в которой невестка приветствует родителей мужа и всех других мужчин, старших по возрасту – приседание. Приветствуя старших на улице, она должна была сделать полупоклон. В настоящее время в Южно-Казахстанской области невестка производит с?лем поклоном со скрещенными ниже живота руками. Есть другой вариант приветствия старших родственников по линии мужа – склонить голову. Невестка не должна выходить из юрты к гостям, ей следует лишь поприветствовать вошедших. Перед чаепитием она льет на руки гостям теплую воду из кумгана. А. И. Левшин пишет, что казахские женщины добродушны, чадолюбивы и сострадательны [Левшин, 2009, с. 331]. У казахов существует негласное предупреждение: если женщина льет слезы, то это – к беде, так она может накликать смерть своих близких. Если не было серьезного повода, то слезливость женщины расценивалась как неискренность, даже некое коварство. Очевидно, такие же суждения бытовали у туркмен. «Остерегайся женщины, говорящей сквозь слезы», – говорится в народной пословице [Обряды, 2005, с. 88]. Невестка никогда не смела перечить свекрови, а тем более – свекру, она не должна была выказывать свое огорчение или недовольство чем-либо, проявлять характер. Предпочтительные качества невестки – стыдливость и скромность, а вот ее чрезмерная самостоятельность без надобности не одобрялась. К младшим братьям и сестрам мужа (?айын и ?айын сi?лi) она могла относиться как к равным, проявлять по отношению к ним заботу и расположение. Проявляя щедрость, она раздаривала младшим золовкам ювелирные украшения, а золовке на выданье могла подарить и свадебный головной убор. Младшие золовки, попавшие под обаяние невестки, начинали делиться с ней своими секретами и видеть в ней своего рода наставницу. Та, в свою очередь, несла за них моральную ответственность и старалась давать им разумные советы; так она словно продлевала свою молодость, погружаясь в мир девичьих тайн. Соблюдение казахской невесткой обычаев «избегания» и иносказательности в обращении к старшим родственникам мужа было непреложным правилом. Как пишет И. Алтынсарин, «…молодая женщина два-три года после замужества не показывается своему свекру и вообще всем родственникам мужа, старше его летами. Войдя в их кибитку, она не может идти пяти-шести шагов от двери внутрь кибитки, при нечаянных встречах со старшими (?айын а?а) она отворачивается и делает им коленопреклонение, за что получает от них благодарственное слово: к?п жаса – живи долго» [Алтансарин, 1976, с. 25]. Строго был разработан вербальный этикет невестки… молодая не может назвать настоящим именем родственников и родственниц своего мужа; каждого из них она зовет по-своему, дав им другое имя, сходное с их настоящим…» [Алтынсарин, 1976, с. 26]. Она давала им ласковые или уважительные прозвища: еркетайым («баловник мой»), мырза жiгiт («щедрый джигит»), к?ркем ?ыз («изящная девушка»), ?демi бала («стройный парень»). Нельзя было называть по имени свекра и свекровь, а также старших братьев мужа и даже произносить имена предков мужа. К свекру невестка обращалась как к деду своего ребенка, например, Ерланны? атасы или ата, Ерланны? ?жесi или ?же. Даже в наши дни в сельской местности невестки заменяют имя свекра лексемой, обозначающей его должность: м??алiм ата (учитель), доктор атам. У казахов часто встречаются имена, обозначающие должности людей или природные объекты, а также представителей животного мира. При упоминании этих природных объектов или животных, с которыми связаны имена предков либо старших родственников, невестка должна была находить иносказательные приемы, чтобы сообщить необходимую информацию. Существует юмористический рассказ, как келiн, желая сообщить сородичам о том, что волк съел их корову, применила следующее выражение: «Сар?ыраманы? аржа?ында, сылдырламаны? бер жа?ында ?лыма бiздi? м?ниременi жеп жатыр» («На той стороне журчащей, на этой стороне шумящего воющий поедает нашу мычащую»). Здесь она смогла не назвать слова «река», «камыш», «корова», «волк», так как эти слова обозначали имена родственников мужа. По традиции у кочевых казахов запрещалось упоминать слово ?ас?ыр («волк»), что считалось плохой приметой из-за вероятного нападения этого хищника на домашних животных. Именно поэтому волка называли ит??с («собака-птица»). Этот запрет в разных регионах Казахстана объясняется неодинаково. Такие же правила соблюдала невестка у ногайцев [Гимбатова, 2007б, с. 149–151], а у татар и башкир невестке запрещалось быть словоохотливой в присутствии свекра [Султанов, 1982, с. 108]. Похожие этикетные требования существуют в традициях народов Средней и Передней Азии, Северного Кавказа [Кисляков, 1969; Гаджиева, 1985, с. 172–174]. Сходные обычаи «избегания» невесткой свекра и старших родственников мужа устанавливается также у татар мишари, у которых она не должна была сидеть с ними за одним столом и даже находиться в одном помещении [Мухамедова, 1972, с. 143]. Избегать старших родственников мужа и не произносить их имена старались невестки многих тюркских народов. По алтайским этикетным нормам невестка должна скромно опускать взор, не переходить дорогу старшему [Радлов, 1989, с 310]. У каракалпаков сторониться родственников мужа следовало от года до двух лет, прекращалось это после получения подарка от них «за открытие лица» [Этнграфия,1980, с. 238]. Кроме того, невестки не должны были без крайней нужды обращаться с просьбой или вопросами к свекрови, они даже ели отдельно от нее [Этнографические очерки, 1969, с. 201]. Отмечая общие черты обычая «избегания» невесткой у тюрко-монгольских народов, следует подчеркнуть и некоторые различия в нем. Так, например, у казахов невестка должна была избегать только старших родственников мужского пола, а с младшими у нее могли быть дружественные, даже интимные, отношения, что не возбранялось [Левшин, 2009, с. 338]. У каракалпаков новобрачная избегала встреч даже с пяти-шестилетними братьями [Этнографические очерки, 1969, с. 201], у узбеков невестка в течение 40 дней не выходила из помещения для предотвращения сглаза; она вела затворнический образ жизни и жила изолированно на женской половине [Этнографические очерки, 1969, с. 201, 202]. Большим достоинством невестки было ее трудолюбие. Признаком хорошего тона считается, если невестка, проснувшись раньше всех на следующий после свадьбы день, подвяжет один или несколько перстней к свисающей с купольного отверстия веревке (т?ндiк бау) [Тохтабаева, 2005, с. 210]. Эти перстни предназначались в дар родственницам мужа. Преподнесенные в такой форме изделия приобретали, видимо, сакраментальный смысл, молодая могла повторить дарение и в других юртах родственников мужа. Сходное значение в таких театрализованных действиях придавалось дарению колец и у алтайцев: «…невеста, стоя в дверях первого семейного жилища, оделяла всех присутствующих медными кольцами». Это, по мнению исследователей, означало «…символическое приобщение участников торжества к плодородию нового брака» [Львова, 1988, с. 174]. Интересный обычай существовал у хакасов: невестка при первом входе в дом дарила бусы, бросая их девушкам, что являлось предзнаменованием семейного счастья [Львова, 1988, с. 174]. Невестка-казашка должна была вставать раньше всех и открывать войлочное полотно (т?ндiк) купольного отверстия, что считалось ее непременной обязанностью. Желательно, чтобы она открыла т?ндiк не только в юрте мужа, но и в юртах его ближайших родственников. Если она поздно открывала т?ндiк, то говорили, что невестка ленива. О смерти хозяйки иногда иносказательно говорили: «Некому открыть т?ндiк в доме». Ложиться спать невестка должна была позже всех. А. И. Левшин пишет: на женщинах «…лежит половина попечений о скоте, они сверх того занимаются рукоделиями и приготовлением одежды себе и детям, они же должны заботиться обо всем нужном для мужей своих, даже иногда седлать им» [Левшин, 2009, с. 331]. Стирку в доме мужа невестка начинала с одежды свекра, неженатых братьев, мужа, свекрови, затем она стирала вещи всех остальных и лишь в последнюю очередь – свои. Как и в девичестве, стирку ей следовало начинать с правого рукава. Стирка, уборка жилища и приготовление еды входили в обязанности невестки. Кроме того, поздним вечером она ежедневно чистила сапоги (вначале – правый, затем – левый) свекра, а также обувь свекрови, мужа и неженатых деверей. Невестка должна была быть рукодельницей, иметь художественный вкус. От нее ждали красоты во всем (манерах, жестах, грациозной походке, умения навести уют в доме мужа): «Iстеген ?ыз iстеп кетедi, iстемеген ?ыз барма?ын тiстеп кетедi» («Искусница всё приготовит сама (даже приданое), а ленивица будет кусать палец в доме мужа»). Главное, что должна была уметь невестка, – это быть прекрасным кулинаром и красиво оформлять дастар?ан. Самыми страшными пороками женщины (после прелюбодеяния) считались неумение и скупость, проявленные ею при встрече гостей. В будни невестка, присев на одно колено, подавала первую чашку со словом «дара?ы» свекру, затем – свекрови и далее – по старшинству. Если за дастарханом собралось мало людей, она должна каждому подать налитый ею чай, а не передавать пиалы с ним через других. После трапезы при уборке стола невестке следовало сделать поклон свекру. Отмечая строгость этикета казахских невесток, следует обратить внимание на некоторые исключения. Очевидно в поведении женщин северных, восточных областей Казахстана все же присутствовала некоторая раскованность, что подмечено В. В. Радловым. Так, он сообщает, что казахская невестка должна приветливо встречать гостей, остроумно отвечать на шутки товарищей мужа [Радлов, 1989, с. 311]. Иногда, пишет автор: «Шутки между сверстниками мужа и нередко очень молодой женой, так же, как разговор между мужем и женой в присутствии свидетелей, часто становятся совершенно непристойными, приобретая чрезвычайно чувственный и похотливый характер» [Радлов, 1989, с. 335]. В данном замечании В. В. Радлова прослеживается вольность казахских женщин, недопустимая для среднеазиатских традиций. Во время поста (ораза) невестка готовила и накрывала стол, обслуживала старших, это приравнивалось к тому, что она сама соблюдала пост. Для невестки было много запретов, которых ей следовало придерживаться. Ей запрещалось укрываться халатами родителей и мужа, садиться на постель родителей: считалось, что это неэтично и могло привести к заболеваниям поясницы и ног. Во время верховой езды невестка не должна была садиться на седло тестя и старшего брата мужа, а во избежание бесплодности ей нельзя было перешагивать через аркан, коновязь [Токтабай, 2004, с. 61, 54]. Некоторые этикетные правила остаются неизменными и в настоящее время, хотя следует отметить, что невестки приобрели большую свободу в поведении. По-прежнему они должны быть предельно предупредительны, вежливы, заботливы и добры в различных жизненных обстоятельствах. И в наши дни грубым нарушением этикета считается, когда невестка, открыв дверь квартиры мужу, свекру, свекрови или другому родственнику, тут же удалится в свою комнату, не спросив о самочувствии, делах и новостях на работе. Когда невестка осваивалась в новой обстановке, ее вместе с мужем и другими членами семьи начинали приглашать домой родственники мужа на ?й к?рсету («показ дома») или от?а ша?ыру («приглашение “на огонек”»). Там в спокойной обстановке оценивали ее воспитанность и манеры. Она должна была с поклоном войти в дом и у порога оставить принесенный ею подарок, о котором она заранее посоветовалась со свекровью. Подарки были в виде ковра, собственноручно вышитых ею полотенца, скатерти, покрывала и т. д. или отрезов тканей. Эта традиция жива и в наши дни. В ответ женщина старшего возраста совершала обряд шашу, осыпая невестку конфетами, монетами. Перед уходом гостей хозяйка дарила что-либо из одежды или предметов хозяйственного назначения, это называется ??iр салу («вложить нагрудник»). Так проявлялись практическая помощь и забота о молодых. После такого введения в родственный круг невестка могла уже посещать родственников мужа без официального приглашения. Наиболее уважаемой считалась женщина, имевшая много сыновей. Чтобы молодая невестка приобрела такой же статус, с первых же дней семейной жизни обращалось внимание на то, чтобы стимулировать ее здоровье и детородные функции. Для этого осуществлялись различные магические действия, а в костюм вводились талисманы с идеями плодородия. В былые времена в первый год замужества невестке не позволялось навещать своих родственников. Она обязана была спрашивать позволения у свекрови навестить родителей, которые могли жить рядом. Даже в наше время воспитанные невестки спрашивают разрешение даже на то, чтобы позвонить по телефону родителям. В некоторых областях до сих пор существует правило для невестки – не ночевать у родителей до истечения года со дня свадьбы; считается, что это может привести к разводу. Невестка может посетить своих родителей, но без ночевки, а еще лучше, не заходя в их дом, встретиться с ними на нейтральной территории. В недавнем прошлом в Южно-Казахстанской области после свадьбы молодожены и родственники мужа ездили в гости к родителям невестки (куе тусу) с подарками. В правый карман пиджака зятя клали зеркало, мыло, расческу, платок, а в левый – изюм, курагу, конфеты. Родственникам невесты, в особенности – двум старшим снохам (женге) вручали подарки (в основном отрезы ткани). Когда зять входил в дом старшей снохи, то младшие сестры невестки лезли ему в карманы и со смехом забирали их содержимое. Затем женге расстилала перед ним два вышитых платка, первый из которых он забирал себе, а на второй должен был положить изюм и другие сухофрукты. В качестве развлечения устраивали песенное состязание сватов (??да айтыс). Помимо этикетных правил для невестки, существовали определенные правила и для старших родственников, особенно – для свекра (?айын ата). У казахов считалось, что стыдно опозориться перед молодой, это подобно чуть ли не смерти. В соответствии с традиционным этикетом свекру и старшим братьям мужа нельзя было пристально или в упор смотреть на келiн, позволялось лишь бросать легкий взгляд на нее. При входе в юрту свекор, как мы уже говорили, обычно предупреждал невестку покашливанием, чтобы она приняла подобающую позу, или встала (при свекре ей было непозволительно сидеть). Такие этикетные правила для невестки (обозначаемые как «избегание») и предельная сдержанность со стороны старших родственников являются результатом противодействия групповым бракам, имевшим место в древнейшие времена. По обычаю мать невесты дарила сватье красивый перстень с двумя шинками (??да?и ж?зiк) за предполагаемое доброе отношение к ее дочери. От свекрови (?айын ене) ждали покровительства, теплоты и справедливости, поскольку во многом именно от ее расположения зависела судьба невестки: «Жа?сы ауыл?а келген келiн – келiн. Жаман ауыл?а келген келiн келсап болады» («Если молодая попадет в хороший аул – будет невесткой, а если в плохой – то станет ступкой). Свекровь с самого начала старалась воспитать в невестке те черты, которые, с ее точки зрения, необходимы. В основном это касалось хозяйственных дел, выполнения обычаев, традиций, этикетных правил, воспитания детей. Взаимопонимание невестки и свекрови ярко проявлялось при приеме гостей, когда хозяйка шепотом, мимикой или взглядом давала ей указания. Свекрови рекомендовалось вместо имени невестки произносить менi? ?ызым или келiн. Иногда, желая сделать важное замечание невестке, свекровь прибегала к иносказаниям: она ругала дочь за поступки, которые та не совершала, то есть тем самым косвенно ругала невестку. Существует казахская пословица: «?ызым са?ан айтам, келiнiм сен ты?да» («Дочь, тебе говорю, невестка, ты слушай»). Такой прием существует в традиционном быту до сих пор практически у всех тюркских народов. Свекровь обычно относилась к невестке довольно сдержанно. Когда-то она сама была в этой роли и испытала на себе все тяготы семейной жизни, которые выпадали на долю невестки. Когда же она становилась свекровью, то ее главным интересом становилось благополучие женатых сыновей, поэтому вольно или невольно ее характер становился более твердым. У казахов считалось, что главные цели молодой семьи – рождение и воспитание детей. В книге «Китаби-Деде-Коркуд» содержатся такие слова: «У кого не было ни сыновей, ни дочерей, велел он поместить в черную юрту, подстилать под ними черную кошму, дать им в пищу мясо черного барана, если хочет есть, если нет – пусть уйдут. А кто имеет сыновей, тех, сказал, поместить в белую юрту, а имеющих дочерей – в красную юрту… Кто не имеет ни сыновей, ни дочерей, тех Аллах проклинал, так будем проклинать и мы» [Китаби, 1917, с. 6, 7]. М. С. Орынбеков тоже отмечает: «…человека, не имеющего детей, называют ?? бас («Голый череп»), на всенародных торжествах он не имеет права сидеть рядом со сверстниками» [Орынбеков, 2005, с. 104]. Беременность и подготовка к родам Предназначение замужней женщины – произведение на свет большого потомства, поэтому для активизации функции деторождения в народе был разработан целый комплекс этикетных правил, соответствующих периодам беременности, родов и сорокадневного послеродового времени. Эти этикетные нормы включали не только кинетические, вербальные, нравственно-этические, но и эстетические, вкусовые (пищевые) предпочтения или запреты. Так, существовали магические приемы для бесплодных женщин: она должна была спать некоторое время с ребенком по линии матери, носить коралловые бусы, которые считались стимуляторами плодоносности. Как уже отмечалось, бесплодные казашки оставляли в каменных углублениях скал кораллы и просили Всевышнего дать им способность к деторождению, это имело место и в народных традициях кыргызов [Абрамзон, 1949, с. 63, 51]. Семантическая связь кораллов с полом будущего ребенка содержится в традиционной культуре хакасов: «Согласно шаманской традиции хакасов, Умай владела коралловыми бусинами, суру, заключавшими в себе души-зародыши девочек…» [Бутанаев, 1984, с. 97]. Мнение, что кораллы стимулировали продуцирующие и детородные функции, существовало у многих тюркских и других восточных народов. У турок считалось, что бесплодная женщина может вылечиться, выпивая воду с подола многодетной матери или из ее рук. Последняя старалась противиться этому, чтобы избежать смерти своих детей [Серебрякова, 1980, с. 167]. Целый комплекс ритуальных действий и этикетных правил разработан для таких состояний женщины, как беременность и роды. Первое известие о беременности женщины отмечалось небольшим пиршеством (??рса? шашу) в узком семейном кругу (иногда – с приглашением близких родственников, женщин-соседок), при этом производилось осыпание (шашу) сладостями, баурсаками, куртом, монетами, символизирующее изобилие, плодородие, благоденствие невестки. В Восточно-Казахстанской области есть обычай: мать, услышав новость о беременности дочери, приезжает к ней и одевает кимешек ей на голову. При этом она произносит: «А? а?тан жарыл?асын, же?iл болсын п?ле ??ла?» («Пусть всё будет светлым и легким»). Беременная женщина должна была соблюдать множество предписаний во избежание негативных последствий: это касалось питания, поведения, следования традициям. Беременную оберегали от тяжелой работы, ограждали от всего негативного. Существовало много запретов для беременной женщины, созданных на практических и магических мотивационных основаниях. К примеру, ей запрещалось укорачивать свою одежду, подрезать концы волос: считалось, что это могло привести к аномальному развитию плода, выкидышу и рождению неполноценного ребенка. Женщине запрещалось работать с веретеном, перешагивать через шест (ба?ан), укрюк (??ры?), аркан, чтобы при рождении пуповина не обмоталась вокруг шеи ребенка. Беременным нельзя было бросать камень в собаку, ходить ночью за водой, держать в руках нож, пилу или ножницы. На Востоке существовал один общий запрет: в период беременности женщина не могла употреблять в пищу верблюжье мясо, чтобы не носить, как считалось, плод в утробе двенадцать месяцев вместо девяти. Ж. Т. Ерназаров к этим запретам добавляет другие: возбранялось употребление верблюжьего молока и носить вещи из верблюжьей шерсти [Ерназаров, 2003, с. 81]. Беременная женщина-турчанка не могла даже смотреть на верблюда, иначе ребенок родится с раздвоенной губой [Серебрякова, 1980, с. 170]. Имелся также ряд магических предписаний стимулирующего характера. Чтобы родить здорового ребенка и способствовать развитию у него позитивных качеств, следовало употреблять определенную пищу. Беременную женщину старались кормить легкой пищей, существовало также специально предназначенное для нее блюдо – жерiк асыны? таба?ы. В его состав входили грудинка (обычно предназначенная зятю), ?лтабар («сычуг», букв.: «сын родится»), мясо, срезанное с бедренной кости [Шаханова, 1998, с. 73–74]. В семье старались облегчать токсикоз во время беременности, удовлетворяя все пищевые прихоти женщины, так как существовало представление: если этого не делать, то ребенок родится болезненным. Если родители хотели, чтобы родился мальчик, то у изголовья беременной держали оружие, а чтобы родилась девочка, клали под подушку ювелирные украшения (кольцо, серьги, бусы) или ткань красного цвета, которая символизировала женское плодородие. Если рождались только девочки, то совершали следующий обряд: три раза обводили вокруг головы матери последом девочки; это должно было способствовать рождению мальчика в будущем. В народе бытовали представления о неких магических действиях, способствующих защите здоровья беременной женщины и ее будущего ребенка. Так, например, подол платья беременной женщины завязывали узлом, чтобы не было выкидыша, ограждали ее от встреч и общения с несчастливыми людьми и с теми, кто находился в трауре, ей запрещали также ходить на похороны. Для благополучного разрешения от бремени женщины запасались амулетами (т?мар), записывали молитву на бумаге и, запивая водой, съедали ее. Кроме этого, они обещали своим подругам после благополучного исхода родов подарить ювелирные украшения (заранее выбранные этими подругами). В данной ситуации ювелирные изделия, скорее всего, имели искупительный характер [Тохтабаева, 2005, с. 270]. Сходный обычай существовал и у турок, только подарки (ткани, мыло, продукты питания и деньги) отдавались нуждающимся [Серебрякова, 1980, с. 172]. К родам допускались лишь счастливые и многодетные женщины. Перед родами мыли адалба?ан («шест-вешалка»), чтобы роженица держалась за него. Иногда от него к решеткам юрты «…протягивали конскую уздечку так, чтобы она проходила у роженицы под мышкой. На эту конструкцию она опиралась во время родов» [Шаханова, 1999, с. 21]. Затем ей давали выпить чашку растопленного сливочного масла для поддержания ее сил, что делается до сих пор в некоторых областях республики. В Южно-Казахстанской области до недавнего времени роженица сутки держалась за веревку, лежа на старом одеяле, накинутом сверх кучи соломы. Существовал ряд магических приемов, используемых для облегчения трудных родов. Женщины в доме расплетали волосы, с роженицы снимали все украшения. Изъятие ювелирных изделий из туалета и расстегивание одежды должно было способствовать скорейшему разрешению от бремени; такой обычай существовал у многих других народов мира [Фрезер, 1980, с. 276]. Снятие ювелирных украшений, означающее символическую смерть, направлено было на то, чтобы обмануть злых духов в критический момент. Смерть матери имитируется, чтобы спасти жизнь новорожденному (по принципу отмирания старого и рождения нового, т. е. символичного воспроизведения круговорота жизни). Это соответствовало архаичным представлениям о бессмертии души, перевоплощающейся в различных инкарнациях [Тохтабаева, 2005, с. 286]. Х. А. Аргынбаев отмечает: «Снятие украшений при родах осуществлялось из-за боязни вызвать “твердые” роды от твердых металлов» [Аргынбаев, 1973, с. 88]. Для того чтобы стимулировать магическим образом (по принципу подобия) скорое разрешение от бремени, открывали все сундуки, лари, шкафы, развязывали все тюки, узлы, открывали емкости (?арын) со сливочным маслом, разрывали подолы платьев. Помимо этого, обращаясь с просьбой к Биби Фатиме (богине плодородия) о содействии в благополучном исходе родов, проводили обычай жарыс?азан (варили мясо, ?уырда?, жарили баурсаки) со словами: «?ара ?азан б?рын туама, ?ара ?йел тез туама?» («Что быстрее произойдет: сварится мясо, пожарятся баурсаки или разрешится женщина?»), словно вызывая роженицу на соревнование. У народов Нагорного Дагестана к роженице запрещалось входить посторонним лицам, у которых были твердые предметы и украшения. Вместе с тем, в доме держали металлические предметы, а на пороге – золотые и серебряные изделия для спасения от нечистой силы [Гаджиев, 1991, с. 62]. Турки во время родов также производили магические действия: всё в доме открывали, расстегивали, расшнуровывали и расплетали, а на роженицу набрасывали голубой платок, на кисти ее рук надевали голубые бусы, браслеты из золотых монет, на шею – оберег из жемчужных раковин с узелками, в одном из которых были квасцы, а в другом – кусочки купороса [Серебрякова, 1980, с. 172]. Здесь прослеживается вера в силу синего цвета, соотносимого, очевидно, с древнетюркским культом синего неба – Кок Тенгри. Ж. Т. Ерназаров отмечает, что на голову роженицы надевали платок, завязав узлом на затылке, а выпущенные концы клали ей в рот, чтобы защитить подбородок. Рядом не должно было быть воды: это связано с представлением о том, что нечистая сила может утопить в ней уставшую полусонную женщину. Роженице не разрешали долго лежать на спине во избежание сердечной аритмии. Над ней протягивали веревку с подвешенными священными книгами в качестве магической защиты. «Позади располагалась повитуха и массировала живот роженице жиром, помогая родам. Она приговаривала при этом: «О От-ана, Биби-Фатима, дай дорогу, сделай ее путь правильным», а затем бросала в очаг жир. Тем самым, подчеркивает Ж. Т. Ерназаров, призывали к помощи саму богиню плодородия, защитницу детей – Умай (Фатиму). Во время схваток молятся со словами «О Всевышний, ниспошли легкие схватки – тол?а?» [Ерназаров, 2003, с. 83]. Если в период схваток в помещение случайно входила девочка, то со словами «??дай-ау, жолын аша к?р» («О боже, открой путь») ей разрывали подол платья, что должно было способствовать быстрейшему разрешению роженицы от бремени и успешным родам девочки в будущем [Ерназаров, 2003, с. 83]. На основе литературы, в том числе – дореволюционной, Ж. Т. Ерназаров описывает обычай, направленный на облегчение родов и благополучное разрешение роженицы от бремени. Женщины, трижды ударяя роженицу своим подолом, приговаривали: «шы?» («выходи)» либо, произнося слово «туар» («родит»), разрывали подолы своих платьев. Подол женского платья фигурирует и в другом обычае. Для успешного восстановления здоровья после родов подол платья женщины подшивали снизу вверх, чтобы образовать полость. В нее клали еду, которой женщина должна покормить собаку: это, по принципу контактной магии, будет способствовать быстрому заживлению ран [Ерназаров, 2003, с. 79]. В некоторых областях Казахстана, как сообщают информанты, в давние времена при родах жены муж старался быть как можно дальше от дома и вести себя обычным образом, не показывая своего волнения. Существовали приемы, связанные с ускорением затянувшегося родового процесса: для этого женщине нужно было перешагнуть через шею лежащего верблюда, пройти под ним, намазать на лицо сажу, оставшуюся после сжигания шерсти этого животного или выпить бульон из верблюжьего мяса [Ерназаров, 2003, с. 81]. Считалось, что задержка родов происходит из-за неправильного положения плода. Чтобы исправить это, женщину клали на пол у дверного косяка и начинали поднимать ее за ноги наверх. Ноги при этом должны касаться верхней перекладины косяка, а голова – порога. При этом задавали вопрос: «Он ба, терiс пе?» («Прямо или обратно?»), на который одна из женщин трижды должна ответить: «Он» («Прямо») [Гродеков, 1889, с. 98]. Здесь устанавливается воздействие магической силы порога: женщину, символично пребывающую в пограничном (между жизнью и возможной смертью) состоянии, помещают в дверной проем, тем самым ускоряя процесс перехода в другое реальное состояние. С этой же целью и с таким же вербальным сопровождением несколько человек перекатывали роженицу на одеяле из стороны в сторону [Ерназаров, 2003, с. 79]. Помощь при родах и последующие ритуальные действия повивальной бабки (а??ол ана, кiндiк шеше) были насыщены разнообразными действиями, имеющими рациональное и магическое свойства. Роды воспринимались как проявление сакрального действия, поэтому все помощники роженицы, начиная с повитухи и кончая кузнецом или шаманом, воспринимались как участники жизнетворения. В традиции тюрко-монгольских народов было сопровождать возгласами и ружейными выстрелами рождение ребенка [Сагалаев, 1990, с. 144]. Если родовые муки продолжались, то заставляли ржать жеребца на привязи, размахивали саблей у изголовья роженицы, бросали соль в огонь или заставляли мужчин, входящих в дом, отряхивать свой подол (что было запрещено), стрелять из ружья, чтобы женщина испугалась. При родах муж или кто-то другой выходил из юрты и громко стучал палкой, произнося слово «т?стi ма». «Они собирают народ, который силится прогнать шайтана, для чего производят выстрелы из ружья над кибиткой, бьют по кибитке палками и нагайками, оглашая воздух криками… Обвешивают больную терновником, садят в котел, кругом расставляют сабли, ружья и пики, неистово кричат, пугают прогоном скота к кибитке: сначала – овец, затем – коров и лошадей» [Народные, 1901]. Так описаны способы излечения, которые применялись и при облегчении родовых схваток. В крайних случаях к роженице могли привести для камлания ба?сы или муллу, который читал молитвы. Во время очень трудных родов в юрту приводили кузнеца, который тут же ковал раскаленное железо, что отпугивало джинов [Тохтабаева, 2005, с. 219]. Кроме того, в юрте помещали сову, беркута: всё это призвано было защитить роженицу от вредоносных сил. Имел место и другой обычай, когда из юрты удаляли всех женщин, поскольку считалось, что хотя бы в одной из них есть нечистая сила. Приглашали одних мужчин, которые оставались и снаружи. Их роль сводилась к созданию непомерного шума стрельбой, криками, они ударяли плетью юрту и слегка – роженицу, чтобы испугать ее и отогнать от нее злых духов [Ерназаров, 2003, с. 90, 91]. В этих действиях присутствует запретное этикетное действие (бить плетью юрту), что было направлено на создание хаоса. В целом все акты, способствующие помощи женщине в разрешении ее от бремени, имели, за некоторым исключением, магический характер, и по мере страданий роженицы они нарастали. Это было своего рода драматическое действие, в котором увеличивались темпы кинесики и звука, т. е. проигрывался определенный хаос, чтобы, в конце концов, прийти к катарсису, разрешению, умиротворению и гармонии, когда на свет появляется новый человек. В наши дни в сельской местности тот момент, когда роженицу отправляли в родильный дом, стараются скрыть от чужих людей, чтобы те не сглазили ее. После родов женщина съедала пиалу растопленного курдючного жира с жареной мукой, что придавало ей силу. После рождения ребенка пуповину обрезала счастливая многодетная женщина-мать (кiндiк шеше), которая, принимая роды, приговаривала: «Не моя рука, а рука Умай, Биби Фатимы» (покровительницы детей и домашнего очага) [Ерназаров, 2003, с. 94]. Пуповину мальчику она обрезала ножом, а девочке – ножницами, затем пуповину с семью зернами пшеницы она заворачивала в белую ткань и зарывала под порогом, чтобы ее не съели собаки. В соответствии с хакасским обрядом пуповину обрезали (после выхода последа) на мягкой траве или на березовых щепках, что по принципу подобия, должно было способствовать мягкости характера, тогда как это действие, произведенное на камне, приведет к формированию жесткого нрава. Если рождались близнецы, то пуповину разрезали на разных частях раздвоенной березовой ветки и хранили раздельно во избежание смерти двоих детей [ИЭХ, 2004, с. 23]. В других регионах пуповину, обращенную вверх, заворачивали в ткань, но не завязывали. Если пуповину повернуть вниз, то не будет больше детей, поэтому это предписание строго соблюдалось. Пуповину мальчика, завязанную в ткань, привязывали к гриве лошади или рогам барана-производителя: считалось, что так может выработаться способность разводить скот. Пуповину девочки кладут в сундук, чтобы она выросла искусной мастерицей. Вообще пуповина служила оберегом, бывало, ее заворачивали в ткань и пришивали к первой рубашке ребенка, подвешивали к его колыбели. В некоторых случаях пуповине (кiндiк) не давали высохнуть, держали ее в воде и использовали как лекарство для скота. Аналогичные ритуальные действия были распространены не только у казахов, но и у других народов Средней Азии [Коновалов, 1986, с. 103]. Если ребенок не издавал при рождении ни звука, то громко стучали по казану или по другому металлическому предмету. Когда в семье все дети умирали, то муж разрубал пуповину на пороге. Могли также имитировать продажу родившегося ребенка за мешок кизяка. При этом «продавец» находился внутри помещения, а «покупатель» – снаружи, так старались запутать нечистую силу, чтобы сохранить жизнь ребенку [Ерназаров, 2003, с. 90, 91]. Иногда действовали иначе: в дом приходил шаман и говорил: «Вы украли моего ребенка, отдайте его», и, несмотря на сопротивление родителей, забирал малыша. Через некоторое время родители шли к нему и якобы покупали у него своего ребенка. Знахарь отдавал младенца не через дверь, а из-под боковой части юрты (кереге), и ребенок считался купленным. Есть и другие хитрости. К примеру, чтобы такой ребенок долго жил, его «проводят» между ног семи бабушек [Кенжеахметулы, 2004]. В былые времена послед сразу зарывали в землю, а пуповину вешали в юрте, пока у младенца не отпадет ее остаток, после чего всё это закапывали. Ребенка мыли на второй день. В случае рождения ребенка в «рубашке» послед нужно было вымыть, высушить и. завязав в узел, хранить, чтобы малыш не болел и не стал калекой. У казахов Южного Алтая послед закапывали в отдаленном, ритуально «чистом» месте [Коновалов, 1986, с. 103]. У казахов, как и у каракалпаков, в случае смерти детей послед с семью черными камешками заворачивали в белую кошму и подвешивали к шаныраку [Шаханова, 1999, с. 19, 22, 23]. «Бывали случаи, когда новорожденные умирали один за другим, а родители старели бездетными. Тогда очередного младенца проносили под подолом нескольких старушек, что прожили долгую жизнь. Таких детей нарекали Ушкемпир, Торткемпир» [Оспан, 2005, с. 30, 31]. Если в семье было много детей, то послед давали бездетной женщине, которая должна посидеть на нем и вернуть с подарком (а?ты?). Бывали случаи, когда бездетные женщины старались украсть послед. Такие же приемы контактно-имитативной или инициальной магии применяли для стимулирования детородности бездетные женщины-турчанки, хотя роженица старалась воспрепятствовать этому, боясь навредить своим детям [Серебрякова, 1980, с. 167]. В Южном Таджикистане [Мадамиджанова, 1995, с. 113] бесплодная женщина-арабка готовила кавордок из украденного ею последа и съедала его, она могла наступить на послед роженицы, после чего бесплодие должно было перейти к последней. Бездетная женщина выпрашивала у многодетной матери что-нибудь из ее вещей, но та, как правило, отказывала. Присутствующие в помещении женщины, посмотрев в сторону новорожденного (если это был мальчик), плевали на пол со словами: «Фу, дряной мальчик», что делалось во избежание сглаза [Кустанаев, 1894, с. 167]. Согласно традиционному представлению казахов, характер ребенка наследуется от повитухи (кiндiк шеше), которая обязательно получала кiндiк кесер (подарок). В дальнейшем кiндiк шеше считается второй матерью ребенка, она могла прийти в семью, где растет ребенок, и даже попросить любую вещь, и ей не отказывали. Вместе с тем, она должна была помогать ребенку по мере возможности. Как только женщина разрешится от бремени, режут самку белой овцы (?алжа кой), чтобы женщина была плодовитой, а роды проходили у нее благополучно в дальнейшем. В прошлом за байской женой ухаживали после родов 40 дней, а жена бедняка вставала через сутки или на третий день. В наши дни в сельской местности роженице в первые три дня дают специальное блюдо ?алжа (разведенный курт с горячим растопленным курдючным жиром) либо горячее молоко с разбавленной в нем мукой, прожаренной на курдючном жире, бульон, жареное просо (тары) и чай с молоком. Считается, что это способствует сохранности зубов и придает силы. Родные, близкие и просто знакомые приносили в дом ?алжа, проявляя заботу и внимание к молодой матери. В прошлом у казахов, каракалпаков [Этнографические очерки, 1969, с. 215] и других тюркских народов к только что родившей дочери обязательно приезжала родная мать и привозила колыбель со всеми принадлежностями для первого внука. В дальнейшем она дарила внукам только постельные принадлежности и одежду. Бабушка привозила также ?оржын, где были сливочное масло (?арын май), жент, ит койлек («собачья рубашка») с длинными рукавами. Оставаясь в доме зятя, она помогала дочери ухаживать за младенцем. В сельской местности эта традиция жива до сих пор. Казахи считают, что каждый ребенок при рождении забирает у матери один зуб. Выпадение зубов у беременной женщины, называемое шiлде ?а??ан, объяснялось отсутствием в былые времена соответствующего ухода за зубами во время беременности и после родов. Выпадение зубов объясняли также нарушением беременной запрета отгонять собак словом «кет» («уходи»). Сообщая отцу о рождении дочери, казахи говорили: «?ыры? жетi туды» («Сорок семь родилось»), намекая на богатый калым, который он получит в будущем [Малицкий, 2011, с. 325]. Статус невестки-матери Если молодую невестку называли келiн или келiншек, то невестка-мать удостаивалась уже более почетного обращения – ?йел. После рождения ребенка в связи с переменой статуса невестки менялись ее облик и костюм. В торжественной обстановке ей надевали кимешек (в южных областях, как уже упоминалось, такое действие производилось сразу после свадьбы). Замужней женщине-матери было неприлично одеваться, как девушке, это считалось легкомыслием. Замужняя женщина могла надеть синее, зеленое, коричневое или цветное платье, а красное платье, предназначенное для молодых, было по этикету для нее неприемлемым; в сельской местности это имеет место и в настоящее время. Эти же установки распространялись в прошлом и на головной убор: так, яркий разноцветный платок могла носить невестка до появления первого ребенка. Уважение женщины в семье соотносилось с количеством рожденных ею сыновей. Женщин от 30 до 50 лет, родивших много детей (более семи), называли сары ?арын («многодетная мать»), а почтенная женщина старше 50 лет, имеющая взрослых сыновей, удостаивалась статуса б?йбiше, хотя в прежние времена так называли первую, старшую, жену. Бесплодная женщина пребывала в униженном положении. Муж в этом случае имел право взять в дом вторую жену и, убедившись, что первая жена никогда не родит ребенка, забрать у нее имущество, скот и передать всё это другой жене, ставшей матерью, а униженную жену подселить для присмотра в юрту к одной из своих старших жен [Стасевич, 2007, с. 204]. При этом первая (бесплодная) и вторая жены были дружны между собой, поскольку бесплодная должна была всячески угождать второй жене, осознавая свою вину. Если бесплодным был мужчина, то его жена решалась родить детей от другого мужчины, лишь бы не быть бездетной. В связи с этим, приведем пословицу, бытовавшую в подроде ?анай (село Чубартау Абайского района Восточно-Казахстанской (быв. Семипалатинской) области): «Ойнас ?ылда ?л тап» («Роди детей хоть от блуда»). Бесплодный муж закрывал на это глаза, поскольку традиционное общество отрицательно относилось к бездетным мужчинам. Этикет супругов Женщина в фертильном возрасте всегда была уважаема. Отметим еще раз, что в особом почете была многодетная мать, имеющая много сыновей. Если были одни дочери (это расценивалось негативно), то муж брал новую жену. Несмотря на многоженство, у казахских мужчин отсутствовали сексуальные извращения [Малицкий, 2011, с.?]. У хакасов была пословица: «У вырастившего скот сыт желудок, у вырастившего детей сыта душа». Женщине, родившей и вырастившей девять сыновей, даже разрешалось ездить верхом на освященной шаманом лошади (ызых) [ИЭХ, 2004, с. 23]. Муж ценил в жене внешнюю привлекательность, ее покорность, трудолюбие, ум. Проявление лидерских качеств со стороны жены было недопустимо. Она могла лишь исподволь давать мужу советы, а в случае успеха – хвалить его. В народе говорят: чем чаще жена хвалит мужа, тем быстрее он станет богатым и значимым. Несчастьем для мужчины была сварливая, скандальная жена, которую он терпел, если у него не было средств взять в дом вторую жену. Специфичными в супружеских отношениях были этикетные правила для жены. Она должна была не только беспрекословно выполнять волю мужа, но и прилагать усилия для сохранения его здоровья, способствовать социально-имущественному росту мужа, в результате чего ей с детьми будет обеспечена достойная жизнь. Женщина имеет гораздо больше инструментов воздействия на мужа, поэтому она несет ответственность за его жизненный рост, нравственный облик. Это содержится во многих казахских пословицах и поговорках: «А?ылды ?йел еркектi к?терсе ол хан болады, а?ыма? ?йел еркектi т?мендетсе ол ??л болады» («Умная жена, всегда возвеличивая мужа, сделает его ханом, глупая жена, постоянно унижая мужа, сделает его рабом»). Казахи осознавали силу эмоциональной власти жены над мужем, поэтому и возлагали на нее большую ответственность за его жизненную перспективу. В другой пословице говорится: «Если женатый сын позволил себе грубость по отношению к родителям, то вини в этом невестку. Если невестка позволила грубость, вини сына» («?лы?на? к?рсе?, келiнне? к?р, келiнне? к?рсен ?лы?на? к?р»). Эмоциональная сфера супругов едина: невестка может настроить мужа против его родителей, а если она сама позволяет себе грубость по отношению к ним, то это происходит из-за отсутствия чувств к мужу. Умная, воспитанная жена пользовалась уважением среди родственников мужа. Если она была намного моложе своего мужа, то на нее возлагалась надежда на будущее семьи. Мужчинам не позволялось заниматься женской домашней работой (за исключением дойки кобыл), а женщины, выполняющие мужские обязанности, даже удостаивались похвалы. Уйгуры говорят: «Если есть в доме невестка – будут в саду цветы цвести», «Хорошая жена и плохого обратит в героя, плохая жена и хорошего мужа втопчет в грязь» [Молотова, 1999, с. 44, 45]. Деятельность мужа обращена во внешний мир, его прерогативой являются скотоводство, охота, война. Строгий муж всегда принимал важные решения, которым должна была подчиняться всегда послушная жена. Муж старался говорить осмысленно, не спеша, с паузами. Жена не перечила мужу и не спорила с ним, в особенности на людях. Бывало, что жена лучше разбиралась в жизненных и хозяйственных делах, именно она практически властвовала в семье, но это нельзя было афишировать, как не разрешалось показывать родственникам и мужу свое превосходство. Есть пословица: «Бойся, когда говорит жена при молчаливом муже» («Байы т?рып, ?атыны с?йлегеннен без»). Непослушание жены считалось серьезным женским пороком. Вместе с тем следует отметить, что жены представителей социальной верхушки, хотя и придерживались общих норм этикета, всё же были гораздо более свободными и приближенными к европейским стандартам. Вот что пишет А. Мозер, приехавший по приглашению Сулейман-султана в его владения в Оренбургской степи: «…желая оказать ему величайшую честь, какая может выпасть на долю христианина, познакомил его с любимой своей супругой, Фатьмою, которая поразила гостя своею красотой и роскошным нарядом; она охотно позволяла рассматривать себя и с удовольствием выслушивала комплименты, делаемые ей европейцем» [В странах, 1888, с. 14]. В целом казахские женщины (по сравнению со среднеазиатскими) были гораздо свободнее: они не закрывали лиц, могли общаться с внешним миром. Как пишет Х. Кустанаев: казахская «…женщина беспрепятственно допускается в общество мужчин, принимает участие во всех парадных увеселениях, шутит, поет песни, нисколько не стесняясь ни соплеменников, ни чужеземцев [Кустанаев, 1894, с. 34]. Бывало, что умная женщина-вдова, отказавшаяся от повторного брака, могла брать на себя управление аулами до тех пор, пока не вырастут ее сыновья. Это отмечено у ряда авторов XIX – начала XX века: «Женщины не заключены в гаремы, как у других неистовых магометан» [Броневский, 1830, с. 211]. Казахские женщины «…никогда не закрывают лица от мужчин, свободно разъезжают по степи и принимают участие в празднествах» [Михайлов, 1990, с. 19]. Супруги не должны были прилюдно демонстрировать свои чувства, они старались даже не сидеть рядом, при этом никто не должен был садиться между мужем и женой. Казахская чета (так же, как и абхазы) обращались друг к другу не по имени, а по статусу: «хозяйка» («хозяин»), «мать (отец) моих детей» [Амичба, 1982, с. 81]. Жена должна была ложиться в постель позже мужа, а вставать раньше, именно поэтому она ложилась с краю, ближе к очагу. Ночью она вставала к детям, но не должна была заставлять мужа делать это. Муж спал ближе к стенке юрты, т. е. ближе к внешней стороне. Такое распределение пространства связано также с символикой женской (внутренней) и мужской (внешней). В интимной жизни мужу дозволено было ласкать жену лишь выше груди [Сейдембек, 2012, с. 308]. В эмоциональном спектре жены присутствовал ряд мотивов. Прежде всего, ее сознание воспринимало мужа как судьбу, определенную волей Всевышнего. Она уважала мужа – попечителя, мужчину (что было внушено ей с детства), – осознавала его личность как оплот детей. К этому примешивался определенный страх ее перед ним, поскольку в случае раздражения он мог физически наказать ее, что она должна была терпеть. Вместе с тем она испытывала к нему жалость, когда он нервничал во время стихийных бедствий и в других экстремальных ситуациях. У мужа могли быть свои достоинства: ум, отвага, доброта внешняя привлекательность и позитивный характер. Для обоих полов существовали приметы: если смеешься во сне – будешь плакать наяву; если прикусил язык, то к тебе торопится гость; если у мужчины зачешется правое веко, а у женщины – левая бровь, то это к добру; звенит в правом ухе – к доброй вести, в левом – к худой; видишь во сне труп – будешь долго жить. Жена как олицетворение всего стабильного, устойчивого, архаичного была хранителем и передатчиком основной традиционной информации. Ее деятельность направлена в семью, дом, отсюда – и более детализированные правила ее поведения в жилище. Образ женщины связывается с левой стороной жизненного пространства, считается, что именно женщина чаще всего является нарушительницей правил, за что с небес или от мужа ей идет наказание. Более того, если муж умирал, то чаще всего искали причину в жене, приписывая ей порой мнимые жизненные ошибки, серьезные нарушения этикетных правил и т. п. Жена должна была встречать мужа и, держа под уздцы, привязывать к колу его коня, брать ?оржын. Муж имел право бить жену плетью, но, согласно традиционному сознанию, терпение жены должно было вознаграждаться: «Балалары? ?скенде, бiр жары??а шы?асы?» («Когда подрастут дети, достигнешь светлой жизни»). Казахи говорят: «?атынды со?сан са?ы сынады» («Если побьешь жену, она станет забитой»), подчеркивая при этом, что это может негативно сказаться на ее способности в жизненных проявлениях – трудовых буднях, затруднительных обстоятельствах и экстремальных ситуациях. Если муж бил жену, то она могла уйти к своим родителям. Ее отец старался помирить их, однако если вновь всё повторялось, то супруги могли развестись – от с?ндi («потух очаг»). При этом оставшееся от даров приданое возвращалось родителям жены. Жена обращалась к мужу со словами: «бiздi? ?йдi? кiсiсi немесе ота?асы, ша?ыра?» («хозяин дома»). Имя мужа сокращалось, в этом выражалось ее уважение. К примеру, если мужа звали Канат, то она обращалась к нему К?ке. В традиционном быту женщины верили приметам: если у женщины зачешется под коленкой, то возвратится из поездки муж, если у женщины чешется левый глаз, то у нее будет радость, а зачешется правый глаз – муж ее обидит. Несмотря на беспрерывную суету жизни, у женщины были свои радости, которые начинались преимущественно с материнством. И в прошлом, и в настоящее время статус женщины определяется социальным положением ее мужа и взрослых сыновей. Как только женщина выходила из фертильного возраста, у нее менялся ориентир деятельности: в большей мере она занималась управлением домашним хозяйством, начинала более активно контактировать с внешним миром, тем самым включаясь в мужской мир. Во время перекочевок, как мы уже говорили, женщины могли надевать мужской широкий парадный пояс (к?мiс белдiк). В ее костюме уменьшалось количество элементов – знаков половой принадлежности (ожерелий и прочих украшений). Главная роль жены, кроме рождения и воспитания детей, – излучать тепло души, любовь, сердечность, способные согреть близких и озарить светом окружающее жизненное пространство. Мать, прежде всего, отвечает за нравственное благополучие собственных детей. Авторитет среди родственников женщина могла приобрести за счет своих личностных качеств: мудрости, трудолюбия, острословия, смелости в экстремальных ситуациях, таланта. В народе считалось, что женщина, обладающая такими достоинствами, воспитает достойных сыновей, недаром казахи, встречая юношу, спрашивали «На?ашылар кiм?» («Кто твои родственники со стороны матери?»). В наши дни в традиционной казахской среде сохранились этикетные нормы, содержащие рациональную основу, а те, которые создавались лишь на суевериях, практически изжили себя. Почти исчез обычай «избегания» невестки, однако сохранилось уважительное отношение к старшим. Сейчас замужняя молодая женщина надевает платок при приготовлении пищи по гигиеническим соображениям, а также на похоронах. Женщины среднего и старшего возраста в сельской местности предпочитают носить платок постоянно. Степень «живучести» традиционных норм этикета, касающихся поведения невестки, зависит от места проживания (город или село), традиционности ее воспитания, а в определенной мере – и от социального положения женщины. Однако следует отметить, что в быту, даже в городской среде, родственники мужа весьма положительно реагируют на традиционное поведение невестки, так как в нем содержатся позитивные мотивы – уважение, забота, предупредительность по отношению к родственникам мужа. Невестка, выполняя определенные предписания, благополучно приживается в новой родственной среде. Если же невестка не могла вести себя именно так, то она должна была компенсировать недочеты своим остроумием, созидательной активностью, творческой энергией, наличием поэтического либо другого таланта. Стало быть, для невестки было два варианта поведенческого стиля, третьего типа поведения было не дано. Половозрастной этикет Мы рассмотрели внутрисемейный этикет, связанный с иерархической структурой родственных связей. Теперь этикетные правила будут проанализированы с точки зрения воспитания подрастающего поколения и формирования у него необходимых и позитивных черт характера с учетом половозрастных особенностей. Казахским народом были разработаны собственные правила ухода за детьми (гигиена, питание и т. д.). Существуют также народные педагогические приемы, включающие такие методы воспитания, как наставление, увещевание, наущение, обучение, поощрение, наказание, непосредственные собственные примеры и т. д. В казахских нормах воспитания содержится целый комплекс этикетных правил, начиная от кинетических, вербальных стандартов и кончая ценностными ориентирами. Человеку были необходимы знания о природных явлениях, животном и растительном мире, пространственной ориентации, звездном мире, календаре, измерениях времени, расстояния и т. д. Кроме представлений о реальном мире, следовало владеть общераспространенными магическими приемами стимулирующего и охранного свойств. Необходимо отметить, что обязательные стандарты поведения и воспитания, прививаемые детям, не остаются константными. С течением времени и соответственно изменениям, происходящим в обществе, меняются и некоторые жизненные ценности. Прослеживается определенная трансформация приоритетов и целевых установок в дореволюционном, советском и суверенном Казахстане. Существует также разница в этикетных нормах поведения, определяемых местом жительства, социальным статусом, профессией и родом занятий. Бесспорно, для каждого возраста существуют определенные требования, необходимые в сферах социализации и формирования половых характеристик. При этом дидактическая система воспитания основывается на определении родителями целей, меняющихся в зависимости от возраста ребенка. Благодаря воспитанию индивидуум, преодолевая возрастные рубежи, старался совершенствовать свои трудовые навыки, моральные и интеллектуальные качества, стремясь к главному – стать полноценным членом социума с определенными правами и обязанностями. Мальчик должен был стать джигитом, олицетворяющим собой смелость, физическую силу и ловкость, благородство, патриотизм, стать полезным человеком (адам), позитивно оцениваемым обществом, а девочка – сформироваться в будущем в благовоспитанную, трудолюбивую, душевную и заботливую мать. Если по отношению к детям увещевание и наущение чаще всего исходят от родителей, то наставления и дидактика являются обязательными элементами воспитания не только родителями, но и родственниками, старшими односельчанами и т. д. Важность и необходимость воспитания отражены в казахских поговорках и пословицах: «А?аш а?аштан т?лiм алады, адам адамнан т?лiм алады» («Дерево – от дерева, человек – от человека»). «Жа?сы бала ата-ананы аспан?а к?тередi, жаман бала жерге т?сiредi» («Хороший сын родителей возвеличит до неба, плохой – втопчет в грязь») и других. Таким образом, в моделировании полноценной личности всегда участвовали (помимо родителей и старших членов семьи) другие члены социума, восполняя в некоторой степени недостатки семейного воспитания. За неблаговидные поступки человека держали ответ не только члены семьи, но и ближайшие родственники, сородичи и односельчане, это было нормой традиционного казахского общества. Похожие установки сохранили в определенной мере и в наши дни малочисленные народы Казахстана, живущие в пределах родственных отношений. У современных казахов, проживающих в городах, семья стала больше замыкаться на себе. Важнейшей составляющей традиционного этикета в сфере этнической социализации детей являются нормы, связанные с половозрастными переходами и пороговыми состояниями. Следует отметить, что в прошлом у многих народов возрастные переходы со своеобразными инициациями оформлялись с инсценировками исключения из привычного бытия, нахождения в «промежуточной» неопределенной зоне и, наконец, возвращения в социум в новом, более значимом, статусе [Тэрнер, 1983, с. 168–169]. Со временем эти обряды исчезли, за исключением некоторых (к примеру, обрезание у мальчиков-мусульман). Доминирующей особенностью этикетных правил, связанных с возрастными переходами, является их насыщенность магическим содержанием, обусловленным стремлением оградить детей и взрослых от негатива и сохранить им жизнь. При этом магические приемы, основанные на древних архетипах и средневековых религиозных представлениях, суевериях и приметах нового времени, делятся на охранно-защитные, стимулирующие и формирующие. В традиционном сознании казахов до сих пор устойчиво мнение об уязвимости ребенка, особенно до исполнения ему сорока дней с момента его рождения, а далее – по достижении им возрастных рубежей, исчисляемых вначале в месяцах, а затем – в годах. Эти периоды (шiлдехана, бесiкке салу, ?ыр?ынан шы?ару, ??йры? бот?а, бауыр к?терер, т?сау кесу, ашамай?а мiнгiзу, с?ндетке отыр?ызу, то?ым ?а?у и т. д.), связанные с рождением, ростом ребенка, его детством, переходом c 12 – до 13 летнетнего возраста, считающемуся опасным временем жизни, необходимо было нейтрализовать рядом действий, имеющих преимущественно искупительный характер. Прежде всего, на всех праздниках, рассмотренных в третьей главе, приносили в жертву лошадь, барана и других животных, устраивали шумные празднества с щедрым застольем, осыпанием монетами и сластями, музыкальным сопровождением и раздачей подарков, исполнением обрядов, приглашением родственников, соседей, друзей и т. д. Кроме искупительной составляющей, была и стимулирующая магия, гарантирующая здоровье и благополучие детей. Для этого на праздники приглашались авторитетные, уважаемые, удачливые и счастливые люди: считалось, что именно они по принципу подобия могли передать ребенку свои ценные качества. На таких трапезах приглашенные пели ритуальные песни, производили магический церемониал, высказывали добрые пожелания, за что получали щедрые подарки. В пожеланиях присутствовал набор кинетических и вербальных действий, призванных стимулировать в детях положительные характеристики. В основную канву традиций в зависимости от пола и возраста человека вводились своеобразные дополнительные обрядовые приемы. Когда дети переходили через критический возраст – 12 лет (м?шел жас), праздников становилось меньше, и их организовывали уже по другим поводам. Рассмотрим принципы, приемы воспитания и связанные с ними этикетные нормы, сопутствовавшие периодам детства, отрочества и юношества во взаимосвязи с половыми различиями. Младенец Первого ребенка казахи называют т???ыш, последующих детей – ортаншым, самого младшего (последнего) – кенжем. В целом, детей собирательно называли ?бiрлi-ш?бiрлi. Бывало, что до первого кормления мальчика некоторое время клали у основания ба?ана (шест), что, по мнению Н. Шахановой, было связано с представлением о связи этого предмета с мужской потенцией [Шаханова, 1998, с. 27, 49]. Добавим, что иногда ребенка клали также у изножья вешалки (адалба?ан) (которую воспринимали как древо жизни), чтобы стимулировать выживание ребенка. Приведем этнографическую параллель: буряты старались не поднимать ребенка с земли, пока он не подаст голос [Сагалаев, 1990, с. 144], вероятно, этим пытались не разрывать связь ребенка с землей. В течение трех дней после рождения на празднике шiлдехана мулла должен был произнести имя младенца ему в ухо. Согласно традиционному представлению, считалось, что иначе он не будет знать своего имени, когда предстанет перед Аллахом. То же действие производят уйгуры и после наречения кладут ребенка на жайнамаз («молитвенный коврик») [Молотова, 1999, с. 25]. «…в отличие от европейцев, у казахов, как и у других тюркских народов, ребенок не может быть тезкой своих здравствующих родителей, бабушек и дедушек» [Калыш, 2012, с. 84]. Казахи считают, что если близкие родственники названы одним именем, то один из них умрет. В выборе имен прослеживается некая амбивалентность. Одни родители старались дать ребенку имя известного человека или дополняли имя постфиксами бай (богатый), бек (советник хана). Другие из-за боязни сглаза не нарекали младенцев именами умерших родственников, а давали уничижительные или смешные имена. Иногда нарекали детей словами, обозначающими сезон, месяц, погоду, жизненные обстоятельства, приезд важного гостя и т. д. Если дети в семье умирали, то мальчика нарекали именем Т?рсын («пусть живет»), а чтобы следующим родился мальчик, девочку называли ?лтуар («мальчик родится»). В традиции казахов существовали магические приемы, которые, как считалось в народе, были направлены на защиту жизни и здоровья ребенка, нейтрализацию отрицательного внешнего влияния и формирование его счастливой судьбы. К примеру, перед тем как впервые приложить новорожденного к груди матери, предварительно прикасались к нему языком сороки, чтобы он обучился семи иностранным языкам; если прикасались домброй, то прочили ему будущее музыканта, а если куском курдючного сала, – то хотели, чтобы он был богатым [Сейдембек, 2012, с. 309]. Слабого или недоношенного ребенка (ша?ала?) для тепла и во избежание опрелостей клали в меховую зимнюю шапку (тыма?) до достижения им девятимесячного возраста, т. е. до периода его доношенности в утробе матери. Эту шапку летом подвешивали на зазубрины кереге в разных местах, а зимой – на гвоздь, вбитый в стену зимовки, при этом количество гвоздей должно было равняться числу дней, которые мать не доносила новорожденного [Шаханова, 1998, с. 27]. Согласно этикету, при кормлении ребенка при посторонних женщине следовало прикрывать грудь во избежание сглаза. Сорок дней после рождения ребенка матери запрещалось мыть руки холодной водой, иначе младенец мог вырасти жестоким. Есть казахская примета: если при кормлении ребенок крепко держится за грудь, то он будет жадным, а если нет, то щедрым. Если у матери не хватало молока, то младенца кормили грудью свояченицы (абысын), которых называли с?т ана (молочная мать). Об этом писал Р. Карутц: «Матери кормят грудью своих детей очень долго, по два года и дольше; но странным образом, первого ребенка сама мать не кормит; его выкармливают другие женщины…» [Карутц, 1910, с. 81]. Новорожденного (н?ресте, шарана) по традиции купали в подсоленной воде и пеленали в мягкую ткань из старого женского платья или мужской рубашки удачливых долгожителей: считалось, это сохранит жизнь ребенку. На третий день, после отпадения пуповины, надевали первую рубашку итк?йлек, на которую в качестве оберега нашивали лоскут (желательно белого цвета) одежды счастливого долгожителя. Эту рубашку предварительно надевали на голову собаки для того, чтобы ребенок в будущем мог выжить в любой ситуации; в этой рубашке младенец пребывал сорок дней. В старину бедняки заворачивали новорожденного в полотно, а зимой – в овечью шкуру, откуда подросший ребенок выползал на горячую золу или на снег, сразу же приучаясь к перепадам температуры [Левшин, 2009, с. 333]. По истечении сорока дней проводили праздник ?ыр?ынан шы?ару, на котором новорожденному состригали волосы, чтобы не исполнялись проклятия в его адрес. Первую распашонку, снятую с ребенка в праздничный день, не принято было выбрасывать: ее берегли для других детей. На голову младенца надевали сшитый из ткани четырехугольный чепчик (топы) с нашитыми на него перламутровой бляхой и крапчатыми бусинками (к?змонша?). В наше время на детский платок или чепчик нашивают крапчатые бусинки или прикалывают яркую брошь, которые должны отвлекать взгляды людей на себя. Для активизации здоровья производились также определенные приемы-стимуляторы. Запеленатого ребенка проносили через стременной ремень (?зе?гiден ?ткiзу) [Токтабай, 2004, с. 7]. Узбеки и турки с волка сдирают шкуру целиком, высушивают ее и хранят. Новорожденного ребенка проносят через волчью пасть, очевидно, это делается с целью защиты жизни ребенка самим мифологическим родоначальником тюрков [Потапов, 1958, с. 139; Серебрякова, 1980, с. 174, 175]. Исследователи отмечают: на сорок дней к шаныраку, как было уже отмечено, подвешивали нанизанные на палочку шейные позвонки жертвенного барана, это должно было способствовать «…быстрому закреплению шейных позвонков ребенка» [Шаханова, 1998, с. 19, 22, 23]. Во избежание смерти младенца его проносили между ног трех пожилых женщин, считалось, что это к тому же обеспечит ему долгую жизнь. В течение сорока дней мать-уйгурка должна была соблюдать распорядок дня, не употреблять соленую и горькую пищу, спиртное: это могло отразиться на качестве грудного молока. Родители должны были вести правильный образ жизни, не волноваться, опрятно одеваться, купать ребенка в соленой воде. Существовал запрет: до окончания сорока дней этот дом не посещали гости, в особенности – после захода солнца. Знаком запрета служила красная лента, закрепленная на воротах дома, или подвешенный кирпич. Если отец новорожденного приезжал издалека, то его принимали вне дома, а в дом он заходил, лишь после окуривания адраспаном [Молотова, 1999, с. 24]. Многие европейские путешественники отмечали чадолюбие казахов. Существовали суеверия, связанные со сглазом детей, что и повлекло ряд негласных предписаний по соблюдению этикетных норм поведения взрослых (в том числе – родителей) по отношению к детям. Страх потерять ребенка приводил как к рациональным предостережениям, так и суевериям, различным кинетическим и вербальным запретам для родителей. Так, не рекомендовалось ходить в гости с грудным ребенком во избежание сглаза и вирусных заболеваний, запрещалось нажимать на родничок головы младенца, оставлять его в колыбели без присмотра. Эти весьма рациональные этикетные правила соответствуют и современным представлениям. Из дома, где был новорожденный, в течение сорока дней золу выносили только днем, существовал запрет выносить на улицу колыбель ребенка перед закатом. В обоих примерах содержатся опасения нечистой силы, активизирующейся в ночное время. Если приходили гости, то на лоб ребенка намазывали черту из сажи, чтобы отвлечь от него внимание, кроме того, произносили заклинание: «тiл-аузым тас?а» («типун тебе на язык»). По возможности старались оградить дитя от взгляда посторонних. Если бывали среди гостей люди с «черным» глазом, то они старались не смотреть на детей, боясь последствий, а в случае нечаянного взгляда плевали около младенца несколько раз. Как мы уже отмечали, лишь удачливым счастливым людям старшего поколения специально показывали ребенка, прося поцеловать его или прикоснуться к нему. Некоторые родители просили уважаемого человека (а?ына, батыра, оратора) символично плюнуть на их ребенка (аузына т?кiрту) [Кенжеахметулы, 2004, с. 82]. Если, несмотря на все предостережения, всё же случался сглаз ребенка, то старались предпринять ряд магических мер, направленных на его снятие. Лицо, ладони и ступни младенца мыли водой, которой предварительно вымыли дверные ручки. Были и другие способы: ребенка окунали в воду, в которую предварительно опускали череп собаки, или давали ему понюхать опаленную собачью шерсть. Эти действия не случайно связаны с охранной магией собаки, считающейся одним из семи сокровищ (жетi ?азына) казахов. Знахаря (емшi) просили символически плюнуть на ребенка, могли также три раза провести вокруг головы малыша пиалой с просом, закрытой тканью. Эффективным методом считалось умывание ребенка остатками недопитого чая того человека, который, как предполагалось, мог его сглазить [Ерназаров, 2003, c. 96]. До сих пор достаточно распространен прием, когда мать моет лицо ребенка проточной водой и вытирает своим подолом. В суровых условиях жизни детская смертность была достаточно высока. Смерть ребенка родители расценивали как наказание за свои грехи или испытание, посланное Аллахом. Когда дети болели, то это считалось проявлением недовольства духов предков, которых следовало периодически задабривать принесением в жертву барана. Мясо жертвенного животного следовало раздать, а в доме на его жире пожарить лишь лепешки. Традиционным лечением казахов было намазывать тело ребенка при простуде бараньим курдючным жиром: баран считался символом плодородия и, одновременно, охраны. Согласно народному этикету, в прошлом при старших родственниках и родителях молодая чета не ласкала своих малышей, говоря им, что они – дети бабушки и деда (бесiк анасыны? баласы). Отец и мать любили своих детей: «Табаны?а кiрген ш?гiр ма?дайыма ?адалсын» («Заноза, вошедшая в ступню ребенка, пусть воткнется в мой лоб»), но явно не демонстрировали свои чувства. До сих пор существует мнение: если чрезмерно любить ребенка и говорить ему об этом, то он будет беспокойным. Родители старались не выражать свою любовь еще и потому, что Всевышний мог забрать дитя в иной мир. В целом эмоциональное общение родителей с детьми было ограничено. С. П. Кульсариева отмечает, что не рекомендовалось целовать детей в ступни, живот, шею; запрещалось также подносить их к зеркалу: это могло отразиться на характере ребенка [Кульсариева, 2001, с. 18]. Казахи обычно нюхали лишь лоб детей, но не целовали их в затылок, так как это могло сформировать леность, а у девочки – излишнюю сексуальность. В соответствии с казахским этикетом, молодая мать не должна часто брать на руки грудного ребенка: с одной стороны, ребенок привыкал к рукам, а с другой – это расценивалось как отлынивание матери от домашней работы. Шестимесячный ребенок (б?бек), который уже мог самостоятельно сидеть, нуждался в более сильной магической защите. Чтобы сохранить его жизнь, в этом возрасте на него надевали тканевую мозаичную рубашку (?ыры? к?йлек) и жилет, сшитый из 40 лоскутков, собранных в счастливых домах, или из использованной старой одежды долгожителя, авторитетного человека. Рубашку надевали на короткое время, поскольку ребенку в ней было неудобно спать. Один из образцов мозаичной детской одежды I-ой пол. XX в. воспроизведен в каталоге традиционной одежды казахов [Традиционная, 2009, с. 125]. В связи с верой в сглаз на детскую одежду и головной убор было принято нашивать перья филина, амулеты, крапчатые черно-белые или голубые бусинки (к?здi монша?), а на шапочку прикалывать яркую брошь [Традиционная, 2009, с. 124]. На руку надевали браслет из пестрых бусин, нанизанных на прочную нить, чтобы ребенок случайно не проглотил их. В одежде детей этого возраста еще не была ярко выражена половая дифференциация. Исключение составляла лишь цветовая гамма: мальчика одевали в одежду холодных цветов, девочку, наоборот, наряжали в одежду теплых тонов. С шести месяцев ребенка начинали подкармливать кашей, остатки которой могла доесть только мать. Ребенок от одного года до пяти лет Каждый возрастной период в казахском языке обозначается особой лексемой. Детей с одного года до пяти лет называли с?би (малыш). В этот возрастной период мальчикам сбривали волосы, оставляя на макушке лишь прядь (айдар), а девочкам оставляли волосы на висках (т?лым) и надевали на них платья; это уже была маркировка половых различий [Шаханова, 1998, с. 52]. Иногда мальчикам оставляли также челку или чуб (кекiл). С одного года детей, призывая к порядку, могли мягко шлепать. Детей в этом возрасте продолжали кормить грудью, но уже дополнительно подкармливали их молочными продуктами, кашами, приготовленными из толченого проса. Ближе к трем годам в пищевой рацион добавляли мясо, а вместо чая давали кипяченую воду с молоком. Среди казахов существовало мнение: если кормить ребенка остатками еды батыра, акына, мастера, то их возможности, талант и лучшие черты характера перейдут к ребенку. Обычно маленьких детей не кормили мясом с ключичной кости, чтобы не препятствовать их росту, не позволяли грызть гортань во избежание сварливости и встречи в будущем несостоятельного жениха и бедной невесты. Считалось: если ребенка кормить вареным головным мозгом, то он вырастет мягкотелым, а если спинным – может утонуть. Им давали хлебные крошки, что магически должно было привести их к богатству. Детей укладывали спать чуть позже заката солнца, а вставали они, как правило, рано, что свойственно этому возрасту. По народной традиции казахи наблюдали за поведением, позами, привычками детей, а также изучали их анатомические особенности. На основе этих наблюдений и существующих примет могли предсказывать будущее или события, которые произойдут в будущем. Так, мальчику, спящему с приоткрытыми глазами, предрекали красивую жену. Поза, в которой ребенок спит, говорила о многом: к примеру, если мальчик спит на спине, широко раскинув руки, считалось, что он станет батыром, а если на животе – то вырастет вдумчивым. Поза, когда ребенок спит, свернувшись калачиком, предрекает несчастливую судьбу. Упрямым будет ребенок с глубокой шейной ямкой, а если у него на голове два вихра, то он женится дважды. Согласно информации Р. Ж. Мынжасаровой, предвестниками изобилия (то?ты? тартады) считали пузыри изо рта ребенка или выдыхаемый им с шумом воздух; если ребенок показывал язык – приходили нежданные гости; вечерний или ночной плач годовалого ребенка предвещал приезд гостя издалека. Глядя на высокий лоб ребенка, родители радовались: это говорило о его большом уме; гибкий большой палец указывал на наличие у него таланта мастера. Традиционно было предугадывать события по позам детей. Если ребенок, нагибаясь смотрел назад через расставленные ноги, то это предвещало приезд члена семьи или гостя. Ребенок, смотрящий на свои ладони, должен был вырасти здоровым. Существовала масса других примет: если ребенок игрив, как ягненок, то в его семье будет достаток; если он кивает головой – скот будет плодовит и здоров; если качает головой – быть беде; поднял правую ногу – издалека приедет долгожданный родич и т. д. Среди казахов были сыншы (люди, обладающие даром предсказания судьбы), они могли многое рассказать о ребенке, глядя на его лицо, но иногда они делали предсказания, основываясь на поведении малыша. Как говорят очевидцы, сыншы говорили обычно только добрые слова, за что получали подарки от родителей. Мальчикам, как только они научатся ходить, предоставлялась полная свобода. Летом они бегали и играли голышом возле аула, прибегая домой лишь за тем, чтобы утолить голод. Девочки же безотлучно находились с матерью, с раннего детства приучаясь к домашней работе [Кустанаев, 1894, с. 39]. Родители не предъявляли к детям завышенных требований, за исключением запретных или особо опасных с точки зрения магического осмысления кинетических действий и вербальных проявлений. Например, запрещали ребенку рассматривать тыльные стороны ладоней, что предвещало болезнь, а мальчикам не позволяли в играх использовать камни вместо альчиков (это могло привести к болезни скота и к малочисленному приплоду). Согласно хакасским традициям, детям возбранялось играть под кроватью с огнем, солнечным зайчиком, тенью: считалось, что это могло привести к энурезу. Не позволяли детям играть с расческой во избежание молочницы, жевать серу вечером (это могло сделать их сиротами). Дети не должны были хлопать в ладоши, а если такое случалось, то их тут же разводили в стороны и, поплевав на них трижды, ставили сажей крестики для предотвращения несчастья. По мусульманской традиции, хлопанье в ладоши означало привлечение внимания нечистой силы. У хакасов в ладоши хлопали при получении известии о чьей-либо кончине [Сагалаев, 1990, с. 130, 131]. Для трех- или пятилетних девочек проводили обряд сыр?а та?у (надевание серег). Для этого прокалывали мочки их ушей и продевали шелковую нить, а позже – маленькие серебряные серьги, это расценивалось как обязательная своеобразная инициация, поэтому в народе говорят ??ла? тесу – ?ызды? с?ндетi («прокалывание мочек ушей – инициация для девочек»). Этот обряд не отмечался застольем. Если в семье дети умирали, то мочки ушей (в том числе – мальчикам) прокалывали раньше, чтобы ввести в заблуждение нечистую силу: считалось, что злые духи стараются навредить мальчику, а к девочкам они равнодушны. Как сообщает Р. Карутц: «Женщины, которые долго оставались бездетными и поздно родили, протыкают детям уши ранее обычного срока, на третьем году, в той уверенности, что это способствует их долголетию» [Карутц, 1910, 13]. У казахов мальчики носили эти серьги до пяти лет, а у узбеков – до женитьбы. Узбеки по такому случаю выплавляли серьги из обломков украшений семи многодетных матерей [Фахретдинова, 1988, с. 113]. Такой же обычай существовал у многих других тюркских народов, персов [Асатрян, 1988, c. 158] и арабов Южного Таджикистана [Мадамиджанова, 1995, с. 60]. Детские игры Детей пяти-шестилетнего возраста казахи называют ойын или б?лдiршiн баласы (игровые дети), а их проказы считают сладостными. Старшие обращаются к детям, используя в качестве эпитетов названия животных ??лыным (жеребенок мой), ботам (верблюжонок мой) т. п. Большое значение в формировании здоровой детской психики имеют групповые игры, которые классифицируются в зависимости от возрастных категорий и сообразно целям, направленным на стимулирование физических и умственных способностей. Для воспитания личности в детском периоде используются манипуляционные, сюжетные (ролевые, режиссерские, драматические), подвижные (военно-спортивные, хозяйственные) и дидактические игры, часть которых в латентной форме наполнена обрядовым и ритуальным смыслом. Эти игры отражают природные, климатические условия, хозяйственный уклад и бытовые условия этноса, развивают у подрастающего поколения физические и интеллектуальные способности, фантазию, творческое начало, дают первоначальные знания о мире, быте, отношениях между людьми. Специализированные игры для мальчиков и девочек были призваны развивать у них поло-различительные и социально-трудовые навыки. Во многих играх содержались элементы этикетных правил. Ислам запрещает изображение живых существ, но для детей изготовляли из дерева, глины, кожи, тростника и войлока различных животных, куклы, юрты, оружие (лук со стрелами, сабли); это было необходимо для познания традиционного быта, природы, воспитания материнских чувств. Многие детские игрушки в народном сознании считались предметами, способными магическим образом стимулировать даже природные явления. Так, у тувинских детей была игрушка жужжалка (пропеллер), которая осмысливалась в народной традиции как предмет, способный вызвать бурю [Сагалаев, 1990, с. 134]. У казахов, как и у других тюркских народов, мелкие глиняные, деревянные, костяные игрушки, изображающие животных, магическим образом стимулировали идеи плодородия. Самодельные игрушки ценились и в советское время. В три года со словами «к?кпаршыл бол», как уже отмечалось, казахи дарили мальчикам ашамай (деревянная конструкция, имитирующая седло). Перекрещивающиеся передние и задние планки ашамай хорошо удерживали ребенка, а основание изделия в виде изогнутых планок позволяло ребенку раскачиваться. На такой конструкции ребенок с удовольствием играл, воображая себя всадником, так он приобщался к верховой езде и начинал понимать роль коня. Некоторые детские игры для мальчиков (мырыш-мырыш, т?йе-т?йе) развивали у детей интеллектуальные способности, другие – (асыки (альчики), жасыры?ба?, со?ыр теке, со?ыр сиыр (жмурки)) развивали вестибулярный аппарат ребенка, его подвижность и координацию движений. С возрастом игры становились всё более усложненными. Сознание ребенка воспринимает еще не опознанную им окружающую реальность, наделяя ее добротой, волшебством и радостью. Всё, что обыденно для взрослых, дети видят сквозь призму своего воображения, а каждый объект имеет для них свое содержание. Предметы превращаются в их фантазии в занимательный объект и приобретают игровой характер. Родители терпимо относились к шуму детей во время игр: «Дом с детьми – базар, а без них – мазар». Игрушки удовлетворяли извечное детское стремление к познанию мира. С семи-восьми лет дети сами изготовляли игрушки: мальчики «…лепили из глины или вырезали из костей либо из мягкого камня лошадок и верблюдов» [Малицкий, 2011, с. 298], а девочки из тряпок делали разных кукол и шили для них национальную одежду. По традиции казахи воспитывали маленьких детей без рукоприкладства, не считая легких шлепков и угроз наказания. Не рекомендовалось обманывать ребенка во избежание недоверия к родителям в будущем и попустительствовать ему в его неблаговидных поступках. Этикету детей учили с детства, чтобы они чувствовали себя полноценными членами социума и уверенно вели себя в любой ситуации. Корректное поведение, дисциплину называли т?ртiп, что включало такие понятия, как стыд (?ят), честь и достоинство (намыс), совесть (ар). Эти установки внушали с детства. Уже с трех-четырех лет казахи старались приобщать детей к труду. Когда дети этого возраста исполняют просьбы, то в знак поощрения их называют помощниками (?ол?анат), что стимулирует в них готовность быть полезными для взрослых и в будущем. В целом дети росли свободно: «До пяти лет за ребенком ухаживай, как за ханом». Р. Карутц пишет: казахи-отцы баловали детей до 7–8 лет [Карутц, 1910, с. 83], но преимущественно баловали ребенка дед и бабушка. Анализ полевых материалов свидетельствует о том, что некоторые родители, желая подготовить детей к суровой жизни, воспитывали их авторитарно и излишне сурово. Это приводило к формированию у многих казахских детей самостоятельности, инициативности, но одновременно рождало массу комплексов, мешающих в жизни. На основании материалов этнографических экспедиций раскрываются некоторые национальные особенности приемов воспитания, основанных на наказаниях (в основном, не жестких) и поощрениях (сиюминутных и отодвигаемых на будущее). В традиции казахов было дарить что-то из молодняка (б?сiре) мальчику при рождении, обрезании, начале школьной жизни и т. д. Этим старались формировать у них ответственность за жизнь жеребенка, верблюжонка, ягненка и понимание ценности животных как источника жизни в кочевых условиях. Следует отметить, что мальчик придавал этому определенное значение, основанное на позитивности этнических традиций. С другой стороны, ему исподволь давали почувствовать, что родственный коллектив рассчитывает на его перспективы в будущем. То, что ближайшее окружение ожидает успехи у мальчика в будущем, было мощным стимулом к самодисциплине ребенка и правильной направленности его устремлений. Были и другие примеры, когда чрезмерно строгие родители в пылу гнева или раздражения, ругали детей и предрекали им дурное будущее со словами: «Сенен т?к шы?пайды» («Из тебя ничего не выйдет»). Такие методы воспитания, когда за нечаянные проступки постоянно предрекалось плохое, могли программировать негативные последствия. Нами уже было рассмотрено проведение обряда обрезания и отмечены правила этикета, сопутствующие ему. Подчеркнем, что именно в этом возрасте у мальчика начинает формироваться чувство достоинства, появляются понятия о мужской чести и чувстве ответственности перед будущим. Начало трудового воспитания Шестилетних и семилетних детей начинали приучать пасти скот. Сначала им поручали пасти ягнят и телят-сосунков около аулов. Здесь дети-пастухи следили за животными под надзором старших. На следующий год мальчикам доверяли уже пасти стада овец на оседланных бычках или телках. Пастухам для еды давали немного курта, баурсаки или одну-две лепешки и чашку, чтобы он мог надоить себе молока или зачерпнуть воды для питья. «Казах-пастух не тяготится сидением верхом в течение целого летнего дня и сходит на землю только тогда, когда скот отдыхает во время полудня и пережевывает пищу». В XIX веке, как сообщает один из авторов, по обыкновению в бедных семьях скот пасли сыновья, которые могли кооперироваться с другими семьями и пасти стада поочередно [Фон-Герн, 1899, с. 13]. С семи лет родители относились к детям уже строже и привлекали их к посильному труду «До пятнадцати лет заставляй работать мальчика, как слугу», – гласит казахская пословица. Формирование у детей трудолюбия было непреложным правилом воспитания. Казахские пословицы говорят именно об этом: «Доп ойна?ан тозар» («Кто постоянно играет в мяч, тот быстро израсходуется»), «?ой ба?ып, е?бек еткен озар» («Кто трудится, тот достигнет процветания»). Родители старались пресекать у детей пристрастие к праздности, говоря им: «Делу – время, потехе – час», «Без труда нет и наслаждений», «Хорошая работа – отдых для души». Стараясь привить детям трудолюбие, обозначали и плохой исход безделья: «Сытость и безделье разлагают человека», и перспективу от плодотворного труда: «Результат труда – изобилие, результат изобилия – праздник». В трудовом воспитании важную роль играла половая принадлежность. Разграничивались женские и мужские виды работы, но если в семье были одни девочки, то они выполняли мужскую работу, а одна из них даже добровольно одевалась, как мужчина. Как только детям исполнялось семь лет, девочкам, у которых половое созревание акцентируется больше, стелили постель отдельно от мальчиков. С этого возраста девочки начинали отращивать волосы, которые с девяти лет заплетали в мелкие косички, и носить, помимо серег, браслеты и другие украшения, надевать платья с оборками, камзол и нарядную цилиндрическую шапочку с султанчиком из перьев филина, т. е. детскую одежду меняли на девичью [Шаханова, 1998, с. 53]. Подчеркивание у девочек ее половой принадлежности с этого возрастного периода отмечается у многих тюркских [Абрамзон, 1949, с. 131; Шаханова, 1998, с. 53] и восточных народов. Мальчики надевали обычную рубашку с телогрейкой, штаны и тюбетейку. У казахов не принято было восхищаться детьми, удивляться их привлекательности или сообразительности, хвалить их: считалось, что от похвал и пристального взгляда в нежном возрасте они весьма уязвимы перед сглазом. Суеверные родители в связи с этим проявляли чрезмерную строгость по отношениям к своим детям. Довольно часто родители-казахи, обращаясь к детям, использовали вместо имени слова ласкательного или уничижительного характера, к этому привыкали даже чужие люди. Боязнь сглаза приводила к тому, что детям давали непривлекательные имена. Однако большинство казахов считало, что имя с позитивным значением будет способствовать формированию успешности ребенка и его счастливой судьбы. Иногда ребенку давали второе имя, появление которого было связано с конкретным случаем, где подросток мог отличиться (сильный – палуан, смелый – ер, трусливый – ?ор?а?), привлечь внимание какой-нибудь своей особенной чертой характера (красноречивый – шешен, молчаливый – ?ндемейтiн) или внешности (носатый – ?ола?аш танау, курносый – п?шы? танау). Мальчик или девочка своими повадками вызывали ассоциацию с конкретным животным: из-за неуклюжести ребенка могли называть коровой (сиыр), резвости и своенравного характера – кобылицей (байтал), непоседливости – козой (ешкi), чрезмерного спокойствия и покорности – бараном (?ой), девочку-попрыгунью называли белкой (т?йнек). Чаще всего эти сравнения становились прозвищами. Прозвищем с позитивным содержанием гордились, его расценивали как заслуженное второе имя. По обычаю родители называли своих детей словосочетаниями, обозначающими индифферентную маркировку пола (сары ?ыз, ?ара ?ыз), чтобы запутать нечистую силу. Это делалось во избежание потери детей: в народном сознании существовало представление, что злые духи, зная имена детей, могут унести их. В традиционном сознании казахов есть устойчивое мнение, что чужой человек не должен обидеть единственного продолжателя рода, в противном случае обидчик может подвергнуться страшной каре. В этом видится, с одной стороны, понимание чувства родителей, испытывающих постоянный страх потерять своего ребенка, а с другой – считается, что этот ребенок концентрирует в себе сгусток энергии всех детей, не рожденных в этой семье. Образовательное воспитание мальчиков При воспитании мальчика старались дать ему знания о быте, животном и растительном мире, взаимоотношениях в коллективе, о мироздании в целом. Традиционно считалось, что юноша с широким кругозором будет иметь больше возможностей устроить благополучную жизнь, кроме того, казахи связывали знания с бесконечностью. Образовательный процесс осуществлялся через обучение, примеры, наущения, трудовые процессы, а также восприятие устного поэтического творчества и народного прикладного искусства. Сказки способствовали познанию мира, быта, человеческих отношений, формировали воображение и веру в чудо. Обрядово-бытовая поэзия активизировала восприятие жизненных ценностей, способствовала формированию морально-нравственных ориентиров; эпосы и исторические песни воспитывали историческое сознание, патриотизм и любовь к Отчизне. Лирические песни, отображая мир чувств, учили человека любить. Пословицы, поговорки, острословия, назидательные речитативы, основанные на жизненной практике и логике и отличающиеся яркой образностью, юмором, ритмом и рифмовкой, в значительной степени помогали закреплять этикетные нормы в памяти. При воспитании родители часто произносили пословицы, которые характеризовали качества человека. «Хорошее – высоко на дереве, плохое – под ногами», «Хороший человек город строит, плохой – раздоры сеет». «Хороший человек – раб своей чести, плохой – раб своего скота», «К хорошему человеку обратишься – он поймет, к плохому обратишься – осмеет», «Хочется быть рядом с хорошими людьми и бежать от плохих», «Сильный телом победит одного, сильный знанием победит тысячу», «Знающий человек дело завершает, а не знающий – кусает свой палец». В этих пословицах содержалось убеждение в силе знаний. Мальчиков учили не быть растяпами, чтобы с ними не случилось того, что произошло с верблюдом, когда он, надеясь на свой рост, прозевал свою долю. Для формирования в ребенке интеллекта и мировоззрения родители в образовательном процессе использовали загадки (в прозе и стихах), связанные с животным, растительным миром, человеком, космосом, предметами быта, трудовой деятельностью. Главное, к чему стремились родители, – это выработать у детей стремление и интерес к знаниям, приобретению различных навыков. В дореволюционное время состоятельные люди отдавали детей учиться в медресе, для чего приглашали в свой аул муллу или другого грамотного человека, который получал вознаграждение (саба? басы) от родителей. Под школу отводили специальную юрту. Мулла был чрезвычайно строгим. По данным Х. Кустанаева, он имел право ударить ученика по губам за неправильно произнесенные слова, пороть нерадивых учеников по ступням ног тростинкой. Родители этому, как правило, не препятствовали, говоря: «Мясо его ваше, а кости – наши». В те времена, когда жизненный опыт строился на устной трансмиссии, человек, отвергающий советы и наущения, считался несчастливым, обреченным. Это отражено, как мы уже отмечали, в самом страшном в сознании казахов проклятии: «?зi? бiлме, бiлгеннi? тiлiн алма» («Сам не знай, и знающего не слушайся»). Это выражение казахи старались часто не произносить, боясь, что оно может коснуться и их самих. Помимо штудирования математики и арабского языка, особое внимание в процессе образования отводилось механической зубрежке Корана и произведений персидских поэтов. При этом ученики должны были раскачиваться вперед и назад, сидя на коленях и потупив взор. По окончании урока мулла делал им внушения по поводу этикетных правил общения. Отпуская учеников домой для приема пищи, мулла запрещал им резвиться, играть, угрожая наказанием. В результате дети становились вялыми и хилыми [Кустанаев, 1894 Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/shayzada-tohtabaeva/etiketnye-normy-kazahov-chast-ii-semya-i-socium/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.