Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Этикетные нормы казахов. Часть I. Будни и праздники

$ 169.00
Этикетные нормы казахов. Часть I. Будни и праздники Шайзада Жаппаровна Тохтабаева Культура и история Казахстана В первой части монографии анализируется генезис, структура, выразительные средства и конструкции традиционных норм поведения казахского народа. Этикетные нормы призваны содействовать и маркировать дифференцированное коммуникативное поведение людей с учетом этнических, половозрастных, социально-имущественных, профессиональных, субкультурных и других различий. Данная форма этнической культуры выражается в поведенческой (кинесике, речи) линии, а также в ценностных ориентирах (отношении к людям, животным, природным объектам, предметам быта, орудиям труда и способам их использования). Шайзада Тохтабаева Этикетные нормы казахов. Часть 1. Будни и праздники ©iPUB 2017 Введение Существенной частью духовной культуры казахов является традиционный этикет – важнейший индикатор национальной идентичности. По сути, этикет представляет собой квинтэссенцию всей ментальности казахов. Свод правил поведения человека, формировавшийся на протяжении столетий и представляющий собой одно из необходимых условий жизнедеятельности традиционного общества, является значимым историко-культурным источником. Изучение традиционной кинесики, вербальной интонации, ценностных ориентаций, морально-этических предпочтений казахов, связанных со своеобразием образа жизни и хозяйственным укладом, представляется актуальным, значимым и необходимым исследовательским направлением в этнографической науке. Традиционный этикет, отражая, как внешние проявления этнического менталитета, так и его субстанциональные основы, характеризуется глубиной, многогранностью, ярким этническим своеобразием и обладает известной устойчивостью к инновациям. Как известно, этническое общество основано на коллективном опыте, передаваемом из поколения в поколение двумя путями: на генетическом уровне и через социализацию. Вместе с тем, этикет как многомерное и полифункциональное явление традиционной культуры, как сложный организм с целой системой взаимозависимых структурообразующих элементов не может пребывать в состоянии постоянной консервации: он дышит, обновляется, переживая процесс определенного развития. В казахском этикете переплетены традиционные устои, хранящие в себе средневековые элементы, правила поведения, связанные с прошлым советским сознанием, а также современные черты мышления, подвергнутые как вестернизации, так и ориентализации; в связи с этим в казахских нормах поведения можно выделить разновременные основные концепты XIX–XXI веков. Преобладание того или иного пласта в данном духовном явлении связано с местом проживания носителей культуры, их социальной средой, тем не менее, имеются и некоторые базовые элементы традиционного этикета. Эти особенности нравственно-этического характера, связанные с общечеловеческими непреходящими ценностями, заслуживают особого рассмотрения и внедрения в жизнь. Структура и элементы норм поведения этикета казахов во многом имеют общий характер с традициями соседних этносов; эти связи, в зависимости от структурной части этикета, прослеживаются в разной степени. Рассмотрение межличностного, внутри семейного, праздничного и похоронно-поминального аспектов этикета, охватывающего все главные стороны жизни казахов во взаимосвязи с традициями других народов, позволит выявить динамику этого культурного явления, а также на сущностном уровне установить его связи с традициями народов Евразии. Те или иные аспекты традиционного этикета казахов упоминаются в зарубежной литературе, начиная со средневекового периода. Отдельные характеристики правил поведения и нравов казахов содержатся также в трудах российских и зарубежных исследователей (любителей-краеведов, естествоиспытателей, путешественников, военных чиновников и т. д.) XVIII–XIX веков. Значимыми представляются как впечатления, описанные европейскими путешественниками (что ценно как взгляд со стороны), так и многочисленные данные носителей традиционной культуры – информантов (что является взглядом изнутри). При описании обычаев, обрядов, традиций казахов некоторые этикетные штрихи затрагивались дореволюционными авторами (такими, как А. Диваев, Х. Кустанаев, Р. Карутц, Н. Гродеков, Л. Баллюзек, И. Андреев, И. Алтынсарин, И. Ибрагимов, В. Радлов, А. Левшин, С. Руденко и другими). Много интересного материала для разработки темы содержится в сочинениях Ч. Ч. Валиханова. В советский период традиционный этикет не попадал в поле зрения ученых. Однако этнические традиции, обряды, обычаи и ритуалы, связанные со свадьбой, похоронами, рождением, воспитанием детей, хозяйственно-бытовой деятельностью, художественными ремеслами, религиозными верованиями и т. д., освещались такими исследователями, как А. Маргулан, Х. Аргынбаев, М. Муканов, В. Востров, Э. Масанов, Д. Кармышева, А. Толеубаев, У. Шалекенов, Х. Куанова, И. Захарова, Р. Ходжаева, Н. Масанов, Н. Шаханова, А. Токтабай, С. Ажигали, А. Калыш, А. Галимова, С. Кульсариева, Н. Алимбай, Ж. Ерназаров, К. Байбосынов, Р. Мустафина, Д. Катранулы, Е. Оразбек, Б. Ибраев, К. Ибраева, Б. Хинаят, Р. Кукашев, Ш. Тохтабаева и другими. Статьи и монографии указанных авторов характеризуются стремлением дополнить опубликованные эмпирические описания системностью анализа с привлечением данных из смежных наук, а также увлеченностью осмыслением знакового содержания рассматриваемых проблем. При подготовке этой работы весьма полезны были труды Х. Аргынбаева «Семья и брак у казахов» (1973) и «Обычаи и поверья казахов, связанные со скотоводством» (1980). Данные монографии, основанные на оригинальном источнике – полевых материалах автора, собранных в 50-60-х годах XX века (когда многие обычаи еще бытовали в традиционной жизни села), – трудно переоценить, поскольку в них содержатся высоко достоверные данные. Многое было почерпнуто в монографиях таких авторов, как А. Толеубаев «Реликты доисламских верований в семейной обрядности казахов. ХIХ – начало XX века» (1991), Р. М. Мустафина «Представления, культы, обряды у казахов» (1992), Н. Шаханова «Мир традиционной культуры казахов» (1998), Н. Алимбай, М. Муканов, Х. Аргынбаев «Традиционная культура жизнеобеспечения казахов. Очерки теории и истории» (1998), Ж. Ерназаров «Семейная обрядность казахов: символ и ритуал» (2003), А. Токтабай «Культ коня у казахов» (2004), а также в статьях А. Калыша «Гостеприимство у казахов» (2009), «Обряды переходного возраста у казахов: рождение и детство» (2012). Весьма полезны для подготовки данной книги были содержательные монографии Э. Турсунова: «Генезис казахской бытовой сказки» (1973), «Возникновение баксы, акынов, сыншы и жырау» (1999) и «Истоки тюркского фольклора. ?ор?ыт» (2001). В настоящее время этикет как самостоятельная область этнографической науки всё больше привлекает внимание этнологов, историков, педагогов, культурологов и других ценителей традиционной культуры казахов. Появились работы, специально посвященные некоторым разделам этикета. Так, например, Г. Мейрманова проанализировала особенности внутрисемейного этикета у казахов, родственные отношения. А. Омарова и Х. Сатыбалдина рассмотрели речевой этикет казахов (2006). С. Сагнаева и А. Коспанов исследовали институт гостеприимства в казахском обществе (по материалам Западно-Казахстанской области). С. Кульсариева в кандидатской диссертации «Традиции и формирование этнического менталитета у казахских детей» исследовала нормы поведения, механизм формирования у детей национального мышления. В учебном пособии Ж. Солтиевой «Сыпайлык сыры» (1997) приводятся, в форме рассказов, данные о женском этикете, вопросы нравственности, жизненных приоритетов молодежи. Значительным подспорьем в разработке данной темы стала коллективная монография «Обычаи и обряды казахов в прошлом и настоящем» (2001). Приятным событием явилось появление иллюстрированной книги-альбома «Национальные обычаи и традиции. Казахский этикет» (2012) Б. Каирбекова, в которой в поэтической форме приведены краткие формулы казахских стереотипов поведения. Интересная информация была почерпнута из книг-альбомов С. Кенжеахметулы «Традиции и обряды казахов» (2004) и «Национальная кухня казахов» (2005), написанных в популярной форме с приведением пословиц и поговорок. Ценность сведений, приведенных С. Кенжеахметулы, определена тем, что автор не только был знатоком казахских обычаев и обрядов, но и сам являлся носителем традиционной культуры. Несмотря на то, что данная тема некоторое время не была в центре исследовательского интереса, ученые многих стран писали о жесто-мимике у арабов, анализировали частные этикетные ситуации, рассматривали соотношение вербальных и невербальных средств выражения: так или иначе этикетные конструкты всё же попадали в поле зрения отдельных специалистов. Особое внимание различным аспектам этнокультурной традиции уделили также востоковеды, этнографы стран СНГ. Широкий круг вопросов, связанных с этикетными ситуациями, в 80-90-е годы XX века рассмотрен в сборнике статей «Этикет у народов Передней Азии» (1988). Появление данного труда открыло новое направление исследовательской мысли в области этнологии. Наибольшее внимание исследователи уделяли особенностям речевого и мимико-жестового поведения, кругу этикетных ситуаций, связанных с разнообразными параметрами жизнедеятельности этносов. В методологическом плане особую ценность представляет статья А. Байбурина, четко изложившего соотношение между понятиями этикета и ритуала, этикета и моральных норм, а также давшего характеристики участников общения; тем же автором полно описаны структура и компоненты этикета. Важную методическую роль в вопросе изучения традиционного этикета сыграло также появление коллективных сборников статей «Национально-культурная специфика речевого общения народов СССР» (1982) и «Этикет народов Востока. Нормативная традиция, ритуал, обычаи» (2011). В сборнике «Этнические стереотипы поведения» (1985) приведена кодификация будничной жизни (еда, работа, отдых), обычно представляющейся неритуализованной (деритуализованной). Авторами продемонстрировано, как осуществляется межуровневая связь внутри модели мира и как преимущественно мифологический уровень (творение мира, его устройство, происхождение человека) соотносится с бытом (этикет, гигиена, еда, распорядок времени и т. п.). Существенной представляется структурная связь между маркированным и немаркированным (праздничным и будничным) уровнями архетипической модели. Проведен, по сути дела, анализ эксплицитной и имплицитной мифологий. В настоящее время в исследовательских разработках большее внимание стали уделять вербальной интонации, традиционной кинесике (жестам, позе, мимике, ритму), так как данные составляющие этикета играют немаловажную роль в половозрастных взаимоотношениях – как в семье, так и в обществе в целом. Исследованию норм и принципов поведения женщины на Востоке в период после принятия исламской религии и до настоящего времени не раз уделяли внимание ученые-этнографы и фольклористы, культурологи и философы Казахстана, России, Турции, Ирана, Узбекистана и других стран. Стремительный рост интереса к вопросам «состоявшихся» и укоренившихся норм женского этикета в большой степени объясняется феноменом правил общения и поведения в странах мусульманского Востока. Настоящая работа подготовлена на основе научного осмысления полевых материалов и литературы с применением системного анализа на стыке смежных наук: этнологии, литературоведения, искусствоведения, философии, этнопедагогики, социологии, семиотики, лингвистики, социальной психологии, культурологии. Этикетные элементы в той или иной мере отражены и в фольклоре: эпосе, сказках, пословицах, поговорках, приметах, загадках, легендах и песнях. При этом следует отметить, что в пословицах (как правило, рифмованных), характеризующихся остротой выражения, прямо отражается отношение человека к ситуации, – а в поговорках, отличающихся образностью и связанностью с определенным жизненным событием, выявляется переносный смысл. Протяженность территории республики обусловила своеобразные черты в обычаях, обрядах и этикетных конструкциях казахов – иногда эти черты носят противоречивый характер. В дореволюционной литературе также порой содержатся разноречивые сведения. Учитывая это, при подготовке данной работы были использованы только факты, подтвержденные несколькими авторами. Одиночные сведения, не встречающиеся у других авторов, а также вызывающие сомнение, не использовались. Все обозначенные вопросы, – кинесика, вербальная интонация, этнические стереотипы поведения, установление пространственно-временных аналогий, а также выявление многогранных функций этикета, связанных с различными жизненными параметрами (быт, праздники, воспитание, семейно-родственные отношения, социально-имущественные градации, правовые и похоронно-поминальные события), – рассмотрены с использованием существующих на сегодняшний день методологических разработок. Введение в научный оборот систематизированных и обобщенных материалов по структуре казахского этикета (кинесике, поведенческому стереотипу, вербальной интонации, речевой культуре иносказания) во взаимосвязи с традициями народов Евразии и Востока позволит осуществить реконструкцию традиционной культуры казахов в более полном объеме. Предлагаемый труд, написанный в популярной форме и предназначенный для широкой публики, представляет собой, в некотором роде, введение в проблематику. Книга может стать ориентиром для более углубленных исследовательских поисков в будущем. Автор выражает глубокую благодарность Роме и Рашиду Мынжасаровым за неоценимую помощь в подготовке данной работы, а также носителям традиционной культуры – информантам из сельской местности – за сведения относительно казахского этикета, полученных в ходе полевых исследований. Во избежание перегрузки текста было решено не приводить многочисленные ссылки на сведения информантов, фамилии которых указаны в списке использованных источников. I. Структура и выразительные средства этикета казахов Традиционный этикет, определяемый как правила и нормы поведения, основывается на глубинных историко-культурных пластах, в которых спрессованы многовековые традиции. Он был призван содействовать и маркировать структурированное и дифференцированное коммуникативное поведение людей с учетом этнических, половозрастных, социально-имущественных, профессиональных, субкультурных и других различий. Своеобразие этикетной формы духовной культуры народа во многом определялось историческими процессами, хозяйственно-культурными типами, природно-ландшафтными особенностями, биологическими и идеологическими особенностями. Этикет выражается в поведенческой (кинесике, речи) линии, а также в отношении к людям, животным, природным объектам, предметам быта, орудиям труда и способам их использования. Национальный этикет, отражая мировоззрение и ценностные ориентиры народа, понятия о правильном положительном и неверном отрицательном, по сути, раскрывает этнический образ мышления. В структуре традиционного этикета можно выделить бытовой, праздничный, стратификационный (семейно-родственный, половозрастной, социально-имущественный) и ситуационный. Основой этикетных норм являются ценностные (идеологические, жизненно-практические, морально-нравственные, эстетические) ориентации. Кинесика, вербальные конструкции, визуальные вещественные материалы, призванные выражать этикетные нормы, относятся к выразительным средствам традиционного этикета. Они основаны на практической целесообразности и символическом содержании. Именно поэтому неотъемлемой частью традиционного этикета является его знаковость, что обусловливает необходимость исследования данного явления культуры в качестве семиотического объекта. Целостное и комплексное изучение традиционного этикета требует междисциплинарного подхода: это необходимо для разностороннего и многоуровнего исследования. В соответствии с этим целесообразно анализировать этикет во взаимосвязи со смежными науками – этнографией, историей, фольклористикой, психологией, педагогикой, философией, лингвокультурологией и т. д. Следование этническим жизненным ценностям и соблюдение традиционных правил поведения становятся своеобразной защитой индивидуума от стресса и совершения этикетных ошибок, которые могут иметь негативные последствия в морально-этическом плане. Человек, приверженный этическим канонам, живет в рамках стабильных нравственных устоев и чувствует себя уверенно. В его поведенческой линии и психике нет хаоса, неопределенности, жизненного риска. С другой стороны, тот, кто не следует традициям, рискует потеряться в жизни в погоне за другими ценностями. Как считают этнофоры, человек, не придерживающийся правил поведения, основанных на разумных, естественных и удобных для общества мотивациях (речи, жестах, мимике, позах, интонации), в различных жизненных ситуациях может попасть в некорректное положение. Таким образом, традиционный этикет – это стабилизирующая и унифицирующая основа этноса. Закрепляя координацию взаимоотношений социума, казахский этикет ?деп приобрел своеобразные черты. Во многом его элементы, частично отраженные в шариате, перекликаются с традициями тюркских этносов и народов Востока. Образовательный процесс в усвоении этикета и его трансляция осуществлялись через обучение, примеры, наущения, трудовые процессы, а также восприятие устного поэтического творчества и народного прикладного искусства. Если сказки, обрядо-бытовая поэзия помогали познанию окружающего мира, жизненных ценностей, способствовали формированию морально-нравственных ориентиров, то эпосы, патриотические песни будили в людях историческое сознание и любовь к Отчизне. Лирические песни, отображая мир чувств, воспитывали позитивные эмоции, наглядно иллюстрируя важность силы любви. Пословицы, поговорки, острословие, назидательные речетативы, основанные на жизненной практике, логике и отличающиеся яркой образностью, юмором, ритмическим строем и рифмовкой, в значительной степени закрепляли этикетные нормы в вербальной памяти. Важную роль в формировании этноэтикета на визуальном и эстетическом уровнях играло прикладное искусство, призванное художественно преображать весь бытовой уклад. Изумительная красочность, богатое разнообразие и содержательность орнамента, передающего в символической форме космические объекты, флору, фауну и т. д., вызывали у казахов чувства умиротворенности и радости, понятие взаимосвязанности своего «я» с бесконечностью многопланового мироздания. Каждый орнаментальный мотив нес определенную позитивную информацию (о чем пытался сказать мастер), поэтому узор читался как текст и был понятен. Вовлечение в творческий процесс создания произведений прикладного искусства формировало у молодежи трудолюбие, терпение, художественно-эстетическое чутье, чувства цвета и пластики, а также знание символических этноориентиров. Со временем этикетные правила становились канонами, закрепляясь в традициях (салт-д?ст?р), обычаях (?дет-??рып) и их составляющих: обрядах (р?сiм) и ритуалах (жора). Перечисленные конструкты пронизывают все жизненные сферы и обусловливают необходимость их рассмотрения. Несмотря на устойчивость и традиционность этикета, некоторые его элементы подвергаются определенной модификации в соответствии с социально-историческими изменениями. При этом его ядро, содержащее преимущественно общечеловеческие ценности, остается сравнительно неизменным. Современный этикет основан на двух составляющих: центростремительной тенденции, без которой невозможно существование этносоциума, и свободном, вариативном, поведении, в котором содержатся центробежные силы [Байбурин, 1988, с. 8]. Вторая составляющая этикета в большей мере подвержена временным изменениям, связанным с исторической судьбой народа. Это было подмечено Ч. Ч. Валихановым еще в XIX веке: «В настоящее время, можно сказать, происходит незаметная, но сильная борьба старины с новизной: мусульманской, подражающей Востоку, и русской» [Валиханов. Заметки…1961, с. 389]. Казахские нормы менталитета и поведения, несмотря на влияние ислама, советской идеологии, глобализационных тенденций, урбанизации, вестернизации, всё же сохранили определенные этнические элементы. Традиционный этикет, отчасти связанный с архаичными верованиями, основанными на мифологическом представлении о мироздании, содержит в себе временные, пространственные, нравственные оппозиции. «Общество формируется в конкретных исторических условиях, в рамках которых формируются основные свойства и потребности: физиологические (пол, возраст, кровное родство); экономические (закон, права, обязанности); духовные (религия, наука, искусство, нравственное чувство); природа страны, что влияет на менталитет» [Ключевский, 1987, с. 38, 39; Шпилькин, 2007, с. 335–342]. Генезис традиционного этикета Генезис многих этикетных правил восходит корнями к древности; это выражено в рудиментах анимизма, фетишизма и тотемизма, влившихся в шаманизм и последующие религиозные верования – тенгрианство, зороастризм, манихейство, несторианство, ислам. В зачаточной форме этикетные нормы существовали еще в эпоху палеолита, что во многом способствовало выживанию человеческого коллектива. Так, например, в распределении мяса убитого животного между всеми членами коллектива, в том числе – слабыми, больными, старыми, что способствовало выживанию всего социума, отражен определенный морально-нравственный ориентир. Начиная с эпохи бронзы, устанавливается этикетное правило посыпания красной охрой покойника, что имитировало обряд сожжения, в чем устанавливаются элементы очищающей магии и приобщения его к культу Огня и Солнца [История, 1977, с. 132]. В обычаях погребения вместе с усопшим его жены, добровольно уходящей с покойным мужем в иной мир, а также захоронения любимого коня в полном снаряжении, посуды, элементов костюма, ювелирных украшений содержится представление о продолжении жизни в ином мире. Со временем такие обычаи, всё более облегчаясь, начинают символизироваться. В старину казашки, выражая свою готовность идти в иной мир за мужем, используют экспрессивные кинетические и вербальные средства, демонстрируя свое горе. Они с громкими причитаниями до крови царапали свое лицо (бет жырту), разрывали мочки ушей, когда снимали серьги (так поступали лишь с покойницей) [Тохтабаева, 2005, с. 277]. Цифровые константы Традиционный этикет в своей идеологической основе базируется на мифологическом осмыслении универсума, когда важная роль отводилась цифровым константам. Числовой код, возникший в глубине веков, имел определенное значение в миропонимании многих народов [Мелетинский, 1976, с. 230–234]. Бинарная классификация универсума устанавливается еще в культуре массагетов [Толстов, 1948, с. 207, 288] и саков [Акишев, 1984, с. 7–23]. Цифровые константы нашли отражение в мифопоэтической и орнаментальной системах средневекового периода тюркоязычных народов [Турсунов, 1973, с. 76]. В традиционной обрядовой и художественной культуре казахов большое значение имеют числа 2, 3, 4, 7 и 9. Дуалистическая классификация, делящая мир на оппозиции (верх – низ, день – ночь, правый – левый, земля – небо, рождение – смерть, мужское – женское, огонь – вода и т. д.), пронизывала собой пространственные, временные, социальные, нравственные, оценочные, биологические, религиозные, цветовые и все другие жизненные структуры. Горизонтальная ориентация у древних тюрков была обусловлена движением солнца, поэтому противоположными константами были вперед (восток) – назад (запад), вправо (юг) – влево (север) [Толеубаев, 1991, с. 164]. Амбивалентность прослеживается в фольклоре [Львова, 1988, с. 56] и распределении традиционного жилищного пространства казахов. Так, с верхом связывается почетное место в юрте для гостей (т?р), слева от которого располагаются женская, а справа – мужская половины. В соответствии с этим предметы приобретали престижную половую знаковость. Низ, беспорядочные действия, хаос связываются с женщиной, ее образом и жизнедеятельностью, тогда как мужчина ассоциируется с верхом, в том числе – с внешним миром, космосом. Вещи левой половины юрты (кровать, мебель, посуда и т. д.) осознавались как женские, а правой (конское снаряжение, оружие) – как мужские. По мнению некоторых исследователей [Львова, 1988, с. 31, 149], у тюркских народов Южной Сибири бытовая утварь женской, – то есть северной, нижней, подземной части мира, – половины юрты осмысливается отчасти как вредоносная. Это не подтверждается материалами нашего исследования, поскольку в традиционном сознании казахов, наоборот, существует представление о сакраментальности посуды – ложек, черпаков, чаш и сосудов [Тохтабаева, 2005, с. 294–296]. Некоторые противоположные символы группируются в более емкие оппозиции: огонь, металл, правое, верх, день ассоциируются с мужским началом, а левое, низ, вода, ночь – с женским [Толстов, 1948, с. 288]. Всё, в чем предполагаются возникновение, развитие и завершение, символизирует собой тройка, именно в ней воплощаются абсолютное совершенство и завершенность. Эта цифровая величина делит мир на три вертикальных уровня: верхний – небесный, средний – земной, нижний – мертвый. Трем мирам в сакской мифологии соответствовали определенные животные: верхний мир олицетворяли птицы; средний – звери и домашние животные; нижний – змеи, рыбы [Акишев, 1984, с. 80, 93]. Триадность мира соотносилась с деревом: крона – верхний, ствол – средний, корни – нижний мир. В мифологическом сознании казахов, как и в сознании других народов мира [Мелетинский, 1976, с. 217], вертикальное трехчленное деление мира вполне переложимо на горизонтальную плоскость или образ реки: исток – небо, русло – средний, а устье – нижний мир [Каскабасов, 1990, с. 97–100]. С данной цифровой величиной соотносимы и троекратные повторы интонационных действий, испытаний героев в казахских народных сказках; общественная структура казахов (три жуза); три стихии (огонь, земля, вода); временные категории (прошлое, настоящее, будущее). Изобразительное воплощение триады нашло широкое распространение в орнаментике казахского прикладного искусства: вертикальное триадное строение мира сочеталось с горизонтальной четырехсторонней структурой Вселенной, графически воплощенной в квадрате – символе земли. Эта форма соотносится с идеями прочности, стабильности и порядка мира: четыре стихии и времени года, четыре стадии человеческой жизни, четыре стороны света – и является основой планировки жилищ в общечеловеческом масштабе. Тетрада, психологически осмысливаемая как уравновешенное единство, легла в основу не столько архитектуры юрты, а скорее, – в распределение жилищного пространства [Толеубаев, 1991, с. 154–157]. Четыре стороны света у казахов ассоциируются с четырьмя углами и центром земли – берегом Сырдарьи (местом захоронения ханов трех жузов), что нашло отражение в мифе о Коркуте [Каскабасов, 1990, с. 96–100]. Как мы уже отмечали, пространственная символическая ориентация казахов довольно гибка, вертикальное и горизонтальное членения мира могут переплетаться. Так, север (иногда – и восток) ассоциируются с низом, а юг – с верхом [Каскабасов,1990, с. 98]. Динамичная тройка и статичная четверка дают в сумме семь; эта цифра является некоей мировой константой, центральной величиной, связанной с психикой (оперативной памятью) человека, вследствие чего она сакрализуется [Миллер, 1964, с. 223–225]. Именно с семеркой соотносится недельное исчисление времени, с ней же связано количество дней, составляющих срок поминальной даты. Семерка фигурирует также в казахских пословицах, сказках (вместе с тройкой) как магическое число в пространственных и временных преградах-испытаниях героя. Утроенная триада образует священное в представлении многих народов мира число девять [Садов, 1909, с. 6, 28], ассоциирующееся с идеями гармоничного миропорядка. С этой цифрой соотносились объемы приданого, выкупа, призов и подарков в свадебной обрядности у казахов [Аргынбаев, 1973, с. 162, 178, 211, 268] и народов Средней Азии [Кисляков, 1959, с. 93, 142]. С семеркой и девяткой связаны также структуры форм и орнамента изделий прикладного искусства. Эти цифры определяют количество подвесок, декоративных акцентов в ювелирных украшениях, число орнаментальных фризов в концентрических композициях. Рассмотренные цифровые константы (3, 7, 9), коренящиеся в психофизиологической природе человека, стали своеобразным инструментом познания мира и оказали воздействие на формирование постоянных исходных величин казахской традиционной материальной и духовной культуры. Они прослеживаются также во многих этикетных нормах и в прикладном искусстве казахов. Так, пятничные поминальные лепешки (шелпек) готовят в количестве семи, а подвески к ювелирным украшениям – трех, семи или девяти штук. Космические объекты Культы Солнца, Луны, Огня и звезд восходят к эпохе бронзы, в честь этих божеств совершались жертвоприношения [История, 1977, с. 133, 140, 116, 117]. «Владыкою массагетов являлось солнечное божество. Из богов же чтут только солнце, которому приносят в жертву лошадей. Смысл этой жертвы таков: быстрейшему из богов они посвящают быстрейшее животное» [Геродот, 1972, с. 79]. Этот обычай сохранился в традициях казахов, считающих коня самым щедрым жертвоприношением Огню, Небу, Всевышнему, духам предков. Более всего воображение людей занимала небесная сфера. Космос всегда манил человека и волновал его ум, вызывая и восторг и страх, будоражил его фантазию на создание космологических мифов и сюжетных композиций, выгравированных на скалах гор. Такие действия мотивировались желанием познать мир и являлись попыткой защитить свой род, племя от бед. Для этого необходимо было умилостивить небесные силы, производя различные обряды и ритуалы с жертвоприношениями, а также создать изобразительные образы-заменители космонимов, наделяемые, по принципу ассоциации, магической животворящей энергией. «Поклонение солнцу тесно связано с культом Огня – священной стихией» [Смирнов, 1964, с. 251]. Неслучайно в качестве амулетов савроматы использовали изображающие колесо литые бронзовые диски, которые символизировали солнце. Их подвешивали к оружию, костюму, надевали на шею [Смирнов, 1964, с. 146]. В средневековый период культ Солнца, с которым связана встреча весной нового года (наурыз, иранский «новый день»), получил распространение среди всех тюркских народов. К примеру, хуннский шаньюй каждое утро выходил из лагеря для поклонения восходящему солнцу [Бичурин, 1950, с. 50]; в свадебных обрядах тюркских народов Сибири также устанавливается факт поклонения солнцу, луне: считалось, что они освещают брак и дают ему плодородие [Львова, 1989, с. 99–100]. У казахов солнце как открытый огненный объект ассоциировалось с мужским образом, а луна как ночной таинственный объект – с женским. Якуты солнце олицетворяли с женским началом, а луну – с мужским [Львова, 1989, с. 100]. Существование в традиции казахов различных культов и поклонение духам предков, огню, луне, солнцу, земле и животным отмечает Ч. Ч. Валиханов [Валиханов. Следы шаманства, 1961, с. 470–472]. В представлении казахов заходящее солнце (при исполнении определенного магического действия, называемого ?шы?тау («изгнание болезни»), с вербальным сопровождением) способно вместе с собой унести болезни. Для этого нужно больного опрыскать трижды водой через рот, затем имитировать плевок на него и трижды произнести: «?шы?, ?шы?, тфу, ?шы?, кет п?ле кет, кет». «Киргизы (казахи. – Ш. Т.) не обращаются лицом к солнцу, когда отправляют естественные нужды…» [Валиханов, 1961. Космологические…с. 479]. Воспрещалось ходить за водой, одалживать деньги, стирать одежду после захода солнца, сушить ее, не вывернув наизнанку (не выворачивали одежду покойника). Эти же ритуальные действия встречаются также в культуре ногайцев [Гимбатова, 2007а, с. 147]. Культ Солнца существует не только в обычаях и традициях, но и в народном творчестве казахов. Изображение солнца и связанных с ним мотивов доминирует практически во всех видах казахского прикладного искусства: считается, что это небесное светило, освещая всё жизненное пространство человека, очищает его от всего негативного и, одновременно, способствует плодородию и процветанию. В казахских бытовых традициях прослеживается и культ Огня. Существовало устойчивое представление о соотнесенности счастья и богатства (??т) с соблюдением почтения и принесения жертвоприношений огню. Реликты древних верований всё еще присутствуют в некоторых казахских обычаях. Ч. Ч. Валиханов пишет: «Киргизы (казахи. – Ш. Т.) приписывают особенную силу кие некоторым стихиям, например, огню (который был божеством), некоторым животным, птицам и разным предметам, полезным в их кочевом быту, и воздают им известного рода почет, думая, что исполнение этих почетных обрядов утверждает за ними богатство и счастье – ??т (это слово заключает в себе идею счастья, соединенного с богатством), а неисполнение – бедность и какое-нибудь зло. Предметы, имеющие такую силу кие, называются киелы, а карательная сила их – кеср» [Валиханов, 1961. Талисманы… с. 486]. Прекращение жизни, в представлении казахов, символизирует собой погасший очаг, поэтому его специально не гасят. Уважением к очагу объясняются и запреты наступать на золу, плевать в огонь, лить на него воду, бросать мусор, проходить через него; это распространялось даже на место, где когда-то огонь был разведен [Валиханов, 1961. Арвахи… с. 476, 477]. «Из почтения огонь киргизы (казахи. – Ш. Т.), подобно монголам, называют мать. Огонь имеет качество очистительное. Очищают, проводя между двух огней… Скочевывая с зимовок, они переходят кочевкой между двух огней. Человек, дающий публичную клятву, должен также очищаться огнем» [Валиханов, 1961. Арвахи… с. 476]. Запрещалось осуществлять негативные действия по отношению к чужому очагу – символу домашнего благополучия: касаться огня ножом и другими острыми предметами, что расценивалось как оскорбление дому. С культами Солнца и Огня связан образ стимулирующей женскую плодовитость богини Умай – защитницы детей и домашнего очага. В несколько завуалированном виде этот образ воспроизведен в орнаменте произведений прикладного искусства казахов и многих других тюркоязычных народов Поволжья, Южной Сибири, Средней Азии и Кавказа, [Тохтабаева, 2005, с. 261; ИЭХ, 2004, с. 20]. Реликты культа богини Умай у казахов, как и у других тюркских народов, присутствуют в свадебной обрядности. Невестка, приобщаясь к новому дому, очагу, льет масло в огонь со словами: «От ана, Май ана жарыл?а» («Мать-огонь, мать-Умай, благослови»). Казахи считают, что нельзя показывать пальцем на луну и что невестка, переступившая порог дома мужа на новолуние, родит много детей. Ч. Ч. Валиханов приводит такие сведения: «Киргизы (казахи. – Ш. Т.) при виде новой луны делают земные поклоны и летом берут с того места, где делали поклоны, траву, которую, придя домой, бросают в огонь… говорят, что на луне есть старуха (вероятно, вследствие округленности и пятен, которые кажутся частями лица)… не смотрят долго на луну, боясь чтобы старуха не сосчитала ресниц, если это случится, то человек должен умереть. При отправлении естественных нужд не обращают лица к луне. Вообще о луне говорят с уважением» [Валиханов, 1961. Космологические… с. 479]. В традиционном представлении хакасов счастье и долголетие новорожденного соотносились с фазой луны. Ребенок, родившийся при молодом месяце, должен был стать счастливым, при ущербном – несчастным, в новолуние – удачливым, в полнолуние – долгожителем [ИЭХ, 2004, с. 23]. Приведем некоторые казахские приметы, фразеологизмы, метафоры, собранные знатоком казахских традиций С. Кенжеахмет?лы. Так, на новолуние казахи благословляют: «Ай к?рдiм, аман к?рдiм, ескi ай есiрке, жа?а ай жарыл?а» («Луну в здравии видел – старой луне посочувствуй, в новолуние благоденствуй»). На новолуние казахи выражают благопожелание месяцу. С фазами луны (ай) связаны словосочетания: ай туды (букв.: «месяц родился»), ай отырып ?алды (букв.: «луна осела»), ай кешiгiп туды (букв.: «запоздалая луна»), айды? ?ара?ысы (букв.: «безлунная ночь»). Есть и метафоры: тол?ан айдай – «в полном расцвете» (букв.: «словно полная луна»), айы туып о?ынан (букв.: «луна, взошедшая справа»). Девочек нарекали именами Айсулу («луноликая красавица»), Айтол?ан, Тол?анай («цветущая, как полная луна»), Айк?мiс («серебристая луна»), отождествляя их с красотой ночного светила. В устном народном творчестве много песен, пословиц и поговорок, связанных с луной [Кенжеахметулы, 2004]. У казахов, как и у многих других народов, звезды в традиционном сознании идентифицируются с душами людей [Валиханов, 1961. Космологические… с. 478], вместе с этим, астральные объекты наделяются свойством очищения. «Киргизы (казахи. – Ш. Т.) верят… во влияние звезд на человеческое счастье… каждая звезда соответствует душе какого-нибудь человека на земле, и когда умирает человек, то и звезда его падает на землю. Когда киргизы (казахи. – Ш. Т.) видят падающую звезду, то говорят (моя звезда выше) или несколько раз чмокают губами. Счастливого человека, покровительствуемого судьбой, называют «человеком со звездой» [Валиханов, 1961. Космологические… с. 478]. Из-за этой соотнесенности нельзя было показывать на звезды пальцем, чтобы на них не появились бородавки. Соответствие звезды человеческой душе отмечается в традициях и других тюркских народов. Космические объекты, отраженные в древней мифологии, легендах, сказках и прикладном искусстве, занимали заметное место и в практической жизни казахов, безошибочно ориентировавшихся в своих передвижениях по звездам. Роль астрономических часов выполняло созвездие Большой Медведицы (Жетi-?ара?шы), а Полярная звезда (Темiр?азы?) представлялась космическим стержнем, железным колом, определяющим порядок во Вселенной. Эта звезда ассоциируется также с космической коновязью, мировой осью [Валиханов, 1961. Следы шаманства… с. 478]. Именно по ней казахи определяли направление передвижений в ночное время. Эти космологические представления можно соотнести с художественно-семантической значимостью мотива вертикального овала, введенного в центральные части орнаментальных композиций металлической пластики казахов Младшего жуза [Тохтабаева, 2005, с. 254–256]. Восход Венеры (Шолпан-ж?лдыз) извещал о времени возврата стада с пастбищ в аул. Смену времен года казахи определяли по созвездию Плеяд (Уркер), служившему своеобразным календарем. Температурные перепады в летний сезон устанавливали по положению созвездия Орион (Ар?ар-ж?лдыз) и звезды Сириус (Жары?-ж?лдыз). Считалось, что «Млечный путь» указывает направление перелета птиц, именно на этом представлении основано его лексическое обозначение – «Птичья дорога» [Валиханов, 1961. Следы шаманства… с. 478–480]. Верующие казахи считали, что по Млечному пути птицы летят в Мекку [Карутц, 1910, с. 94]. В представлении казахов звезды, воспроизведенные в формах и орнаменте бытовых предметов, способствуют чистоте и благоденствию. Земля и небо Весьма почитаем казахами дух земли – Жер ана. Святым местам приносили жертвы. При нечаянном падении на землю, вставая, произносили: «?шы?-?шы?», а чтобы запугать болезнь, падали три раза на землю (жер?шы?), чтобы она исцелила. У казахов запрещалось бить землю, а беременной женщине при приближении родов рекомендовалось ходить босиком по земле, прося силы у земли-матушки. Человека, который отравился пищей или угарным газом, перед закатом солнца рекомендовалось поклониться земле, прося у нее исцеления. В жизни казахов на вес золота была вода (су) – источник жизни. Это объясняется географическими условиями, преобладанием засушливых аридных территорий. В связи с этим существовали определенные правила относительно бережного отношения к природным и искусственным водным источникам. Так, например, грязную воду (жаман су) выливали не в протекающую реку, а в яму или укромное место. Уважение к воде у казахов выражалось также в исполнении негласных запретов плевать в нее, справлять нужду, мыть в ней грязные руки и посуду, стирать одежду, купаться там, где набирают воду для питья. Был и другой этикетный запрет – стряхивать с вымытых рук воду, что демонстрировало пренебрежение к ней. Казахи делали колодцы, которые следовало периодически очищать от обвалов и осыпаний. Существовало правило: скотоводческой общине необходимо было «…иметь столько людских рабочих сил, чтобы в день вырыть себе колодец, достаточный для своего скота» [Букейхан, 1927, с. 66]. Особенно строго придерживались правил санитарии по отношению к роднику из-за почтения к его священности; в связи с этим было этикетное правило: очищать родник (б?ла?) – символ чистоты и начала жизни. Бесплодные женщины делали жертвоприношения роднику. Тенгрианство – наиболее раннее, возникшее на территории Казахстана религиозное верование, заключающее в себе идею цельности человека с природой. Тенгрианство осознает единство Верхнего мира – неба (Тенгри), Срединного – земли (Жер), где живут люди, и течет вода (Су) и Нижнего, где обитает Ерлик (бог смерти и подземелья). Обожествление Тенгри получило широкое распространение среди тюркских племен, особенно во время расцвета раннефеодального государства – Тюркского каганата. В сознании казахского народа существовала вера в зависимость судьбы и счастья всех людей и каждого человека от Неба – К?к тэнгри [Валиханов, 1961. Космологические… с. 479, 480; Орынбеков, 2005, с. 238; Акатаев, 1984, с. 40–48; Акатаев, 1993]. Следы тенгрианства (в виде мифологических сюжетов и архетипических образов) до сих пор существуют в народном искусстве, обычаях и обрядах казахов. Отметим любопытную символическую значимость синего цвета, прослеживаемую в некоторых казахских обрядах. Ч. Ч. Валиханов приводит такое описание одного из обрядов: «…для жертвы огню употребляется… жир или светильники чирак с синей китайки, пропитанной животным жиром и намотанным на чиевый стебель»; «Во время лечения шаманами употребляются от некоторых болезней чираки белые и синие вместе от трех до семи и девяти» [Валиханов, 1961.Арвахи…с. 477]; «Очищают от болезни в этом жертвенном огне, бросают в огонь жестяной ковш, раскаляют его докрасна, потом кладут в него масло и синюю тряпку; когда это загорится, то подносят его под самый нос больного и наливают холодную воду – выходит ужасный пар. Способ лечения называется джелаушук» [Валиханов, 1961.Тенкри (бог), с. 112]. Во всех этих примерах прослеживается чудодейственность синего цвета, соотносимого, вероятно, с культом Синего Неба – Тенгри. Таким образом, казахский традиционный этикет во многом связан с религиозными представлениями, генезис которых восходит к язычеству, а в тюркский период – к преобладающей монотеистической религии с верховным небесным божеством – Тенгри, однако без канонирования, ритуалов и атрибутов. Представление о Тенгри как о всеобъемлющем верховном небесном боге и кочевой образ жизни обосновали специфику традиционного казахского менталитета, характеризующегося своеобразным мироощущением – осознанием своего «я» в единстве со Вселенной. Свое жилище с семьей казахи воспринимали как некую условную точку, находящуюся в единстве с бесконечностью мироздания. Считается, что всё в руках Всевышнего, располагающего судьбой человека, в связи с этим приходит ощущение некоей защищенности и, вместе с тем, предопределенности жизни. Раскаты грома, завывание ветра, журчание ручья, шум дождя и шелест листьев, потрескивание горящих углей, щебет птиц интерпретировались народом как предвестники определенных явлений в будущем. При громе «…у киргизов (казахов. – Ш. Т.) соблюдается следующий обряд: хозяин юрты с ковшом выбегает из юрты, бьет им, бегая кругом, свою кибитку снаружи, приговаривая: “молока много, углей мало”, а потом, придя домой, втыкает ковш около дверей в кереге. Говорят еще, что льют молоко у порога. Кажется, всё это делается не из страха, а есть доброе пожелание обилия молока, следовательно, и увеличения стад» [Валиханов, 1961. Следы шаманства… с. 481]. То же самое проделывали хакасские женщины, когда гремел первый весенний гром, и появлялась зелень – признаки весеннего пробуждения природы [Львова, 1988, с. 144]. Существуют народные приметы, связанные с первым громом и весенней грозой: от болезни можно исцелиться, если при первом громе приложить металлический предмет на больное место. Желанье, загаданное в день, когда гремит первый гром, исполнится. При первом летнем громе у порога дома выливают ковш айрана (кефира), приговаривая: «Пусть будет вымя скота здоровым, а молока – вдоволь». В первый гром желают: «Жер к?к болсын» («Пусть земля зеленеет»), «А? к?п болсын» («Пусть молока будет в изобилии»). Считается, что можно стать здоровым, если после грозы пройти босиком по мокрой земле. В мировоззрении тюркских народов Сибири ясно прослеживается связь и соотнесенность их первопредков с природой: так, у хакасов в прошлом имело место поклонение хозяину горы [Львова, 1988, с. 38]. Бесплодные женщины делали жертвоприношения горам. Интересные данные сообщает С. М. Абрамзон: кораллы, оставляемые бесплодными женщинами в святилище – мазаре Келин-Таш («камень невесты») в местности Текиш-Таш в Узгенском районе Ошской области, выступают в качестве, видимо, метафорической просьбы о потомстве [Абрамзон, 1978, с. 51]. Существовала также вера в таинственную силу (кие), в которой отразились древнейшие тюркские верования в духов – хозяев гор и степей (йе) [Малицкий, 2011, с. 323, 324]. Анималистские представления прослеживаются в культах дерева, гор, рек и скал [Валиханов, 1961, Арваахи…с. 476]. Прикасаясь к священным объектам природы – горам, утесам, камням причудливых форм, пещерам, – и принося им дары в виде бусин, лоскутков ткани, лепешек, казахи верили: это избавит их от различных болезней, а женщин – от бесплодия. Так, например, в Южно-Казахстанской области Толебийского района, недалеко от села Зертас, есть огромный камень с таким же названием. Сюда приходят женщины, у которых нет детей; они кладут свои приношения в углубления камня (что и объясняет название камня: Зертас – камень со множеством углублений) и обращаются к нему с просьбой о ниспослании детей. Исследователи отмечают «одержимость» тюркоязычных народов Сибири идеей соотнесенности человека и первопредком-деревом: «…бесплодные якутки обращались с молитвой к “хозяину земли”, становясь на конскую шкуру светло-серой масти у подножия “священного дерева”» [Серебрякова, 1980, с. 169]. Образы растений лежат в основе веры в позитивную магию их частей: семян, почек, стеблей, ветвей, крон, стволов и корней деревьев [Львова, 1988, с. 45]. В Южной Сибири бытовали представления о реализации примет, связанных с деревом. Так, например, увиденное во сне падающее дерево предвещало смерть близкого: молодое дерево – молодого человека, старое – старого. В связи с этим представлением запрещалось уничтожать молодые деревца в лесу, что по принципу подобия могло навлечь беду на детей [Львова, 1988, с. 47]. До начала XX века существовало этикетное правило – подтверждать клятву или правдивость слов обломанной веткой [Диваев, 1901, с. 58]. Суть этого действия была, вероятно, связана с глобальным значением дерева, поэтому нарушение клятвы могло привести к прекращению рода. Культ священного дерева, возникший в древние времена, существовал в Казахстане вплоть до недавнего времени. Ч. Ч. Валиханов пишет: «Дерево, одиноко растущее в степи, или уродливое растение с необыкновенно кривыми ветвями служит предметом поклонения и ночевок. Каждый, проезжая, навязывает на это дерево куски от платья, тряпки, бросает чашки, приносит в жертву животных или навязывает гриву лошадей» [Валиханов, 1961, с. 113]. Согласно традиционному этикету, на «магическом» дереве возле целебных источников люди и сейчас оставляют лоскутки ткани не только для того, чтобы излечиться и быть здоровыми, но и в знак почтения к священному дереву, а также «на счастье»; в этом видится приобщение к защитной, энергетической силе дерева жизни. По мнению некоторых исследователей [Львова, 1988, с. 34], подоплекой этого обычая у тюркских народов Сибири является акт соития с мировым деревом. Представление о защитных свойствах дерева (алычи, боярышника, граната), из которого изготовляли амулеты, существовало и у туркмен [Васильева, 1986, с. 191, 192]. От образа мирового дерева в традиционном сознании исходит формирование идеи древа жизни, затем – древа родового и, наконец, генеалогического; в этом отражается процесс перехода глобальных символов в частные [Иванов, 1954, с. 233–248]. «Если одно дерево срубил, посади десять взамен», – гласит казахская пословица. Согласно народному этикету, запрещалось срывать первую весеннюю зелень [Валиханов, 1961. Тенкри (бог), с. 113]. Казахи предпочитают такие деревья, как береза (а? ?айы?), тополь (терек, тобыл?ы). Ценятся также гармала обыкновенная (адыраспан), можжевельник (арша), их считают растениями, способными магически очищать от нечистой силы и защищать от нее. Из цветов самыми любимыми были растущие в казахстанских степях тюльпаны и маки. Растительный мир нашел отражение в казахском эпосе, фольклоре, песенном творчестве, практической магии и обрядах, а также в орнаменте произведений декоративно-прикладного искусства. Казахи прекрасно разбирались во флоре, что было определено кочевым образом жизни. В казахском языке существует 31 лексема, обозначающая разновидности растений, которые входят в корм для коней, 65 – для баранов, 31 – для верблюдов, 9 – для крупного рогатого скота [Малицкий, 2011, с. 297]. Ценностные ориентиры казахов (жизненные, морально-нравственные, эстетические) Жизненные приоритеты Казахи издавна соотносили счастье с благополучием (береке), то есть со здоровьем, многочисленным здоровым потомством, обилием скота. Категориями жизненного успеха считались общественный авторитет, грамотность, воинская доблесть, красноречие, ярко выраженный музыкально-поэтический дар. Всё это могло быть возможным только в мирное время на земле отцов и дедов, в родной отчизне (атамекен, ту?ан жер). Родную землю казахи считают священной и называют ее золотой колыбелью (алтын бесiк). Существует национальный обряд: младенца или человека, возвратившегося после долгой разлуки в родные места, катают по земле. Считается, что ребенок после этого всегда будет любить свою родину, а взрослый исцелится от недугов и тоски по родной земле [Кенжеахметулы, 2004]. Общеэтнической была идея благополучия и благодати (??т), включающая широкий спектр жизненных ценностей [Шаханова, 1998, с. 47]. Слово «счастье» (бахыт) всегда употребляется в сочетании с лексемой ??т. В радостные моменты жизни произносят: «??тты болсын!» («да будет благо!»), «??тты?таймыз!» («поздравляем!»). К человеку приходит слава, когда он в состоянии сохранить то, что отпущено ему Всевышним. Вместе с тем, народная мудрость гласит, что нет абсолютного счастья: одним выпадает одно, другим – другое. Тем не менее, бывает и так, что человеку достается неожиданное счастье. В этом случае рекомендуется поделиться радостью: следует накрыть стол, пригласить родственников, друзей, соседей и выслушать их благопожелания. При этом считается, что при неожиданной удаче, счастливом случае необходимы обуздание чувств и самоконтроль, следует избегать гордыни, иначе можно потерять удачу, лишиться везения. Именно в этом случае в народе говорят: «Асып кеттi», т. е. «возгордился, зазнался». Считается, что легче поймать счастье, нежели удержать его (ба?ытты? ?он?анынан ?стауы ?иын – «счастье легче поймать, чем удержать его»). В народе существует поверье: счастье улетает из-за вредности (кесiр) человека или вследствие нарушения им традиционных предписаний [Толеубаев, 2012, с. 87]. Казахское общество всегда позитивно осмысливало свой традиционно-кочевой образ жизни. Абстрагируясь от необходимости передвижений по природно-географическим причинам и в связи с поиском корма для скота, казахи основывали пристрастие к кочевью на эмоциональном отношении к нему: «…человек должен двигаться, потому что… солнце, месяц, звезды, вода, животные, птицы, рыбы – всё движется, только земля и мертвые остаются на месте» [Вамбери, 1865, с. 80]; «Только дерево стоит на одном месте и питается тем, что находится вокруг него; на то оно и дерево; вольная птица летит туда, где ей лучше» [Казахско-русские, 1964, с. 300]. Швейцарский путешественник А. Мозер также отмечает: «Только в безграничной степи киргиз (казах. – Ш. Т.) чувствует себя счастливо и привольно, хотя в этой степи ему нередко приходится терпеть страшный холод, в особенности зимою во время бурана… но зато, кажется, нет в мире народа выносливее киргиза» [В странах, 1888, с. 13]. Даже в наши дни чабаны, живущие на отгонах в Алматинской, Семипалатинской и Актюбинской областях, так говорят о своих предпочтениях: «Я едва выдерживаю зиму в тесной сельской квартире, мне не хватает там воздуха. Жду с нетерпением лета, выезжаю на джайляу, пасу скот. Я счастлив от чистого воздуха и раздолья степной шири!». Кочевой образ жизни был для казахов престижным, а занятие земледелием – делом не совсем почетным, поэтому им занималась незначительная часть населения, преимущественно обедневшая. Исключение составляли те, кто жил в плодородных дельтах рек (преимущественно в Жетiсу) и имел выгоду от выращивания растительных культур. Однако в XIX – начале XX века, после присоединения Казахстана к России, разрушения родовой замкнутости, ослабления патриархальных устоев, и в связи с вовлечением казахов в новые общественно-экономические отношения обедневшая часть населения стала переходить к оседлости, заниматься земледелием и отхожим промыслом, наниматься на работу в города и русские села. В сознании народа деятельность оседлых торговцев чаще всего соотносилась с обманом и считалась плутовским делом, поэтому казахи не желали заниматься этим делом. Имелись определения семи главных бед для казаха: невостребованное слово; несшитые лоскуты бязи; обезлюдевшая земля; народ без предводителя; озеро без пернатых; храбрый муж, лишенный родины; старец, лишившийся сверстников [Казахские поверья]. В традиционном сознании казахов XVIII–XIX вв. главные жизненные ценности, преимущественно, связанные с кочевым образом жизни, были обобщены в общеэтническую идею о семи сокровищах: ер жiгiт – достойный мужчина», с?лу ?йел – «красивая жена», ж?йрiк ат – «скакун», ?ыран б?ркiт – «беркут», ал?ыр, к?май тазы – «гончая», т?зу мылты? – «меткое ружье», ?ара казан – «черный казан, т. е котел, бывший в домашнем использовании», – а также знание родословной (шежiре) и почитание духов предков. В понятие ер жiгiт («достойный мужчина») казахи вкладывали целый комплекс общечеловеческих представлений о чести, достоинстве, патриотизме, мужестве; это отражено в пословице: «Жаным арым сада?асы» («Честь дороже жизни»). На символическом уровне мужчина, соотносимый с культом Солнца, считался ярким, открытым, жизнетворящим. С этим представлением связан обычай, вышивать на спике мужского шапана крупный солярный мотив, который призван был ограждать мужчину от напасти, способствовать его жизненному успеху и рождению большого потомства. Важной составляющей этого комплекса являлся также характер, определяющий судьбу человека. Мужчина, обладающий, помимо гражданственных позитивных характеристик, также физической силой, острым умом, ораторским талантом, благородством, честностью и лидерскими качествами, становился гордостью всего рода. В мужчине ценились также сила воли, умение держать слово, устойчивость высоких нравственных позиций. Существует множество казахских пословиц и поговорок, характеризующих мужчину: «Слабый человек раньше времени стареет, сильный – раньше времени мужает», «Пока рука не будет смелой, сердце не обретет храбрость», «Достоинство человека проверяется нуждой и достатком», «Человек пачкает ковер грязными ногами, а людей – грязными устами» и т. д. В сфере морально-этических норм казахи ценят такие черты, как человечность (адамгершлiк), миролюбие (мейiрiмдiлiк), уважение (сыйласты?) и другие позитивные качества. Второе место по значимости занимает красивая жена, именно от нее зависит счастье мужчины – продолжение рода, его жизненный успех и т. д. У казахов есть пословицы: «Если конь хорош, это крылья жизни земной, если жена хороша, это светоч жизни земной» (Аты? жа?сы болса к??iлi?нi? пыра?ы, ?йелi? жа?сы болса ?мiрi?нi? шыра?ы); «Женщина, возвеличивающая мужчину, будет цветком, женщина, унижающая мужчину, – травой» («Еркектi к?терген ?йел г?л болады, еркектi т?мендеткен ?йел ш?п болады»). На символическом уровне женщина, соотносимая с луной, представлялась таинственной, загадочной и замкнутой, меняющейся в своей сущности в зависимости от лунных приливов и отливов. Представление о женской красоте не ограничивается лишь внешними достоинствами, оно непременно включает и внутренние позитивные качества: ум, трудолюбие, доброту и щедрость. В народе говорят: «Красота мужчины – в уме, а ум женщины – в красоте» («Еркектi? с?лулы?ы – а?ылда, ?йелдiн а?ылы – с?лулы?та»). Умная жена, имеющая к тому же эстетический вкус, может выгодно позиционировать свои внешние данные: изготавливать красивые предметы быта, готовить вкусную пищу и красиво подавать ее и т. д. От жены ожидают визуальной красоты во всем: в мастерстве, манерах, поведении, опрятности, жестах. Она должна уметь создавать красочный микромир в доме мужа, ибо женская красота, не подкрепленная умом и положительной энергией, быстро надоедает, а красота умной и трудолюбивой женщины с годами лишь набирает силу. Таким образом, в женщине ценились скромность, доброта, человечность, сердечное тепло, мудрость, расторопность в хозяйственных делах. Особое место в традиционной культуре народов кочевого мира занимает образ коня, культ которого восходит к древнейшим временам. В сакские времена конь непосредственно связывался с культом Солнца [Геродот, 1972, с. 79]. В образе скакуна (ж?йрiк ат) отражен реликт тотемических представлений, а сам он занимает третье место среди семи сокровищ. В казахском устно-поэтическом, изобразительном, музыкальном творчестве, в народных обычаях и обрядах образ коня занимает довольно значительное место. Конь выступал в качестве главной «фигуры» во многих важных жизненных событиях: при рождении человека, возрастных его переходах, на свадьбе и похоронах. Коню посвящен специальный праздник кумыса (?ымыз тойы, бие тойы, бие м?рынды?). Любимые ребенок и конь непременно постоянно носят при себе амулеты: лошадь – на челке (изредка – на гриве), а для ездока амулеты прикрепляются на уздечке. Связь коня с человеком и его преданность хозяину отмечали путешественники [В странах, 1888, с. 44]. В казахском эпосе образ коня занимает важное место: воспевается его ум, красота, стремительность. Кроме того, существовала убежденность в соотнесенности хорошего коня с жизненной удачей мужчины. Еще в XVI веке Касымхан говорил: «Мы – жители степи; у нас нет ни редких, ни дорогих вещей, ни товаров; главное наше богатство состоит в лошадях; мясо и кожа их служат нам лучшею пищей и одеждой, а приятнейший напиток для нас – молоко их, и то, что из него приготовляется, в земле нашей нет ни садов, ни зданий; место наших развлечений – пастбища скота и табуны коней, и мы ходим к табунам любоваться зрелищем коней» [Материалы по истории, 1969, с. 226]. Многие путешественники отмечали, что казах без коня становился слабым и беззащитным: «Неприлично пешком ходить – всюду верхом (хотя бы и езды было несколько минут)» [Кушнер, 1928, с. 129]. Казахская пословица гласит: «Если есть конь, то праздников много, если есть пища, то друзей не счесть». От численности скота зависело благополучие семьи, рода, племени. Именно в связи с этим существовали оценочные мотивы и этикетные правила, касающиеся вопросов и ответов относительно поголовья. Об этом пишет А. И. Левшин: «Однажды спросил я одного владельца 8000 лошадей, почему он не продает ежегодно по некоторой части табунов. Он отвечал мне: “Для чего стану я продавать мое удовольствие? Деньги мне не нужны; я должен запереть их в сундук, где никто не увидит их. Но теперь, когда табуны мои ходят по степям, всякий смотрит на них, всякий знает что они мои, и всякий говорит, что я богат”» [Левшин, 1996, с. 327]. В связи с важной ролью коня в жизни казаха возникли различные суеверия и запреты, касающиеся этого животного, на определенные действия или слова. Приведем некоторые из них: «Если перешагнуть через укрюк – у кобылы произойдет выкидыш», «Чужому человеку не дают пройти между пасущихся коней, боясь сглаза, поэтому ведут его в обход» [Токтабай, 2004, с. 53]. «Верховая лошадь, – отмечает В. В. Радлов, – гордость девушки и юноши. Хваля коня, выражают похвалу всаднику, и оскорбляют его, осуждая его коня. Нанести удар чужому коню – значит нанести удар всаднику» [Радлов, 1989, с. 282]. Бить чужого коня согласно степному этикету – значит оскорбить честь хозяина [Липец, 1984]. В пословице «Лошадь пестра снаружи, человек – изнутри» [Токтабай, 2004, с. 31] содержатся указание на сложность характера человека и намек на приоритетную позитивную оценку коня. Иногда идентифицируют черты хозяина и коня, а качества человека экстраполируют на коня. Считается, что характеры коня и хозяина схожи: у нервного хозяина и конь нервный, у спокойного – смирный. Казах обижается на мелочи и долго не общается с обидчиками, конь тоже не забывает обиду [Токтабай, 2004, с. 47]. Важная роль коня в жизни казаха объясняет художественное великолепие конского снаряжения. Элементы конской сбруи наделялись определенной символикой, что подробно рассмотрено в монографии автора [Тохтабаева, 2005, с. 297–306]. Запрещалось небрежно относиться к конскому снаряжению: седлу, уздечке, подпруге, стремени. Ч. Ч. Валиханов описывает народный казахский обычай, когда при отчуждении из табуна лошади, берут клок волос от гривы и, смочив в слюне животного, кладут в карман; этот обычай называется «брать слюну» [Валиханов, 1961. Клятвы, с. 484]. Запрещалось хлестать голову коня уздечкой (уздечка воспринималась как символ конской головы, поэтому существовал запрет бить подобное подобным). Плеть с запахом пота священного животного – коня – считали обладающей защитной силой. На четвертом месте в системе ценностей у казахов была ловчая птица, на пятом – гончая, на шестом – ружье. Охота для богатых казахов была любимым развлечением, а для людей с более низким уровнем достатка и профессиональных охотников – дополнительным источником материального дохода. Именно поэтому владение зорким соколом (?ыран б?ркiт), гончей (к?май тазы) и метким ружьем (т?з? мылты?) было не только знаком престижа, но и необходимостью. «Чтобы заполучить щенка хорошей собаки, казахи давали что-нибудь взамен. Предмет обмена носил название кар?ыбау («ремешок-ошейник»)» [Токтабай, 2013, с. 131]. Обратим внимание на то, что в казахском фольклоре есть песни, выражающие скорбь по поводу гибели коня и ловчей птицы [Сильченко, 1968, с. 143]. Ружье представляло собой ценность при продолжавшихся военных столкновениях. Черный котел (?ара ?азан), располагающийся в системе ценностей казахов на седьмом месте, символизировал благополучие и достаток в семье. Этот предмет имел особую символику, что будет рассмотрено далее. В прошлом обязательной частью категории счастья являлась многочисленность здорового скота (мал аман), от этого зависела и сама жизнь человека. В кочевых условиях казахи получали от домашних животных не только пропитание (мясо, молоко, масло), но и шерсть для домашнего текстиля, шкуры для шитья одежды, кость для изготовления предметов быта и их декора. В связи с этим живность оценивалась выше человеческой жизни, что определило обожествление и возведение скота в культ. В былые времена это отражалось в обычае приветствия: вначале спрашивали о благополучии и здоровье скота, а затем – о семье и детях. Казахская пословица «?атын малда, бала белде» («Жена – в скоте, дети – в тебе») отражает реалии прошлого времени, когда жену можно было купить за скот и иметь от нее детей [Валиханов, 1961. Географический… с. 322, 325]. В обычаях, обрядах и, соответственно, в этикете казахов прослеживаются реликты тотемистических представлений, связанных с образами коня, птиц, барана, змей и других животных. Так, например, существует этикетное правило – вешать на шею ребенка амулет, внутрь которого кладут волосы из конской гривы, лошадиной челки [Токтабай, 2004, с. 51] или овечью шерсть. Мотив тотемистической защиты прослеживается в обычае, бытовавшем у казахов в XIX веке, о чем сообщает В. фон Герн: «У казахов… существует способ избежать кары небесной за ложную присягу… если перед этим, зарезав белую кобылицу, с молитвами поесть ее мясо» [Фон Герн, 1899, с. 10–12]. Этот яркий по семантическому содержанию обычай является реликтом тотемистических представлений древних тюрков. Казахи разводили преимущественно четыре вида скота (т?рт т?лiк) – лошадей, верблюдов, овец, коров. Духом-покровителем лошадей считался ?амбар ата, верблюдов – Ойсылкара, овец – Шопан ата, крупного рогатого скота – Зе?гi-баба, коз – Шекшек ата [Потанин, 1881, с. 152]. Опоэтизированные образы этих животных встречаются в народных пастушеских песнях, в них рога коров – блестящие, у коней – гривы шелковые, у верблюдов возвышаются жирные горбы, бараны курчавы и плодовиты [Смирнова, 1961, с. 22]. Казахи выделяли некоторых животных за их полезные качества, называя их предводителями стада (мал басы). Это жеребец, защищающий табун от волков, кобыла с жеребенком, а также козел, ведущий за собой отару овец. Этих животных казахи не продают и не меняют. В народе считается, что некоторые животные обладают особым знанием и пониманием всего сущего. К ним относятся, прежде всего, кони и собаки, которым приписывается распознавание нечистой силы. В связи с этими представлениями народ сформировал приметы, связанные с поведением этих животных. Казахи всегда брали во внимание то, как ведет себя лошадь: если она отказывалась идти дальше, то считалось, что хозяина подстерегала опасность, поэтому следовало свернуть с этого пути. В действительности установлено, что собаки и другие животные загодя чувствуют приближение землетрясения. У казахов были приметы, связанные с другими представителями фауны. Так, если начинали бегать мыши – кто-то из членов семьи отправится в дальний путь; если в дом залетела птица – к неприятности, а возможно, – и к смерти кого-либо в доме; если заползет змея, то давали ей молоко и с миром выпроваживали (а? ??йып шы?ару), не убивая ее в доме во избежание напасти. У казахов выработался ряд практических и суеверных предписаний относительно домашних животных. В народе были сохранены некие запреты на определенные действия и слова, которые могли нанести вред домашним животным. Так, коня не привязывают к колышку: когда он будет валяться по земле, то может пораниться. Жеребенка-стригунка нельзя привязывать, так как он может запутаться в веревке и, затянув ее на шее, задохнуться. Животных не бьют по голове, рогам, ногам, не издеваются над ними и не сквернословят в их адрес: считается, что такие негативные действия могут повлечь падеж, уменьшение численности скота. Запрещалось нарушать покой животных, проезжать или проходить посреди стада, чтобы не вспугнуть его. Существовали и такие правила: «Когда разговариваешь с кобылой, нельзя указывать ей на ее недостатки – заболеет или не даст молока», «Во время доения кобылы на нее не покрикивают, не втыкают топор в дерево», «Если хозяин доит кобылу, то нельзя подходить к нему даже поздороваться» [Токтабай, 2004, с. 63], «Когда кобыла жеребится, не положено дарить, давать в пользование кому бы то ни было что-либо и совершать обмен с кем бы то ни было: поголовье скота не будет расти» [Токтабай, 2004, с. 62]. Взрослых скаковых и рабочих лошадей не стригут: запрещалось также перешагивать веревку, укрюк, пинать скот, что могло привести к его бесплодию. Такие же представления есть у арабов Южного Таджикистана [Мадамиджанова, 1995, с. 113]. Нельзя указывать на скот пальцем при его подсчете, для этого надо взять трость или палочку. В прошлом не принято было считать домашних животных и спрашивать хозяина или пастуха об их численности; на этот вопрос в любом случае не давали точного ответа. Раньше на шею крупному рогатому скоту казахи подвязывали лучевую овечью кость, это считалось оберегом от скотокрадов. Во время такого бедствия, как джут, применялись некоторые магические приемы. К примеру, при повальном падеже овец приглашали зятя и сажали его на почетное место (т?р). Затем предлагали ему съесть баранью голову и просили его грубо отозваться по адресу родственников жены. После этого, по казахскому поверью, прекращался падеж скота [Кенжеахметулы, 2004]. В этом приеме содержатся вызывающие нарушения этикетных правил, относительно занимаемого зятем места за столом, поедания главного блюда (бараньей головы), предназначенного обычно для самого уважаемого гостя или человека в преклонном возрасте, а также недопустимого поведения по отношению к родственникам супруги. Так осуществлялась имитативная магия – символическое нарушение порядка и создание хаоса, – которые должны были вобрать в себя беспорядок в природе и в отаре. Завершение этого обряда и возвращение его участников в нормальное русло жизни должно было, по принципу подобия, притянуть окончание напасти и возрождение благополучия скота. В традиционном сознании казахов самым престижным считалось разведение лошадей, верблюдов и овец, соотносимых с небесной сферой, культом Солнца. Почитались лошади и бараны особой масти, называемые ?улие ??т [Валиханов, 1961. Тенкри (бог), с. 114]. Козы связывались с нечистой силой, поэтому их старались не разводить. Как отмечает Ч. Ч. Валиханов, проходя мимо козы, нужно было ударить ее плетью, что изгоняло нечистую силу из этого животного [Валиханов, 1961. Тенкри (бог), с. 114]. Похожие примеры, связанные с анимизмом и тотемизмом, имеются и в культурных традициях других народов. Так, отдельные тувинские и алтайские рода возводили свой генезис к птицам: лебедю, беркуту [Львова, 1988, с. 35]. «Старики-шорцы даже боялись закричать ночью на собаку, лающую около дома, – это дух, подстерегающий человека, мог начать лаять по-собачьи и таким образом обмануть человека и похитить его душу» [Дыренкова, 1940, с. 390]. К приоритетным свойствам личности у казахов относились знания (iлiм-бiлiм), грамотность, талант, наличие поэтического дара. В народном представлении самым уважаемым считался человек, умеющий читать и писать. Существует масса казахских пословиц, где позитивно оцениваются эти качества. У тюркоязычных народов Сибири существовала соотнесенность удачи с возможностью увидеть во сне грамотного человека [Львова, 1988, с. 141]. Хотя в прошлом грамотными были лишь избранные, но определенный объем народных знаний входил в обязательную программу обучения и воспитания. Необходимо было владеть сведениями о природных явлениях, фауне и флоре, пространственной ориентации, звездном мире, календаре, измерении времени, расстояния и т. д. У казахов было принято измерять расстояние временем, затраченным на определенное действие: к примеру, путь, преодолеваемый за один день на лошади; расстояние, которое пролетит выпущенная стрела и т. д. Небольшие расстояния вычислялись количеством шагов либо зрительно (обозримостью горизонта), а также пределом слышимости человеческого крика ша?ырым (подзывание), собачьего лая [Левшин, 2009, c. 359]. Размеры предметов определялись раздвинутыми средним и большим пальцами или от сгиба локтя до конца пальцев, а также шириной ладони. Измерение времени было тесно связано с повседневной жизнью кочевников-скотоводов. Единицей измерения времени при этом служили периодичность или продолжительность какого-либо действия – мерзiм (букв.: «срок»): биесауым – время между очередными дойками кобылиц (от одного до полутора часов); с?т – ?айнатым уа?ыт – время закипания молока (5-10 минут); ет?айнатым уа?ыт – время, за которое варится мясо (2,5–3 часа). Продолжительность жизни человека исчисляется в годах (жыл), а также в двенадцатилетиях (м?шел): бiр м?шел – один мушель (13 лет); екi м?шел – два мушеля (25 лет); ?ш м?шел – три мушеля (37 лет) и т. д. Каждый возрастной рубеж отмечался приглашением к дастархану людей, высказывавших благопожелания для продления жизни именинника. Существуют оценочные характеристики суточного времени – утра, полдня, послеполуденного времени, вечера, сумерек, ночи. Казахи считали плохой приметой, если человек спит или плачет в сумерках. В это время не занимали денег и не отдавали долг, а перед закатом солнца не ложились спать. Народные определения времени суток (мезгiл) очень подробны и достаточно разнообразны: перед рассветом, рассвет, на заре, восход солнца; ближе к обеду, в обед, после обеда, послеобеденное время намаза; вечернее время, сумерки, вечернее время чтения намаза, чтение намаза после заката, вечерние сумерки, вечерняя мгла; ночная мгла, глубокая беззвездная ночь и т. п. Время суток казахи определяли днем по тени, ночью – по звездам: еле?-ала? – время перед рассветом; жарты к?н – полдень; к?н – день; т?с – обед; кеш – вечер; т?н ортасы – полночь; бiр т?н – одна ночь; т?улiк – сутки. Приведем также названия других временных промежутков: апта – неделя (7 дней); ай – месяц; то?сан – четверть года, квартал; жыл – год; ?асыр – век. Считалось, что деятельные и трудолюбивые люди, как правило, знают лексемы, обозначающие тонкие временные границы суток, поскольку они ценят время, с которым соразмеряют свой труд, тогда как ленивый и никчемный человек знает лишь утро, день и вечер. Эти знания были особенно необходимы женщине, ведь она запоминала время рождения детей и рассчитывала каждый час для выполнения разнообразной домашней работы. Хранительнице семьи и домашнего очага необходимо было также знание целебных свойств растений для лечения заболевших детей и других членов семьи. Казахи считали, что кроме представлений о реальном мире, необходимо знать наиболее распространенные стимулирующие и охранные магические приемы. С распространением ислама казахи стали придерживаться апокрифического списка дней, «запретных» для того или иного рода деятельности. Если человек не знал этих данных и, соответственно, не учитывал их при осуществлении важных дел, то окружающие могли иронизировать по этому поводу и даже предрекать неудачу в предпринимаемом деле. Так, если невесту приходят сватать в «неудачный» день (к примеру, во вторник), то ее родители могли оскорбиться и ожидать в будущем неприятностей для своей дочери. «Хорошими» днями считались среда и четверг, а «плохим» днем – вторник. В связи с этими представлениями важные дела старались провести в среду или четверг, что расценивалось как проявление хорошего тона. Понедельник (д?йсенбi) – начало недели – считается хорошим днем: удачно заканчиваются поездки, торговля, строительство. Во вторник (сейсенбi) казахи не выезжали в путь, не совершали свадебные ритуалы, не начинали новых дел. Среда (с?рсенбi) считается самым удачным днем. Родившегося в среду ребенка называют Сарсенбаем, Сарсенкуль. Все добрые дела стараются начать именно в этот день (переезд, путешествие, свадьбы и т. п.). Считается, что вода и растения были созданы именно в этот день. Растения, посаженные в среду, растут быстро и дают обильный урожай. Четверг (бейсенбi) – один из священных дней для мусульман. Это день физического и духовного очищения, когда поминают усопших, читают молитву, посещают мечеть, а свои обязанности выполняют от чистого сердца. Считается, что в четверг Аллах исполняет желания усопших и здравствующих. Пятница (ж?ма) – священный день. Часть Корана посвящена пятнице, которая так и называется – «Ж?ма». В пятницу молятся об усопших: в каждом верующем доме жарят лепешки (шелпек), читают Коран, называя поименно умерших родственников, ходят в мечеть. По народной примете, усопшие или похороненные в пятницу, считаются хорошими, чистыми людьми. Каждый человек в этот день обязан быть чистым, опрятным, должен вспоминать Аллаха, пророков, усопших родственников, быть примерным и трудиться для общего блага. Суббота (сенбi) – один из удачных дней, день благословения, успешный день для охотников. Воскресенье (жексенбi) считается обычным днем. Начатое в этот день строительство завершается быстро и удачно. Подчеркнем, что наряду со знанием казахи ценили наличие в человеке глубокий ум и талант. Своеобразие кочевого уклада обусловило развитие устного народного творчества, что, в свою очередь, определило развитие отличной вербальной памяти, способности к рифмовке. Казахи могут с одного раза запоминать в подробностях довольно значительные по объему тексты, участвуют в песенно-стихотворных импровизациях и очень ценят людей, наделенных поэтическим и музыкальным талантами. Согласно традиционному представлению, талантом человека наделяет сам Всевышний. Поэтический дар, особенно в области импровизации, отличает многих казахов. Ч. Ч. Валиханов отмечает: «Влияние ли беззаботной кочевой жизни или постоянное созерцание природы, всегда открытого звездного неба и беспредельных зеленых степей были причиною к поэтическому и умозрительному расположению духа этих степных кочевников» [Валиханов, 1961. Заметки… с. 390]. Особой любовью пользовались в народе личности, обладающие искусством оратора. О могуществе слова Ч. Ч. Валиханов писал так: «Слово человека может раздробить камень, если не камень, то голову человека (Тiл тас жарар, тас жармаса бас жарар)». В связи с этой силой слова существовала вера в то, что им можно сглазить [Валиханов, 1961. Следы шаманства… с. 482]. В казахском обществе всегда ценились следопыты с хорошей памятью, способные понимать язык животных, природу, умеющие хорошо ориентироваться в пространстве; это, впрочем, было свойственно многим. На эти свойства обращали внимание европейские исследователи, например, фон Герн давал такую характеристику: «Видят казахи очень далеко в ровной беспредельной степи. Если не видно скачущих людей, то в погоне совершенно достаточно очень отдаленного облачка поднятой пыли проскакавшими всадниками, издали вовсе недоступного невооруженному глазу европейца. Слышат казахи также очень далеко, приложив ухо к земле. Топот скачущего коня слышан так, говорят, за несколько верст в этом казахском телефоне, и казах безошибочно определит: один скачет или несколько, а также приближаются или скачут мимо. В степи, где нет дорог, казахи, находя следы по направлению наклона травы, безошибочно гонят по такому следу на полном карьере. В ровной степи, где трава вся одинаковая, полоса, оставленная проскакавшим всадником, очень рельефно указывает направление его пути» [Фон Герн, 1899, с. 21]. Вот как в XIX веке характеризовал казахов А. Е. Алекторов: «Присматриваясь к киргизу (казаху. – Ш. Т.), любознательный наблюдатель не может не заметить, что в глазах его светится ум, что он находчив и практичен… На заводе киргиз-работник в короткое время может усвоить приемы мастера, приобретает в два, три месяца удивительный навык и упорно трудится положенные ежедневно часы» [Алекторов, 1894]. Позитивные и негативные черты характера казахов нашли отражение в пословицах и поговорках: «Горькое от сладкого отличит тот, кто пробует, дальность и близость (расстояния) узнает тот, кто проедет его (Ащы менен т?щыны тат?ан бiлер, Алыс пенен жа?ынды жорт?ан бiлер) [Фон Герн, 1899, с. 28]; «Сто раз отмерь – один раз отрежь»; «Стоячая вода зарастает тиной». У казахов есть пословицы более позднего происхождения, призывающие к равновесию в оценке человеческой личности, например: «Любуйся хорошим человеком, но не ходи к нему в дом; любуйся высокой горой, но не поднимайся на вершину». Здесь имеется в виду, что при более близком знакомстве с человеком, можно увидеть его негативные стороны и испытать одно из неприятных ощущений – разочарование. У казахов не принято было отмечать день рождения, однако считалось, что нужно благодарить Всевышнего и мать за дарованную жизнь. Именно поэтому положительно осмысливался день своего появления на свет: в этот день можно было начинать важную работу. Казахи говорят: «Если в свой день рождения выезжаешь в путь, то тебе повезет» [Токтабай, 2004, с. 53]. Морально-нравственные ценности Среди морально-этических ценностей важное место занимает благотворительность по отношению к нуждающимся: считается, что искренняя благодарность их отвращает недоброе (Сада?а п?ленi керi ?айтарады). Есть казахская пословица: «Лепешка, поданная в голодное время, ценнее, чем верблюд, подаренный, когда ты был сыт», в которой заключено значение своевременной помощи. Казахи говорят: «Делай добро и брось его в воду – рыба узнает, а если рыба не узнает, то узнает Творец» [Кустанаев, 1894, с. 50, 51], т. е. благодарность придет если не от человека, то от Всевышнего. Особое значение в казахском обществе придавалось мужской дружбе. По традиции [МКОП, 1998, с. 358] существовало три вида тамырства. Самой крепкой считалась дружба (дос-тамыр) до скончания века. Такая дружба заключалась так: будущие друзья обнимались, обнажив грудь (??ша?тас?ан) или пожимая друг у друга большие пальцы (барма? ?стас?ан). Это обязывало ко многому: от взаимопомощи во всем до разрешения брать у друга всё. Такого рода дружба наследовалась потомками до тех пор, пока не заключался брак между династиями. С?йек-тамыр («костяная дружба») также закрепляется описанным способом. Ауыз тамыр («словесная дружба») предполагает обмен подарками: сначала один из друзей посылает подарок другому, а через определенное время получает равноценный ответный подарок (?ол?а). Этот вид дружбы не очень распространен. К человеку, у которого много тамыров, общество относилось с недоверием, считая его ветреным [МКОП, 1886, с. 358, 359]. Малдос-тамыр (букв: «корень растения», «кровеносный сосуд животного») заключается обычно между состоятельными лицами на условии обмена подарками. «Получивший подарок по своему выбору, т. е. сделавшийся тамыром, должен быть готовым к тому, что тамыр приедет к нему и потребует себе в подарок вещь или скотину (обыкновенно – лошадь, борзую собаку, беркута или ястреба), какая ему понравится. Избранный тамыром себе предмет для подарка называется ?алау – желание. Такой род дружбы прочнее между порядочными, не особенно жадными людьми. У людей же скупых и жадных этого рода дружба очень не прочна и обыкновенно кончается ссорой и тяжбой, предъявляемой казахскому народному суду. Такого рода оскорбления могли иметь последствием барымту» [Фон Герн, 1899, с. 26]. Чтобы избежать негативных последствий от обычая ?алау, казахи прибегали к некоторым хитростям: «…выдав ?алау, каждый старался поскорее объявить свой выбор, падавший часто на тот же самый предмет, который он вынужден был отдать, а иногда и на более ценный. Кто в этом случае перехитрит друг друга, тот остается в выгоде» [Дмитриев, 2011, с. 407]. О таком характере обычая пишут и другие авторы [Шиле, 1879]. С. В. Дмитриев усматривает в обычае тамырства «…архаический характер происхождения института, который в условиях частной собственности выглядит анахронизмом. Но перед нами освященная веками и оправданная образом жизни серьезная нормативная традиция» [Дмитриев, 2011, с. 417]. Дружба двух лиц независимо от племенной, национальной принадлежности основывается не только на взаимных подарках, но и на взаимопомощи [Фон Герн, 1899, с. 26]. Тамыры закрепляли свою дружбу клятвенным обещанием поженить своих будущих детей (это называется бесiк ??да («колыбельный сговор») без калыма. Бел ??да был распространен среди казахов среднего материального уровня, так как богатые были в состоянии заплатить калым. Этот обычай был «удобен» для друзей-батыров: приобретая славу силачей, они не могли концентрировать свое внимание на материальных интересах, хозяйстве. «Жандосты? – душевная дружба, в действительности есть крепкая дружба, хотя и очень редко встречающаяся в казахском народе. Жандос считается ближе родного брата, их горе и радости являются непременно общими. В случае нужды они торопятся помочь друг другу и выручить друг друга из беды» [Фон Герн, 1899, с. 26]. Вот что пишет И. И. Ибрагимов об этикетном правиле, символично закрепляющем дружбу: «У киргизов (казахов. – Ш. Т.) существует обычай дружиться (друг называется тамыр; желающие подружиться обнимаются друг с другом через обнаженную саблю, держа ее на груди, при этом дают обещание быть навсегда в дружбе…» [Ибрагимов, 1872, с. 132]. Так клятве придавался статус ритуала через присутствие обнаженной сабли на груди. По традиции любое желание друга или близких людей обязательно выполняют, а между друзьями не должно быть никаких расчетов, они могут брать друг у друга всё, что угодно, без спроса. Причины, породившие эти обычаи, – это постоянные столкновения с другими народами и между собой. Каждый старался создать для себя более прочное положение посредством приобретения как можно большего количества друзей. Пословица «Хорошего человека оценит только хороший, никчемным людям неоткуда узнать о благородном и дорогом» («Жа?сыны? жа?сы бiлер сымбатын, жамандар ?айдан бiлсiн асылы менен ?ымбатын») [Фон Герн, 1899, с. 28] как раз и говорит о значимости дружбы между достойными людьми. Интересен такой обычай: «Если два человека обнимутся в знак вечной дружбы, то тому, кто разнял их объятия и был свидетелем скрепления их дружбы, дают двухлетку или другую лошадь. Путь дружбы – тяжелый, он ведет в другой мир, поэтому лучше быть товарищем, чем тамыром. Дружба – «тамырство» – распространяется и на тот мир, а товарищество кончается этим миром» [Токтабай, 2004, с. 54]. Важное место в системе жизненных ценностей казахов занимала устная генеалогия (шежiре), представлявшая собой своеобразную историческую память. При патриархальном укладе жизни для казаха были весьма значимы статус рода, племени и родственные отношения. В связи с этим существовали нормы обязательного знания родословной (шежiре ?йрету), что непременно прививалось детям. Сыновья обязаны были знать наизусть свое генеалогическое древо, а также генеалогию племени и всего народа. Мужчина обязан был иметь сведения о своих предках (баба) хотя бы до седьмого колена (жетi ата). Это касалось и доблестных деяний предков, их позитивных характеристик, упоминание о которых считалось благостным делом (за что аруахи были благодарны). Это, бесспорно, усиливало социальную значимость человека, активизировало чувство его ответственности за свои деяния не только перед родителями, семьей, но и перед родом, аруахами, генеалогическим предком, формировало чувство гордости за свой род. В былые времена неблаговидный проступок одного человека распространялся на весь род, в том числе – и на предков, а слава предка распространялась и на его потомков. Существует мнение, что чем больше у человека родственников, тем больше возможностей воспитать из него достойную личность. Институт жетi ата являлся своеобразным координатором в правовых, этикетных и брачных нормах. Степной закон, запрещающий браки среди родственников до седьмого колена, обусловил необходимость обязательного знания родословной до седьмого колена. Это, безусловно, способствовало формированию здорового генетического набора в казахском народе. Нуждающиеся родственники или люди, попавшие в трудные обстоятельства, по традиции обязательно получали помощь. Казахи считают: чем большее количество людей переживают за человека, тем более отчетливо проявляется у него чувство чести. Личности без рода и племени, как правило, легко совершают неблаговидные поступки, тогда как слава и честь рода оказывают благотворное влияние на формирование психики человека. Именно так в семье и родовом социуме закладывался духовный базис личности. В настоящее время наряду с сознанием принадлежности к определенному роду воспитывается общенациональная гордость. Благодаря сложившимся традициям, у казахов сложилась уникальная источниковедческая база в виде шежире, где отражены и этнические процессы, и исторические факты. По мнению К. Д. Кшибекова: «У казахов сильнее развиты родовые чувства, нежели национальные» [Кшибеков, 2006, с. 156]. «Стоило терпящему беду, обиду прокричать «уран» своего рода, тут же сородичи вступали в схватку, защищая его, независимо от того, знают или нет они этого человека» [Кшибеков, 2006, с. 164, 165]. В условиях родоплеменного общества наличие родственников было жизненно важным фактором. Человек без рода и племени мог безнаказанно подвергнуться любому насилию, его могли даже убить, в связи с чем, это заставляло его искать покровительства у ханов и султанов. Такого можно было добиться, лишь войдя в состав их туленгутов (телохранителей). Существуют казахские пословицы: «От пешего пыль не поднимется, от одинокого звук не послышится» («Жаяуды? ша?ы шы?пас, жал?ызды? ?нi шы?пас»), «Свой не убьет, чужой не защитит» («?з ?лтiрмес, жат жарыл?амас»). Смысл их заключается в том, что родственники обязаны были защищать своего сородича, даже если он не прав. Это было не только простительно, но и необходимо. Родственные отношения следует поддерживать уважением и теплом, так как именно родственники несут ответственность за долги и преступления человека. Если родственные отношения отсутствуют, то ближе всех становится друг – тамыр, жандос [Фон Герн, 1899, с. 25]. Принадлежность к определенному родоплеменному объединению (ер арыса – аруа?), обоснованная в прошлом территориально-экономическими взаимоотношениями, всё еще имеет место в сознании казахов, в этом заключается особенность их этнического самосознания. Не отделяя себя от общего этносоциума, казахи одновременно идентифицируют себя со своим родом, племенем, при этом непременно испытывая гордость за него. Казахи говорят: «Где есть единство, там есть жизнь» («Бiрлiк бар жерде тiрлiк бар»). Согласно казахскому этикету, запрещалось спрашивать о количестве родственников: «Не считай родственников и не говори, как их много» (может уйти благословение, случится сглаз и будут смерти). В связи с этим в традиционном быту казахов ясно ощущается уважительный интерес к своим истокам, легендам (а?ыз) рода, знанию традиций (салт-д?ст?р), обычаев (?дет-?урып), обрядов (р?сiм). Казахи, как и другие тюркские народы, считают, что нельзя забывать предков, ушедших в иной мир, пренебрегать памятью о них: обиженные духи могут отомстить за это [Львова, 1988, с. 69]. В то же время память об умерших способствует покровительству, помощи с их стороны. С предками связывается появление рода, иногда – появление огня, того или иного вида ремесленной деятельности. Предок может считаться родоначальником определенного производственного процесса [Львова, 1988, с. 32, 33; Тохтабаева, 2005, с. 213]. У тюркских народов Сибири бытовала семантическая соотнесенность рода с костью, жизненной силой [Львова, 1988, с. 39]. Каждый род имел свои символические маркировки, это заключалось в тамгах, элементах предметного домашнего мира, природных объектах, боевых кличах-уранах. Последний маркер, зафиксированный с периода раннего средневековья, дольше всего бытовал у тюркских народов [Львова, 1988, с. 21]. У казахов всё еще имеет место представление о том, что в критических ситуациях, в том числе – связанных с опасностью для жизни, можно обращаться к наиболее сильному аруаху своего рода, вслух повторяя его имя. Существует обычай ездить на могилы своих предков, принося им жертвы, и даже обращаться к ним с просьбами. Наиболее безопасным местом ночевки для одинокого путника, оказавшегося ночью в степи, считается место возле могилы. По казахскому поверью, в руинах домов и на скотном дворе живет дух-покровитель, поэтому существовал запрет справлять нужду там во избежание наказания. Культ предков возник, считают некоторые исследователи, как следствие антропоморфности тотемов [Турсунов, Нурмуханбетов, 2013, с. 33]. Священными считались у казахов места, где жили выдающиеся личности (аруа?ты, киелi жерлер), а также те, где есть могилы батыров, талантливых поэтов, музыкантов, известных личностей (аруа?ты киелi жерлер). Культ умерших заключен в мемориальной архитектуре, в сооружениях, удивлявших своей грандиозностью европейских путешественников еще в XIX веке [В странах, 1888, с. 46]. С распространением мусульманства появился культ святых, на могилы которых втыкали высокие шесты и клали головы верблюдов, лошадей, верно прослуживших хозяину. На таких могилах приносили клятву, а на шесты паломники подвязывали ткани с просьбой об излечении от болезней. Имел место обычай прогонять вокруг могилы святых больной скот с целью его излечения [Казахи, 1995, с. 242]. Особым смыслом наделялись музыкальные (домбыра, ?обыз) и ремесленные (шеберлер куралдары) инструменты; одежда, военное снаряжение (батырларды? ?ару-жара?ы) известных личностей: певцов, поэтов, народных композиторов, талантливых мастеров, батыров. Если эти предметы были семейной реликвией, то их не продавали и не отдавали кому-либо, а старались сохранить, поскольку они наделены в традиционном сознании охранно-магической силой. Сакральным местом считалась небольшая юрта коневодов (жыл?ышыны? ?ара ?осы), где любой путник мог согреться и поесть [Токтабай, 2004]. В силу важной жизненной необходимости определенные предметы быта и некоторые места в жилищном пространстве имели свою символику, что будет рассмотрено в последующем. Эстетические приоритеты Восхищаясь горами, лесами и водоемами, казахи любили степное раздолье. Ощущение простора, степной шири, отпечатываясь в психике номада, сформировало его пристрастия к масштабу жилого пространства. На основании полевых материалов можно сделать вывод, что большое число этнофоров предпочитают просторное жилье, а небольшое жизненное пространство осмысливается ими как угроза здоровью, из-за чего есть вероятность задохнуться от нехватки воздуха. Эстетическое осмысление казахами животного мира основано не только на практической пользе, но и на идеологии: реликтах тотемистических представлений, культе природы. Идеология, материальная выгода, непосредственный контакт с домашними животными слились в единую эмоционально-практическую целесообразность. Более того, выработалось эстетическое осмысление внешних особенностей животных, которые стали объектами сравнений. Казахи знали толк в красоте коней, разбирались в их породах, что обусловило бытование всевозможных лексем в обозначении этих животных. При описании девушки использовались эпитеты, основой которых становились изящество и пластика лебедя. Глаза верблюжонка – распространенный эпитет для сравнения с чудесными девичьими глазами. Отметим, что в селах до сих пор не валяют из верблюжьей шерсти напольный ковер, не ткут из нее паласы и не вяжут носки. Такой запрет объясняется тем, что на шерсть верблюда, считающегося священным животным (т?йе ?улие), нельзя наступать во избежание греха. Из шерсти верблюда можно ткать лишь настенный ковер, делать полотно для халатов (шапан), стеганые одеяла, а также специальные пояса для лечения радикулита и почек. Ухаживая за конем, расчесывали костяной щеткой его гриву и челку, вовремя подковывали и дополнительно кормили овсом. Баранов стригли весной и осенью, облегчая тем самым их состояние и вместе с тем получая сырье для текстильных изделий. Казахи понимали состояние животного, сочувствовали ему. Так, если у коровы умирал теленок, то из его шкуры делали чучело. Корова облизывала его и давала молоко. Таким образом, польза и сострадание к животному совмещались. У тюркских народов существует единая пространственно-цветовая символика: черный (?ара) обозначает север, белый (а?) – юг, синий и зеленый (к?к) – восток, красный (?ызыл) – запад [Львова, 1988, с. 27]. В традиционной семиосфере казахов цветообозначение занимало важное место. Цвет, как и орнамент, оказывал на человека определенное психологическое воздействие, нес в себе идейно-смысловую нагрузку. Каждому из применяемых цветов спектра в силу его знаковости придавался определенный смысл. Так, красный цвет (?ызыл т?с) ассоциировался с огнем, жизненной силой, плодородием, он стимулировал активное психологическое состояние. Желтый цвет (сары т?с), связывавшийся с образом солнца и богатства, располагал к согласию, умиротворению. Зеленый цвет (жасыл т?с), олицетворяя растительный мир, действовал успокаивающе. Особое почтение в традиционном сознании казахов существовало к синему цвету (к?к т?с) – символу неба, являвшегося для всех тюркских народов священным культом (к?к тенгри). В казахском языке синий и зеленый цвета обозначались одним словом – к?к. Зелень называют к?к, а весну – к?ктем. При характеристике Кыз-Жибек в одноименном эпосе присутствуют слова к?ктемнен к?гiлдiр (букв.: «синее весны», т. е. краше весны). При благопожелании говорят: к?гер, к?кте, к?сеге? к?герсiн («расти, расцветай»). Любоытно отметить, что у дикокаменных кыргызов, предпочитающих носить пестрые халаты, синий цвет означал траур, согласно сведениям Ч. Ч. Валиханова [Валиханов, 1961. Дневник поездки…с. 265]. Белый цвет (а? т?с) до сих пор ассоциируется со многими положительными понятиями: дневным светом, молоком, благополучием, счастьем – и символизирует невинность, чистоту, честность. В былые времена из-за недостатка тканей белый цвет был высоко ценимым, он преобладал в женском головном уборе кимешек и девичьих платьях. Белый цвет войлока – наружного покрытия юрты – считался престижным и был привилегией богатых и молодоженов. Необходимо отметить, что слова, обозначающие цвета, в словосочетаниях приобретают добавочные оттенки. Так, а? жол (букв.: «белый путь») означает «добрый путь»; а? к??iл (букв.: «белое, светлое настроение») – «добродушный»; а? ниет (букв.: «белое, светлое, чистое намерение») – «искренний, доброжелательный»; а? ж?рек (букв.: «белое сердце») – «чистосердечный, добрый». Таким образом, белый цвет осмысливается на комплиментарном уровне и переводится в разряд сакральных. В сознании казахов магической защитной силой обладают красный и синий цвета, поэтому в качестве оберега используются красные, синие или крапчатые (черно-белые) бусины. Черный или темно-коричневый цвет (?ара т?с) осмысливался у казахов неоднозначно. С одной стороны, он считался траурным цветом, с другой – осмысливался позитивно и связывался с понятием земли. Следует отметить, что многие цвета обладают двойным семантическим содержанием, что можно продемонстрировать на примерах [Кенжеахметулы, 2004]. Во фразеологизмах ?ара жер («черная земля») – «цвет земли»; ?ара ша?ыра? – «отчий дом»; ?ара орман («темный, густой лес») – «родные, родственники»; ?ара жол («истоптанная, верная дорога, которую все знают») – слово ?ара имеет исключительно позитивный смысл. В то же время в идиомах: а? сайтан (букв.: «белый черт») – «легкомысленный человек»; а? сауса? (букв.: «белые пальцы») – «белоручка»; а? к?з («белые глаза») – «жестокий человек, самодур»; а? сира? («белая голень, лытка») – «голод» – слово а? имеет негативный смысл. Лексема ?ара используется для образной характеристики негативных черт характера человека: ?ара ниет («черное намерение») – «злой умысел»; ?ара ж?рек – «черное сердце»; ?ара бет («черное лицо») – «опозоренный человек». В качестве символа скорби слово ?ара существует в понятиях: ?аралы – «траурный»; ?ара т?ту – «траурный флаг». У слова к?к в зависимости от контекста существует несколько значений. Так, к?к бет – «сварливый, склочный человек», однако «зеленая трава, растения» – тоже к?к. Существует идиома к?к етiктi (букв.: «синие сапоги») – «достойный человек» [Кенжеахметулы, 2004]. Рассмотрим, как казахи осмысливали камни и металлы. Золото соотносилось с солнцем, верховной властью, а серебро – с луной; считалось, что оба металла, как день и ночь, необходимы человеку, поэтому желательно их присутствие в доме в виде украшений или слитков. Можно сказать, что казахи-кочевники буквально утопали в красочных узорах, которые служили, с одной стороны, оберегами от черных сил, с другой – должны были своей магией стимулировать здоровье, счастье, богатство и процветание. Согласно этикету казахов художественный уровень ковра, постилаемого под ноги гостя, соотносился со степенью уважения к нему. В связи с этим на вещи, которые чаще постилаются под ноги, не могли наносить сюжетные изображения в реалистической манере, а тем более людей. Сама специфика кочевого быта определила своеобразие домашнего интерьера, особенные формы предметной среды, эстетическая сущность которых отвергала сюжетные изображения и гармонировала именно с орнаментальным творчеством. Главной задачей орнаментики вещей являлось эстетическое преображение домашнего предметного мира, что вносило радостную интонацию в быт; на символическом уровне это обозначало освоенность предметов и включение их в окультуренный собственный мир. В орнаментальном фонде, характеризующемся необычайным разнообразием, можно выделить целый комплекс космогонических (к?н – солнце, айшы? – месяц, ж?лдыз – звезда), растительных (то?ай – дерево, г?л – цветок, жапыра? – лист), зооморфных (?ош?ар м?йiз – рога барана; сы?ар м?йiз – один рог; сыны? м?йiз – геометризированный рог, загибающийся под прямым углом; ?ос м?йiз – пара раздваивающихся рогов; кiлт м?йiз – рога, скомбинированные в крестовину; ?анатты м?йiз – рога с крыловидными ответвлениями; ?ыры? м?йiз – ромб с множеством рогов, отходящих в разные стороны; т?йе табан – верблюжий след; к?см?рын – птичий клюв; к?с ?анат – птичье крыло; б??ы м?йiз – оленьи рога; жылан бас – змеиная голова; тасба?а – черепаха; ??с тырна? – птичий коготь), предметно-бытовых (сы?ар ?кше – один каблук; сыр?а – серьга, т?марша – амулетница, онiржиек – нагрудное украшение, тара? – гребень), антропоморфных (Умай- богиня плодородия), геометрических (су – вода, д?нгелек – круг, шаршы – квадрат, ??с iз – птичий след) и других мотивов. Можно сказать, что неприятие исламом изображений живых существ еще более усилило у казахских мастеров тенденцию к абстрактному мышлению, выраженному в богатстве орнаментальной фантазии с бесконечным варьированием художественных мотивов. Казахский орнамент отражает в абстрагированной форме космос с небесными объектами (солнцем, луной) и звездным пространством, богатство природы с величием гор, цветущими степными просторами, деревьями, травами, разнообразие животного мира, в котором наибольшее художественное внимание уделено образам барана, оленя и птиц. Талантливые казахские мастера, как и мыслители средневекового Востока, видели красоту в гармонии, свойственной Вселенной и отдельному предмету. Своеобразие казахского орнамента проявляется в последовательном расположении непереплетающегося узора, соединении статики и динамики в композиционном решении, сочетании непрерывного и прерывистого орнамента, линейного узора и крупнофигурных изображений. Важный штрих казахского узора – открытый верх растительных орнаментальных мотивов, указывающий на принятие небесной силы. В орнаменте встречается завуалированный образ Богини плодородия в виде женской фигуры, иногда соединяющейся с растениями. До мусульманства у казахов особое место занимал крест, восходящий к эпохе неолита, бронзы и осмысливавшийся как символ солнца и оберег. Казахи в экстремальных случаях крестились, крест наносили также на кузницу [Валиханов, 1961. Тенкри (бог), с. 114], в этом просматриваются следы манихейства. Народное представление о красоте человека У каждого этноса есть свои традиционные представления об эталоне женской красоты. О своеобразном понимании привлекательности женской фигуры говорят существующие в казахском языке фразеологические обороты, связанные с ее эстетическим осмыслением. На первом месте из внешних характеристик девушки были волосы, длина, густота и смоляной цвет (?зын ?ара ?алы? шаш) которых придавали женскому облику особое очарование. Родители, нарекая дочерей именами Алтыншаш (золотые волосы), Карашаш (черные волосы), Сулушаш (красивые волосы), верили, что это будет способствовать формированию их красоты. На втором месте была белая кожа, которая сравнивалась то со снегом (?ардай аппа?), то с луной (айдай аппа?), на третьем – большие черные глаза, которые наделялись эпитетом бота ??з, основанном на сравнении с глазами нежно любимых казахами верблюжат. Если же эти глаза были к тому же обрамлены густыми длинными ресницами, то их называли ж?лдыз к?з («глаза, как звезды»). Помимо этого восхищались горящим сверкающим, словно пылающий уголь, взглядом, что свидетельствовало об энергетике девушки. Высоко оценивались брови полумесяцем (ай ?ас). Обращалось внимание на прямой нос (?ыр м?рын), белые ровные зубы (iнжу тiс – «зубы, как жемчуг»). Казахи считают красивым маленький рот и сравнивают его с наперстком (ойма?тай ауыз), это отражено даже в эпосе: «Ойма? ауыз, к?лiм к?з» («рот, как наперсток, глаза улыбчивые) [Кыз Жибек, 1958, с. 59]. В лице девушки казахи ценят большой лоб (ашы? мандай, а? мандайлы) и маленькие уши (?а?та?ан а? к?мiстей). Считается красивой также длинная шея с гладкой белой кожей (это воспевается в народной песне «А? тама?») и румянец, сравниваемый с цветом крови. У девушки должна быть тонкая талия (??мырс?а бел – «муравьиная талия»; тал шыбы?тай б?ралып т?р – «талия, как тростинка»), длинные и гибкие пальцы (с?лiктей барма?, салалы с?йiр). Рост девушки должен был быть выше среднего, но не более 170 см; маленьких ростом называли ташта? («коротышка»), а слишком высоких – сорай?ан ?зын («долговязая»). С насмешкой относились к полным девушкам, которых называли кебежедей ?ыз («девушка в виде ящика») или тегенедей ??йры? («зад в виде большой чаши»), бураны? санындай («ляжка самца-верблюда»), а девушек без талии называли кескен ш?рка. Чтобы соответствовать народным эталонам красоты, в богатых семьях девушки, следя за своей фигурой, придерживались диеты. Для красоты лица применяли народную косметику: пудру из толченого риса, а из цветка е?лiк г?л получали румяна. Хну использовали для ногтей, брови смазывали черным жиром (?ара май) заколотой лошади. Исследователь А. И. Левшин в XIX веке писал: казашки, очевидно, щеголихи «…употребляют румяна и белила гораздо более, нежели европейские женщины» [Левшин, 2009, с. 310]. Все перечисленные признаки внешних достоинств соответствуют общим понятиям многих народов о женской красоте. У казахов существовало своеобразное отношение к высокой женской груди. О высокогрудой женщине говорили, что у нее «грудь, как собачья голова» («емшегi иттi? басындай»). Эталоном красоты считалась маленькая, почти незаметная, грудь, поэтому девушки, начиная с периода полового созревания, туго перевязывали грудь, чтобы она не росла. Этим определялась ее молодость, тогда как высокая грудь считалась признаком рожавшей женщины. Девушка подчеркивала талию, но не грудь, которая маскировалась, видимо, с целью подчеркнуть ее отроческий возраст. Двадцатилетняя девушка в ауле считалась старой девой, поэтому ее старались одевать так, чтобы она выглядела еще не созревшей. Можно предположить, что в основе такого осмысления женской груди лежит кочевой образ жизни, поскольку из-за скачек на лошади возникала необходимость туго перевязывать грудь. Важное внимание уделялось грациозной походке девушки. Она должна была быть плавной, грациозной и, одновременно, энергичной. Не одобрялись угловатые манеры, резкость в движениях, суетливость. «Утиная» походка, «косолапость» и другие признаки некрасивой походки вызывали насмешку. Голос человека, его тембр соотносились с определенной чертой характера. Женщины с нежным красивым голосом, в особенности, – с чистым сопрано, оценивались достаточно высоко. Тонкий голос у мужчины и грубый, низкий – у женщины вызывали колкие замечания и издевку. Мужчины, наделенные густым басом, считались сильными и мужественными. В мужчинах предпочитались такие внешние признаки, как высокий рост, широкие плечи, высокий лоб, прямой нос, что отражено в пословице: «У хорошего джигита большой нос, а хороший конь – губастый» (Ер м?рынды, ат ерiндi). Ценилась твердая походка и прямая осанка, соотносимые с важностью социального положения. Считалась красивой посадка на коне с прямой спиной. Сутулость джигита порицалась в казахском обществе, так как она ассоциировалась с низким положением в обществе. Казахи осуждали также отсутствие у юноши прямого взгляда: бегающий взгляд расценивался как проявление нечистой совести. Некоторые оценочные конструкты казахов относительно внешности человека имеют предвзятый характер, к примеру, «…безбородый и безусый человек в народном представлении связывается с… хитростью, лукавством и изворотливостью» [Малицкий, 2011, с. 316, 317]. Нюансы менталитета казахов Этикетные правила связаны, как мы уже отмечали, с природно-ландшафтными особенностями, хозяйственно-культурным типом и во многом исходящим из этого преобладающим народным менталитетом. Определение своеобразия мировосприятия казахов в соответствии с этнопсихологией представляется достаточно сложным. Эта проблема не входит в задачу нашего исследования, поэтому ограничимся лишь приведением текстов литературы XIX–XX веков. Многие путешественники, исследователи и краеведы при описании истории и культуры казахского народа с той или иной долей вероятности давали определенную характеристику менталитету этноса. Некоторые черты, отмечаемые рядом авторов, воспринимаются как объективные, а другие – как предвзятые. Тем не менее, следует обратить внимание на повторяющиеся у разных авторов характеристики, которые заслуживают внимания. Так, например, Н. Г. Малицкий пишет: «…общие черты казахов отмечаются: любопытство, общительность, добродушие, миролюбие вместе с духом независимости, отсутствие низкопоклонничества и чувство собственного достоинства… (казахи) словоохотливы, красноречивы, остроумны и жизнерадостны»; «У казахов развита память. Дурные стороны характера: беспечность, корыстолюбие, тщеславие, лукавство» [Малицкий, 2011, с. 315, 316]. Как отмечает В. В. Радлов [Радлов, 1989, с. 331], в отличие от алтайцев, киргизы (казахи. – Ш. Т.) весьма подвижны, шумны и разговорчивы, «…повсюду слышатся шутки, смех, поддразнивания». Он подчеркивает, что киргизы весьма словоохотливы и говорливы, поэтому нет ничего удивительного, что они достигли красноречия [Радлов, 1989, 332]. «Речь каждого киргиза (казаха. – Ш. Т.) течет плавно и свободно. Киргиз (казах. – Ш. Т.) так владеет словом, что он не только может произносить длинные импровизации в стихах, но и обычная его речь отличается определенным ритмом в построении фраз и периодов, так что и она нередко подобна стихам. Она образна, выражения ясны и точны» [Радлов, 1989, с. 332, 333]. В этих и других высказываниях авторов, приведенных в разных главах данной работы, обращает на себя внимание повторяющаяся характеристика казахов – это красноречие, что во многом определено образностью языка. Вместе с тем имеются и другие высказывания. Фон Герн пишет: «Казахи и кыргызы честны и миролюбивы, обидеть или обмануть гостя считается у них крайне предосудительным. Да и вообще, знакомого или уважаемого человека, а в особенности – пользующегося уважением своего родовича, казах никогда не обманет и не оскорбит. Казахи не словоохотливы и болтливость между ними считается за порок. Напротив, молчаливость и важность осанки считается признаком ума и жизненного такта» [Фон Герн, 1899, с. 6]. Последние черты имеют, скорее, не обобщающий характер, а отражают преимущественно индивидуальные черты личности либо свойственны тому человеку, который хочет подчеркнуть свой социально-имущественный статус. Примечательно высказывание одного из авторов XIX века: «Киргиз (казах. – Ш. Т.) чрезвычайно добродушен и кроток: достаточно иногда двух слов: «салям-аляйкум» или «жолы? болсын» (счастливого пути), сказанных ласковым тоном, чтобы первый встречный киргиз (казах. – Ш. Т.) окончательно расположился в вашу пользу. При этом он никогда не решится первый обмануть или оскорбить вас. Где киргиз (казах. – Ш. Т.) встречает привет и дружбу, там он никогда не бывает злонамерен. В отношении к иноплеменникам киргиз в первый момент кажется скрытным и холодным. На самом деле этих качеств у киргиза нет» [Кустанаев, 1894, с. 50, 51]. А. И. Левшин считает: «От вида ли единообразных и утомительных для зрения степей или от другой какой причины, большая часть казахов угрюмы и не предаются шумным весельям. Многие столь задумчивы, что удаляясь от всякого общества, проводят по нескольку часов в уединении… Легкомысленность и доверчивость в тех случаях, где не вмешивается корысть, суть черты, наиболее приближающей их к природе… казахи доверчивее прочих жителей Азии, потому что не живут под игом деспотизма»; «На обещания их никак нельзя полагаться, особенно, когда они дают оные в нужде или в надежде что-нибудь выиграть. Получив желаемое, они уже не думают об исполнении данного слова» [Левшин, 1832, с. 322, 333 с. 72]. Отечественный исследователь Д. К. Кшибеков отмечает: «…казаха отличал спокойный, внешне медлительный характер. Это связано… с условиями экстенсивного кочевого скотоводства. Казаха ничего никуда не торопило. Жизнь текла устойчиво, спокойно, размеренно. Там, где это было необходимо, он становился страстным, горячим, темпераментным» [Кшибеков, 2006, с. 164]. Вместе с этим при такой размеренности существовали критические ситуации (гололедица, джут, барымта, межплеменные набеги, войны с джунгарами), когда необходимо было максимальное напряжение воли, силы, зачастую переходящее в состояние аффекта. Можно отметить, что в обыденной жизни казахским мужчинам нелегко активизировать волю для выполнения размеренной монотонной работы, тогда как в экстремальных ситуациях они могут проявить чудеса ловкости, силы, трудолюбия. При относительной однообразности природных условий и образа жизни казахов привлекало всё необычное, неординарное. В этом плане интересно привести наблюдения зарубежных путешественников, представляющихся значимыми в качестве «взгляда со стороны». Примечательные сведения сообщает А. Мозер относительно реакции населения на неожиданный въезд генерала Черняева без конвоя в Ташкент: «Этим смелым поступком он приобрел уважение туземцев, которые преклоняются перед всем необычным и действующим на их воображение» [В странах, 1888, с. 12]. Данное замечание совершенно адекватно и по отношению к казахам. А. Мозер пишет также: «Киргиз (казах), сделавшийся самым верным союзником России, честен, но далеко не так смел и отважен, как туркмен, но зато он не так фальшив, как сарт, гораздо менее его образован, и хотя мусульманин, но отнюдь не может быть назван фанатиком…» [В странах, 1888, с. 14]. Он отмечает также: «Киргизы (казахи. – Ш. Т.) открыты, гостеприимны и храбры» [В странах, 1888, с. 15]. У каждого этноса сформированные нормы поведения и стандарты образа действий имеют оценочный характер: одни из них одобряемы, другие – допустимы, а третьи – запретны, что во многом определено философией, мировоззрением, образом жизни. В каждом этносе и субэтносе устанавливается разная степень реакции на нарушение этикета. Анализ этикетных правил одобряемого или запретного характера выявляет много специфического. В сознании казахов существует ряд пороков, несовместимых с образом благородного человека. Это такие черты характера, как скупость, бездеятельность и никчемность, лживость, легкомыслие, неблагодарность. Некоторые отрицательные характеристики осмысливаются как грех, среди них – лень (жал?аулы?), обжорство (тама?саулы?), гордыня (?рк?кiректiк), алчность (н?псi??марлы?), злость (ашу), зависть и ревность (?ыз?анша?ты?), жадность (cара?ды?). «Самым большим обвинением для правителя-номада было обвинение в скупости» [Бондаренко, 2002, с. 17]. Неслучайно в казахском эпосе описанию щедрости человека уделяется особое внимание. В поэме «Козы-Корпеш и Баян-Сулу» так описан бай Сарыбай: «Всех чабанов пожаловал “девяткой”. И слух о нем прошел из края в край» [Козы-корпеш, 1958, с. 442] (по казахскому обычаю подарок из девяти предметов – знак высокого уважения). В казахской традиционной культуре множество поговорок, пословиц, сентенций философского содержания, так или иначе связанных с жизненным опытом, морально-этическими оттенками, религиозными понятиями, чертами характера. Традиционное сознание казахов определенно реагирует на неприятие отрицательных черт характера человека и восхищается наиболее позитивными его качествами. Вспыльчивость, злость и исходящая вследствие этого отрицательная энергетика считались проявлением недалекого ума. Такое инстинктивное чувство, как ревность к жене, у казахов, по сравнению с некоторыми соседними народами, проявляется мягче: «Кочевая жизнь не позволяла казахам держать своих жен в изоляции. Каждая жена при многоженстве жила в отдельной юрте, ауле. Поэтому практически ревновать жену казаху было невозможно» [Кшибеков, 2006, с. 166]. Отрицательное отношение было у казахов к манере людей разносить сплетни, наговоры. Существует поговорка, характеризующая двуличных людей: «За одной щекой – масло, а за другой – кровь» («Бiр ?ртында – май, бiр ?ртында – ?ан»). Негативное отношение к таким чертам характера являются общеэтническими и совпадают с оценкой других народов. В традиционном обществе порицались безбрачие и бездетность, это означало потерю уважения родственников. Следовало также избегать зависти, ибо «Чужое добро не годится для другого» («Бiреудi? д?ниесi бас?а?а д?ние болмайды»), и хвастовства: «Не хвались, что сделаешь так или эдак: всё в воле Аллаха» («Алдын ала ?мiрi?дi болжама»). Здесь необходимо отметить, что А. И. Левшин пишет о наличии таких черт, как хвастовство и тщеславие у казахов: «При ограниченности желаний, при скупости и неумении наслаждаться выгодами жизни, народ сей не извлекает из богатства другой пользы, кроме тщеславия. Склонность киргизов к тщеславию особенно обнаруживается в высшем классе… охота их всем рассказывать свои подвиги…» [Левшин, 2009, с. 327]. Эта отрицательная человеческая черта отражена даже в эпосе: Если хвастаться сокол начнет — Попадет охотнику в сеть, Будет хвастаться аргамак — Упадет ненароком в овраг [Кобланды, 1990, с. 60] Приведенные свойства человеческой личности имеют место и ныне, но многое подверглось трансформации в связи с социально-общественными изменениями, повлекшими за собой иные измерения жизненных приоритетов и ценностей. Выразительные средства этикета К своеобразным средствам для выражения этикетной ситуации являются осыпание (шашу), преподнесение даров. Если шашу чаще акцентировало торжественную праздничность, то подарок выполнял целый спектр функций: поздравительную, искупительную, дипломатическую и т. п. Одаривать полагалось гостя, за «погляд» на новую вещь (бай?азы), добрую весть (ш?йiншi) и т. д. Часто дары имели взаимный обменный характер. Дарообмен происходил не только по соображениям материальной справедливости, но и в связи с пониманием необходимости обмена энергией на ментально-духовном уровне. Иначе говоря, старались соблюдать равновесие исходящей и входящей материальной энергии, что гарантировало благополучие семье и хорошие взаимоотношения между членами социума. Кинесика Этикет выражается прежде всего кинесикой и вербальными средствами. Кинесика проявляется в движениях, правилах дистанцирования, походке, позах, мимике, среди которых имеются архаичные, традиционные собственно-этнические, заимствованные (этнокультурные) и современные (с этнической, восточной, европейской, западной ориентацией) элементы. Опытные люди могли распознать по походке, жестам и лицу не только настроение человека, но и его этническую принадлежность. Кинеcический этикет проявляется во всех сферах деятельности человека. В этой форме традиционной культуры содержатся особенности, связанные с повседневным трудом, отдыхом, лечебно-магической практикой, дипломатической и военной деятельностью, застольной, гостевой ситуациями, общением с друзьями, членами семьи, родственниками, лицами высокого имущественно-социального положения и т. д. Особый интерес представляет реакция этнофоров (носителей этнической культуры) на нарушение этикета, в этом ярко проявляются этнопсихологические особенности. Архаичная форма «лечебной» кинесики прослеживается в кружении. Как сообщает Ч. Ч. Валиханов: «У киргизов (казахов. – Ш. Т.) чарующая сила заключается в собственно кружении. Они избегают полного круга при осмотре чего бы то ни было. Обойти человека – значит принять на себя все его болезни, все чары которые тяготят над ним. Поэтому самое нежное слово у киргизов (казахов. – Ш. Т.) и самое верное выражение любви заключается в словах айналайын – да кружусь вокруг тебя, у среднеазиатских турков ургулаин, это также значит “обхожу тебя”. Птицу, попавшую в руки, отпускают на волю не иначе, как обведя ею несколько раз около головы» [Валиханов, 1961.Чарующая сила…, с. 483]. В старину для спасения тяжело болеющего ребенка отец с поясом на шее бегал вокруг юрты. Считалось, что таким «магическим» действием, он мог взять на себя болезнь, предлагая себя взамен страдающего ребенка [Валиханов, 1961. Чарующая сила…, с. 483]. Детям запрещали обходить вокруг стола, что могло привести к потере достатка, а также вокруг человека, что приведет к тому, что ребенок возьмет на себя всё плохое, в том числе – болезни. Важнейшим кинесическим конструктом является походка, в которой фиксируются ритм и особенности движения. Мы уже отмечали, что у казахов существуют понятия о красивой походке с прямой осанкой и некрасивой (утиной, косолапой и т. д.). Существуют определенные стандарты походки в зависимости от половозрастных особенностей. Легкая плавная походка свойственна девушкам, порывистая и энергичная – для юношей. Женщина-мать движется степенно, мужчина – уверенно. Женщина с высоким имущественным положением передвигается с важностью, слегка покачиваясь. Особенной становится походка мужчины старшего возраста: он начинает ходить, наклоняясь вперед, а руки держит за спиной для равновесия. Так же ходят пожилые мужчины-азербайджанцы [Балаян, 1982, с. 91]. Молодому мужчине и юноше было запрещено так ходить во избежание потери энергии, потенции, а также из-за того, что это могло привлечь смерть отца: такая походка характерна для самого старшего в семье. Аналогичные соответствия возраста с такого типа походкой есть у монголов [Жуковская, 1990, с. 54]. Существовали предписания относительно правой ноги, с которой следовало входить в помещение, вставать с постели (это предвещало удачу). Мужчина и женщина должны идти рядом, если мужчина идет впереди, значит, у него есть дети. Это обосновано не столько желанием подчеркнуть свою значимость, сколько стремлением оградить свою семью от случайного, негативного. Это происходит на подсознательном уровне, а формирование такого инстинкта восходит к древности, когда существовали реальные угрозы внешнего мира (нападение дикого зверя и т. д.). Идя впереди, мужчина прокладывает путь, устраняя вероятную опасность и тем самым окультуривая неосвоенное внешнее пространство. Такое этикетное правило характерно для традиционной культуры и кавказских народов [Карпов, 2007, с. 165]. Более внушительно казахи выглядят в седле, а не на земле: «Издавна про казахов оседлые народы говорят, что даже и ходить они не умеют, а если ходят, то с великим для себя напряжением» [Токтабай, 2004, с. 72]. Казахские женщины стоят с опущенными руками, а приветствуют старших, скрещивая их на груди. Армянки обычно складывают руки на животе, сплетая при этом пальцы, приветствуя кого-либо, они прикладывают скрещенные руки к груди [Хачатрян, 1982, c. 98]. Существует несколько поз при сидении. Наиболее почетная поза для мужчин – это сидеть «по-восточному», т. е. поджав под себя скрещенные ноги. При этом левая рука его покоится на бедре, а правой рукой он держит пиалу с напитком (рис. 1). В такой же позе изображены мужчины на тюркских каменных изваяниях, что символизирует наличие власти [Базылхан, 2005]. Рис. 1. Казах, сидящий в традиционной позе. XX в. Девушки и женщины садились на поджатую правую ногу, а левую сгибали в колене для того, чтобы можно было быстро встать. Такая женская поза свидетельствовала о готовности прислуживать. Лицом хозяйка поворачивалась к очагу. Уважаемым богатым женщинам и женщинам старшего возраста позволялось сидеть с прямыми ногами, скрещенными снизу. Если гостей обслуживали молодые мужчины, то они, в отличие от женщин, садились на поджатую левую ногу, а правая была согнута в колене. При кратковременном визите мужчина мог сидеть на корточках (так называемая орлиная посадка), это говорило о том, что человек торопится. В былые времена так сидели неимущие, именно поэтому к такой позе существует негативное отношение [Шаханова, 1998, с. 43]. Эта поза была достаточно распространена у простых людей. Бывало, что казахи после приветствия и рукопожатия садятся на корточки, вынимают рог с нюхательным табаком, стуча им о каблук сапога, табак насыпают на руки и начинают беседу. Это кинетическое действие (стряхивать пепел, стуча трубкой о каблук) употреблялось и как этикетная конструкция. К примеру, на требование молодого человека дать курительную трубку Джаныбек-батыр, известный своей гордостью аргын, «…не обратил… внимания и, чтобы показать совершенное презрение с достоинством выколотил трубку о каблуки своих красных сапогов, бережно и медленно положил в свою калту (карман)» [Валиханов, 1961, Исторические предания, с. 222, 223]. В принципе состоятельный мужчина в прошлом, сидел или на лошади или на ковре в «восточной» позе. Нельзя увидеть значимого человека, сидящего на манер «орлиной посадки», даже и в наши дни. Через ноги сидящего человека не перешагивают, а сидящих людей обходят сзади. Во время отдыха мужчины принимали полулежачую позу, опираясь на высокие подушки, женщины же могли отдыхать лишь в отсутствие мужчин. Что касается сна, то для мужчин предпочиталась поза с раскинутыми руками, на спине. В народе есть примета: если мальчик чаще спит в такой позе, то всё будет в его руках (жа?асы жайлау, т?сi ?ыстау), т. е. его ждет большое будущее. Женщинам рекомендовалось спать на боку, а не на спине, последнее считалось нескромным. В зависимости от тональности казахи делят жесты на торжественные, обыденно-нейтральные, фамильярные и вульгарные. Жестикуляция проявляется при приветствии, приглашении, прощании, согласии, отрицании, указании, обращении, сомнении, поощрении, удивлении, просьбе, порицании, угрозе, оскорблении, унижении и т. д. Х. Р. Аитова выделяет жесты символичные, эмоциональные, религиозные, оценочные, ритмичные для упорядочивания речи, а также разделяет жесты, замещающие речь, сопровождающие, предшествующие ей или следующие за ней, усиливающие, противоречащие, заполняющие паузы для поиска слов, поддерживающие контакт [Аитова, 2001, с. 163]. У казахов в зависимости от социального уровня, этнотерриториальной среды бытования, половозрастных особенностей степень употребления и характер мимики и жестов различны, тогда как у азербайджанцев эти категории не имеют значения [Балаян, 1982, с. 90]. Следует отметить, что по сравнению с другими кочевыми народами казахи сдержанны в мимике и жестах, это связано, вероятно, с одной стороны, с влиянием мусульманства, проповедующего определенный аскетизм, а с другой – с выразительностью и богатством казахского языка, не нуждающегося в дополнительных средствах. Следует отметить скупость мимики и жестов у татар и башкир, что исследователи также объясняют влиянием мусульманской религии [Султанов, 1982, с. 105]. У казахов сдержанность жестов соотносима также с высоким социальным статусом, старшим возрастом и достоинством человека. По сравнению с мужчинами женщины используют гораздо больше мимики и жестов. Соответствующие культуре этносов мимика и жесты отличаются степенью разработанности и содержанием. Наблюдается некоторое совпадение элементов данных категорий у казахов и других этносов. Согласно предпочтениям казахов, излишняя жестикуляция и мимика воспринимаются как некорректные. Правая рука – почетная, ею принимали и подносили дары, а левой осуществляли гигиенические процедуры интимных мест. Семантически содержательны некоторые жесты в приветствии, Так, например, раскрытая ладонь, прижатая к собственной груди, означает покорность, уважение. У мужчин через рукопожатие (?ол алысу) партнеру демонстрировалось дружелюбное отношение, поскольку в руках не было оружия. Каждому пальцу приписывалось особое значение. По степени гибкости большого пальца судили об уровне таланта. Если у девушки безымянный палец был длиннее среднего, то говорили, что она будет доминировать над мужем. Нельзя было носить кольцо на среднем пальце, если был жив отец. Ч. Ч. Валиханов пишет: «Киргизы вместо клятвы лизали ногти на руках, смотря на небо. Приписывается ли чародейская сила ногтям всех пальцев или одного пальца по преимуществу, не знаем» [Валиханов, 1961. О чарующих силах, заключающихся…, с. 482]. Мимика лица – одна из составляющих кинесики, иногда проявляющаяся на подсознательном уровне. Этническая среда и своеобразие культуры влияют на формирование норм поведения, проявлений эмоций сообразно с жизненной ситуацией. Мимика может быть спокойной, сдержанной или экспрессивной, сопровождаемой несмыслоразличительными звуками (ауканьем, присвистом, междометиями) и словесными формулами. Она выражается во взгляде, его направлении, положении мимических мышц лица, бровей, губ. Мимика отражает богатый спектр чувств и эмоций, которыми можно придать самые разнообразные оттенки одним и тем же словам. Такие эмоциональные выражения, как улыбка, означающая хорошее настроение, и нахмуренные брови, отражающие негатив, имеют одинаковое значение у всех народов. Особое значение казахи придавали взгляду. Считалось, что взгляд отражает внутреннее состояние души человека. В ходу были такие выражения позитивного осмысления, как острый (?ткiр к?з), проницательный, энергичный и горящий (к?зi жанып т?р), добрый (к?лiм к?з), ласковый, миролюбивый (мейiрiмдi к?з?арас) взгляд. Есть и выражения, содержащие негативный оттенок – ала к?з, т. е. взгляд, выражающий злость, коварство, нечистую совесть. В народе считается, что одни глаза чаруют, а другие могут сглазить (к?з тидi). Об этом пишет и Ч. Ч. Валиханов: «Глаз действует так же, как и слово» [Валиханов, 1961. О чарующих силах, заключающихся…, с. 482]. В казахских традициях существует масса жестов, пронизанных магическим смыслом. Действия, жесты, слова, мимика, которые сопровождают негативные события (похороны и т. д.) запрещены в обычной жизни, чтобы не привлечь плохое по принципу связи или подобия. В связи с этими установками до сих пор имеет место довольно многочисленная группа кинетических запретов, связанная с перекрещиванием. Так, например, запрещалось скрещивать ноги, пальцы, сплетать руки на груди, завязывать концы головного платка впереди. Всё это могло по аналогии «закрыть» жизненный путь и собственное будущее. В народе говорят: если, сидя на стуле, сплетать ноги или колени, то тем самым можно «запутать» свою жизнь (т. е. не будет явных положительных результатов). Детям и молодым людям запрещалось просто так бить себя по лбу (ма?дайын ?ру), поскольку такой жест означал сожаление, признание совершенной ошибки, а это могло произойти с ними (по принципу подобия) в будущем. Детям не позволяли цокать языком, так как такое действие могло привести к несчастью. Взрослые говорили при этом: «Та?дайы?ды ?а?па». Цокать языком можно было лишь взрослым, призывая детей к тишине. Запрещалось также сцеплять пальцы рук в замок (?олынды тара?тама), иначе бог свяжет; прижимать колени к груди и обнимать их, т. е. охватывать колени сцепленными пальцами рук (тiзе?дi ??ша?тама, керме), это могло привести к одиночеству в будущем (больше некого будет обнять). Молодым непозволительно подпирать рукой щеку, подбородок, лоб (жа?ы?ды таянба, ма?дайы?ды тiреме): это может привести к печали или выпадам со стороны родственников жены (т?ркiнiнен к?редi). До сих пор матери запрещают дочерям упираться руками в бока (б?йрi?дi таянба), класть руки на голову (?олы?ды т?беге к?терме), так как это траурные позы женщины, потерявшей мужа или сына. Подобными жестами девочка может привлечь горести в будущем. Многие приведенные запреты бытовали и у ногайцев [Гимбатова, 2007, с. 147–149]. Согласно казахскому этикету, непозволительны были движения и жесты, которые демонстрировали невоспитанность и неуважение к старшим. Так, например, молодым запрещалось присаживаться раньше, чем это сделают взрослые, сидеть, прислонившись к чему-либо, даже к спинке стула, что считалось проявлением развязности, а сам жест был характерен для больного и слабого человека. Неприличным считалось, когда молодые шумно зевали при старших; это можно было делать беззвучно, прикрыв рот тыльной стороной ладони. Неэтично было потягиваться (керiлуге болмайды), возлежать (жамбастап жату?а) в юрте и принимать пищу в полулежачем состоянии (жатып iшу); это не возбранялось делать мужчинам среднего возраста или недомогающим. Не по этикету было сидеть спиной к старшему, к которому старались сесть вполоборота. Если случалось сидеть троим, то между двумя младшими должен был сидеть старший. Неэтичным считалось пройти между беседующими людьми, нельзя также здороваться за руку через священный порог. Не позволялось закрывать лицо руками: у казахов такой этикетный жест производил человек, испытывающий чувство сильного стыда за свой поступок. В давние времена такой жест символизировал «потерю» лица (бет жо?). Детям запрещали водить пальцем по лицу (бет сызу). Такой жест является женским выражением стыда по отношению к себе или к кому-то другому, это могло означать также неблаговидную ситуацию, когда женщина оказывалась в неприглядной ситуации или стала свидетелем чужого позора. Запрещалось сильно хлопать дверью в своем доме – это могло привести к потере достатка; произведение такого действия в чужом жилище означало вызов, враждебность. Грозить кому-либо пальцем также означало открытую неприязнь. Не рекомендовалось торопиться в чем-либо, так как излишняя суетливость не способствовала выполнению дела, к тому же это происходило в экстремальных ситуациях негативного характера. У казахов не принято показывать указательным пальцем на человека или кладбище, это следовало сделать лишь рукой либо поднятием подбородка вверх в заданном направлении, так же поступают и калмыки [Эредженов, 1982, c. 123]. Казахи считают, что тыкать пальцем (сауса?ын безеу) в кого-нибудь – это признак чванливости и неуважения. Казахи, татары, башкиры и другие тюркские народы [Султанов, 1982, c. 107]] указывают пальцем лишь на предметы и животных, тогда как у американцев считается нормой указывать пальцем на человека. Неэтично было устраивать скачки или гарцевание на конях между юрт в ауле. Здесь было много кольев с крепежными арканами, перекинутыми через юрты, кольев для коновязи и вьючных животных, а около каждой юрты выкапывались ямы для очага, где устанавливались котлы. Всё это могло привести к несчастным случаям. Запрещалось бежать или скакать в сторону аула (жаман ырым): это означало плохое известие, обычно так сообщали о траурном событии. Казахи считают недопустимым перешагивать через сакральные предметы: привязь для дойки скота, очаг, шест, посуду, дастархан, аркан, шанырак, головной убор, Коран, могилу. В народе детская кинесика наделяется определенной знаковостью предсказательного характера, во многом совпадающей с реальностью, что само по себе удивительно. Так, например, если ребенок, наклонившись, смотрит через раздвинутые ноги, то означает, что кто-то двинется в дальний путь или приедет издалека. У казахов существовали правила дистанции между общающимися людьми одного пола и разных полов, лиц разного возраста и социального положения. Так, например, если подруги, сестры, братья и друзья могли разговаривать на близкой дистанции, то представители разного пола, возраста и социального положения должны были находиться при общении на достаточном расстоянии друг от друга. Некоторые кинесические штрихи связаны с эмоциональным состоянием человека. Например, говорят: у человека от гнева, злобы, зависти сдавило глотку (?ыл?ынып ?алды). От неожиданного испуга, чрезмерного удивления бывает, что человек на время теряет дар речи. Вербальный этикет Наиболее ярким проявлением этнической оригинальности характеризуются вербальные средства этикета, что проявляется в содержании речи, наличии определенных стандартных тем беседы и способах ее поддержания, речевых формулах, использовании эвфемизмов, метафор, иносказательности, применении условных знаков. Своеобразие казахского языка – в его богатстве, образности, выразительности, насыщенности пословицами, поговорками, фразеологизмами, метафорами, эпитетами, речитативами и т. д. Одной из особенностей казахского языка является наличие вспомогательного глагола, уточняющего позу (стоять, сидеть, лежать) человека во время любого действия. К примеру, глагол с?йлеу («говорить») в настоящем продолжительном времени может иметь три варианта: с?йлеп т?р (букв.: «говорит стоя»), с?йлеп отыр («говорит сидя»), с?йлеп жатыр («говорит лежа»). Такая грамматическая особенность некоторым образом отражает деятельное состояние казаха, даже когда он не двигается. Специфика кочевого быта определила выполнение многих жизненных функций в положениях сидя и лежа на ковре. Казах комфортно чувствовал себя и на ковре, и на коне. В казахском языке существуют стандартные наборы фраз, которые соответствуют профессиональной деятельности человека, используются при приветствии, общении, благодарности, прощании, извинении, проклятии, оскорблении и т. д. Имело значение, кто первым должен произнести определенные речевые формулы в той или иной ситуации. Согласно казахскому этикету, неэтично молча воспринимать радостное или печальное событие. Необходимо соответственно реагировать, выражая радость при хорошем известии или проявляя сочувствие чужому горю. Существенным был также момент, когда от обмена стандартными фразами можно было переходить к обсуждению деловых вопросов. Заслуживает также внимания изучение запретных вопросов и тем для обсуждения (в зависимости от ситуации). Паралингвистические моменты (громкость и темп речи, междометия, интонация, молчание, пауза) также использовались в вербальном этикете. Путешественники в XIX веке обращали внимание на природное красноречие казахов, которые придавали большое значение слову, считая что «язык острее меча» (казахская поговорка). Шаманы тоже довольно активно использовали целительную силу вербальных действий. Как мы уже отмечали, речь казахов сопровождается минимальным набором жестов, что отчасти можно объяснить высокой пластичностью языка. Казахстанские исследователи отмечают: «Любой казах за словом в карман не полезет. Используя абстрактные понятия, разговаривая загадками, намеками, казахи проверяли друг друга на смекалку, сообразительность, остроумие, и в этом они находили духовное удовлетворение, будили сознание людей, заставляли их размышлять, воображать, анализировать, делать логические выводы… Следующая особенность мировоззрения казаха – удивительная памятливость» [Кшибеков, 2006, с. 18, 19]. Об определенной демократичности казахского общества говорит отсутствие страха перед высказыванием своего мнения. Есть казахская пословица «Бас кеспек болса да, тiл кеспек жок» («Можно отрубить голову, но отрубить язык невозможно»). Это привело к репрессиям казахской интеллигенции в годы культа личности Сталина [Кшибеков, 2006, с. 21]. На вершине искусства, считают казахи, находится красноречие («?нер алды ?ызыл тiл»). Высоко оценивая этот дар, казахи верили в силу слова, что отражено во множестве фразеологизмов и поговорок. «Даже бесстыдника остановит достойное слово», «Пусть колено преклоню, но не проиграю в красноречии», – говорили казахи, отдавая должное вескому слову. Интересно высказывание П. С. Палласа о том, что казахи «…обыкновенно употребляют замысловатые речи», говорят «с разными присловиями», разговоры их «…наполнены всегда уподоблениями, фигурами и метафорами, весьма смелыми и выразительными» [Паллас, 1809]. Говоря красноречиво, складно, они могли и выслушать, чтобы умерить свой пыл и остудить ярость. В народе ценятся и красноречие, и немногословие как признак мудрости. В среде казахов порицалось нарушение меры, согласно пословицам: «Слово – серебро, молчание – золото», «Где много слов, там мало дела», «Не говори лишнего», «Не знаешь – не говори», «Не встревай в разговор», «Не говори и не смейся много», «Не начинай говорить раньше взрослых». Оратора называют шешен; как правило, им может стать одаренный и мудрый, человек, знающий обычаи, обряды, обладающий активной памятью, где, как в копилке, собраны пословицы, фразеологизмы, традиционные эпитеты и образные выражения. Оратор умело пользуется богатейшим арсеналом выразительности и остротой народного словотворчества. Следует отметить, что и в наши дни речь казахов содержит народные пословицы и поговорки, которые придают безусловную убедительность их высказываниям. Содержание, темп, накал, эмоциональность диалога во многом зависели от личности коммуникатора (его возраста, социальной значимости, имущественной состоятельности), который задавал тон беседе. Реципиент как пассивный собеседник мог отвечать в рамках заданной коммуникатором схемы, ограничивая свои истинные чувства. Медленный темп речи казахи считают проявлением мудрости говорящего; не одобряется многословие и речевая торопливость среди взрослых мужчин. Умение спокойно слушать собеседника, вникать в каждое его слово, доходить до сути вопроса, убедительность и логичность речи относятся к особым признакам обстоятельности, основательности [Кшибеков, 2006, с. 18]. Замедленный темп речи, с растяжкой последних слогов, городских и сельских жителей Азербайджана исследователи объясняют условиями тюркского сингармонизма [Балаян, Шабанов, 1982, с. 88]. У татар и башкир темп речи, по сравнению с темпом речи русских, и тем более – казахов, более быстрый [Султанов, 1982, c. 102]. Образные выражения основаны на сравнении с небесными светилами, растительным и предметно-бытовым миром; это наблюдается в особенности при характеристике внешних данных девушки, женщины, что будет рассмотрено далее. Довольно часто при определении положительных и отрицательных черт характера человека казахи использовали названия животных, люди старшего поколения так говорят и сейчас. Так, например, есть выражения: ?гiздей ?рге с?йрейдi («трудяга, тянущий груз на бугор»); ?ойдан жуас («спокойнее барана», т. е. бесконфликтный); ?ой мiнез («миролюбивый спокойный»). Названия любимых животных и небесных светил используются в качестве метафор при обращении к детям: ботам (мой верблюженок), ??лыным (мой жеребенок), тиiн (белка), козым (ягненок), ?арлы?аш (ласточка), балапаным (мой цыпленок), к?нiм (свет мой), жаным (душа моя), бота к?з (верблюжьи глаза). В некоторых областях Казахстана не принято использовать слово кулуным (мой жеребенок): оно применяется лишь в трауре. Отмечая грубость и необщительность человека, говорили: «Жылан сыйла?анды бiлмейди, сиыр сипа?анды бiлмейди» («Не знает, как уважить змею (если в юрту заползет змея, то, по казахскому обычаю, ее не убивали, а наливали ей молока и осторожно выпроваживали), погладить корову»). О легкомысленных говорят: «Ешкi мiнез» (характер как у козы), об упрямых – «Байлаулы жыл?ы сиякты» (как конь на привязи). Легкомысленных девушек называли байтал («кобылица-двухлетка, которая еще не может дать приплод», т. е. зря крутит хвостом). В обращении к человеку может быть выражено пожелание: нардай бол («будь сильным, как верблюд-самец»), таудай бол («будь великим, как гора»). Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/shayzada-tohtabaeva/etiketnye-normy-kazahov-chast-i-budni-i-prazdniki/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.