Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Вера, Надежда, Любовь… Женские портреты

Вера, Надежда, Любовь… Женские портреты
Автор: Юрий Безелянский Жанр: Биографии и мемуары Тип: Книга Издательство: АСТ, Астрель, Транзиткнига Год издания: 2006 Цена: 69.90 руб. Просмотры: 31 Скачать ознакомительный фрагмент FB2 EPUB RTF TXT КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 69.90 руб. ЧТО КАЧАТЬ и КАК ЧИТАТЬ
Вера, Надежда, Любовь… Женские портреты Юрий Николаевич Безелянский Двадцать пять портретов знаменитых женщин, оставивших яркий след в истории русской культуры. Поистине калейдоскопическая картина судеб: расчетливая и коварная Каролина Собаньская; чувствительная Анна Керн; пленница точных наук Софья Ковалевская; влюбленная в революцию Александра Коллонтай; жена Блока Любовь Менделеева, так и не нашедшая своего женского счастья; блистательная Ольга Глебова-Судейкина; пожирательница мужских сердец Лиля Брик; звезда советского киноэкрана Любовь Орлова… Захватывающе увлекательные и подчас трагичные истории жизни и любви этих женщин воссозданы автором на основе изучения документальных материалов: дневников, писем, воспоминаний современников. Юрий Безелянский Вера, Надежда, Любовь… Женские портреты ОТ АВТОРА Что представляет собою книга, которую вы держите в руках? В ней даны 25 портретов знаменитых российских женщин двух столетий, от княгини Зинаиды Волконской, поэтессы, известной красавицы начала XIX века, до Любови Орловой, кинозвезды советской эпохи. Все портреты-эссе созданы на строго документальной основе: они стали результатом изучения дневников, писем и воспоминаний современников. Истории (их можно назвать и так) представлены в хронологической последовательности – по годам рождения героинь. И это не случайно – ведь общественная мораль, взгляды на любовь находятся в прямой зависимости от времени. Порою то, что было под запретом в XIX веке, в XX стало нормой. Феминизация, равноправие женщин сильно изменили положение женщин в обществе, но, увы, не избавили их от страданий. Любовь по-прежнему подчиняется своим таинственным, непознаваемым законам. Истинная любовь отнюдь не всегда приносит радость, скорее наоборот – влечет за собой душевные мучения, терзания, страдания, выжигает сердца. В рассказе Андрея Платонова «Возвращение» говорится: «Вся любовь происходит из нужды и тоски; если бы человек ни в чем не нуждался и не тосковал, то никогда не полюбил бы другого человека». Если бы любовь рождалась только из тоски!.. А как же зов пола? В статье «Что всякий должен знать?» (1931) Владимир Набоков писал: «Господа, вы ничего не разберете в пестрой ткани жизни, если не усвоите одного: жизнью правит пол…» Чем острее ощущает человек свой пол (плоть, если хотите), тем сильнее он жаждет любви и готов безрассудно броситься в губительный омут чувств и страстей. А что в итоге? Об этом красноречиво говорят жизненные истории знаменитых женщин прошлого. Судите сами на примере портретов, представленных в этой книге. Поистине калейдоскопическая картина судеб: расчетливая и коварная Каролина Собаньская; чувствительная и сострадательная Анна Керн; пленница точных наук Софья Ковалевская; влюбленная в революцию Александра Коллонтай; исполнительница блестящих фуэте на сцене и в жизни Матильда Кшесинская; жена Блока Любовь Менделеева, так и не нашедшая своего женского счастья Наталья Крандиевская, всю себя положившая на алтарь семейного благополучия; пожирательница мужских сердец Лиля Брик… Судьбы этих и других женщин захватывающе интересны, печальны и поучительны. За малым исключением, любовь не принесла им счастья. Любовь обернулась страданием и злом. Я даже намеревался назвать книгу «ЗЛАЯ ЛЮБОВЬ». Но потом передумал. И так наш мир перенасыщен людскими бедствиями, не жизнь, а юдоль слез и страдания. Пусть же девизом книги будут ВЕРА, НАДЕЖДА, ЛЮБОВЬ… Именно этого нам всем не хватает сегодня: веры в добро, надежды на лучшее и светлой, без всякой примеси зла и ненависти, любви. Юрий Безелянский Зинаида Волконская СЕВЕРНАЯ КОРИННА Если и существуют в мире идеальные женщины, то это в первую очередь Зинаида Волконская, в которой соединились красота и ум. Поэтесса, прозаик, композитор, певица. Как выразился Киреевский: «Она казалась сама одним из самых счастливых изящных произведений судьбы». Изящных? Да. Но счастливых ли? И что такое вообще счастье?.. Рожденная для салона Она росла без матери (урожденной Татищевой), которая умерла при родах. Правда, отсутствие матери восполнялось любовью отца и налаженным бытом богатого дома, конечно же с многочисленной челядью: няньками, воспитателями, гувернерами. И все же отметим: она не знала материнской любви. Зинаида Белосельская-Белозерская родилась 3 декабря 1789 года в Дрездене (по другой версии – в Турине). Ее отец – князь Александр Белосельский-Белозерский – русский посланник в Дрездене, а затем при дворе короля Сардинского в Турине. Он был не только дипломатом, но и писателем, коллекционером и библиофилом. Прекрасно знал мировую литературу и переписывался с Вольтером. Князь дал своей дочери блестящее домашнее образование – основные европейские языки, глубокое знание истории, философии, литературы и искусства. Отец и дочь любили вместе декламировать Расина и итальянских поэтов. Природа оказалась на редкость щедрой к Зинаиде: красота соединилась с умом и талантами, у нее рано обнаружился литературный и музыкальный дар. Плюс знатное происхождение. Казалось бы, наслаждайся, радуйся жизни. На заре ее все у Зинаиды Александровны и впрямь было прекрасно и лучезарно. С самого детства, по воспоминаниям современника, юная Белосельская-Белозерская «жила в мире красоты, в мире возвышенных образов, и в ее душе… слагались утонченные понятия и вкусы, формировались идеалистические устремления». Идеалистические в том смысле, что она искала в людях идеал и гармонию отношений. Ее готовили к салонной, светской жизни – к балам, танцам, музицированию, домашним спектаклям, стихотворным турнирам, литературным беседам, и всем этим искусством она овладела в совершенстве. В середине 1790-х годов Белосельские возвратились в Россию и обосновались в Петербурге, во дворце у Аничкова моста, на углу Фонтанки и Невского проспекта. Дворец напоминал музей – столько в нем было картин знаменитых итальянских, голландских и французских мастеров. Дом у князя был открытый, и это позволило Зинаиде успешно сдать первые экзамены по всем наукам высшего света. Затем она стала посещать известный литературный салон Строгановых, близких родственников Белосельских. У Строгановых Зинаида проявила себя в полном блеске не только в светском общении, но и сочинительствуя для альбома «Строгановской академии». Она писала стихи по-французски, откликаясь на самые разнообразные события петербургской жизни. Попасть в этот альбом в те времена было равносильно тому, что в советские – вступить в Союз писателей. Муж-генерал и поклонник-император Не заметить красоту и ум Зинаиды Белосельской-Белозерской было невозможно, и в 1807 году она стала фрейлиной при дворе вдовствующей императрицы Марии Федоровны, матери Александра I. Молодой царь оказал ей знаки особого внимания и одарил дружбой. По всей вероятности, дело дружбой не ограничилось, так как в молодые годы Александр I отличался любвеобильностью. Любовные связи при дворе в те времена были делом обычным. Никто не удивлялся. Никто не возмущался. Все принималось как должное: царь мог позволить себе любую шалость. Но в случае с молодой фрейлиной Белосельской-Белозерской отношения пошли по другой колее. Да, на первых порах Александра I привлекла к себе красота юной княжны, но затем, познакомившись с ней поближе, он был по-настоящему покорен ее умом, пленен ее изяществом, ее умением быть утонченно-возвышенной в чувствах. Как просвещенный монарх, он не мог не заметить этих достоинств. И даже тогда, когда они отдалились друг от друга, император по-прежнему перед ней благоговел. В подтверждение процитируем отрывок из письма Александра I, написанного прекрасной Зинаиде осенью 1813 года: «…Вернемся к Вашему милому письму. Оно было бы абсолютно восхитительным, если бы не заканчивалось богохульством: «Не забыли ли Вы меня?» – пишете Вы! Одна только мысль об этом с Вашей стороны уже большая несправедливость ко мне, от которой я, как мне сдавалось, защищен. Но в остальном я согласен, что был виноват перед Вами – во всяком случае, так это могло показаться со стороны. Вот что произошло: когда я отправил одно из своих писем к Вашему мужу, тот уже уехал в Прагу, и письмо мое вернулось ко мне. Найдя его слишком унылым, я не спешил отправлять его Вам иуничтожил бы, если бы оно не содержало ответа на то, о чем Вы меня спрашивали. Прилагаю его к настоящему письму. Примите мою благодарность за милые и обворожительные поздравления по случаю вручения мне ордена Подвязки. Не считая себя полностью достойным, я разделяю Ваши мысли о рыцарстве, поскольку всю жизнь придерживался тех же принципов. Если обязанность принимать с жаром все, что исходит от прекрасной и любезной дамы, есть одно из требований, предъявляемых к рыцарям этого ордена, то я рискну считать, что соответствую хотя бы одному из них. Поверьте, я на всю жизнь Ваш и сердцем, и душой, и скажу также: “Позор тому, кто дурно об этом подумает”. Александр». Галантное письмо галантного рыцаря. Однако вернемся на несколько лет назад. В 1809 году умирает отец Зинаиды, князь Александр Белосельский-Белозерский. Осиротевшая княжна, в ту пору уже фрейлина двора, пользуется более чем благосклонным вниманием царя, но у этого внимания нет никаких дальнейших перспектив. Следовательно, надо определяться в жизни, и 3 февраля 1811 года Зинаида Белосельская-Белозерская выходит замуж за молодого егермейстера царского двора князя Никиту Волконского. Нет больше Зинаиды Белосельской-Белозерской, есть Зинаида Волконская. 11 ноября того же года рождается сын Александр (в честь императора?), и сам российский монарх становится его крестным отцом. Ситуация пикантная, но опять же вполне в духе тогдашних нравов. Все довольны. Всем хорошо. А дальше следуют три шумных года (1813 – 1815), проведенные в свите императора в период заграничного похода, после победы над наполеоновской армией: Дрезден, Прага, Вена, Париж, Лондон… Князь Никита Волконский – адъютант и пожалован императором в генерал-майоры да еще награжден шпагой с алмазами. А княгиня? Она при муже, в армии. Услаждает своим пением (у нее полнозвучное контральто) и драматическим талантом свиту императора Александра I, его гостей, участников празднества на Венском конгрессе. Как говорится, у каждого свое дело. Любила ли Зинаида Волконская мужа? На подобные вопросы нет однозначных ответов. Иногда ей кажется, что любит. По свидетельству Бутурлина, Зинаида Волконская так волновалась за супруга во время войны 1812 года, что «впала во временное помешательство и прокусила себе верхнюю губу, так что шрам остался у нее на всю жизнь». А иногда или, точнее, чаще всего она недовольна мужем: слишком меланхоличен, безволен, в нем нет живости и огня, с ним скучно. С ним пресно. И потом, ее волнует искусство, он же к искусству равнодушен. Со своей стороны и у князя Никиты Волконского целый букет претензий к супруге: слишком красива, чересчур талантлива, что всегда утомительно в быту и в семейной жизни. К тому же очень властная: всегда хочет все переделать по-своему, отчего порой впадает в ярость, а если что не так, то и в истерику. Никакого покоя и сладу с ней нет. Беда. Короче, брак их постепенно становится чисто номинальным, вроде бы супруги, близкие люди, но по сути чужие друг другу, и у каждого своя самостоятельная жизнь. Хотя надо отметить, что Никита Волконский по-своему любил свою «i’enchanteresse» (очаровательницу) и сохранил с ней если не любовные, то дружеские отношения до конца жизни. Примечательно, что во время заграничного похода Александр I переписывался с княгиней, передавая письма через своего адъютанта, то есть через мужа – Никиту Волконского. Те письма были наполнены совсем другими чувствами, нежели отношения супругов Волконских: они были нежны и рыцарственны. Судите сами. Петерсвальдау, 28 мая 1813 года: «…Вы не можете не знать, что с того самого момента, как я познакомился с Вами, я всегда очень высоко ценил все, что исходит от Вас. И все это стало для меня еще более ценно, когда я стал Вам ближе. Я надеялся только на некоторую благосклонность с Вашей стороны, и Ваше восхитительное письмо исполнило все мои желания. Я боялся, что чувство, в котором признался Вам, встревожит Вас, но, хотя меня самого и успокаивала твердая уверенность в его чистоте, я очень хотел, чтобы и Вы были покойны. Ваше письмо развеяло мои тревоги и доставило мне тем самым много радости. Ваша приветливость – вот все, на что я считаю себя вправе рассчитывать. Вы говорите, что мое письмо было адресовано Вашему сердцу и что оно им было получено. Позвольте же и это письмо, которое мне столь дорого, отправить в тот же адрес. Оно продиктовано моим сердцем, которое, признаваясь в живом интересе и искренней привязанности к Вам, не таит ничего, в чем оно могло бы себя упрекнуть: более того, я громко признаюсь в своих чувствах не только перед всейвселенной, но и перед Вашим мужем. Это письмо перевезет Вам Ваш супруг (sic), и я не боюсь, что он может его прочесть. Простите мне этот невольный порыв. Мне необходимо было показать Вам, как я чувствую. Я не вижу в этом ничего недостойного, что я должен был бы от Вас скрывать». Сколько в этом письме лукавства и салонной игры!.. Теплиц, 21 августа 1813 года: «…часы, проведенные рядом с Вами, доставляют истинную радость…» Спустя 8 лет, когда остыли монаршьи чувства, в ответ на некоторые упреки Зинаиды Волконской Александр I писал 3 февраля 1821 года: «Поверьте, я отвечаю Вам тем же и чувствую к Вам искреннюю и неизменную привязанность. Таким образом, подозрения, которые Вы, как мне, кажется, питали, что я имею что-либо против Вас, более чем несправедливы, и Вы можете всегда полагаться на те чувства к Вам, которые я уже высказал однажды. Итак, я с великим нетерпением жду той минуты, когда смогу увидеть Вас…» И еще приписка: «Что до Вашей просьбы о муже, как Вы ее понимаете, она не могла быть исполнена и находилась в противоречии со здешними обычаями…» Что за просьба? Неизвестно. Но ясно одно: Волконская мимоходом, общаясь или переписываясь с императором, пыталась решать и кое-какие личные проблемы. Практичная женщина, ничего не скажешь… Итак, личная жизнь Зинаиды Волконской: муж князь Никита Волконский и друг сердца император Александр I. Подобное сочетание было бы идеальным, если бы не постоянная холодность и отчужденность мужа и всего лишь эпизодические встречи с царствующим другом, ведь их роман в основном развивался в письмах. Выразимся так: эпистолярный эрзац любви. Роман, конечно, галантный, но уж чересчур умственный, изощренный в словах и комплиментах, а любой женщине этого мало – нужна конкретная осязаемость чувств… Москва, Одесса, Рим Кочуя по европейским столицам, Зинаида Волконская пользуется неизменным успехом: ее талант артистки и певицы отмечают все. Но она не хочет быть только украшением чужих салонов, она хочет иметь свой салон, быть законодательницей мод, стать новой Коринной, наподобие главной героини одноименного романа мадам де Сталь, – древнегреческой поэтессы VI–V века до н. э. Романом мадам де Сталь зачитывались в Москве в 1809 – 1810 годах, и московское общество легкой руки князя Шаликова нарекло Зинаиду Волконскую Северной Коринной. В Москву Волконская вернулась в середине 1817 года, но вскоре вынуждена была уехать в Одессу. Почему вынуждена? Неприязненное отношение двора (интриги, зависть…); да и многие московские аристократы были шокированы ее независимым поведением. Короче, она слишком много себе позволяла. Надо иметь в виду, что русская аристократия того времени была чопорной, стесненной в проявлениях своих эмоций, по-фамусовски консервативной, а Зинаида Волконская была насквозь пропитана французским свободомыслием, откровенно разделяла идеи Руссо и Вольтера. Характерно в этом плане письмо Н. Тургенева брату: «Княгиня Зенеида Волконская живет целое лето в Ревеле с Borberi; а муж ее здесь. Об этом все говорят, и ее, справедливо, не хвалят очень». Обратим внимание: не Зинаида, а Зенеида – на нерусский лад, на иностранный. И кто этот таинственный иностранец, который заменяет Волконской мужа? Микеланджело Барбиери. Итальянец. Художник, к тому же обладающий неплохими вокальными данными. Официально в семье Волконских он воспитатель сына. Человек он светский и поэтому сумел достойно выйти из своего двусмысленного положения, сохранив ровные отношения со всеми родственниками Волконских и, главное, с мужем. По словам Бутурлина, Барбиери был талантливым и приятным в общении человеком, именно он расписал залы московского особняка княгини и создавал декорации для домашних спектаклей. Кроме того, оказался незаменим в финансово-организационных вопросах существования семейства Зинаиды Александровны. Он был неизменным ее спутником до 1827 года. В марте 1818 года Зинаида Волконская со своим шестилетним сыном и воспитателем-секретарем синьором Барбиери отправилась в Одессу, где осуществилась ее мечта: там, в Одессе, она завела свой первый салон. Поэт Константин Батюшков в одном из писем писал: «…Сию минуту иду к княгине Зинаиде с Сен-При: она здесь поселилась, и все у ног ее. Она, говорят, поет прелестно и очень любезна…» «Все у ног ее» – это генерал-губернатор граф Ланжерон, французский консул Данмарк, аббаты Буавен и Николь, художник-маринист Ойи и многие другие. Однако это был все-таки не тот уровень, не тот круг людей, которых бы хотела видеть у себя в доме Волконская, ее одесским знакомым не хватало артистизма. И вскоре княгиня Зинаида заскучала. Ее скука выразилась в язвительных стихах. Вот как они звучат в прозаическом переводе с французского: Пришла весна. Выставляют двойные рамы. Снег сходит с крыш. Граф выходит Из своего дома на улицу к экипажу, Погружаясь башмаками в грязь. Он взбешен: его экипаж провалился В яму и не может из нее Выбраться. И пока граф бурно Выражает свое возмущение, Его повар, также провалившись в грязь, Набивает ею полные сапоги. Графская Карета не может выбраться до Самого вечера, а я тайком Наблюдаю эту сцену… Эти и другие свои стихи Волконская сопровождает рисунками, 12 из них хранятся ныне в библиотеке Гарвардского университета – 7 акварельных и 5, выполненных пером. Как рисунки оказались в США? Наследники продали в 1930 году часть коллекции (альбомы, картины) римскому антиквару Леммерману, а уже от него она попала в руки американского коллекционера Килгура. После недолгого пребывания в Петербурге весной 1820 года Волконская уезжает в Рим. Ее римский салон не чета одесскому – его посещают европейские знаменитости, «звезды»: скульпторы Канова и Торвальдсен, художники Каммуччини, Орас Берне и многие другие. Роятся у Волконской и молодые русские художники, приехавшие от русской Академии художеств учиться в Италию. Сильвестр Щедрин так описывает празднование именин Волконской в феврале 1821 года: «…собрание было домашнее и состояло из нас и итальянцев, любителей музыки и играющих у нее в театре; сидя у княгини в комнате, все забавлялись разными играми… одну залу убрали на манер древних римлян, повсюду установлена была серебряной посудой, вазами, лампадами, коврами, все это было переплетено гирляндами и делало вид великолепной; все мущины, одетые в римские платья, ввели княгиню в сию комнату… дамы ужинали по-римски, лиожа на кушетках вокруг стола, кавалеры в римских платьях, с венками на головах им служили… после ужина много шутили, пели в честь ей стихи, словом, было совершенно весело… сия почтенная дама часто посещает наши мастерские и в каждом принимает живейшее участие… У княгини Волконской часто бывает опера, где она сама играет и поет превосходно, а наша братия также занимает иногда роли безгласные…» Из письма Щедрина всплывают сцены, заставляющие вспомнить феллиниевский «Сатирикон», но, правда, без малейшего намека на разврат. У Волконской все было подчинено только искусству. Как отмечает современная исследовательница Ирина Канторович: «Римский салон З. Волконской 1820 – 1822 гг. был для юных художников тем местом, где они могли весело провести время, обрести полезную информацию и связи с представителями итальянской культуры, попрактиковать в доброжелательно-непринужденной обстановке итальянский язык, а иногда и получить выгодный заказ. Но и для княгини тесное общение с русскими художниками не прошло бесследно. В это время в ней пробуждается глубокий интерес к русскому искусству, истории, литературе…» Московский салон Все было замечательно в Риме, но натура Зинаиды Волконской никогда не могла довольствоваться тем, чем обладала княгиня. Ее постоянно одолевала страсть к перемене мест. К тому же ее захватила идея сблизить русскую и европейскую культуры, идея, так сказать, культурной конвергенции, а воплотить ее можно было наилучшим образом лишь в Москве. В ноябре 1824 года 35-летняя Волконская появляется в древней столице России. Она обосновалась в огромном доме своей мачехи, урожденной Козицкой, на углу Тверской и Козицкого переулка, где потом при перестройке встал магазин Елисеева. Интерьер и убранство особняка на Тверской стали предметом восторженных похвал всех, кто там бывал. Слово Ирине Канторович: «Стены дома были расписаны фресками в стиле различных эпох. Большая парадная зала особняка была превращена в комнатный театр, на фронтоне которого выделялась латинская надпись «Ridendo dicere verum» («Смеясь, говорить правду»), а по бокам читалось – Moliиre (Мольер) и Cimarosa (Чимароза). Имена драматурга и композитора как бы символизировали двух главных богов, в честь которых творились мистерии в московском салоне Зинаиды Александровны, – драматическое искусство и музыку. Великолепный портрет хозяйки во весь рост в рыцарском костюме Танкреда (работы Ф. Бруни) – одной из наиболее эффектных оперных ролей Зинаиды Александровны – демонстрировал живую причастность З. Волконской и ее посетителей к высокому искусству. Среди реликвий дома Белосельских заметное место занимала и древняя икона с изображением Святой Ольги…» Салон Волконской посещало много знатных и известных людей. М. Бутурлин вспоминал: «В числе горячих ее поклонников был старик и меломан Иван Александрович Нарышкин, женатый на баронессе Строгановой. При встрече со мной однажды на лестнице Белосельского дома, он сказал мне: «Vous allez adorer notre Corinne; moi j’en reviens» («Вы идете поклоняться нашей Коринне; я уже возвращаюсь». – Ю.Б.). И действительно, трудно описать тот энтузиазм, который производила тогда в московском обществе незабвенная для друзей, гениальная княгиня Зинаида». Поэты у ног «княгини Зенеиды» Именно в Москве судьба столкнула Волконскую с Пушкиным (он был почти на 10 лет ее моложе). Вот что пишет Викентий Вересаев в своем труде «Спутники Пушкина»: «…Когда Пушкин осенью 1826 г. приехал из псковской ссылки в Москву, он познакомился с княгиней Волконской. Вяземский вспоминает: «Княгиня, в присутствии Пушкина, в первый день знакомства с ним пропела элегию его «Погасло дневное светило». Пушкин был живо тронут этим обольщением тонкого и художественного кокетства. По обыкновению, краска вспыхивала на лице его. В нем этот детский и женский признак сильной впечатлительности был выражением внутреннего смущения, радости, досады, всякого потрясающего ощущения». Когда Пушкин вскоре уехал на время к себе в деревню, Волконская писала ему: «Возвращайтесь к нам. Воздух Москвы легче. Великий русский поэт должен писать либо в степях, либо под сенью Кремля, и автор «Бориса Годунова» принадлежит городу царей. Какая мать зачала человека, гений которого – весь сила, весь – изящество, весь – непринужденность, который является то дикарем, то европейцем, то Шекспиром и Байроном, то Ариосто и Анакреоном, но всегда русским, переходит от лирики к драме, от песен нежных, влюбленных, простых, иногда грубых, романтических или едких, к важному и наивному тону строгой истории». По возвращении в Москву Пушкин часто бывал у Волконской. На ее вечерах любимою забавою молодежи была игра в шарады. Однажды Пушкин придумал слово: для второй части его нужно было представить переход евреев через Аравийскую пустыню. Пушкин взял себе красную шаль княгини и сказал, что он будет изображать «скалу в пустыне». Все были в недоумении от такого выбора: живой, остроумный Пушкин захотел вдруг изображать неподвижный, неодушевленный предмет. Пушкин взобрался на стол и покрылся шалью. Все зрители уселись, действие началось. Когда Моисей, по уговору, прикоснулся жезлом к скале, чтобы вызвать из нее воду, Пушкин вдруг высунул из-под шали горлышко бутылки, и струя воды с шумом полилась на пол. Раздался дружный хохот. Пушкин соскочил быстро со стола, очутился в минуту возле княгини, а она, улыбаясь, взяла его за ухо и сказала: – И озорник же вы, Александр, – как вы изобразили скалу! По понедельникам у княгини Волконской были собрания литературные. Поэты и беллетристы читали свои произведения, Мицкевич произносил вдохновенные импровизации. Однажды пристали к Пушкину, чтобы он прочел что-нибудь. Пушкин терпеть не мог читать в большом обществе. Но отговориться не удалось. В досаде он прочел «Чернь» и, кончив, с сердцем сказал: – В другой раз не станут просить! В 1827 г. Пушкин, посылая кн. Волконской свою поэму «Цыганы», приложил послание к ней: Среди рассеянной Москвы При толках виста и бостона, При бальном лепете молвы Ты любишь игры Аполлона. Царица муз и красоты, Рукою нежной держишь ты Волшебный скипетр вдохновений, И над задумчивым челом, Двойным увенчанным венком, И вьется, и пылает гений. Певца, плененного тобой, Не отвергай смиренной дани, Внемли с улыбкой голос мой, Как мимоездом Каталани Цыганке внемлет кочевой». Что добавить к этому вересаевскому отрывку? Со временем Пушкин переменил свое отношение к Волконской. Чистое эстетство ее вечеров стало претить ему, и в письме к Вяземскому от 25 января 1829 года он назвал собрания на Тверской «проклятыми обедами Зинаиды». Но то гениально-переменчивый Пушкин. А так к салону Волконской многие льнули и почитали за честь быть приглашенными: Петр Вяземский, Адам Мицкевич, Евгений Баратынский, Антон Дельвиг, Иван Козлов, молодой Федор Тютчев, Дмитрий Веневитинов… Последний был безоглядно влюблен в хозяйку «волшебного замка музыкального мира», в ее бездонные голубые глаза, в ее вьющиеся золотые локоны. Однако Веневитинов был слишком молод для Волконской и, судя по всему, малоинтересен. Пушкин, Мицкевич – это другое дело! А Веневитинов слишком зелен. И что в результате? Безответная любовь сожгла 21-летнего поэта. «В нем сердце к радости остыло…» Потом остыла и жизнь. Потеряв молодого и пылкого поклонника, Волконская оплакивала его в своем стихотворении «Сломал художник свой резец». Без особого трагизма развивались отношения Волконской с Мицкевичем. Другой поляк, Франтишек Малевский, писал о своем друге: «Так как муза Адама стучала зубами, то он с удовольствием грелся в тепле на обедах и ужинах у княгини Волконской. За это он платил импровизациями на французском языке». Если Пушкин откровенно воспел Зинаиду Волконскую в своем послании, то Мицкевич был более сдержан в проявлении своих чувств: Что смогу рассказать из нездешнего края, В смертный дом возвратясь? – В полпути был от рая, Полугрусть, полурадость согрели мне душу, Я вполголоса райскую музыку слушал, Полусвет я в раю увидал с полутьмою, Приобщился, увы! только полуспасенью! (Пер. Е. Полонской) Словом, все «полу»… Встречались Зинаида Волконская и Адам Мицкевич в Риме. Она даже предлагала ему постоянное пристанище, но он отказался, предпочтя жить у своих польских друзей. Гордый Адам! Впрочем, гордой была и княгиня Зинаида. Она его частенько корила, давала советы: «Ты нуждаешься в сердечности, покое, в безоблачном небе. Мечтатель, затерянный среди политических споров и дрязг, похож на человека с нежным сердцем, попавшего в общество куртизанок». Покой и безоблачное небо были не для Мицкевича, все ее советы он отверг, хотя с нежностью вспоминал былые встречи: «Любезная Княгиня!.. Все Ваши письма производят на меня все то же впечатление, дышат все тем же теплом и излучают тот же свет… Я много читаю и пишу; надеюсь вскоре Вас увидеть, и это кажется мне верхом счастья на сей земле». Переписка между Волконской и Мицкевичем оборвалась в 1832 году. Мицкевич был слишком вольнолюбив, чтобы остаться в сетях Зинаиды Волконской. В ином положении находился ослепший поэт Иван Козлов, автор знаменитого «Вечернего звона». В апреле 1825 года Волконская встретилась со страдающим поэтом, и вот его отклик: «Эта прелестная Зинаида высказала мне трогательную нежность. Я ей сказал стихотворение, ей посвященное. Она меня восхитила, спев мне арию из Paresi и романс Isolina Veluti. Она поет чудесно: голос, молода, душа, и она пела для меня… Сердце радовалось. Я ей прочел наизусть «Венецианскую ночь». Она разговаривала со мной с грацией, эта мелодичная Зинаида, романтическая Пери! Мы вместе пили чай… Япошел к себе с сердцем, наполненным ею. Она тоже обещала мне навсегда нежную дружбу». Да, действительно, княгиня Волконская обладала, по словам Вяземского, «талантом добра и отзывчивости». В ряду поэтов, посещавших салон Волконской, нельзя не упомянуть и Евгения Баратынского. В ее архиве сохранилось недатированное письмо Баратынского: «Я проникнут признательностью, Мадам, за все, что Вы говорите любезного о моей маленькой новелле. Ваше одобрение было бы для меня еще более лестным, если бы я не знал, что Вы – критик настолько же снисходительный, насколько авторитетный, знающий. Только плохое самочувствие помешало мне быть у Вас и лишит меня еще и завтра этого удовольствия. У Вас не должно быть сомнения, Мадам, в том, что как только я почувствую себя в состоянии выходить, я поспешу засвидетельствовать Вам знаки моего уважения: если б это было иначе, я бы действовал вопреки своему интересу и долгу одновременно. Имею честь быть, Мадам, Вашим смиренным и преданнейшим слугой – Евгений Баратынский». Поэт-рубака Денис Давыдов без всякой дипломатии писал Волконской, что «хотел пасть к ее стопам». Не пропускал ни одного вечера у Зинаиды Волконской князь Владимир Одоевский, поэт и страстный музыкант. Короче, Северная Коринна сумела в своем салоне собрать все лучшее, что было в русской культуре 20 – 30-х гг. XIX века, а это было поистине целое созвездие имен! Заслуги Волконской и ее «московского салона» Как поэтесса и как прозаик Зинаида Волконская внесла довольно скромный вклад в русскую литературу. Ее повести «Лаура» и «Сказание об Ольге» не привлекли особого внимания критики. Стихи и по сей день редко находят место в антологиях русской поэзии по причине малого поэтического голоса. Вот, к примеру, стихотворение Волконской «Моей звезде» (1831): Звезда моя! свет предреченных дней, Твой путь и мой судьба сочетавает. Твой луч светя звучит в душе моей; В тебе она заветное читает. И жар ее, твой отблеск верный здесь, Гори! гори! не выгорит он весь! И молнии и тучи невредимо Текут, скользя по свету твоему; А ты все та ж… чиста, неугасима, Сочувствуешь ты сердцу моему! Так в брачный день встречаются два взора, Так в пении ответствуют два хора. Звезда души без суетных наград Преданности, участий сердобольных, Волнений, слез, младенческих отрад, Звезда надежд, звезда порывов вольных, Забот души, сроднившихся со мной, Звезда моей мелодии живой! Звезда моя! молю мольбой завета! Когда в очах померкнувших любя, Зовущий луч уж не найдет ответа, Молю, чтоб ты, прияв мой жар в себя, Светя на тех, кого я здесь любила, Хранящий взор собою заменила! Скажем прямо: не шедевр. Но заслуга Зинаиды Волконской в ином: она сделала попытку, и попытку удачную, соединить европейскую культуру с русской, воплотить в жизнь идею культурного сближения России и Европы. Если Петр I прорубил окно в Европу, то Зинаида Волконская в меру своих сил прокладывала мост между двумя культурами, способствовала более интенсивному взаимопроникновению идей и достижений. Так, к примеру, она знакомила россиян с Италией со страниц московских журналов, пропагандировала итальянскую музыку на своих домашних спектаклях – словом, была «полпредом» Италии в России. В Москве Зинаида Волконская активно сотрудничала в «Дамском журнале» и была принята в члены Общества любителей российской словесности, затем в другое научное общество – истории и древностей российских при Московском университете. Князь Петр Шаликов, восторженный поклонник Волконской, написал по этому поводу строки: Блестящих дожили времен Мы в щастливой Отчизне доле: Прекрасный ныне Феномен Явился нам в Прекрасном Поле!.. Волконская выступила с предложением создать общество «Патриотическая Беседа» с целью «знакомить Западную Европу с достопримечательностями нашего Отечества, собирать сведения о русских древностях всякого рода и доставлять пособия к сочинению и напечатанию достойных уважения творений касательно русской истории, археологии, древней географии, филологии славянских и других племен, подвластных России». К сожалению, общество «Патриотическая Беседа» так и не было создано, зато другая идея Зинаиды Волконской осуществилась в полном объеме, недаром профессор Иван Цветаев отмечал, что первая мысль создания музея изящных искусств принадлежит именно княгине Волконской. Разумеется, не все благосклонно встретили новое для того времени явление – женщину-ученую. Не признали позднее в России и математика Софью Ковалевскую. Однако Зинаиду Волконскую спасало от критики недоброжелателей сочетание ума и красоты. Характерны в этом смысле строки одного из поклонников княгини: Я не завидую Париду: На трех богинь взирать он мог: Одну я видел Зенеиду — И весь Олимп у милых ног! Однако праздничная феерия вечеров на Тверской долго продолжаться не могла. Жизнь, как всегда, вносит свои коррективы: внезапно скончался Александр I («Где ты? О рыцарь наших лет?..» – писала Волконская на смерть императора). Когда гроб с телом стоял в Архангельском соборе Кремля, туда явилась Зинаида Волконская в черном платье и под черной вуалью. Низко поклонилась царскому праху и положила на гроб венок из незабудок. Смерть императора вызвала восстание декабристов на Сенатской площади. Многие из заговорщиков и восставших были родственниками Волконской или частыми гостями ее дома. Последовали казни и репрессии. Все это переменило настроение в обществе, и беззаботная атмосфера музыкально-литературных вечеров в салоне Волконской стала сходить на нет. К тому же хозяйка дома никак не могла привыкнуть к новому императору Николаю I и его правительству, оно казалось ей бессердечным и жестоким. После бунта заговорщиков в столицах – Санкт-Петербурге и Москве – установилась атмосфера подозрительности и доносительства. Дом Волконской не стал исключением. В августе 1826 года начальник III Отделения Бенкендорф получил следующее донесение: «Между дамами две самые непримиримые и всегда готовые разрывать на части правительство – княгиня Волконская и генеральша Коновницына. Их частные кружки служат сосредоточием всех недовольных, и нет брани злее той, какую они извергают на правительство и его слуг». Однако следует отметить, это было всего лишь умеренное фрондерство. Выпускание пара, не более того. Политические разговоры в салоне Волконской были всего лишь легкими закусками, а основные блюда по-прежнему оставались те же: литература, музыка, искусство. И никаких карточных игр. Княгиня этого не допускала. «Там музыка входила всеми порами, on йtait sature d’harmoni (пресыщаясь гармонией. – Ю.Б.). Дом ее был, как волшебный замок музыкального мира: ногою ступишь на порог – раздаются созвучия; до чего ни дотронешься – тысяча слов гармонически откликнется. Там стены пели, там мысли, чувства, разговоры, движения – все было пение», – вспоминал Петр Вяземский о концертах на Тверской. После постановки «Танкреда» Джоаккино Россини в белосельском особняке поэт и писатель Николай Павлов восторгался: Гремела там толпа живая, И взорам виделось моим, Как наша тихая Тверская Перерождалась в звучный Рим. «Звучный Рим» на Тверской создавали помимо самой Волконской Михаил Глинка, блистательная пианистка Мария Шимановская, итальянские певцы и другие знаменитости. Весело было отмечено 39-летие Зинаиды Волконской. Вяземский, Баратынский, Шевырев, Павлов и Киреевский сочинили куплеты: …Такая власть в ее владенье, Какая Богу не дана: Нам сотворила воскресенье Из понедельника она. И в праздник будни обратило Веселье, круг наш озаря. Да будет вечно так, как было Днем чуда третье декабря! День рождения Зинаиды Волконской отмечали в начале зимы, а в ее конце, уже в 1829 году, под давлением многих обстоятельств (отношение правительства, тайная связь с иезуитами, пошатнувшееся здоровье) княгиня Волконская с 17-летним сыном Александром и его учителем Степаном Шевыревым (поэт и филолог Шевырев готовит юношу к поступлению в университет) уезжают в Италию. Там, в Италии, Зинаида Волконская найдет свой окончательный приют. В Россию она приедет лишь дважды – в 1836 и 1840 годах – и то ненадолго. Итак, Москва осталась позади. Николай Павлов писал: Мы Вас встречаем, провожаем, Как самый нежный звук Москвы, Как все, чего у жизни мало, Чем можно сердце утолить, Как все, что в мире заставляло Мечтать и петь, петь и любить. Но и Москва оставила неизгладимый след в душе Зинаиды Волконской. Уже из Италии она писала Шевыреву: «…Россия, Москва, вы все братья, родные братья, живы в моем сердце и в моих молитвах…» Таким образом, московский период жизни и деятельности Зинаиды Волконской закончился в январе 1829 года. Вот как оценивала его значение одна из первых исследовательниц жизни Волконской М. Гаррис: «Зинаида Волконская, не оставившая по себе заметного вещественного следа ни в литературе, ни в науке, тем не менее сыграла очень важную роль в истории нашего умственного и художественного развития, с одной стороны, объединяя разобщенные силы отдельных умственных ячеек в одно целое, с другой – популяризируя и прививая в широких кругах тогдашнего московского общества интерес к вопросам высшего порядка, сближая в своем салоне ученых, писателей, художников с той средой, которая прежде стояла от них в стороне, и то, что не удавалось другим, удалось ей, потому что она – знатная и богатая аристократка – могла в значительной степени диктовать законы московскому свету». Остается добавить, что салон Волконской значительно укрепил и развил польско-русские, французско-русские и итальянско-русские литературные и музыкальные связи. Она во многом проложила первую дорогу, а уж потом по ней ухарски и с помпой проехал другой замечательный культуртрегер – Сергей Дягилев. Римские страницы жизни По дороге в Италию Зинаида Волконская и ее спутники заезжают в Веймар к Гете. Великий олимпиец воздает должное талантливой русской княгине. А далее – итальянский сапожок. Италия – это осознанный выбор или некая случайность? В письме к Петру Вяземскому Зинаида Волконская пишет: «Эта страна, где я прожила четыре года, стала моей второй родиной: здесь у меня есть настоящие друзья, встретившие меня с радостью, которой мне никогда не оценить в достаточной мере. Сегодня мне нанесла визит одна дама, которая проделала 40 километров для того, чтобы ненадолго увидеть меня. Все мне любезно в Риме – искусства, памятники, воздух, воспоминания». Итальянец Пьетро Каццола пишет: «Тогда Зинаида сняла в аренду старинный дворец, выходивший одним фасадом на виа ди Монте Брианцо, а другим – к Тибру, поскольку она не желала находиться в «гетто англичан», как обычно называли площадь Испании. Влюбленная в Рим, она искала саму душу города с его величественной древностью, вдохновлявшей художников и писателей из дальних стран, начиная с немца Гектора Розмера Франца с его полными жизни акварелями «Исчезнувшего Рима» и кончая русским Николаем Гоголем, удивительно описавшим в повести «Рим» «три эпохи» Города и Гений Италии, что веет над ней в веках. В этом лабиринте молчаливых улочек, среди древних дворцов и современных лавок парикмахеров и шляпников, еще можно найти остерию, распахивавшую свою дверь перед праздными слугами господских домов; или торговцев лимонами и фруктами, превращавших свои лавчонки в благоухающие беседки; или торговца жареной рыбой, выставлявшего свой товар, украшенный лаврами; или колбасника, который на Пасху причудливо оформлял витрину статуэтками из свиного сала, казавшимися сделанными из алебастра, а по вечерам подсвечивал свой «гастрономический храм» фонариками. Итак, таким был квартал, в котором на протяжении долгих лет жила Зинаида Волконская, недалеко от достопримечательной «Гостиницы Медведь», принимавшей Монтеня и, может быть, Данте, – и от дома Рафаэля, где урбинец рисовал Форнарину». А теперь позволим себе привести выдержку из воспоминаний князя Сергея Волконского: «Рим в течение четырех поколений осенял собой нашу семью; сейчас осеняет и пятое. В первой четверти прошлого столетия поселилась в Риме невестка моего дяди-декабриста, княгиня Зинаида Александровна Волконская, рожденная княжна Белосельская-Белозерская. Я ее не видел, она умерла до моего рождения, но имя тетки Зинаиды одно из самых дальних детских воспоминаний. Чем-то удивительно ласкающим звучит это имя, и что-то улыбающееся излучается из него. Улыбка Зинаиды Волконской живет не в одной только семье; она освещает собой первую половину русского девятнадцатого столетия во всех проявлениях художественной жизни. Музыка, живопись, литература, театр – все было ей близко, ко всему она прикоснулась, и если не ко всему с одинаковой силой творчества, то во все вносила одинаковую искренность своей природы и всегда неослабно горячее отношение к людям. Самые высокие имена ее времени сливают свои лучи с лучами ее имени: Пушкин, Гоголь, Мицкевич, Веневитинов, Брюллов, Бруни, Россини. Она умела принять, обласкать человека, поставить его в ту обстановку – нравственную, физическую, общественную, – которая была нужна для его работы, для его вдохновения… В Риме она согрела тяжелые дни больного, хмурого Гоголя. Во дворце Поли, ныне не существующем, чтобы прийти ему на помощь, она устроила литературный вечер: Гоголь читал «Ревизора». Билеты были по тому времени дорогие – 20 франков, сбор был полный, но, увы, Гоголь оказался ужасно плохим чтецом. После первого действия половина слушателей покинула зал. С каждым действием публика редела, и только благодаря обвораживающей убедительности княгини Зинаиды удалось задержать небольшой круг самых близких и сплотить их вокруг угрюмого чтеца. Так кончилось неудачное выступление Гоголя. В Рим же повезла она Шевырева, предложив ему быть воспитателем ее сына Александра, и тем спасла его от болезни. Люди искусства любили Зинаиду, чувствовали свое родство с той, которую Пушкин назвал «царица муз и красоты». Не забуду рассказа княгини Марии Аполлинариевны Барятинской, рожденной Бутеневой, о том, как на вилле Волконской однажды она была свидетельницей встречи княгини Зинаиды с только что приехавшим в Рим Брюлловым. Они долго не видались, и встреча их была таким взрывом радости, таким слиянием общих интересов, иных, высших и более специальных, чем у других, что сразу присутствующие почувствовали, что они отходят на второй план и что они только случайные, посторонние зрители другой жизни…» В Италии Волконская продолжила свою деятельность по культурному сближению России и Европы. В парке своей виллы она устроила своеобразную галерею, увековечившую имена Пушкина, Карамзина, Веневитинова, Рожалина и других деятелей российской культуры; кстати, именно в Риме у Волконской был установлен первый в мире памятник Пушкину. Не забыла княгиня и своего царственного друга: на вилле возвышался белый бюст Александра I на четырехугольном постаменте того самого красного гранита, из которого сделана знаменитая Александрийская колонна в Санкт-Петербурге, увенчанная ангелом с вечно юным ликом почившего императора. Роковая болезнь В апреле 1832 года Зинаида Волконская покидает Рим с намерением ехать в Россию, ей хотелось встретиться снова с московскими друзьями и «возглавить первые шаги» сына, как она выразилась, «на поприще России». Но судьба распорядилась иначе. В тирольском городке Ботцене (ныне Больцано) ее неожиданно подкосил недуг. Болезнь развивалась стремительно, и княгиня думала, что умрет. Когда опасность миновала, находившийся при ней Степан Шевырев писал Мицкевичу: «Господь сохранил нам нашу дорогую княгиню, порадуйтесь этому и, если сможете, приезжайте сюда порадоваться вблизи нее… Наш ангел был готов улететь на небо, но друзья удержали его за крылья, и Бог оставил его нам, так как здесь внизу тоже нужны хорошие люди». Так что же произошло? 6 мая 1832 года Николай Рожалин пишет из Ботцена своему приятелю Соболевскому в Венецию: «Какое несчастье, милый Соболевский, что ты не поехал с нами! Мы привезли сюда Княгиню в самом расстроенном положении, и в нервическом припадке она откусила себе часть языка… мы все почти совсем растерялись. Княгиня не говорит ни слова, ничего не хочет знать…» Через пять дней Рожалин сообщает тому же Соболевскому: «…Княгине, по-видимому, становилось лучше, но вдруг, в наших глазах, начались те же конвульсии, без всякой, кажется, причины, кроме перемены погоды. И именно это вечное повторение одних и тех же припадков составляет, по словам доктора, главную опасность и может кончиться апоплексией». Да, положение было серьезным, и это понимала сама княгиня Волконская, о чем свидетельствует следующее письмо: «Мой дорогой Мицкевич! Я получила ваше письмо и от всего сердца за него вам благодарна; если я пользуюсь рукою Секретаря, то оттого, что уже три недели в постели, сраженная необычно тяжелой нервной болезнью; мои невероятные страдания миновали, что же до будущего – оно в руках Господа; доктора, которые меня лечат, очень хорошие. Все в доме напоминает о вас. Уверьтесь, дорогой Мицкевич, в моей дружбе и моих молитвах за вас. Мой сын писал за меня. – Я прибавлю эти слова. Я умираю, я не говорю им об этом ничего. Молитесь за меня: если бы вы меня видели, я привела бы вас в ужас. – Приветствую вашу жизнь. – Вечность скоро откроется вашему другу. Зенеида». Через месяц после приступа болезни, 6 июня, Шевырев сообщает Соболевскому: «Физическое состояние княгини поправляется, но нравственное все-таки сокрушает нас. У ней из головы не выходит мысль о смерти. Нервы все раздражены и слабы…» Болезнь надломила жизнь Зинаиды Волконской как бы надвое. Позади осталась блестящая светская жизнь молодой женщины. Красота и поклонение мужчин. Впереди расстилалась пустыня физических и моральных страданий. Красота почти утрачена. Силы подточены. Что оставалось делать? В чем искать утешение? «Я хочу быть занятой только мыслями о Боге, – пишет Зинаида Волконская Сергею Соболевскому. – Я полагаюсь на волю Господню – жить мне или умереть. – Молитесь за меня…» В ноябре тому же адресату: «…Я должна быть благодарной Богу за каждое мгновение своего существования, за то благо, которое Он для меня совершил, и за быстроту моего выздоровления…» Обращение к Богу Когда болезнь поразила Зинаиду Волконскую, ей шел 44-й год. Она прожила еще почти 30 лет. Чем были наполнены эти три десятилетия? В книге «Русские поэтессы XIX века» (Москва, 1979) говорится так: «С годами она все больше погружалась в мистику, доходя до крайнего религиозного фанатизма. Долгая старость ее была печальна. Один свидетель, посетивший Волконскую в Риме незадолго до ее смерти, писал: «Прелаты и монахи окончательно разорили ее… Ее дом, все ее имущество, даже склеп, где лежало тело ее мужа, проданы за долги»». Мистицизм, монахи… Чисто советский акцент. В библиографическом словаре «Русские писатели 1800 – 1917», изданном в 1989 году, говорится уже несколько мягче: «Общественный темперамент направляет религиозную экзальтацию Волконской в русло прозелитизма и активной филантропии; этому и посвящена ее деятельность в последние два десятилетия жизни». Что такое филантропия – понятно, но что такое прозелитизм? «Прозелит» в переводе с греческого означает «человек, который принял новое вероисповедание». Но именно этот факт в биографии Зинаиды Волконской самый туманный. В период существования салона на Тверской княгиня Зинаида исповедовала православную веру. Более того, она глубоко вникала в вопросы православия и была духовной дочерью одного из самых выдающихся священников того времени – протоиерея Герасима Павского, переводчика Ветхого завета и автора множества научных трудов. Однако роковая болезнь резко подвинула ее в сторону католичества. Итальянский исследователь Мазон в связи с этим пишет так: «Тому, что царь (Николай I) вежливо вынудил ее вернуться за границу, Зинаида была обязана своим связям с некоторыми католиками. Будучи далека от того, чтобы отказаться от этих отношений по возвращении в Рим, она поддерживала их открыто, и не замедлил распространиться слух о том, что она отходит от православной церкви с тем, чтобы сблизиться с римской. Ее обращение стало вскоре достоянием общественности. Она сохраняла по этому поводу предельную сдержанность, и условия, на которых она была «обращена», насколько я знаю, пока не выяснены. Мне даже кажется, что сам термин «обращение» не вполне соответствует пережитому ею в действительности. Она просто продолжала быть такой, какой была, на том пути, на который она вступила и который был глубоко человечным и щедрым, в христианском смысле слова, христианкой первоначальной Церкви, в духе Евангелия от Святого Иоанна, вселяющей в смиренных религиозное чувство, освобождавшее ее от эгоистичной, роскошной и пустой жизни, никчемность и пагубность которой она осознала». Весьма характерным является признание Зинаиды Волконской в письме к Мицкевичу: «Как Вы знаете, я умирала, меня приговорили. Бог, наш Небесный Отец, дал мне утешение в моей болезни, утешение, благодаря которому смерть казалась мне легкой и я не стремилась выжить… Да, мой дорогой Адам, я хотела умереть и думала, что умру, мне казалось, что остается только помолиться еще раз, чтобы слиться с Богом… Страстная душа осуждена страдать здесь на земле; но ей дано найти в самих страданиях источник чистой радости… Моя болезнь привела меня к согласию с Богом…» Болезнь как бы открыла княгине Зинаиде новый мир, с новыми «чистыми радостями». Как сказано в Первом соборном послании Святого апостола Петра: «Ибо всякая плоть – как трава, и всякая слава человеческая – как цвет на траве, засохла трава, и цвет ея опал; Но слово Господне пребывает в век» (1:24). Зинаида Волконская стала ревностной католичкой. Биограф княгини Коладжованни пишет, что обращение ее в католичество «происходило постепенно и стало окончательным только в 1839 году, по случаю канонизации Святого Альфонса de Liguori. Это было обращение выстраданное и по убеждению; оно далось огромной ценой. Действительно, когда княгиня в 1840 году вернулась в Россию, по распоряжению Николая I у нее было конфисковано имущество, и она была вынуждена тайком покинуть родину. Волконским удалось создать хороший капитал за границей, но он составлял лишь небольшую часть их прежнего состояния». Зинаида Волконская не утратила вкуса к «салонной беседе», но все чаще в этих беседах принимали участие деятели церкви, проповедники. Княгиня все больше предавалась радостям уединения и мечтала об основании своего рода обители. «Я хотела бы окончить мои дни, – писала она, – живя среди вдов и дам пожилого возраста, рядом со своей сестрой. У нас была бы форменная одежда, не из шерсти и шелка, а из хлопка, на голове чепчик, не легкий газовый, а из простого тюля, а для выхода – черная соломенная шляпа без украшений, можно с вуалью, но самой простой. Послушницы носили бы имя «Мария» и их покровителем был бы Св. Иоанн Евангелист. Их правилами жизни руководили бы Отцы Драгоценнейшей Крови, а их исповедниками были бы Отцы Страстотерпцы». То есть почти полная аскеза, хоть и несколько наивная. А ведь когда-то княгиня тяготела к дорогим нарядам, изысканным туалетам, парижской моде, к различным «излишествам»… Какой поворот! И как изменилось окружение княгини: на смену поэтам и художникам, певцам и артистам, рою молодых поклонников и вздыхателей пришли совсем иные люди – люди веры, адепты религиозной идеи. Все тот же итальянский биограф Коладжованни так описывает один из дней Волконской: «Утром, с десяти до полудня, у ее дома выстраивались в очередь поборники разных добрых дел, нищие, бедные, люди, ищущие работу, те, кому требовались совет и утешение. В полдень княгиня приглашала их сопровождать ее в какую-нибудь церковь на последнюю мессу или для благословения, а в завершение – на прогулку в парке Пинчио. В два часа она обедала. Это было время визита ее родственников, многие из которых служили в посольстве; тогда же съезжалось светское общество, поскольку все были уверены в том, что найдут княгиню дома, и каждый мог принять участие в обеде, за которым присутствовали ее близкие друзья: аббат Жербе, монсеньор Луке, аббат Марте. Среди присутствующих было много французов. Вечер отводился обществу. Ее приемным днем был вторник. В ее доме встречались самые знаменитые католические деятели Рима того времени. Княгиня была рада видеть всех этих людей, с которыми она вела дискуссии, стремясь быть в курсе наиболее животрепещущих проблем того времени. В ее доме встречались и старые друзья по семинарии, возвратясь из дальних миссий». Так решительно Зинаида Волконская вступила на дорогу Добра и Праведности. Все собравшиеся в ее доме чтили завет Святого апостола Павла из Послания к Галатам: «Не будем тщеславиться, друг друга раздражать, друг другу завидовать». Финальные аккорды последней мессы В 1844 году в Ассизи умер муж Зинаиды Волконской – князь Никита Волконский. Смерть мужа – знамение, и княгиня еще ревностней отдается попечительским благотворительным делам. Роскошная жизнь давно забыта. То была услада для глаз и для слуха. В той прошлой жизни она покоряла и блистала, утверждая свое ego. Она испытывала радость от стихов и похвал в ее честь. Позднее она поняла, что все это лишь мишура, фальшивый блеск, исчезающий дым в голубом небе бытия. С возрастом понимаешь, что все «суета и томление духа», как сказано в книге Екклезиаста, ибо «душа не насыщается». Душа просит чего-то иного, не мирского, а возвышенного и божественного. Наступает «время уклониться от объятий». Наступает время раздарить то, что ты накопил и приобрел за долгие годы жизни. И не только серебро и злато, но и собственную душу, бесценные зерна своего опыта, свою накопившуюся нежность и сладость сострадания к сирым и убогим, ко всем страждущим. Я не знаю (да и кто знает?!), какая ломка происходила в душе Зинаиды Александровны Волконской. Но наверняка она искренне порвала со своей прежней жизнью салонной красавицы и так же искренне стала служить делу Бога, делу Добра. Она открыла несколько школ, одну – в своем дворце в 1851 году, ругую –на Виа-дель-Бабуино, третья была открыта в квартале Сан-Джованни-ин-Литерано. В основу обучения и воспитания было положено моральное совершенствование, смирение, послушание и приобретение профессиональных знаний. Систему женского обучения разрабатывала сама Зинаида Волконская. Однако то, что она делала в Италии, не было воспринято однозначно. Одни называли ее «женщиной умной и кающейся», почти святой. Другие считали фанатичной, эксцентричной особой и ханжой. Как угодить всем?! Кипучая деятельность Зинаиды Волконской оборвалась 5 февраля 1862 года, на 73-м году жизни. В смертный час она хотела быть одетой в монашеское одеяние, но присутствующий при ее кончине монах Дон Джованни не допустил этого, сказав ей: – Вы были княгиней; почему Вы хотите отречься от своей жизни, которая делает Вам честь? Ей разрешили надеть лишь белый воротничок, который носили ее подопечные; среди них она и испустила свой последний вздох. По воспоминаниям еще одного биографа Волконской – Трофимова, «мир обездоленных, чьим Провидением она была, добрые Сестры, которых она любила и которым помогала, священники, вместе с которыми она посещала бедных и которым она доверяла раздавать милостыню, оплакивали своего ангела-хранителя, сделавшего так много добра. Огромная толпа простых людей стояла вдоль дороги от виллы Волконской до Церкви Св. Винченцо, чтобы проводить до могилы свою добрую «русскую княгиню»». Князь Сергей Волконский отмечает в своих воспоминаниях: «…Она делала много добра; беднота римская ее боготворила. Она умерла от простуды, после того как под воротами в холодное зимнее утро сняла теплую юбку, чтобы отдать бедной женщине. Последние ее годы были отданы делам веры и благотворительности… В Риме не запомнят такого стечения бедноты, как на ее похоронах. Прах ее покоится в церкви Св. Викентия и Анастасии, что у фонтана Треви, в первом приделе с правой стороны; там же похоронены муж: ее князь Никита Григорьевич, брат декабриста, и ее сестра Власова…» Надпись на могильной плите продиктовала сама Зинаида Волконская при жизни. Вот первые две строчки текста: Zenais Alexandri f. principis Beloselski de Belozero adhuc vivens sibi et cineribus Единственный сын Зинаиды Александровны, Александр Никитич, умер в 1878 году. Детей у него не было. Как пишет Сергей Волконский, Никита Волконский усыновил дочь своего приятеля генерала Ильина. Надя Волконская вышла замуж за маркиза Кампанари; ей принадлежит «вилла Волконская». Свои воспоминания князь Сергей Волконский писал в начале 20-х годов. * * * Весной 1996 года мы с женой побывали в Риме. Жена Анна, урожденная Харашвили, дальний потомок князей Зумбулидзе, очень расстроилась, узнав, что врата церкви Св. Викентия и Анастасии открываются крайне редко. Она буквально взмолилась небу, чтобы они открылись. И – о чудо! Врата распахнулись, и мы вошли в мерцающий полумрак церкви. Зажгли поминальные свечи. Постояли в благоговейном молчании. Тишина была какая-то неземная, и это при том, что за вратами церкви, буквально в нескольких метрах, гудел многоязычный туристский люд у римской достопримечательности – фонтана Треви. Это напоминало две жизни, прожитые княгиней Зинаидой Волконской: одну – шумную и светскую, другую – тихую и смиренную. Когда-то, при той первой жизни, Зинаида Волконская написала: И Ангел скорбящих Твой голос узнает. И впустит тебя… Несомненно, Ангел приветил Зинаиду Волконскую. Кого еще он мог приветить более достойного?.. Каролина Собаньская ДЕМОН В ОБРАЗЕ ЖЕНЩИНЫ В былые времена, в первой половине XIX века, была мода держать дамам в своих салонах и гостиных альбомы. Слова словами, но чувства поклонников непременно облекались в письменную, а еще лучше – в стихотворную форму и записывались в альбомах. При случае всегда можно было сказать подругам: вот-де поэт Н. сочинил прелестный мадригал, а офицер К. – наивные, но премиленькие строки. Слова признаний становятся более весомыми, когда они зафиксированы на бумаге. Среди альбомных игр и шутейства попадаются записи серьезные, драматические, исполненные настоящей боли. Такие строки мы находим в альбоме Каролины Собаньской. Они принадлежат Александру Пушкину: Что в имени тебе моем? Оно умрет, как шум печальный Волны, плеснувшей в берег дальный, Как звук ночной в лесу глухом. Оно на памятном листке Оставит мертвый след, подобный Узору надписи надгробной На непонятном языке. Что в нем? Забытое давно В волненьях новых и мятежных, Твоей душе не даст оно Воспоминаний чистых, нежных. Но в день печали, в тишине, Произнеси его тоскуя; Скажи: есть память обо мне, Есть в мире сердце, где живу я… Печальные строки отвергнутого мужчины. Да-да, увлечение Александра Сергеевича так и осталось без взаимности. Он впервые увидел Каролину Собаньскую в мае 1820 года в Киеве, проездом, направляясь в ссылку. Многократно встречался с нею в Одессе, и вообще их знакомство длилось почти десять лет. Десять лет пламя Пушкина не в состоянии было растопить лед Собаньской. Она его искусно манила и томила. Он из-за нее «познал все содрогания и муки любви». Поэт признавался: «Я рожден, чтобы любить Вас и следовать за Вами…» Но что для Каролины Собаньской был Пушкин? Русский гений? Возможно, она это и понимала, но ее безденежный гений не интересовал. Да и как мужчина – обидно, конечно, за Пушкина – он ее не вдохновил. Отсюда горечь от неутоленного чувства. Рана отвергнутого сердца. В одном из писем к Собаньской Пушкин писал: «Я могу думать только о Вас… В Вас есть ирония, лукавство, которые раздражают и повергают в отчаяние. Ощущения становятся мучительными, а искренние слова в Вашем присутствии превращаются в пустые шутки. Вы – демон…» Ну а теперь самое время поведать, откуда появился этот демон. Лолина (так в детстве называли Каролину) родилась в 1794 году в семье Адама Ржевуского, бывшего предводителем дворянства Киевской губернии и впоследствии ставшего сенатором. В ее роду были гетманы, воеводы и фельдмаршалы, а корни его уходили чуть ли не к королю Яну Собескому. Сама Каролина любила всем напоминать, что она правнучка королевы Франции Марии Лещинской. Словом, в роде Ржевуских был богатейший генный набор, и именно комбинация этих генов и создала такое, без преувеличения, чудо, как Каролина. В семье она получила прекрасное домашнее образование, но, помимо прочих наук, самую главную науку – уроки «искусства жить» – ей преподала ее тетка, графиня Розалия (небезынтересно, что она была дочерью принцессы, погибшей на эшафоте в Париже). Графиня Розалия многому научила Лолину, постоянно твердя, что природная красота – это еще не все, надо уметь пользоваться ею. Красота – это шпага, которой можно разить мужчин направо и налево. А еще тетушка Розалия научила Каролину искусству плести интриги и извлекать из этого максимум эффекта и пользы для себя. В семье росли четыре сестры: Каролина, Паулина, Алина и Эвелина. У трех сестер судьбы сложились неординарно, хотя роковыми женщинами вряд ли их можно назвать. Эвелина была замужем за старым графом Ганьским, затем, после его смерти, стала женою писателя Оноре де Бальзака. Алина была женой брата композитора Монюшко. Паулина связала себя узами с одесским негоциантом Ризничем. А вот Каролина… Она была, пожалуй, самой красивой и эффектной из сестер. Величавая, словно римская матрона, с пылающим взором валькирии и соблазнительными пышными формами. Огненный взгляд и колыханье бедер могли свести с ума кого угодно. Одной из первых жертв пал граф Иероним Собаньский. Он был лет на тридцать старше Каролины и не мог устоять перед ее чарами. Каролина Ржевуская становится Каролиной Собаньской. Сначала супруги жили в глуши, в Подолии, но Каролина настояла на том, чтобы быть поближе к светскому обществу. Так они появились сначала в Киеве, потом в Одессе. Престарелый граф занимался торговлей зерном, а Каролина стала хозяйкой салона. Как записывал современник, «вообще из мужского общества собирала она у себя все отборное». Тут были русские и поляки, графы и князья, поэты и офицеры, скрипачи из Вены и пианисты из Парижа. Салон бурлил, а в центре его царила величаво-надменная и холодно-красивая Каролина Собаньская. Однако «Одесская Клеопатра» (так кто-то ее назвал) не довольствовалась ухаживаниями мужчин и стихами в альбом, ее больше интересовала политика, нежели любовь. Что за причуда? – задаст вопрос читатель. А причуда проистекала из самой натуры Собаньской. Она – не Анна Керн или какая-то другая обычная женщина, которой было достаточно любви и домашних забот. Нет, такие горизонты для Каролины Собаньской были узки. Душа ее рвалась вдаль, в неведомое, ей хотелось властвовать над людьми. В душе ее звучали авантюрные струны. И нашелся человек, который умело к ним прикоснулся. Это был Иван Витт, начальник военных поселений на юге России, важная персона в ведомстве Максима фон Фока, то есть предтечи Третьего отделения. Вот этот Витт и «сманил» Каролину Собаньскую. Она оказалась его великолепным помощником и зарекомендовала себя первоклассным агентом. В одном мемуарном источнике сказано, что она «из-за барышей поступила в число жандармских агентов». Но, может быть, это лишь часть истины, а другая заключалась в том, что ей нравилось выведывать тайны, морочить людям голову, водить их за нос, решать судьбы – короче, властвовать почти безраздельно… К этому времени с графом Собаньским Каролина развелась и стала любовницей Ивана Витта. Он обещал развестись со своей женой Юзефиной, но не сделал этого. Собаньская осталась на положении наложницы, отнюдь, как ни странно, не тяготясь этим. Видно, семья, домашний очаг не были ее стихией. Движение декабристов 20-х годов, борьба поляков в 30-е годы за освобождение из-под гнета Российской империи держали департамент полиции в напряжении. Свою долю работы выполняла для него Каролина Собаньская. В сети Собаньской попал и опальный польский поэт Адам Мицкевич. Он был на пять лет моложе Каролины, но влюбился в нее. Он искал минуты для объяснения с хозяйкой салона, но куда там… Едва я к ней войду, подсяду к ней – звонок! Стучится в дверь лакей, – неужто визитеры? Да, это гость, и вот – поклоны, разговоры… Ушел, но черт несет другого на порог!.. — так жаловался в стихах поэт. Каролине льстило, что модный поэт пишет стихи, воспевает ее, словно Лауру, но не более того. Ни о какой взаимности не могло быть и речи. Каролина работала: следила за Мицкевичем и доносила в III Отделение. А Мицкевич об этом не подозревал, впрочем, как и Пушкин. Однажды она пригласила на чай сразу обоих: светило русской поэзии Пушкина и польской – Мицкевича. Пили чай. Болтали. Поэты наперебой говорили комплименты очаровательной хозяйке. Она дарила в ответ улыбки. Хорошо, что только улыбки. В случае с Мицкевичем и Пушкиным все обошлось без печальных последствий (может быть, Каролина Собаньская немного их пожалела?..). Молодому польскому патриоту Антонию Яблоновскому повезло куда меньше. Он раскрыл Собаньской контакты между польскими и русскими конспираторами и тут же был арестован. И подобных ему жертв Каролины Собаньской было не так уж и мало. Еще раз отметим: как агент Каролина Собаньская работала на совесть, да и судьба ее баловала, она избежала участи своей далекой последовательницы Маты Хари. Политический сыск действовал. Друзья исчезали, но ни Пушкин, ни Мицкевич не могли заподозрить в красавице Собаньской своего потенциального врага, классическая фраза «шерше ля фам» так и не была ими произнесена. Ее произнесла Анна Ахматова, работая над исследованиями о Пушкине. Анализируя пушкинскую эпоху, его окружение и, в частности, роль Собаньской, Ахматова отмечает: «Если она находилась в связи с Третьим отделением, невероятно, чтобы у нее не было каких-либо заданий, касавшихся Пушкина». Свою принадлежность к полицейскому ведомству Собаньская обнародовала, написав впоследствии весьма откровенное письмо Бенкендорфу. Кстати, поразительно, но на протяжении своей долгой жизни Собаньская ни разу не вспомнила Пушкина (было стыдно или она чего-то опасалась?). А что было дальше? После России Каролина Собаньская появилась в Дрездене. Там она выполняла все те же политические функции и «работала» под маской ретивой польской патриотки. Она даже основала комитет помощи польским патриотам. Очаровала молодого князя Сапегу и чуть было не вышла за него замуж. Собаньская легко установила связь с верхушкой польской оппозиции. «Я узнала заговоры, которые замышлялись», – признавалась она в воспоминаниях. Но чтобы узнать про эти заговоры, ей приходилось в них участвовать, то есть действовать по обе стороны баррикад. Ее деятельность кончилась неожиданно, когда возникла идея у польского наместника Паскевича назначить Витта вице-председателем временного правительства в Польше. Об этом Паскевич доложил царю. Царь резко отверг эту идею, главным образом из-за того, что Витт «замаран» связью с Собаньской. А по поводу Каролины Николай I начертал: «Она самая большая и ловкая интриганка и полька, которая под личиной любезности и ловкости всякого уловит в свои сети, а Витта будет за нос водить в смысле видов своей родни». Тут же произошел еще один эпизод, связанный непосредственно с Собаньской, и разгневанный царь снова пишет Паскевичу: «Долго ли граф Витт даст себя дурачить этой бабе, которая ищет одних своих польских выгод под личной преданностью и столь же верна Витту как любовница, как России, быв ее подданная». Вам не напоминает все это название фильма: «Свой среди чужих, чужой среди своих»? И те не доверяют, и эти – и польские патриоты, и царские покровители. Итог недоверия: отставка и приказ «возвратиться в свое поместье на Подолию». Каролина Собаньская в большой обиде пишет письмо своему главному шефу Александру Бенкендорфу. На прекрасном французском языке она отмечает, что уязвлена в своих лучших верноподданнических чувствах, но что мог сделать Бенкендорф, когда решение было уже принято? «Поезд» Собаньской скорбно тронулся в заброшенную украинскую деревеньку, в имение Ронбаны-Мост. Жизнь кончена – пора подводить итоги. В 1832 году Каролина Собаньская пишет в отчаянии: «У меня нет ни имени, ни существования, жизнь моя смята, она окончена…» Муки демона, если вспомнить образ Пушкина? Но нет, она еще пытается «трепыхать крылышками». В 1836 году, оставленная окончательно Виттом, Каролина Собаньская выходит замуж за его адъютанта и становится мадам Чирковой. Но муж умирает, она вдова и решает навсегда покинуть Россию. Остаток жизни Каролина Собаньская прожила в Париже. Умерла она в 1885 году, в преклонном возрасте. Демон души Каролины Собаньской воспарил над грешною землею. Анна Керн «ГЕНИЙ ЧИСТОЙ КРАСОТЫ», ИЛИ «ВАВИЛОНСКАЯ БЛУДНИЦА»? Я помню чудное мгновенье: Передо мной явилась ты, Как мимолетное виденье, Как гений чистой красоты…     А. С. Пушкин Кто не знает этих строк Пушкина и пленительного романса Михаила Глинки на стихи Александра Сергеевича? Более того, всем известен и адресат, хотя в данном случае лучше сказать: муза. Это – Анна Керн. Известны и кое-какие детали из ее жизни. И все же откуда явился этот «гений чистой красоты»? Насколько сильно любил ее поэт? Как сложилась ее судьба? Попробуем во всем этом разобраться. Но сначала самое главное: откуда появилась прелестница? Из начала XIX века. Из века салонов и альбомов для стихов, из века балов и поместных усадеб. Из того времени, когда женщины носили газовые платья, атласные туфельки, а если мерзли ноги, то их грели на мешочках с разогретыми косточками чернослива. Высший свет говорил и писал в основном по-французски… Анна Керн родилась 11 (22) февраля 1800 года и была моложе Пушкина на восемь с половиной месяцев. Мы говорим «Анна Керн», а родилась она как Анна Полторацкая (домашнее имя Анет) в усадьбе деда, орловского губернатора. Прелестное дитя агукало, лежа под балдахином с зелеными и белыми страусовыми перьями. Вылитый ангелочек. Куколка, созданная для счастья и радости. Господи, кто знал тогда, что этой прелестной девочке выпадет такая непростая судьба!.. Анет рано выучилась читать, и любимым местом в огромном доме деда была библиотека. С пяти лет она начала читать французские романы. И все, конечно, о любви, о романтических приключениях. Жан Жак Руссо, Лоренс Стерн, Шодерло де Лакло и т. д. Маркиз де Сад в те времена в России был как-то, непопулярен. В России жили свои Жюстины и происходили свои «Несчастья добродетели». Увлечение литературой у Анны Керн осталось на всю жизнь. Она много читала, переводила, знала толк в стихах и обожала водить дружбу с литераторами. Превращение из Полторацкой в Керн И опять напрашиваются стихи: Я вас люблю, красавицы столетий, За ваш небрежный выпорх из дверей… — Так писала Белла Ахмадулина. И вот выпорхнула Анна Полторацкая. Куколка превратился в очаровательную девушку с русыми волосами, в настоящую русскую красавицу (на французской подкладке, добавим в скобках). Первые выходы в свет состоялись на Украине, в городе Лубны. Но что такое Лубны? Провинция, главное украшение которой расквартированный там егерский полк. Естественно, все офицеры – у ног юной богини. Все прекрасно? Куда там! Ее отец, Петр Маркович Полторацкий, предводитель уездного дворянства, был строг до чрезвычайности. И, как вспоминает Анна: «Ни один бал не проходил, чтобы батюшка не сделал сцены или на бале, или после бала. Я была в ужасе от него и не смела противоречить ему даже мысленно». О матери Екатерине Ивановне, урожденной Вульф, и речи не было. Главное – отец. Домашний тиран и диктатор. Как-то на бал в Лубны пожаловал сам командир дивизии, генерал Ермолай Федорович Керн (1765 – 1841). Прослышал генерал о распустившейся розе и решил самолично глянуть, какова она. Девушка оказалась ослепительно красивой. Генерал мгновенно воспылал к ней любовью и сделал предложение. Оно было принято, но только не сразу. Генерал, к сожалению, был стар и совсем не походил на героев французских романов, о которых втайне мечтала Анет. Но для отца это была прекрасная партия, и он, и вся родня принялись дружно уговаривать юное и несмышленое создание, что, мол, нельзя отказываться от своего счастья. Да и вообще, где в провинции найти другого генерала? Анет мучилась, страдала, пытала подругу: «А буду ли я его любить, когда сделаюсь его женой?» Подруга отвечала утвердительно: поживете – слюбитесь… или что-то в этом роде. Короче, в январе 1817 года состоялась свадьба. Невесте нет еще и 17 лет, генералу – 52 года. То есть 36 лет разницы, но тогда это не вызывало никакого ужаса и было почти что нормой. Считалось, что опыт и юность должны по жизни ходить вместе, дополняя и поддерживая друг друга. Итак, вместо Анны Полторацкой явилась миру юная генеральша Анна Керн. Что приобрела она помимо титула генеральши? Зрелого спутника жизни, бравого воина (семь боевых наград, в том числе Георгиевский крест за взятие Парижа, и несколько ранений). Генерал любил выпить, покутить, но не имел никакого интереса к искусствам, к литературе, ко всем этим душевным тонкостям, к которым так тяготела его юная супруга. Словом, они были абсолютно разные по воспитанию, по психологии, по характеру, по интересам. Не было гармонии и в постели. Во-первых, не было любви. Не случайно перед свадьбой генерал спросил Анну: – Не противен ли я вам? А она, потупясь, ответила кратко: – Нет. Не было любви, не было ласк, не было нежных слов, ничего не было из того, о чем мечтала молодая и красивая женщина. После первых двух лет замужества Анна Керн написала в дневнике по поводу своего избранника… нет, конечно, не своего, а избранника отца: «Его невозможно любить, мне не дано даже утешения уважать его; скажу прямо – я почти ненавижу его. Мне ад был бы лучше рая, если бы в раю мне пришлось быть вместе с ним». Горькие слова, не правда ли? Они имели под собой основание. Достаточно сказать, что генерала «посещало бессилие», и он придумал выход: нашел себе замену в лице племянника, подведя под свое сводничество некую теоретическую базу: «…всякого рода похождения простительны для женщины, если она молода, а муж стар… иметь любовников недопустимо только в том случае, когда супруг еще в добром здравье». Генералу казалось, что лучше всего любовника жены иметь в доме, а не на стороне, отсюда взялась идея свести жену с племянником. Он приводил Анну к нему в комнату, когда молодой человек лежал на постели раздетый, и тихо уходил, оставляя их двоих. Как вам нравится, читатель, эта пикантная и, разумеется, грязноватая ситуация? Надо отдать должное Анне Керн: она воспротивилась этому плану мужа-генерала. В конце концов, если выбирать любовника, то самой, а не обращаться к тому, кого тебе нагло подсовывают. И тем не менее в браке с генералом Анна Керн родила троих детей – Екатерину, Анну и Ольгу. Своих девочек она не любила, лишь испытывала к ним «некоторую нежность». Не любила потому, что они были детьми Керна. Бедные дети!.. «Все небесные силы не заставят меня любить: по несчастью, я такую чувствую ненависть ко всей этой фамилии…» – так записала в своем дневнике Анна Керн. А ведь даже без любви могла состояться более или менее нормальная семья (сколько таких семей жили и живут без любви!), но этого не произошло по причине грубости и неотесанности генерала. Ермолай Керн никак не мог сообразить, что молодой женщине непременно нужны внимание и ласка, хотя бы в небольшой дозе. Увы. Генерал был хорош на поле брани и совсем негоден в семейной жизни. «Я была бы самой надежной, самой верной, самой некокетливой женой, если бы…» Далее в дневнике Анна Керн поставила три точки (как в песне: догадайся, мол, сама. Догадаться не трудно). Самым счастливым временем для нее были дни и месяцы, когда генерал уезжал по делам службы и она оставалась в доме одна. В такие моменты Анна испытывала приливы настоящего счастья: она свободна!.. Но генерал возвращался, и снова хотелось биться головой о стену. «Пожалейте вашу Анету, еще немного – и она потеряет терпенье», – записывает она в дневнике. Терпенье было потеряно в 1826 году, и спустя 9 лет после венчания Анна Керн разорвала «ненавистные цепи» брака. И стала «свободной женщиной» – шаг, надо сказать, для того времени очень редкий и, конечно, рискованный. На горизонте – Пушкин Но Бог с ним, с генералом Ермолаем Керном (он мало кого интересует), а как обстояли дела у Анны Керн, если выражаться военным языком, на любовном фронте? Разочаровавшись в супруге, Анна, естественно, обратила внимание на более достойные объекты. Одним из первых был некий егерский офицер, в дневнике он назван «шиповником» – была такая мода в ту пору: зашифровывать имена мужчин под названием цветка. За «шиповником» последовали другие «цветы», и это вполне нормально – муж не обращал никакого внимания на свою бедную Анет, зато другие мужчины были готовы положить к ее ногам свои сердца: красота Анны Керн с каждым годом становилась все ослепительнее. Одним из ее вздыхателей (вполне возможно, не платоническим) был сосед по родному поместью в Лубнах – Аркадий Гаврилович Родзянко, молодой человек, к тому же поэт (молодость и поэзия – вот то, чего был напрочь лишен генерал). Родзянко знал Пушкина, и именно Родзянко, можно сказать, приобщил Анну Керн к поэзии Пушкина. По рекомендации Родзянко она с упоением читает «Кавказского пленника», «Бахчисарайский фонтан», «Братьев разбойников» и другие произведения Пушкина. Заочно он ей очень нравится. Итак, новая страница жизни: Александр Пушкин и Анна Керн. Когда они встретились впервые лицом к лицу? Это произошло весною 1819 года, когда генерал Керн привез в Петербург свою юную жену. На одном из вечеров судьба свела их, двадцатилетних, вместе. Обычный вечер тех лет: музыка, танцы, чтение стихов, игра в шарады (прибегнем к красочному описанию у Вересаева). Анна Керн, украинская провинциалка, во все глаза смотрит на литературных знаменитостей. Еще бы: Карамзин, Крылов, Гнедич!.. Пушкин показался ей каким-то неказистым: кудрявый, худенький, не то что статные офицеры егерского полка. Анна Керн не замечает Пушкина, а он, ослепленный ее красотой, пытается обратить на себя внимание и бросает ей комплимент: «Позволительно ли быть до того прелестною!» Потом Пушкин завязал разговор с двоюродным братом Керн, Александром Полторацким, по поводу того, кто грешник и кто нет, кто будет в аду, а кто попадет в рай. В связи с этим Пушкин заметил смешливо: «Во всяком случае, в аду будет много хорошеньких, там можно будет играть в шарады. Спроси у мадам Керн, хотела бы она попасть в ад?» Анна Керн сухо ответила, что в ад она не желает. Разговор на этом оборвался. Когда Полторацкий садился с госпожою Керн в экипаж, Пушкин стоял на крыльце и провожал ее глазами. Завязка: явная заинтересованность Пушкина и не менее явная холодность со стороны Анны Керн. Проходит пять лет. Александр Сергеевич в зените своей литературной славы, и Анна Керн уже по-иному оценивает его – не как влюбленного в нее юношу, а как достойный любви объект. Поэт и мужчина. И мужчина уже хорош, а поэзия – просто прелесть… В декабре 1824 года Пушкин пишет письмо Аркадию Родзянко: «Объясни мне, милый, что такое А. П. Керн, которая написала много нежностей обо мне своей кузине? Говорят, она премиленькая вещь, но славны Лубны за горами. На всякий случай, зная твою влюбчивость и необыкновенные таланты во всех отношениях, полагаю дело твое сделанным или полусделанным. Поздравляю тебя, мой милый». Такое вот письмо одного Казановы к другому: мол, сам хотел, но не вышло… Пушкин к тому времени уже знает, что Анна Керн ушла от мужа, что она интересуется молодыми людьми и кое-кто из них уже добился успеха. Представление об Анне Керн уже сложилось. Но насколько оно соответствует реальной женщине? В июне 1825 года Анна Петровна Керн неожиданно прибывает в Тригорское к своей тетушке Прасковье Александровне Осиповой. Керн направлялась в Ригу мириться с мужем (она это делала несколько раз по причинам материального порядка). Сидели за обедом. Неожиданно вошел Пушкин. Осипова представила ему Анну Керн, не зная, что они уже встречались. Пушкин поклонился, но не сказал ни слова. Анна Керн тоже растерянно молчала. Керн произвела на Пушкина неизгладимое впечатление, «глубокое и мучительное», как он написал ей впоследствии. Ей было 25 лет, она была в расцвете своей блистательной и пышной красоты. Ее глаза смотрели с «терзающим и сладострастным выражением». Она прожила в Тригорском 3 – 4 недели и буквально околдовала поэта. Он влюбился в нее неистово, как мог влюбляться только Пушкин. Как отмечает в своей книге «Спутники Пушкина» Викентий Вересаев, «Пушкин никак не мог взять с Анной Петровной ровного, определенного тона. Он нервничал, был то робок, то дерзок, то шумно весел, то грустен, то нескончаемо любезен, то томительно скучен». О чем это говорит? О растерянности Пушкина: он думал об Анне Керн одно, а увидел совершенно другое. Они много гуляли по саду. Пушкин читал ей только что написанных «Цыган»: Уныло юноша глядел На опустелую равнину И грусти тайную причину Истолковать себе не смел… Анна Керн читала что-то в ответ. Пела. У нее был дивный голос. Ах, какая это была чудная прогулка!.. Пушкин пылал любовью к Анне Керн и страшно ревновал, зная, что за ней не без успеха ухаживает его приятель, записной сердцеед Алексей Вульф. Однажды вся компания (Осипова, Вульф, Анна Керн, Анета Вульф и другие) приехала к Пушкину в Михайловское. Прасковья Александровна на правах старшей попросила Пушкина показать Анне Керн сад. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/uriy-bezelyanskiy/vera-nadezhda-lubov-zhenskie-portrety/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 69.90 руб.