Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Ты погляди без отчаянья… (стихотворения) Рабиндранат Тагор Творчество величайшего поэта Индии Рабиндраната Тагора (1861–1941), писавшего на языке бенгали, давно известно и любимо в России. Еще в дореволюционные годы в переводе на русский вышло два его собрания сочинений. В миновавшем столетии его поэзию переводили выдающиеся мастера, и среди них – Борис Пастернак и Анна Ахматова. В эту книгу вошли избранные из многочисленных русских сборников Тагора лучшие переводы его лирики. Рабиндранат Тагор Ты погляди без отчаянья… Краски цветов Пусть жизнь будет прекрасна, как цветы летом, а смерть, как осенние листья.     Тагор Несколько лет назад мне пришлось некоторое количество дней провести в одиночестве, в рериховском Наггаре. Просыпаться от ярких, сулящих зной, рассветных лучей и засыпать под звуки гимнов, раздававшихся в разных домашних храмах селения – с этими гремящими песнопениями символически кормили вареным рисом, разоблачали, укладывали на покой и в густеющей тьме убаюкивали статуи бесчисленных богов долины Кулу. Днем же я, покидая улицу маленьких гималайских отелей, проходил несколько сот метров до знакомой тропы, круто поднимавшейся в гору. И добираясь до стоящего на вершине старинного храма Кришны, обычно пустеющего в эти часы, шел мимо плещущего ручья, где местные юноши увлеченно совершали омовение; на поворотах сталкивался с нежными, зорко-темноокими отроковицами, несущими кувшины к источнику и от источника. В лесу меня со свирепым шипением обступали стаи обезьян и нехотя уступали дорогу. В посвисте закипающих под ветром ветвей мне чудилась древняя песня джунглей… В такие мгновения, когда дороже всего собственное непосредственное ощущение, не хотелось никаких литературных ассоциаций, никаких чужих слов. И все же я невольно вспоминал о том, что все здесь мною увиденное это – мир, воспетый Рабиндранатом Тагором и, по счастью, еще наяву существующий хотя бы тут, в отрогах Гималаев, но также и в городках Пенджаба и Тамилнада, в граничащих с манговым лесом селениях Бенгалии… Черпай из недр земли, раскрывай в весеннем цветенье Голос глубин, вековечные звуки, О манговый лес! Толика небесной души, ее на земле проявленье, Поведай нам тайну, шепни о разлуке Земли и небес. Голос твой ласковый слит с ветровым благовонным дыханьем, С пыльцою цветочной, жужжаньем пчелиным, О манговый лес! Он в сердце льется, роднится с неясным его упованьем, Страданьем, молчаньем, самосозерцаньем, С глубинным, — Со всем, что скрыто за тайной завес. (Перевод С. Шервинского) «Аристократом-художником» назвал его Джавахарлал Неру. Конечно, не только потому, что Рабиндранат Тагор (собственно, Робиндронатх Тхакур, но иная транскрипция во всем мире утвердилась) и в самом деле происходил из аристократической семьи, к тому же, благодаря коммерческим оборотам дедушки поэта, несметно богатой, обладавшей имениями, дворцами, сокровищами. Но прежде всего потому, что великий поэт оставался эстетом и индивидуалистом даже в буре всенародной освободительной борьбы, которой всегда безусловно сочувствовал. Бесспорно, он был рожден для того, чтобы жить вечностью и ее высокими мгновениями, говорить о самом главном – о любви и смерти, уходе: Облако молвило: «В путь мне пора», Ночь говорит: «Уходить я должна». Море вздохнуло: «Вот берег, Дальше не плещет волна». Печаль прошептала «Я след Его ног. Пребуду безмолвною в мире тревог». «Я» говорит: «Исчезаю. Здравствуй, вечная тишина». Вселенная шепчет: «Гирлянду почета Сплела я тебе, не забудь!» Небо сказало: «Сто тысяч светильников Твой осветили путь». Любовь сказала: «Из века в век Я бодрствую ради тебя, человек». Смерть говорит: «Ладьей твоей жизни Правлю я лишь одна». (Перевод В. Микушевича) Он жил такой напряженной, чуткой, одновременно всепоглощающей и жертвенной жизнью творца. Однажды записал в тетради: «Мысли несутся в моем уме подобно веренице птиц в небе. Мне слышен шум их крыльев». Казалось бы, что мудрецу до суетного и страждущего человечества… Но все-таки и все же… Кто был народней этого эстета! Кто бы еще так умел связать свою судьбу, свою личную историю с общей, рассказ о былой любви, вспоминаемой с острой болью, соединить с повествованием о повседневной жизни родного народа! Та женщина, что мне была мила, Жила когда-то в этой деревеньке. Тропа к озерной пристани вела, К гнилым мосткам на шаткие ступеньки. Названье этой дальней деревушки, Быть может, знали жители одни. Холодный ветер приносил с опушки Землистый запах в пасмурные дни. Такой порой росли его порывы, Деревья в роще наклонялись вниз. В грязи разжиженной дождями нивы Захлебывался зеленевший рис. Без близкого участия подруги, Которая в те годы там жила, Наверное, не знал бы я в округе Ни озера, ни рощи, ни села. Она меня водила к храму Шивы, Тонувшему в густой лесной тени. Благодаря знакомству с ней, я живо Запомнил деревенские плетни. Я б озера не знал, но эту заводь Она переплывала поперек. Она любила в этом месте плавать, В песке следы ее проворных ног. Поддерживая на плечах кувшины, Плелись крестьянки с озера с водой. С ней у дверей здоровались мужчины, Когда шли мимо с поля слободой. Она жила в окраинной слободке, Как мало изменилось все вокруг! Под свежим ветром парусные лодки, Как встарь, скользят по озеру на юг. Крестьяне ждут на берегу парома И обсуждают сельские дела. Мне переправа не была б знакома, Когда б она здесь рядом не жила. Ну, да, это перевод Бориса Пастернака, и словарь, стих, интонация – все пастернаковское, но ведь и Тагор, подлинный в своей проникновенности, здесь присутствует. Что в данном случае роднит переводимого поэта и поэта-переводчика? Ощущение связи поэзии и совести, желание и в любовной драме всегда соприкасаться с окружающей жизнью, с чужими существованиями, с народной гущей. Быть может, ненавязчивое, но убежденное толстовство того и другого писателя. Подобно графу Льву Толстому, потомственный заминдар, бенгальский помещик Рабиндранат Тагор решительно перешел на сторону малоимущих и угнетенных. Мысленно превращался в простого крестьянина, занятого своим трудом и живущего в одной деревне с любимой: «Розы те, что в час молитв очередной В воду с гхата их бросают богу в дар, Прибивает к гхату нашему волной…» Подобно Толстому, проповедовал ненасилие и проклинал дары цивилизации: Лес верни нам. Возьми свой город, полный шума и дымной мглы, Забери свой камень, железо, поваленные стволы. Современная цивилизация! Пожирательница души! Возврати нам тень и прохладу в священной лесной тиши. Эти купанья вечерние, над рекою закатный свет, Коров пасущихся стадо, тихие песни вед… (Перевод В. Тушновой) Между тем он нередко бывал в Европе, подолгу жил в Англии, слушал лекции в Лондонском университете, изучал литературу и музыку. Универсальный гений, он не боялся влияний и заимствований. В его ранних стихотворных сборниках воздействие романтической лирики Шелли сочеталось с образами санскритской словесности, а в написанной им музыкальной драме «Гений Вальмики» звучат то индийские мелодии, то ирландские песни. С годами усилилось влияние поэзии и натурфилософии Гёте. В конце концов, он был интернационалистом, возвышенным космополитом, решительно приветствовал ждущие человечество радикальные перемены. Одобрил разрушение феодальной морали, распад старинных, суровых форм семейной жизни. Произнес слово жалости и сострадания, обращенное к «неприкасаемым»… Но что поделать, если все равно и вопреки всему самым дорогим оставалось для него родное, выпавшее из истории захолустье! Узкая сельская улица, на которой и шатающийся без дела слон – не экзотика, а затаившийся на околице тигр – обыденность. И всюду – бурление не изменяющейся в основах жизни. В стихотворении «Переправа» нет осуждения тысячелетней косности – только правда и сердечная привязанность к маленькой вселенной, частице необозримой Индии: Через реку людей перевозит паром. Кто – из дома, а кто возвращается в дом. Две знакомых деревни по двум берегам, От зари до зари все в движении там. Сколько в мире крушений, столкновений и бед, Сколько помнит история с незапамятных лет, Сколько золота, крови, сколько попранных прав, Сколько новых корон порассыпалось в прах! Бесконечные смены стремлений сулят То амриту сладчайшую, то убийственный яд. Ну а здесь – их названья известны навряд — Только две деревушки друг на друга глядят. Ходит изо дня в день через реку паром. Кто – из дома, а кто возвращается в дом. (Перевод В. Тушновой) Он любил свою родину во всем ее многообразии, во всем многолюдстве. О, если бы он предвидел неимоверность ее нынешнего народонаселения, превратившего Индию даже не в континент – в целую планету! Впрочем, она и всегда была планетой… Он слышал «стон Хиндустана» и не был безучастен. Будущее виделось ему плывущим по Гангу на золотой ладье. Его песни превратились в народные. Две – одна об Индостане, другая о родной Бенгалии – стали соответственно гимнами Индии и поднявшейся из Восточного Бенгала Бангладеш (хотя это и мусульманское государство, а величайший из бенгальцев сохранил верность вере предков). Он основательно изучил христианский (или псевдохристианский) Запад и, как Достоевский, автор «Легенды о Великом инквизиторе», был в ужасе от всего увиденного и пережитого: С тех пор, как в чашу смерти Иисус Незваных ради, привлеченных шумом, Бессмертье положил своей души, Уж миновали много сотен лет. Сегодня он спустился ненадолго Из вечного жилища в бренный мир И увидал порок, что ранил прежде: Надменный дротик и кинжал лукавый, Свирепая изогнутая сабля. Сегодня быстро лезвия их точат Об камень, прочь отбрасывая искры, На фабриках огромных, полных дыма… (Перевод А. Ахматовой) Пожалуй, его творчество стало достойным, гордым, полновесным ответом Киплингу – отзывом с Востока. В 1913 году за стихотворный сборник «Гитанджали»(«Жертвенные песни»), переведенный самим Тагором на английский язык, он получил Нобелевскую премию. Замечательный случай (повторившийся с Томасом Манном), когда главные произведения лауреата еще не были написаны. И впереди – кажущееся неисчислимым количество стихотворных книг, романы, рассказы, драмы… Мировая слава Тагора не обошла и Россию. «Жертвенные песни» были у нас четырежды изданы в одном только 1914 году. До революции в переводе на русский вышли два собрания сочинений Тагора. Его стихи, проза, афоризмы были прочтены поэтами русского Серебряного века. Переимчивый Валерий Брюсов в «Подражании Рабиндранату Тагору» пытался скопировать «твердую форму», стилистически упирая на блаженную детскость этой нежащей бенгальской лирики: «Когда тебе, дитя, я приношу игрушки, Мне ясно, почему так облака жемчужны, И так ласкающе к цветам льнет ветер южный, – Когда тебе, дитя, я приношу игрушки». Забытый ныне Николай Баршев (своеобразный поэт и соавтор А.Н. Толстого в драматургии) писал: «А мечта – больная в клетке птица, Помнишь, как в «Письме царя» Тагора – Маленький Амал в окне томится, Верит, что письмо получит скоро». А Игорь Северянин создал почтительно-восхищенный и вдумчиво-рассудительный сонет на своем изысканном, не чуждом лиризма жаргоне: За синим кружевным массивом гор, Где омывает ноги Ганг у йога, Где вавилонская чужда тревога Блаженной умудренности озер, Где благостен животворящий взор Факиров, аскетически и строго Ведущих жизнь – отчизна полубога Под именем Рабиндранат Тагор. Он – простота, а в ней – душа вселенной. Знай, европейских предрассудков пленный: Твой ложен путь, проложенный в тщете. Услады ложны. Ложны мысли. Ложны Дела твои. Внемли, что полубожный Твердит поэт, чье сердце – в простоте. Его известность достигла и русских уездных городов и национальных окраин. Свою первую книгу «Солнечные кларнеты» (кстати, выдающуюся и лучшую, но все же изданную на родном украинском языке и не снабженную хотя бы пересказом содержания) Павло Тычина счел необходимым послать в Индию Тагору. По предложению грузинских поэтов Тициана Табидзе и Паоло Яшвили самый большой новооткрытый тифлисский духан был назван «Рабиндранат Тагор». Предполагалось, что людей искусства будут в этом заведении кормить и поить бесплатно – за удачно выбранное название. На вывеске был изображен благородной наружности индус в белых шароварах, держащий слона за уздечку… В 1930 году Тагор побывал в СССР и впечатление выразил в знаменитых «Русских письмах». Дыша собственной, в грезах взлелеянной социальной утопией («абстрактно-гуманной», с нашей точки зрения), он в целом приветствовал грандиозный социальный эксперимент. Но оказался всё же не так благодушен и наивен, как некоторые другие (хорошо оплаченные) почетные визитеры. Далеко не все безоговорочно хвалил, кое-что твердо осудил. В советское время его стихи перелагали многие мастера переводческого ремесла, и среди них – Борис Пастернак и Анна Ахматова. Явление Тагора было и для Запада и для России новым открытием Индии. Конечно, в новое время прозвучало несколько великих индийских имен. Из современников Тагора – прежде всего, имена Ганди и Вивекананды. Но в отличие от этих мыслителей, Тагор был еще и писателем. Поэтом, вероятно, самым значительным из тех, кого Индия показала миру через столетия после Калидасы и Кабира. Иноземные влияния влияниями, но всё же он – законный наследник индийской классической традиции. И разве не напомнят нам древнейшую драму эти прелестные стихи: О мать, Сегодня царский сын Проедет мимо нас. Тебе в хозяйстве помогать, Скажи, могу ль сейчас? Что мне надеть сегодня, мать, Как лучше волосы убрать? К лицу мне алый цвет иль нет? Не лучше ли зеленый? Мать, что с тобою? Почему Так смотришь удивленно? Я стану с края у окна, С дороги буду я видна, — Все ж знаю, путник на меня Взгляд бросит и умчится, Лишь флейты донесется звук, Как зов печальной птицы… И все ж сегодня царский сын Проедет мимо нас. Свой лучший не надеть наряд, Скажи, могу ль сейчас? (Перевод Т. Спендиаровой) Писал он под внутреннюю диктовку, быстро и легкими, светлыми красками: «Что-то от легких касаний, что-то от смутных снов, – Так возникают напевы – отклик на дальний зов. Чампак средь чащи весенней, полаш в пыланье цветенья – Подскажут мне звуки и краски, – путь вдохновенья таков…» (перевод М. Петровых). …Впервые на индийскую землю я вступил более четверти века назад. Был и в Бенгалии, видел ту Калькутту, о которой сказано, что тот, кто ее узрел, будет стремиться любой ценой в нее вернуться. Экскурсию во дворец Тагора не позабыть. Тогда в громадном городе туманов и фантастических видений день и ночь грохотали спорящие рупора конкурирующих компартий. Одной из них дом поэта был захвачен и превращен в маоистский университет. На большом лугу перед монументальным зданием, прямя спины и слегка наклоняя взоры к марксистской литературе, сидели на траве молодые партийцы, а также и седовласые ветераны в белых рубашках и красных пионерских галстуках. Во дворце же была постоянно действующая экспозиция рисунков Тагора, его легкокрылой, как мотыльковые крылья, живописи, выполненной красками, сделанными из цветов Индии. Эти краски не выцвели, не вылиняли, не потускнели… Я и сам не знаю к сокровищнице пути, Руками ее не взять, словам до нее не дойти. Так возьми же сама, что сочтешь ты всего желанней, Всего чудесней, — Тем дороже подарок, чем он нежданней, Чем неизвестней, Как дуновенье благоуханья, — Цветок иль песня… (Перевод М. Петровых) Михаил Синельников Последняя поэма Перевод Аделины Адалис Ветер ли старое имя развеял. Нет мне дороги в мой брошенный край. Если увидеть пытаешься издали, Не разглядишь меня, Не разглядишь меня, Друг мой, прощай… Я уплываю и время несет меня C края на край. C берега к берегу, с отмели к отмели… Друг мой, прощай! Знаю, когда-нибудь с дальнего берега Давнего прошлого Ветер весенний ночной принесет тебе вздох От меня. Ты погляди, Ты погляди, Ты погляди, не осталось ли что-нибудь После меня. В полночь забвенья на поздней окраине Жизни твоей. Ты погляди без отчаянья, ты погляди Без отчаянья. Вспыхнет ли, примет ли облик безвестного образа Будто случайного? Примет ли облик безвестного образа, Будто случайного… Это не сон, Это не сон, Это вся правда моя, Это истина. Смерть побеждающий вечный закон — Это любовь моя. Из книги  «Вечерние песни»  («Шонддха Шонгит») 1881 Ночь О ночь, одинокая ночь! Под необъятным небом Сидишь ты и что-то шепчешь. Глядя в лицо вселенной, Волосы расплела, Ласкова и смугла… Что ты поешь, о ночь? Снова слышу твой клич. Но песен твоих доныне Я не могу постичь. Дух мой тобой вознесен. Взоры туманит сон. И кто-то в глуши души моей Песню твою поет, о любимая. Голосом легким твоим Вместе с тобой поет — Словно родной твой брат Заблудился, в душе одинок, И тревожно ищет дорог. Он гимны отчизны твоей поет И ждет ответа. И, дождавшись, навстречу идет… Будто беглые звуки эти Будят память о ком-то былом, Будто смеялся он здесь, и плакал, И звал кого-то в звездный свой дом. Снова он хочет сюда прийти — И не может найти пути… Сколько ласковых полуслов и стыдливых полуулыбок, Старых песен и вздохов души, Сколько нежных надежд и бесед любви, Сколько звезд, сколько слез в тиши, О ночь, он тебе дарил — И во тьме твоей схоронил!.. И плывут эти звуки и звезды, Как миры, обращенные в прах, В бесконечных твоих морях. И когда на твоем берегу я сижу, одинок, Окружают песни и звезды меня, Жизнь меня обнимает, И, усмешкой маня, Уплывает вперед, И цветет, и блекнет вдали, и зовет… Ночь, я нынче пришел опять, Чтобы в очи твои глядеть, Я хочу для тебя молчать И хочу для тебя петь. Там, где прежние песни мои, и мой потерянный смех, И мечтаний забытых рой, Сохрани мои песни, ночь, И гробницу для них построй. Ночь, я вновь для тебя пою, Знаю, ночь, я любовь твою. Песнь укрой от пристальной злобы. Схорони в заветном краю… Будет медленно падать роса, Будут мерно вздыхать леса. Тишина, подпершись рукою, Осторожно придет туда… Лишь порою, скользнув слезою, Упадет на гробницу звезда. Из книги  «Картины и песни»  («Чхоби о чан») 1883 Йог Величав и одинок, руки простирает йог, Глядя на восток. На закате – лунный рог, море плещется у ног, Небосвод глубок. Перед йогом – меркнет мгла, свет исходит от чела, На лице – покой. Чуть решается дохнуть на его нагую грудь Ветерок морской. Широко простор открыт. Посреди миров стоит Одинокий йог. Он огромен и космат, волны робкие дрожат, Лишь коснутся ног. Нерушима тишина, мир объят пучиной сна, Но незаглушим Голос моря – он поет, славя солнечный восход Гулом громовым. Йог один на берегу. Волны тают на бегу… И в душе его Необъятный океан, даль, ушедшая в туман, За предел всего. Йог, молчание храня, стережет рожденье дня, Далью окружен. За его спиною ночь тихо уплывает прочь, Погружаясь в сон. Там – небесная река – Ганга мчит сквозь облака Звездный свой поток. Там – темнеющий закат, здесь – сиянием объят Неподвижный йог. Словно светом божества, озарилась голова Солнечным огнем. А на западе, вдали, угасает ночь земли Пред возникшим днем. Над бескрайностью зыбей яркой россыпью лучей Запылал восход. Тайны величавей нет, чем сияющий рассвет Над лазурью вод. Вся морская глубина света теплого полна, Смотрит на восток, — Разогнав туман густой, рдеет лотос золотой, Огненный цветок. И светлы и горячи, обоймут его лучи Весь земной предел. Поднял руку йог-всевед и стихи священных вед Медленно запел. Из книги  «Диезы и бемоли»   («Кори о комол») 1886 Конец весны Ушла весна, ушла весна – и песнь не родилась. Прошла цветения пора. Цветов опавших веера Вокруг дерев лежат, светясь. Ушла весна, ушла весна – и песнь не родилась. Но разве этою весной не рокотал шмелиный рой, Жасмин не расцветал в свой час? Но разве резвый ветерок внезапно изнемог И, рощ не взволновав, угас? Ушла весна, ушла весна – и песнь не родилась. Звенело столько птиц вокруг! Но все они умолкли вдруг, И лес не кончил свой рассказ. Грустят усталые уста, и ярмарка садов пуста, И вечер настигает нас. Ушла весна – и песнь не родилась. Последний вечер у весны, – и вот глаза мои темны, Иду к тебе, тоской томясь, Я без венка на этот раз… Слезами флейта залилась. И ты не подымаешь глаз. Ушла весна – и песнь моя не родилась, не родилась. Руки Кого мечтают обвить эти руки-лианы? Кому, рыдая, твердят: «Не уходи… постой…»? Рук рокочущий зов полон такой тоской! Как безумен их трепет, безмолвный и безымянный! Слова и тайны сердец они приносят нежданно, Чтоб гибкими письменами телу сказать о них. Они умащают душу нежностью несказанной, Шепот их прикасаний так чарующе тих! Юности светлый венок с себя безропотно скинув, На тебя надевают руки благоуханный венок, Руки несут тебе влюбленного сердца корзину И ставят корзину наземь у твоих запыленных ног. Пусть оплетут навек тебя лианы любви. Не прерывай объятья, рук заплетенных не рви. Из книги  «Образ любимой»   («Маноши») 1890 Герой Бенгалии За стенкою Бхулубабу, худея от изнеможения, Читает громко таблицу умножения. Здесь, в этом доме, обитель друзей просвещения. Юный разум познанию рад. Мы, В. А. and М. А.[1 - B. A. and M. A. («Bachelor of arts» и «Master of arts») – бакалавр искусств и магистр искусств.], я и старший мой брат, Три главы прочитали подряд. Жажда знанья в бенгальцах воскресла. Мы читаем. Горит керосин. Возникает в сознании много картин. Вот Кромвель, воитель, герой, исполин, Обезглавил владыку Британии. Голова короля покатилась, как манговый плод, Когда его палкою с дерева мальчик собьет. Любопытство растет… Мы читаем часы напролет Все настойчивей, все неустаннее. За родину жертвуют люди собой, Вступают они за религию в бой, Расстаться готовы они с головой Во имя возвышенного идеала. Откинувшись в кресле, читаю я жадно. Уютно под крышей у нас и прохладно. Написаны книги разумно и складно. Да, читая, узнаешь немало. Помню я имена тех, кто в поисках знания Во власти дерзания Пустился в скитания… Рожденье… Кончина… За датою дата… Понапрасну минуты не трать! Это все записал я в тетрадь. Знаю: многим пришлось пострадать За правду святую когда-то. Ученые книги листали мы, Своим красноречьем блистали мы, Кажется, взрослыми стали мы… Долой унижение! Долой подчинение! Зубря день и ночь, за свои мы воюем права. Большие надежды, большие слова… Поневоле тут кругом пойдет голова, Поневоле придешь в исступление! Мы не глупей англичан. Страх перед ними забудь! Мы от них отличаемся с виду чуть-чуть, Так ведь не в этом же суть! Мы – дети Бенгалии славной, Мы британцам уступим едва ли. Мы книги английские все прочитали. Пишем к ним комментарии мы на бенгали. Перья нам служат исправно. «Арийцы» – Макс Мюллер[2 - Макс Мюллер (1823 – 1900) – немецкий филолог, востоковед, автор монументального труда «Священные книги Востока».] изрек. И вот мы, не зная тревог, Решили, что каждый бенгалец герой и пророк И что не грех нам теперь отоспаться. Мы не допустим обману! Мы поднапустим туману! Позор не признавшим величия Ману[3 - «Законы Ману» – свод законов древней Индии (III в. до н. э.), установивший деление общества на четыре касты и церемониал брахманского богопочитания.]! Священный мы трогаем шнур[4 - Священный шнур носили представители трех высших каст (у каждой касты он был из особого материала).] и клянем святотатца. Что? Мы не великие? Ну-ка, Пускай клевету опровергнет наука. Наши предки стреляли из лука. Или об этом не сказано в ведах? Мы громко кричим. Разве это не дело? Доблесть арийская не оскудела. Мы будем кричать на собраниях смело О наших былых и грядущих победах. В размышленье святой пребывал неустанном, Рис на пальмовых листьях мешал он с бананом, Мы святых уважаем, но тянет нас больше к гурманам, Мы приспособились к веку поспешно. Мы едим за столом, ходим мы по отелям, Не являемся в классы по целым неделям. Мы чистоту сохранили, к возвышенным шествуя целям, Ибо Ману прочли (в переводе, конечно). Сердце при чтенье Самхиты[5 - Самхита – один из четырех сборников вед, древнейших памятников индийской словесности.] восторгом объято. Однако мы знаем: съедобны цыплята. Мы, три знаменитые брата, Нимай, Непах и Бхуто, Соотечественников просветить захотели. Мы волшебною палочкой знанья у каждого уха вертели. Газеты… Собранья по тысяче раз на неделе. Мы всему научились как будто. Стоит услышать нам о Фермопилах, И кровь, словно лампы фитиль, загорается в жилах. Спокойными мы оставаться не в силах, Марафон вспоминая и славу бессмертного Рима. Разве неграмотный это поймет? Разинет он от изумления рот, И сердце мое разорвется вот-вот. Жаждою славы томимо. Им бы хоть о Гарибальди прочесть! В кресло бы тоже могли они сесть, Могли бы бороться за национальную честь И за успехи прогресса. Говорили бы мы на различные темы, Сочиняли бы дружно поэмы, В газетах писали бы все мы, И процветала бы пресса. Но об этом пока и мечтать неуместно. Литература им неинтересна. Дата рождения Вашингтона им неизвестна, Не слыхали они о великом Мадзини. А ведь Мадзини – герой! За край он боролся родной. Отчизна! Лицо от стыда ты закрой! Невежественна ты поныне. Обложился я грудами книг И к источнику знания жадно приник. Я с книгами не расстаюсь ни на миг. Неразлучны со мною перо и бумага. Опахало бы мне! Кровь горит. Вдохновеньем охвачен я властным. Насладиться хочу я прекрасным. Стать стилистом хочу первоклассным, Во имя всеобщего блага. Битва при Незби[6 - В битве при Незби, деревне в Англии, сторонники парламента одержали решающую победу над роялистами.]… Читайте о ней! Кромвель бессмертный титанов сильней. Не забуду о нем до кончины своей! Книги, книги… За грудою груда… Ну, хватит читать! Поясница болит у меня. Эй, служанка, скорей принеси ячменя! А-а, Нони-бабу! Здравствуй! Третьего дня В карты я проиграл! Отыграться бы нынче не худо. Новобрачные Брачное ложе Муж Жизнь моя, на исходе вечер, Подойди! Счастье первой встречи, Несравнимо ни с чем оно. Глаза, что ресницами скрыты, Подыми, – друг на друга открыто Нам смотреть отныне дано. Не робей, мне себя вверяя. Наши сердца, замирая, Слиться должны в одно. В забытьи мы, одни на свете, Тянем мед из одних соцветий, Этот мед – как вино. От рожденья пламя разлуки Обрекало сердце на муки, С той поры оно спалено. Одинокий, я жил в пустыне. Жажду мне утолять отныне В море юной любви суждено. Ты, редчайшая из жемчужин, Скажи: «Только ты мне нужен, Лишь тобою сердце полно!» Я в объятьях голубку спрячу… Стой! Куда ж ты уходишь, плача? Жена Няня ждет. Спать пора давно! Через два дня Муж Любимая, что с тобою? Что лишило тебя покоя? Чем, скажи, ты огорчена? Не росинки ли слезы эти, Что роняет в траву на рассвете, Потеряв звезду, вышина? Иль, укрывшись зеленой завесой, Это плачут богини леса, Оттого что прошла весна? Или память, сложив ладони, Над могилой надежды стонет, Слезы льет над ней, смятена? Не звезда ль это, падая в бездну, На бездушный холод небесный Ночи жалуется, грустна? Бледность эта откуда, истома? Жена Я забыла котенка дома, Как я буду играть одна? Во внутреннем дворе Муж Чарам юной красы покорны Даже травы. На ложе из дерна Что ты делаешь, жизнь моя? К пальме ты прислонилась устало, На горячий висок упала Непокорных волос струя. Возле ног твоих в нетерпенье Вьется ключ. Неумолчно пенье Переливчатое ручья. Солнце в мареве зноя слепнет. Сладко дремлешь под плеск и лепет Ты в объятиях забытья. Вижу: в блеске твоем увяли Сорванные цветы шефали, Ароматом тебя поя. Доплести гирлянду не можешь, Все о чем-то грустя, тревожась, Чей-то образ в душе тая. Грусть о ком навевает, – ответь мне, — Качая подвески, ветер? Кем согрета мечта твоя? О ком это шепчутся пчелы? Перед ульем их пляс веселый, Непрестанная толчея. В тишине прохладного сада Что, скажи, ты припомнить рада? Речь тебе вспоминается чья? Сад безмолвствует. Пали росы, Что ты делаешь здесь, откройся! Жена Ем зеленые сливы я. Муж Недомолвки мне нестерпимы, Поделиться хочу с любимой, В сердце радость и боль накопив, Не по силам мне бремя это, Дорогая, я жду ответа На мучительный свой призыв! Утро всходит, росу роняя. И в душе, почему – не знаю, Чувств весенних высок прилив. Ветер молит бутон малоти[7 - Малоти – растение, цветущее ароматными мелкими белыми цветами.], Льнет к атласной упругой плоти, Лепестки прохладой обвив. Не молчи, не ввергай в унынье, Пусть надежду сулит отныне Взор твой ясный, что так пуглив. Полуробко, полусмущенно Сердце другу открой, спаленный Дух мой ласкою оживив. Безутешно, всегда несыто, Для тебя мое сердце открыто, Дорогая, пока я жив; Твоему повинуясь слову, Сделать все для тебя готово. Окрыляет любви порыв. Жизнь отдам, чтобы клад бесценный Отыскать тебе во вселенной, Все препятствия сокрушив, Пусть же воля твоя свершится, Что ты мне повелишь, царица? Жена Дай еще мне немного слив! Муж Твоего участья лишенный, Ухожу я, опустошенный, Любви покидаю храм. Пусть сердце твое как льдинка — Быть может, хотя б слезинка К твоим упадет ногам? Постигнешь ли боль разлуки? Протянешь ли вслед мне руки, Дав волю любви словам? Проснется ли чувств томленье? Узнаешь ли сожаленье, Что пришлось разлучиться нам? Найдешь ли себе отраду В тишине безлюдного сада, Где место одним лишь снам, Где век тоске не уняться?.. Чем сможешь ты там заняться? Жена Замуж куклу свою отдам. Из книги  «Золотая ладья»   («Шонар тори») 1893 Золотая ладья Хлещет ливень, и мрак небеса заволок. Я стою у реки. О, как я одинок! Мой урожай был к сроку сжат, У ног моих снопы лежат. Река размыла перекат, Блещет стремнины клинок. Хлещет ливень. Я жду. Я до нитки промок. Я один на пустынном прибрежном лугу. Что на том берегу – разглядеть не могу. Чуть вырисовывает мгла Штрихи деревьев у села, А хижины заволокла. Здесь, на этом пустом берегу, Ни души. Я один на прибрежном лугу. Чу! Над бездной реки чья-то песня слышна! Я узнал эту песню! Все ближе она. Над лодкой парус распростерт, Он реет, он полетом горд. Бессильно бьется в твердый борт Речная волна. Эта песнь мне знакома! Все ближе она! Друг мой, в какой направляешься край? Погоди! Прошу тебя – не уплывай! Хотя б на миг причаль! Постой! Возьми мой урожай с собой! Потом отчалишь в край любой. Только мой золотой урожай Ты в ладью забери. Хочешь – людям отдай! Все возьми. Все тебе до зерна отдаю. Погляди, нагрузили мы лодку твою, Я здесь трудился столько дней! На ниве я стою своей, Ни колоска теперь на ней. Я один у причала стою. Ты возьми и меня в золотую ладью! Места нет, места нет, слишком лодка мала, Много места поклажа моя заняла. Наш край безмолвен, а над ним Клубятся тучи, словно дым. Над полем я стою пустым, Все я отдал дотла. Далеко золотая ладья уплыла. Пробный камень Пропыленный, косматый безумец идет, Он жаждет в пути камень пробный найти, Губы сжав, шагает вперед и вперед, Он бесплотен, как дух, безмолвен и глух, Лишь глаза не погасли. Горят в ночи, Словно два светляка, словно два уголька, Каждый камень ощупывают их лучи, К тем, кто бедно одет, в людях жалости нет, Не накормят, не пустят тебя на порог. Ты в пыли, в грязи – ни о чем не проси, Кто к тебе снизойдет? – ты нищ и убог! Сколько бед и невзгод! Но скиталец бредет, Гордится свободою и нищетой. Он всегда презирал благородный металл, Пробный камень дороже казны золотой. Море вздыбилось, море скитальцу грозит, На пути, как стена, вырастает волна, Глядит, не мигая, бездонный зенит, Хохочут ветра, и с утра до утра Море злобно смеется оскалом волны. Над сверканьем вод утром солнце встает, Вечерами всплывает светильник луны. Стихнет шторм – и тогда что-то шепчет вода; Океану поручено тайну беречь, Но поведать он рад, где скрывается клад. О! Когда б могли мы понять его речь! Не томясь, не скорбя, он поет для себя, Увлеченный пеньем, забыл обо всем. Люди шли, кто куда, прошли – ни следа. Странник ищет камень и ночью и днем. По преданью, возник в незапамятный год Первой звездочки свет (так золота след На поверхности пробного камня сверкает). И один за другим к прибрежьям седым Любопытные боги и духи пришли, Поглядели на дно – в пучине черно; Стояли в молчанье, склонясь до земли; Тих был моря напев. Тогда, осмелев, В пучину они погрузились – и вмиг Устремились ко дну, возмутив глубину, Взбаламутили вечный подводный тайник, А из пены густой, блистая красой, Лакшми[8 - Лакшми – богиня счастья, красоты, изобилия, супруга бога Вишну.] вышла – богиня с ясным челом. Здесь, у пенистых вод, нынче путник бредет, Пробный камень ищет и ночью и днем. Он устал, но встает и шагает опять, Сколько минуло лет! – камня пробного нет, Нет надежды – осталась привычка искать. Так всю ночь напролет птица друга зовет, Но, навеки покинута, вечно одна, Не умолкнет и днем, тоскует по нем, Нет надежды – и все же поет она. Океаном века? правят боль и тоска, Он кого-то зовет – не зная кого. В пустынный простор он объятья простер, Вечный поиск – предназначенье его. Мир в движенье всегда – звезд кочуют стада, Вечно ищет кого-то в скитанье своем, Так над пеной морской, забыв про покой, Странник ищет камень и ночью и днем. Как-то встречный мальчишка кричит: «Постой! Где ты цепь эту взял? Сверкает металл. Опоясан ты цепью, видать, золотой!» И тот – потрясен: явь или сон? Золото?.. Цепь ведь железной была! Он ощупал ее – золотое литье! Странное дело! Как цепь тяжела! Мутным стал взор, руки путник простер И, рыдая, упал на дорогу, во прах. Труден был путь. Тот миг не вернуть, Когда камень заветный держал он в руках! Брел ночь он и день, трогал каждый кремень, Не глядя, прикладывал к цепи своей. Как тут горю помочь? Отбросил он прочь Пробный камень – один меж сотен камней! Солнце сонно садится над ясной водой, Позолочен простор, весь в огне кругозор. Снится тихому вечеру сон золотой. Человек изнемог, но бредет на восток, Снова ищет он то, что, найдя, не нашел. Изможден, изнурен, сутулится он, Сердце высохло, словно поверженный ствол. Тропы тянутся вспять, ни души не видать, Тропы тянутся из ничего в никуда. Пути далеки, бескрайни пески, Ночь окутала мир, ни пути, ни следа. Быть полжизни в пути, мысля: «Только б найти!» На миг прикоснуться, не зная о том! И полжизни опять тому же отдать, — Пробный камень разыскивать ночью и днем. На качелях Буду играть со своею душой. Без устали льет Ливень всю ночь напролет. Плачет небо. Тревожна ночная пора. Мы будем сегодня играть до утра. Утлый мой плот в этом празднестве диком плывет. На жизнь и на смерть игра идет Всю ночь напролет. Взвихрены воздух и воды. Стихия, грозна ты сейчас! Раскачивай нас! И ветры качают во весь размах, Как тысячи якшей[9 - Якши – мифические существа, хранители сокровищ бога богатства – Куберы.], хохочут впотьмах, Ветры безумствуют, ветры ревут, разъярясь. Буря, разгул твой и небо и землю потряс. Раскачивай нас! Душа замирает, сегодня душе не до сна, В смятенье она, Робко прижалась ко мне, чуть дыша. Чувствую я, как трепещет душа. Сердце дрожит – как близко душа, как нежна! В страхе сегодня она, восторгом полна, Трепещет она. Я убаюкивал душу, я усыпить ее смог И чутко стерег. В цветах, на супружеском ложе моем, Была душа со мною вдвоем. Я от печалей упрятал ее и тревог, Я заточил ее в тайный, укромный чертог И нежно берег. Губы, глаза целовал я душе моей, милой моей Все нежней и нежней. На грудь мне склонилась ее голова, Шептал я ей лучшие в мире слова. Лучшее все я дарил ей: бери и владей! В лунные ночи я песни наигрывал ей И пел все нежней. Ласки пресытили душу, усталую сон охватил, Лишил ее сил, Гроза бы ее разбудить не могла, Ей стала гирлянда цветов тяжела, Спутались ночи и дни, полумрак наступил, Стала душа безразличной, остыл ее пыл, Проснуться нет сил. Я заласкал мою душу, увяла она взаперти. Как ей жизнь обрести? Светильники свадебной ночи чадят, Стою, озираясь, тревожен мой взгляд. Вянут в гирляндах цветы, больше им не цвести. Все, что отверг я – мечтатель! – в начале пути, Хочу обрести. Пусть же сегодня игра на жизнь и на смерть идет Всю ночь напролет. На гибельных этих качелях вдвоем, Держась за канаты, в полете замрем. Пусть ураган нас толкает вперед, Пусть продолжается этот безумный полет Ночь напролет. Раскачивай нас! Раскачивай нас! Буйствуй, стихия! Качни еще раз! Вновь подруга со мной, не свожу с нее глаз. Разбудил ее бури неистовый глас. Бьется кровь моя, пламень ее не погас. Буря в сердце моем с непогодой слилась. А у подруги коса расплелась, Гирлянда цветов развилась, ткань покрывала взвилась, Браслеты звенящие сотрясает неистовый пляс. Раскачивай нас! Налетай, ураган, сокруши, оглуши. Все одежды сорви, все покровы с души! Пусть она обнаженной стоит, не стыдясь! Раскачивай нас! Я душу обрел, мы сегодня вдвоем. Без боязни друг друга опять познаём. В безумных объятьях сплелись мы сейчас. Раскачивай нас! Пусть безумцам откроется мир без прикрас! Раскачивай нас! Из книги  «Пестрое»  («Читра») 1895 Счастье Сегодня безоблачно. Чист небосклон и глубок, Нежнее улыбки дружеской ласкающий ветерок Обвевает грудь и лицо, тихонько проносится мимо — Словно одежды витают незримо Спящей богини Заката. Лодка плывет Вдоль Падмы спокойной, по лону недвижных вод. Полузатопленный, тянется берег песчаный Длинной косой, словно выполз из океана Сказочный зверь погреться на солнце. Тень, В деревьях таясь, погрузила дома деревень В сумрак. Виясь, полоска дороги, Где оставили след прохожих бесчисленных ноги, Мимо поля бежит окунуться в реку, Подобна томимому жаждой, иссохшему языку. Крестьянки, по шею в воде, продолжают свои разговоры, Неснятых одежд концы поток увлекает нескорый. Милый слушаю смех, в привязанной сидя ладье, Под легкий шорох волны, в блаженном своем забытье, Старый рыбак сети плетет, – веселый Скачет в брызгах, с хохотом громким, сынишка голый, Падма, как мать, терпелива и с ним не строга. А я со своей ладьи любуюсь на берега. Какая голубизна прозрачнейшая сегодня! Какими цветами горят в сиянии полдня Воды, земля и леса! Из рощи прибрежной Ветер доносит нежный Цветущих манго дыханье, порой И усталое пение птицы… Покой В душе у меня. В мгновения эти Кажется: счастье так просто на свете! Так аромат изливают деревья, цветя, Так улыбается дитя, Когда с доверьем своим беспечным Ручонками тянется к первым встречным, И щедрость младенческих влажных губок — Словно амриты небесной кубок. Флейты вселенной льются звучания И погружаются в небо, в его голубое молчание. Как передам эти звуки? В ритме каком, Чтобы, слышные мне, откликнулись в сердце другом? Обычным словом земным Как передам этот дар тому, кто мною любим? С какою улыбкой в глазах, с какой теплотою участья Их в жизнь претворю?.. Легкое счастье В радости светлой внеси под кров своего Тихого дома. Если же стиснешь его, Легкое счастье поникнет, без сил. Миг – и исчезнет: счастье ты упустил! В поисках долгих земные исходишь пути, — Но где же его найти? С сердцем, полным до края и просветленным, Я взором смотрел влюбленным На тихие-тихие воды, на небо в лазоревом свете И думал: счастья нетрудно достичь на свете. Старый слуга Глуп, невоспитан, нескладен на вид он и рожей на черта похож, Если в доме пропажа, вещь не ищется даже, — Кешта взял, следа не найдешь. Я проклял отца и деда его, а он ничего — словно сердца нет. За службу старик получать привык ударов более, чем монет. Вовек Кешта сам не явится к вам, ори до зари, коли в чем нужда, А он, чтоб не слушать, заткнет себе уши или уйдет неизвестно куда. Из хрупкой вещицы, если рядом случится хоть миг простоять, он сделает три. А из трех, что вы дали, и одну-то едва ли сохранит у себя от зари до зари. Ночей ему мало, уснуть где попало способен он среди дня, Давно его рады избить без пощады друзья мои и родня. «Казнить тебя мало! – кричу я бывало. — Бездельник страшней врага!» И все же, признаться, мне жаль с ним расстаться — как-никак, а старый слуга. Жена заявила: «Нет силы, мой милый, дом наш разграблен им, Постели нет в доме, хоть спи на соломе вместе с Кештой твоим. Одежду, посуду, циновки, что всюду висели, девал он бог весть куда. Где он верховодит, там деньги уходят, словно в песок вода. С подобным слугою не знаешь покоя, — он в отлучке целые дни, Терпеть я готова любого другого, а Кешту гони, не тяни!» Как спорить мне с нею? От злости краснею, С базара его волочу, Гремя громче грома: «Исчезни из дома, больше видеть тебя не хочу!» Он уходит прочь, где-то бродит ночь, поутру же, когда встаю, Он рядом опять: «Как изволили спать?» — и трубку набьет мою. Не хранит обид тот, кто часто бит, дал огня – и вся недолга, Хоть до смерти бей, не уйдет, злодей, — как-никак, а старый слуга. Но в один из дней пал на долю мне в крупной сделке изрядный куш, И подумал я, если вся семья бога чтит, пусть хотя бы муж Съездит в Бриндабон[10 - Бриндабон (Бриндаван) – священная роща на берегу Джамуны, где бог Кришна предавался любовным утехам с пастушкой Радхой.], помолиться он сможет Кришне и за жену. Грех жены – мой грех, денег нет на всех, и не слать же ее одну! Браслетами тонко звеня, вещи в узлы для меня собрала, как должно, жена И, заплакав, сказала: «Горя видел ты мало, но с Кештой хлебнешь до дна!» Я вскипел тогда: «Если в нем беда, пусть поедет хоть Ниборон!» Собран весь багаж, подан поезд наш, и уже позади перрон. Стоянка в Бурдване, и там лишь, не ране, с Кештой столкнулся я, Хитер старикашка – он понял: мне тяжко и трубка пуста моя. Кричал я полдня: «Когда от меня ты уйдешь хоть на два шага! Уезжай назад!» – а в душе был рад — как-никак, а старый слуга. Вот и цель – Шридхам, всех приезжих там грабят панды[11 - Панда – проводник богомольцев во время паломничества к святым местам.], крича о том, Что приют дадут и к святым сведут. Мы, отбившись от них с трудом, Славный дом нашли, дни за днями шли, я уже обжился вполне И друзей завел, заявив, что, мол, жить приятно хочется мне. Но к девушкам Браджа[12 - Брадж – местоположение Бриндабона.] я холоден стал, и Кришна меня волновать перестал, и стали цветы не нужны, Исчезла граница ночи и дня, – оспа стрелой поразила меня и сказала: «Дни сочтены!» Чуть свалился я, как мои друзья поразъехались кто куда, И за брата брат умирать не рад, Кешта лишь не сбежал тогда. В неродном краю кончить жизнь свою человеку трудней вдвойне. Как отец родной, он ходил за мной, — умирать не давал он мне. На Кешту гляжу, подойти прошу, мысль о нем и та дорога, Он ни день, ни ночь не отходит прочь, — как-никак, а старый слуга. «Ну, хозяин, как?» – говорит чудак и лекарство вливает в рот; Мой лоб – что огонь: на лоб мой ладонь кладет он – не ест, не пьет. «Будешь вновь здоров, под родимый кров к старой матери и жене, Избежав беды, возвратишься ты», — он твердит неустанно мне. Что ж, конец скрывать, я уж стал вставать, когда с Кештой стряслась беда. Я вот ем и пью, и болезнь мою взял старик на себя тогда. Он стонал три дня, звал в бреду меня, — так и принял последний час. Есть грустить с чего; гнали мы его, — а теперь он ушел от нас. Я в тоске, друзья, безутешен я, — чересчур уж судьба строга. С чем идти домой? – Умер спутник мой, — как-никак, а старый слуга. Два бигха[13 - Бигх – мера площади, около четверти гектара.] земли Я имел два бигха, – их нет, землю забрал сосед, не дав ничего взамен. Раз он мне сказал: «Твой участок мал, продай-ка его, Упен». Я ж ему в ответ: «Конца-края нет земле твоей, господин, Что продам я? Бог сохранить помог мне всего лишь клочок один». Но уперся он: «Если ты умен, то уступишь участок мне, Я решил свой сад обратить в квадрат, ширину приравнять к длине, Не мешай, дружок!» Душу страх обжег, и, молитвенно руки сложив на груди, Пересохшим ртом я шепнул: «Мой дом, мой посев, раджа, пощади. Тут отец и дед семь десятков лет лили пот, земля – наша мать. Не избыть беды тем, кто в миг нужды может старую мать продать». Захрипел бабу, закусил губу, почернел лицом, словно ночь: «Спорь, коль хватит сил, я тебя просил, а теперь проучить не прочь!» Пять недель прошли, и насчет земли был составлен ложный указ: Взял мой дом судья за долги, хоть я не был должен на этот раз. Жизнь голодных гнет, ненасытен тот, у кого завелась деньга. Что считать гроши? Ведь рука раджи грабит нищего, как врага. Я молил, чтоб бог мне помог, чем мог, и мольбы мои впрок пошли, — Появясь во сне, подарил он мне мир огромный вместо клочка земли. И вот я – аскет, как саньяси[14 - Саньяси – отшельник, аскет.], одет, пил воду из рек, где вода свята, Тешил свой взор громадами гор, посещал святые места. Но ни на море синем, ни в желтой пустыне, нигде – ни вблизи, ни вдали, Даже во сне не случалось мне позабыть о двух бигхах родной земли. На рынках кричащих, в молельнях и чащах промчались пятнадцать-шестнадцать лет, И открылось уму, что бежать ни к чему, ведь спасенья от памяти нет. Привет, привет тебе, мать! Как не узнать бенгальской земли! Рокот Ганги и воздух родной, полный ласковой тишиной, счастье мне возвратить смогли. Вот поле… Вот лес… Голова небес склонилась к твоим стопам, А в манговых рощах птицы поют, надежен там прохладный приют, приготовленный пастухам. Деревни, как птичьи гнезда, хранят из теней сплетенный наряд и покой, А водоемы, что с детства знакомы, зовут зачерпнуть прохладу рукой. Бенгалка с кувшином идет не спеша, трепещет душа, и глаза мокры… Как сладко сказать земле моей: «Мать», встретив ласковый взор сестры. Промчались два дня – и вокруг меня места родные, – мой сон давнишний. Тут все как вчера: и дом гончара, и колесница Вишну. Вот рынок, вот храм, вот склады, а там тропа, что давно знакома, Я еле дышал, когда добежал бегом до родного дома. Земля, о стыд, о позор! – Ты изменила мне, тщетно блуждает взор — от прошлого нет следа. Так, значит, вот какова ты, мать, может любой тебя пожелать, и отдашься ты без стыда. Все уважали тебя, пока была ты матерью бедняка и жила от его трудов. Кто смел бы дурное сказать о земле, скромно несущей в своем подоле? груз овощей и плодов? А ныне порочною стала ты, тебя украшают листва и цветы, твой новый наряд богат. О горе! Постигнуть не в силах я, как ты смогла изменить себя от головы до пят. Я, нищим ушедший в чужие края, сюда вернулся            ради тебя, Взгляни: Я оборван… Чудовище! Ты, пока я страдал, облачалась в цветы, улыбалась ночи и дни. Гордишься ты милостями богача, а я так надеялся, миг улуча, увидеть прежней тебя, Но от минувшего нет и следа, душу мне ранит твоя красота, я плачу, былое любя, В те дни для хозяина-бедняка ты, как амрита, была сладка, а ныне цветут цветы. Ты ими украшена, ты весела… Но слушай, богинею ты была, рабынею стала ты… Словно чужой, с пустою душой на все я смотрел в упор, И взор мой набрел на манговый ствол, памятный с давних пор. Я сел у корней, а горе во мне притихло и замерло начеку, — Детство и мать я стал вспоминать, чтоб разогнать тоску. Вспомнилось, как в грозовую ночь сны прочь отлетали от глаз; Как спелые манговые плоды, лишь ветер, бывало, встряхнет сады, собирал я в рассветный час. Вокруг оглядевшись, я вспомнил пруд; из школы сбежав, мы прятались тут когда-то очень давно, И стало ясно до боли мне, что землю, грезившуюся во сне, вновь увидеть не суждено. Но ветерок промолчать не смог, он, прилетев с пруда, Прошумел и стих, чтоб у ног своих я нашел два спелых плода. Тут я понял – мать не могла не узнать того, кто вернулся к ней, И гнев мой поник: чем горестней миг, тем ласковый дар ценней. Но вдруг из кустов, не в меру суров, садовник вылез и прямо Пошел на меня, браня и кляня (таких посылает Яма[15 - Яма – бог смерти, владыка преисподней.]). И молвил ему: «Шуметь ни к чему, я землю отдал без спору, А ты готов из-за двух плодов со мною затеять ссору!» Но крикун меня не узнал и палкой погнал туда, Где ласкала прохлада хозяина сада, где он рыбу ловил у пруда. С ним были друзья. Увидев, кто я, закричал он: «Пробил твой час! Околей, злодей!» Он бранился зло, а друзья еще злей в сто раз. Я взмолился тогда: «Два упавших плода мне, как милостыню, подай». Суд бабу[16 - Бабу – почтительное обращение, господин.] был скор: «Ты, по сути, вор, хоть на вид и свят, негодяй!» И, себя губя, рассмеялся я: «Справедлив судьбы приговор: Раз земля моя чтит святым тебя, то я, разумеется, – вор». Урваши[17 - Урваши – небесная дева, апсара, необычайной красоты. Ее танец, подобный игре морских волн, очаровывает даже отшельников.] Не мать, не жена, всех родивших и всех родившихся краше! Отрада небесного сада, Урваши! Вечер накинет на землю усталую свою золотую полу, Но ты не затеплишь светильник в углу; Когда ночь совершит полкруга, Не подойдешь, с опущенным взором подруга, Шагом стыдливым к постели супруга, — Заря нагая и нежная! Ты – безмятежная! Саморожденный, без завязи, цвет неземного растенья, Урваши! Скоро ль твое цветенье, Урваши? Ты в утро вселенной возникла из моря, из пены курчавой, — Чаша амриты в правой, а в левой – чаша с отравой. У влажных ног небесами дарованной Океан разволнованный Змеей притих зачарованной. Жасмина цветок белоснежный, богов любимица вечная! Ты – безупречная! Молодость мира! Чьей уродилась ты дочкой, Урваши? Где проросла непорочной цветочной почкой, Урваши? В чьем доме, в каком обиталище темного дна Самоцветами и жемчугами играла одна? Лился ли свет драгоценных камней над люлькой твоей из коралла, Убаюкана морем, ты веки свои закрывала, — Но во вселенной явилась в красе небывалой, Очнувшаяся, прозревшая, Дивно-созревшая! От века возлюбленная вселенной, Урваши! С красотой несравненной, Урваши! Мысли отшельников – коврики для твоих лучезарных  ног, Перед очами твоими все три мира томимы тоской сладчайших тревог. Ароматами веет пьянящими ветер, тобой упоенный. Как шмель, насосавшийся меду, бродит поэт опьяненный, — В очарованном сердце с песнью неугомонной. Но тебя уже нет, – в звоне браслетов исчезла в легкой одежде своей Ты, что молний быстрей! Когда перед взором богов самозабвенно ты пляшешь Волной разыгравшеюся, Урваши, Море вторит тебе, и оно свою гладь взволновало, Колышутся, зыблясь, хлеба – золотое земли покрывало. С твоего ожерелия сыплются звезды, и нет им конца, — Смертные смотрят – замирают сердца, Отливает кровь от лица. У окоема рвется твой пояс, повязь потайная, Необычайная! В небесах, позлащенных восходом, ты сияешь, Заря-Урваши! Сверкаешь, улыбкой весь мир одаряя, Урваши! Омыто слезами вселенной тело твое искони, Кровью сердец три мира обагрили твои ступни. В лотос, таящий все сладострастные мира тревоги, Ты погрузила подобные лотосам ноги. В струях влажных волос, ты блещешь в земном чертоге, Ты, для кого не бывало на свете весов, О спутница снов! О не знающая сострадания! Ты рыдания слышишь наши? Без тебя, страдая, рыдая, мы томимся, глухая Урваши! Из сонных, бездонных глубин, как на рассвете века, В покрове из мокрых волос вернешься ль в мир человека? В первых лучах заревых, на виду у вселенной целой, Будет ли каплями слез струиться тело? Возникнешь ли вновь, чтобы море запело, Славя тебя полнозвучною песней, Всех песен чудесней? Месяц восторга угас, не вернется держащая чаши, О закатившаяся Урваши! Ныне, увы, и дыханье весны, ее нежные звуки Слиты со вздохом вечной разлуки. В ночь полнолунья, когда лишь улыбки кругом, Память играет на флейте в унынье немом; Слезы мы льем, Но вдруг мелькнет среди слез надежда, едва постижимая, — О ты, неудержимая! Джибондебота («Божество жизни») О ты, для кого отворилась души ограда! Надежда моя и отрада! Все ли желанья твои воплотились во мне? Чашу жизни наполнил я по края Печалью и радостью ради тебя, Теперь мое сердце – подобие Выжатого винограда. Из благоуханий, тонов, Оттенков, ритмов и снов Соткал я ткань покрывала Для брачного ложа, Во имя твоей мимолетной причуды Я желаний золото плавить буду, Становясь каждый день Иным, непохожим. Я не знаю сам, почему Твой выбор пал на меня, Жизни моей властитель мудрый, Любишь ты ночь мою или утро, Работу или досуг, Текущие в доме твоем день ото дня? На своем одиноком троне, в тиши, Слышал ли ты песнопенья моей души? Осенью душной, зимой и весной, Когда барабанят дожди по прудам, Сплетал ли в гирлянды ты Мечтаний моих цветы, Искал ли в лесах моей юности Пути по моим следам? Скажи мне, что ты увидел, В меня погружая взор, Простил ли мои сомненья, Славу мою и позор, Дни без благословений, Безверье ночных мгновений? Многое миновало, Владыка. В безлюдном лесу осыпались мне в укор Благоуханные богослужений цветы; Расстроилась лютня, Чьи струны натягивал ты, Как же петь мне, поэт? Ведь нет со звуками слада, А гимны твои торжественны и просты, — Когда вечер на плечи накидывал плащ темноты, Я в твой сад приходил поливать слезами цветы, Но меня усыпляла прохлада. О ты, для кого отворилась души ограда, Неужели мои сокровища – сны, Пробужденья, и жизнь, и чары, и песни Через миг обратиться в ничто должны? Объятья слабеют, Поцелуи пьянить не смеют… Неужели ночь отступает, А рощи жизни рассветом озарены? Если так, то скорей разбей отжившее воплощенье, Дай мне новые чары и красоту, существованье и предназначенье, Черные волосы подари Взамен седины суровой, На новой свадьбе свяжи меня Узами жизни новой. Из книги  «Жатва»   («Чойтали») 1896 Переправа Через реку людей перевозит паром. Кто – из дома, а кто возвращается в дом. Две знакомых деревни по двум берегам. От зари до зари все в движении там. Сколько в мире крушений, столкновений и бед, Сколько помнит история с незапамятных лет, Сколько золота, крови, сколько попранных прав, Сколько новых корон порассыпалось в прах! Бесконечные смены стремлений сулят То амриту сладчайшую, то убийственный яд. Ну а здесь – их названья известны навряд — Только две деревушки друг на друга глядят. Ходит изо дня в день через реку паром. Кто – из дома, а кто возвращается в дом. Карма[18 - Карма – учение, согласно которому все добрые и злые дела, совершаемые любым существом, суммируются и положительный или отрицательный итог определит последующую форму существования.] Я утром звал слугу и не дозвался. Взглянул – дверь отперта. Вода не налита. Бродяга ночевать не возвращался. Я без него, как на беду, одежды чистой не найду, Готова ли еда моя – не знаю. А время шло и шло… Ах, так! Ну хорошо, Пускай придет – я проучу лентяя. Когда он в середине дня пришел, приветствуя меня, Сложив почтительно ладони, Я зло сказал: «Тотчас прочь убирайся с глаз, Мне лодырей не нужно в доме». В меня уставя тупо взор, он молча выслушал укор, Затем, помедливши с ответом, С трудом слова произнося, сказал мне: «Девочка моя Сегодня умерла перед рассветом». Сказал и поспешил скорей к работе приступить своей. Вооружившись полотенцем белым, Он, как всегда до этих пор, прилежно чистил, скреб и тер, Пока с последним не покончил делом. К цивилизации Лес верни нам. Возьми свой город, полный шума и дымной мглы. Забери свой камень, железо, поваленные стволы. Современная цивилизация! Пожирательница души! Возврати нам тень и прохладу в священной лесной тиши. Эти купанья вечерние, над рекою закатный свет, Коров пасущихся стадо, тихие песни вед, Пригоршни зерен, травы, из коры одежды верни, Разговор о великих истинах, что всегда мы в душе вели, Эти дни, что мы проводили, в размышленья погружены. Даже царские наслаждения мне в тюрьме твоей не нужны. Я свободы хочу. Хочу я снова чувствовать, что лечу, Чтобы снова вернулись силы в сердце мое, хочу. Знать хочу, что разбиты оковы, цепи хочу разъять. Вечный трепет сердца вселенной хочу ощутить опять. Старшая сестра Рабочий с запада весь день, пока не ляжет ночь, Копает глину у реки. А маленькая дочь Весь день снует туда-сюда, раз по сто, может быть, Посуду медную она к реке таскает мыть. И на ребяческих руках, движеньям мерным в лад, Браслеты тонкие – динь-динь, – касаясь блюд, звенят. И так весь день. А рядом – брат, совсем еще малыш. Он с непокрытой головой, измазанный голыш. За нею ходит по пятам, как ласковый щенок. Сестра прикрикнет – он идет к реке на бугорок, Сидит. Несет на голове она кувшин с водой И держит блюдо на плече, а правою рукой В браслетах – тянет малыша, под ношей склонена. Ребенок – старшая сестра, – в семье за мать она. Женщина Ты не только творение бога, не земли порожденье ты, — Созидает тебя мужчина из душевной своей красоты. Для тебя поэты, о женщина, дорогой соткали наряд, Золотые нити метафор на одежде твоей горят. Живописцы твой облик женский обессмертили на холсте В небывалом еще величье, в удивительной чистоте, Столько всяческих благовоний, красок в дар тебе принесли — Сколько жемчуга из пучины, сколько золота из земли, Сколько нежных цветов оборвано для тебя в весенние  дни, Сколько истреблено букашек, чтоб окрасить твои ступни. В этих сари и покрывалах, свой застенчивый пряча взгляд, Сразу ты недоступней стала и таинственнее стократ. По-иному в огне желаний засияли твои черты. Существо ты – наполовину, полувоображение ты. Засуха Рассказывают, что когда-то, ради женской любви, Спустились боги на землю, оставив дела свои. Миновало то время. Сегодня, в бойшакха[19 - Бойшакх – месяц бенгальского календаря, апрель – май. Месяц пыльных бурь.] лютый зной, В дни рек пересохших и поля, опаленного засухой злой, Молит крестьянка жалобно, с неба глаз не сводя, Исступленно молит, отчаянно: «Пошли хоть каплю дождя!» С надеждою и волнением, напрасной веры полна, В дали тоскливым взглядом всматривается она. Но дождь не приходит. Ветра безжалостная рука Разгоняет нетерпеливо последние облака. Языком своим солнце вылизывает последний след синевы. В Калиюгу[20 - Калиюга (железный век) – в индийской мифологии время делится на четыре повторяющихся эпохи. Калиюга – последняя и самая страшная из них – век раздора и зла.], наш век железный, постарели боги, увы! Былые очарованья уже не волнуют их. Доходят женские просьбы теперь до мужчин одних. Непознанный мир Был в тебе я рожден, свет по воле твоей увидал. О природа бескрайняя, как я тебе доверял! Называл своей матерью, домом своим называл, А сегодня познал я и когти твои, и оскал. Ты, как демон огромный, взревела и ринулась в ночь, Облик свой материнский, как маску, откинув  прочь. Бурей бойшакха все разметала, развеяла в прах, Пыль неся на крылах, мир повергла в смятенье и страх. С корнем вырвать готова ты жизнь, как сухую траву. Я тебя вопрошаю, о Ужас Великий, зачем я живу? Кто ты, мне заслонивший дорогу в небесную твердь? Кто ты, горло мне тысячью пальцев сдавивший? Ответь! Кто ты, давший мне жизнь мимолетную? Слышишь,  я жду! Почему я живу? Для чего я? Куда я иду? Я плыву по реке… Управляет лодкой моей легчайший из ветерков. Впереди горизонт белеет пеной утренних облаков. Река от влажных муссонов полноводна и широка. Словно сытый ребенок, безмятежная спит река. По берегам безмолвие зеленых рисовых нив, Мир, подобно беременной женщине, медлителен и ленив. Почему так спокойно сегодня на земле и воде? Лодок нет, берега пустынны, почему ни души нигде? Одинокая в этом мире, пряча печальный взгляд, Смерть – знакомая старая – облачилась в прекрасный наряд: В волосах ее спрятались белоснежные облака, На высоком челе сияет бледный отсвет издалека. Что-то грустное напевает, еле слышное в тишине, Обольщает меня, смущает беспокойное сердце мне. Из книги  «Предания»  («Котха») 1900 Доверенный Однажды утром в крепости Сетара[21 - Сетара (сатара) – княжество и крепость на  западе Деканского полуострова.] Увидел Шиваджи[22 - Шиваджи (1627 – 1680) – национальный герой маратхы, вождь борьбы против Великих Моголов.], глазам не веря: Бредет с сумою Рамдас-гуру старый[23 - Рамдас (1608 – 1681) – маратхский религиозный реформатор, философ и поэт, духовный наставник Шиваджи. Гуру – духовный наставник.], Стоит, как нищий, перед каждой дверью! Его духовный вождь, мудрец великий, Чье всем известно благосостоянье, Ниц пред которым падают владыки, Стал побираться, просит подаянья! В кувшин дырявый воду набирая, Мы утоленья жажды тщетно ищем. А сколько дать, чтобы полна до края Была сума на этом странном нищем?.. Взял Шиваджи перо и быстро нечто Черкнул, сказав слуге: «Смотри, он близко, — Здесь Рамдаса обязан подстеречь ты И положить к его стопам записку…» Шел Рамдас-гуру, думал: «Пешеходы Идут, спешат, людей проезжих много. Судьба дала им радость, мне – невзгоды, Им дом родной, мне – вечная дорога! О Аннапурна[24 - Аннапурна («Дарующая пищу») – одно из имен Дурги, супруги Шивы, «Кормилицы мира».], наша мать-богиня, Ты бремя с плеч моих сняла мирское, Мир осенила счастьем ты, и ныне Я удостоен быть твоим слугою!» Закончив гимн, свершил он омовенье, И чуть вступил он в крепость, кто-то низко Склонился перед ним в благоговенье И положил к его стопам записку. С земли записку Рамдас-гуру поднял, Прочел – и растерялся: сон ли снится?! Ему, лотосоликому, сегодня Раджа вверяет царство и столицу!.. К радже пришел он: «Сын мой, благодарствуй! Но любопытство мною овладело: Ответь: свое мне отдавая царство, Какое в жизни изберешь ты дело?» Сказал с поклоном Шиваджи: «Отныне Мне быть рабом твоим – нет высшей чести!» И слышит он в ответ: «Смирив гордыню, Со мною можешь нищенствовать вместе…» Сбирая подаянья, по столице Шли двое нищих. Дети их пугались: «Царь нищим стал! О боже, что творится!» И взрослые на крик детей сбегались. Кто б мог подумать о такой причуде: Сменить престол на нищенскую долю! Дрожа, подносят милостыню люди — И шепчут: «Прихоть от богатства, что ли?!» Пробило полдень. Прерваны работы — И отдыха вкушают люди сладость. А Рамдас-гуру напевает что-то, Глаза в слезах, но это плачет радость: «О царь трех царств, непостижимый боже! Нужды ни в чем не ведал никогда ты, Но сам в душе о милостыне тоже Мечтаешь ты, чтоб стали все богаты!..» К исходу дня на бережок безлюдный Они пришли, от города поодаль. Из подаяний съев кусочек скудный, Ученику остатки Рамдас отдал. Раджа промолвил: «О мудрец-бродяга, Владыки спесь побеждена тобою, Твой раб созрел: познав смиренья благо, С тобой не страшно горе мне любое!» Ответил гуру: «Слушай, сын мой, слово: Тягчайшее взял бремя ты, конечно, Власть от меня принять ты должен снова, Но царством будешь править подопечно. Так, видимо, твоя судьба хотела, Чтоб нищий руководствовал тобою: Что ни свершишь – мое свершишь ты дело, Ты царь без царства, взысканный судьбою. Вот, милый сын мой, договор меж нами: Отшельничества долю избираю. Священный плащ дарю тебе как знамя И царство справедливости вверяю…» Поник главой царь-ученик, – и долго Лоб тучи горьких мыслей омрачали. Прошли стада, пастушья флейта смолкла. Садилось солнце, обагряя дали. А Рамдас-гуру, песню сочиняя, В экстазе пел: «О ты, незримый миру, Кто ты и где скрываешься, не знаю. Кто ты, что облачил меня в порфиру? Сандалии принес я, о владыка, К твоим стопам я припадаю: славься! Стемнело. Встань, о брат прекрасноликий, Немедля в город царствовать отправься!» Из книги  «Фантазии»  («Колпона») 1900 Бог любви До сожжения Однажды сошел ты на землю, о воплотившийся бог! Весь в цветах ты проезжал по дороге. Знамя твое колыхал ветра медлительный вздох, Встречные девушки кланялись в ноги. Цветами осы?пали юноши путь пред тобой, Жены цветы приносили в подолах, Из бокуловых[25 - Бокул – большое вечнозеленое дерево с красной древесиной, цветет в период дождей нежными и ароматными белыми цветами.] чащ плыл аромат хмельной, Солнце сияло в сердцах веселых. Девушки собирались в храме твоем по ночам, И священных светильников пламя горело. Клали тайком бутоны в твой опустевший колчан, Когда ты расходовал стрелы. Задумчивый юный поэт у храма слагал свой напев, На ви?не[26 - Вина – индийский струнный музыкальный инструмент.] бряцал вдохновенно, К нему приближались олени, прислушивались, осмелев, Тигры внимали смиренно. Когда ты с улыбкой брал свой гибкий разящий лук, Пощады просила невинная дева, Но любопытство ее превозмогало испуг, И трогала стрелы твои, о бог Камадева! Когда ты, благоухая в объятьях блаженного сна, Лежал на ложе зеленом, Хитростью разбудить тебя старалась она, — Ножные браслеты звенели призывным звоном. Когда красавицу в чаще ты видел, незримый стрелок, Вонзалось ей в сердце цветочное жало, Она кувшин роняла в Джамуну, в быстрый поток, И странная боль ее поражала. С улыбкой ты к ней подплывал в быстром своем челноке. Смущалась она и, покорно В поток погружась, забавлялась, плескалась в реке, Бровь изгибая, смеялась задорно. Снова пьянящая ночь, снова восходит луна, Мадхоби[27 - Мадхоби – вьющийся жасмин.] нежный цветок закрывает вежды. Красавица косы плетет, под деревом села она, Легки, как ветер, ее одежды. Кулик печальный супругу зовет на прибрежье глухом, Их разделяет речное теченье. Влюбленная девушка милой подруге тайком Свои поверяет мученья. Мадана, бог наш, явись, заново плоть обрети, В гирлянде явись благовонной, Не задувая светильник, к брачным чертогам приди, Дай радость чете влюбленной. Молнией появись, приди, о улыбчивый бог, Девушкам счастье даруя. Наши дома озари и касаньем божественных ног Оживи нашу землю святую. После сожжения Испепелив Камадеву[28 - Бог любви Камадева (Мадана), по преданию, был испепелен Шивой за то, что помешал его благочестивому созерцанию, но был воскрешен Шивой по просьбе других богов.], что ты содеял, о Шива? Прах бога рассеял над ширью земли! Слышится в стонах ветра Маданы голос тоскливый, Слезы его с небес потекли. Рыданья богини Рати[29 - Рати – супруга Камадевы, богиня красоты.] небеса оглашают и землю, Все рыдает, о милости Шиву моля. Месяц фальгун[30 - Фальгун – месяц бенгальского календаря, февраль – март. Первый месяц весны.] приходит, и, чьему-то веленью внемля, Вздрогнув, сознанье теряет земля. Кто скажет, чья боль звучит, чей трепет прошел по струнам, Чья отзывается в сердце беда? Нет, ни за что не понять сегодня девушкам юным, Куда их влекут стихии, куда! О чем бормочет листва в кронах лесных исполинов? О чем жужжит, пролетая, пчела? О ком тоскует подсолнух, лик золотой запрокинув? Куда речная вода потекла? Что там луна серебрит? Чье там сброшенное одеянье? Чьи глаза отражает небес синева? Чей ослепительный лик в солнечном тонет сиянье? Под чьими шагами шуршит трава? В тревожном дыханье цветов чьи запахи ныне живы? Они, как лианы, душу мою оплели. Испепелив Камадеву, что ты содеял, о Шива! Прах бога рассеял над ширью земли! Упущенный миг Лишь светильник на заре погас, Встала я, гирляндой обвилась, Крик кукушки услыхав со сна, И в раздумье стала у окна. По дороге алой, вижу, мчится Мимо нас на царской колеснице Юноша в короне золотой, Отблеском рассвета залитой. Повторяет: «Где же, где она?» Вышла я, мгновения бегут, — Все же не решилась, смущена, Крикнуть: «Оглянись, я тут, я тут!» Не зажгли еще в домах огня. Подойдя к окну на склоне дня, Собрала я волосы в пучок, Золотой на лбу горит значок. Вижу я, по сумрачной дороге Юноша в печали и тревоге Близится на взмыленных конях, На его одежде пыль и прах. Говорит он: «Где же, где она?» Я спустилась, грудь сомненья жгут… Так и не сказала, смущена: «Утомленный путник, тут я, тут!» Ночь. Горит светильник. Не уснуть. Южный ветер бьет с размаха в грудь. Дремлет птица в клетке золотой, Сторож спит, застигнут темнотой, В комнате невесты дым курений, Плоть томится, дух мой в озаренье. Подтянув, плотней к груди прижав Покрывало цвета свежих трав, Я сижу за дверью на земле, Путь безлюдный вдаль уходит, крут, Повторяю в беспросветной мгле: «Несчастливый путник, тут я, тут!» Гордость Войдя, попросил он: «Взгляни на меня!» Сказала: «Уйди!» – вид суровый храня. Подруга, подруга, так было, поверь. И все же за ним не захлопнулась дверь. Поближе шагнул. Говорю: «Отойди!» Взял за руки. «Брось, – говорю, – не серди!» Подруга, подруга, верь, это не ложь. В покое меня не оставил он все ж. Приблизил лицо он вплотную ко мне, «Фу», – сморщившись, я отвернулась к стене. Подруга, подруга, клянусь, было так. Он все ж не отстал, этот дерзкий чудак. Губами щеки он коснулся моей. Сказала я, вздрогнув: «Ну что ты? Не смей!» Подруга, подруга, то сон или явь? Он все ж отступить не подумал, представь. Гирлянду надел на меня. «Ни к чему! Возьми ее прочь!» – я сказала ему. Подруга, подруга, как быть мне? Беда! Ни страха у дерзкого нет, ни стыда. Гирлянду мою захватив не спросясь, Ушел он. С тех пор не смыкала я глаз. Подруга, подруга, ах, слезы слепят, Скажи, почему не пришел он назад? Индия-лакшми О ты, чарующая людей, Ты, о земля, сияющая в блеске солнца лучей, великая Мать матерей, Долы, омытые Индом шумящим, ветром – лесные, дрожащие чащи, С Гималайскою в небо летящей снежной короной своей; В небе твоем солнце взошло впервые, впервые леса услышали веды святые, Впервые звучали легенды, песни живые, в домах твоих и в лесах, в просторах полей; Ты – вечно богатство цветущее наше, народам дающая полную чашу, Джамуна и Ганга, нет краше, привольней, ты – жизни нектар, молоко матерей! Из книги  «Мгновения»  («Кхоника») 1900 Пьяный О пьяные, в беспамятстве хмельном Идете, двери распахнув рывком, Вы все спускаете за ночь одну, С пустым домой идете кошельком. Пророчества презрев, идете в путь Наперекор календарям, приметам, Плутаете по свету без дорог, Пустых деяний груз таща при этом; Вы парус подставляете под шквал, Канат перерубая рулевой. Готов я, братья, ваш обет принять: Пьянеть и – в пекло головой! Копил я мудрость столько долгих лет, Упорно постигал добро и зло, Я в сердце столько рухляди скопил, Что стало сердцу слишком тяжело. О, сколько я убил ночей и дней В трезвейшей изо всех людских компаний! Я видел много – стал глазами слаб, Я стал седым и дряхлым от познаний. Мой груз пустой, весь нищий мой багаж Пускай развеет ветер штормовой. Я понял, братья, счастье лишь в одном: Пьянеть и – в пекло головой! О, распрямись, сомнений кривизна! О буйный хмель, сбивай меня с пути! Вы, демоны, должны меня схватить И от защиты Лакшми унести! Есть семьянины, тружеников тьма, Их мирный век достойно будет прожит, На свете есть большие богачи, Встречаются – помельче. Кто как может! Пускай они, как жили, впредь живут. Неси меня, гони, о шквал шальной! Я все постиг – занятье лучше всех: Пьянеть и – в пекло головой! Отныне я, клянусь, заброшу все, — Досужий, трезвый разум в том числе, Теории, премудрости наук И все понятья о добре и зле. Я памяти сосуд опустошу, Навек забуду и печаль и горе, Стремлюсь я к морю пенного вина, Я смех омою в этом зыбком море. Пускай, достоинство с меня сорвав, Меня уносит ураган хмельной! Клянусь идти по ложному пути: Пьянеть и – в пекло головой! Мы живем в одной деревне В той же я живу деревне, что она. Только в этом повезло нам – мне и ей. Лишь зальется свистом дрозд у их жилья — Сердце в пляс пойдет тотчас в груди моей, Пара выращенных милою ягнят Под ветлой у нас пасется поутру; Если, изгородь сломав, заходят в сад, Я, лаская, на колени их беру. Называется деревня наша Кхонджона, Называется речушка наша Онджона, Как зовусь я – это здесь известно всем, А она зовется просто – наша Ронджона. Мы живем почти что рядом: я вон там, Тут она, – нас разделяет только луг. Их лесок покинув, может в рощу к нам Рой пчелиный залететь с гуденьем вдруг. Розы те, что в час молитв очередной В воду с гхата их бросают богу в дар, Прибивает к гхату нашему волной; Зачастую из квартала их весной Продавать несут цветы на наш базар. Называется деревня наша Кхонджона, Называется речушка наша Онджона, Как зовусь я – это здесь известно всем, А она зовется просто – наша Ронджона. К той деревне подошли со всех сторон Рощи манго и зеленые поля. По весне у них на поле всходит лен. Подымается на нашем – конопля. Если звезды над жилищем их взошли, То над нашим дует южный ветерок, Если ливни гнут их пальмы до земли, То у нас цветет кадамбовый цветок. Называется деревня наша Кхонджона, Называется речушка наша Онджона, Как зовусь я – это здесь известно всем, А она зовется просто – наша Ронджона. Из книги  «Дары»   («Нойбеддо») 1901 * * * На небе багровый кровоподтек, Который не утро, не свет предрек: Пылают израненные вечера, Горит погребальный огонь костра На побережье западных вод. Факел корысти чадит и жжет, — Последние искры летят во мглу… Там силам земным возносят хвалу, Но ты не прославлен и не воспет. Твоей бесконечной радости свет Над берегом Инда, в восточной стране, В терпенье, в покорности, в тишине, В этом уменье ждать без конца Того, что навек утолит сердца. Из книги  «Ее памяти»  («Шорон») 1903 * * * Пришла – и ушла… Приоткрыта дверь… Никогда не вернется домой… Один лишь гость войдет в эту дверь, — Последний знакомый мой. Придет, погасит лампаду мою, Подъедет его колесница. Из дома он выведет душу мою, С ней в путь бездомный помчится. Один я буду и ночь и день Свой здешний оканчивать труд. Последнему гостю в последний день Другие мешать не придут. Цветы и куренья будут готовы Для моленья в тихом дому. Протянутся руки, к объятью готовы, — Я радостно гостя приму. Та, приоткрывшая нынче дверь, Уходя, сказала тайком: «Не плачь и открой перед гостем дверь, Перед тем, с кем ты незнаком». Сказала: «Плети до конца плетеницу, От терний очисть и потом Внеси совершеннейшую плетеницу, Бездомный, в свой новый дом!» * * * О, как ты столько дней, для всех неуловимо, Существовала здесь, неслышна и незрима? В заботы прятала сияние лица, Открыта одному всеведенью творца. Покорно-тихая, сквозь каждое мгновенье Легко скользила ты, полна благоговенья; Семью лелеяла любовью и трудом… Но где таилась ты и здесь ли был твой дом? Когда ты в ночь ушла и дверь еще зияла, Вся красота твоя так дивно просияла!.. Вдруг все обрушилось, пред сердцем пало ниц, — Ни плодотворных дум, ни начатых страниц… Но ты передо мной, и ты не наважденье, — Недвижным оком зришь всевечное рожденье. * * * Подруга, нет тебя ни дома, ни на гхате… Плывешь ты в облике прекрасной Сарасвати[31 - Сарасвати – богиня красноречия, покровительница науки и искусств.] В столистом лотосе, и музыка звучит; Желаний озеро у ног твоих молчит. Ты отражением озарена вселенной. Нет более преград красе всесовершенной, Весь мир вокруг нее. Восторженно слиясь Со светом истинным, теперь вкушаешь связь С весельем всех миров. Звенят твои запястья, Сверкают женственно и излучают счастье. Твоя любовь жива в сердцах у смертных жен, Твой благородный дух в их душах отражен. Вселенский образ твой, источник благодати, Обрел внутри меня лик Лакшми-Сарасвати. * * * Сегодня увидал я пачку писем старых, — О, весть о нежности, о миновавших чарах! Игрушки памяти… Вдали от глаз чужих С какой заботою ты сохраняла их! Течет река времен в беспамятстве жестоком, И столько солнц и лун уносится потоком. Страх обуял тебя – от дней и от ночей Украдкой несколько любимых мелочей Ты спрятала, сказав: «Они – моя отрада, И у меня никто отнять не вправе клада!» А нынче у кого найдется им приют? Они уже ничьи, но дышат и живут, С какой ты нежностью их берегла когда-то… Тебя же кто-нибудь сберег ли так же свято? * * * Когда-то, свадебным смущенная нарядом, Здесь, в мире суеты, со мной ты стала рядом, И было трепетно соприкасанье рук. По прихоти ль судьбы все совершилось вдруг? То был не произвол, не беглое мгновенье, Но тайный промысел и свыше повеленье. И прожил я свой век с любимою мечтой, — Что будем, ты и я, единством и четой. Как из души моей ты черпала богато! Как много свежих струй влила в нее когда-то! Что создавали мы в волнении, в стыде, В трудах и бдениях, в победах и беде, Меж взлетов и потерь, – то, навсегда живое, Кто в силах довершить? – Лишь мы с тобою, двое. * * * Нисходит полумрак и синим краем сари Окутывает мир в его грязи и гари, — Дом развалившийся, одежды рваной срам. О, пусть, подобная спокойным вечерам, Скорбь о тебе сойдет в мой бедный дух и мглою Всю жизнь окутает с ее тоской былою, Когда влачился я, изношен, хил и хром. О, пусть она в душе, сливая зло с добром, Мне начертает круг для золотой печали. Желаний в сердце нет, волненья замолчали… Да не предамся вновь глухому мятежу, — Все бывшее ушло… Туда я отхожу, Где пламя ровное в светильнике свиданья, Где вечно радостен владыка мирозданья. Из книги  «Посвящения»  («Утшорго») 1903 * * * Я, как безумный, по лесам кружу. Как мускусный олень, не нахожу Покоя, запахом своим гонимый. О ночь фальгуна! – все несется мимо: И южный ветер, и весны дурман. Какая цель меня во мгле манила?.. К чему стремлюсь – безумье и обман, А что само дается, мне не мило. И вырвалось желанье из груди. То мечется далеко впереди, То вырастает неотвязным стражем, То кружит вкруг меня ночным миражем. Теперь весь мир моим желаньем пьян, А я не помню, что меня пьянило… К чему стремлюсь – безумье и обман, А что само дается, мне не мило. Увы, моя свирель сошла с ума: Сама рыдает, буйствует сама, Сошли с ума неистовые звуки. Я их ловлю, протягиваю руки… Но мерный строй безумному не дан. По морю звуков мчусь я без кормила… К чему стремлюсь – безумье и обман, А что само дается, мне не мило. * * * Тяжесть вязкой смолы в аромате мечтает излиться, Аромат навсегда в смоле затвориться готов. И мелодия просит движенья и к ритму стремится, И торопится ритм к перекличке певучих ладов. Ищет смутное чувство и форму, и четкие грани. Форма меркнет в тумане и тает в бесформенном сне. Безграничное просит границ и тугих очертаний, И предел растворяется вновь — в беспредельной волне. Кто в веках утвердил законы старинного спора: Созидание – в смерти, в покое – огонь мятежа? Все стесненное молит свободы и жаждет простора, А свобода – ищет жилища и ждет рубежа. * * * Та женщина, что мне была мила, Жила когда-то в этой деревеньке. Тропа к озерной пристани вела, К гнилым мосткам на шаткие ступеньки. Названье этой дальней деревушки, Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/rabindranat-tagor/ty-poglyadi-bez-otchayanya/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 B. A. and M. A. («Bachelor of arts» и «Master of arts») – бакалавр искусств и магистр искусств. 2 Макс Мюллер (1823 – 1900) – немецкий филолог, востоковед, автор монументального труда «Священные книги Востока». 3 «Законы Ману» – свод законов древней Индии (III в. до н. э.), установивший деление общества на четыре касты и церемониал брахманского богопочитания. 4 Священный шнур носили представители трех высших каст (у каждой касты он был из особого материала). 5 Самхита – один из четырех сборников вед, древнейших памятников индийской словесности. 6 В битве при Незби, деревне в Англии, сторонники парламента одержали решающую победу над роялистами. 7 Малоти – растение, цветущее ароматными мелкими белыми цветами. 8 Лакшми – богиня счастья, красоты, изобилия, супруга бога Вишну. 9 Якши – мифические существа, хранители сокровищ бога богатства – Куберы. 10 Бриндабон (Бриндаван) – священная роща на берегу Джамуны, где бог Кришна предавался любовным утехам с пастушкой Радхой. 11 Панда – проводник богомольцев во время паломничества к святым местам. 12 Брадж – местоположение Бриндабона. 13 Бигх – мера площади, около четверти гектара. 14 Саньяси – отшельник, аскет. 15 Яма – бог смерти, владыка преисподней. 16 Бабу – почтительное обращение, господин. 17 Урваши – небесная дева, апсара, необычайной красоты. Ее танец, подобный игре морских волн, очаровывает даже отшельников. 18 Карма – учение, согласно которому все добрые и злые дела, совершаемые любым существом, суммируются и положительный или отрицательный итог определит последующую форму существования. 19 Бойшакх – месяц бенгальского календаря, апрель – май. Месяц пыльных бурь. 20 Калиюга (железный век) – в индийской мифологии время делится на четыре повторяющихся эпохи. Калиюга – последняя и самая страшная из них – век раздора и зла. 21 Сетара (сатара) – княжество и крепость на  западе Деканского полуострова. 22 Шиваджи (1627 – 1680) – национальный герой маратхы, вождь борьбы против Великих Моголов. 23 Рамдас (1608 – 1681) – маратхский религиозный реформатор, философ и поэт, духовный наставник Шиваджи. Гуру – духовный наставник. 24 Аннапурна («Дарующая пищу») – одно из имен Дурги, супруги Шивы, «Кормилицы мира». 25 Бокул – большое вечнозеленое дерево с красной древесиной, цветет в период дождей нежными и ароматными белыми цветами. 26 Вина – индийский струнный музыкальный инструмент. 27 Мадхоби – вьющийся жасмин. 28 Бог любви Камадева (Мадана), по преданию, был испепелен Шивой за то, что помешал его благочестивому созерцанию, но был воскрешен Шивой по просьбе других богов. 29 Рати – супруга Камадевы, богиня красоты. 30 Фальгун – месяц бенгальского календаря, февраль – март. Первый месяц весны. 31 Сарасвати – богиня красноречия, покровительница науки и искусств.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 164.00 руб.