Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Горькая звезда Владимир Ильич Контровский Александр Трубников Год 2006-й. В считаные часы после взрыва на Чернобыльской АЭС правительство Российской Федерации приняло решение о срочном вводе в окрестности станции мотострелковой дивизии с частями усиления общей численностью около двадцати тысяч человек. Надо было тушить атомный пожар, вспыхнувший на славянской земле, и нельзя было допустить, чтобы войска НАТО появились там раньше. Бывшие союзники по Варшавскому договору открыли огонь первыми… Молодой гражданин Украины Алексей решил поиграть в сталкера в зараженном радиацией и обезлюдевшем Киеве. Но очень скоро он понял, что в многомиллионном городе, который превратился в одну огромную Зону, – не до игрушек. Сражаться пришлось всерьез. С людоедами, натовцами и невесть откуда взявшимися мутантами. А еще с неведомой силой, которая отсрочила Чернобыльскую катастрофу 1986 года. Вопрос только, зачем?.. Владимир Ильич Контровский, Александр Трубников Горькая звезда Пролог Время оружия …Во все времена оружие – от бронзовых мечей до фугасных авиабомб с лазерным наведением – создавалось с одной-единственной целью: когда-нибудь быть пущенным в ход. И это «когда-нибудь» рано или поздно наступало – мечи с лязгом извлекались из ножен, а черные туши бомб покидали утробы бомбардировщиков, с воем низвергаясь на замершую от ужаса землю. Бывало, что оружие годами и десятилетиями ждало своего часа, и чем дольше длилось это ожидание, тем яростней была высвобождавшаяся жажда крови боевого железа. Оружие ждало толчка – самого легкого, – и как только этот толчок рождался из клубка противоречий между людьми, странами и народами, стрелы тут же радостно срывались с тетив, и сотни лошадиных сил, закованных в танковые моторы, с глухим ревом устремлялись вперед по неистово вращавшимся гусеницам, с одинаковой легкостью сокрушая хрупкие стены жилищ, стволы молодых деревьев и мягкие человеческие тела. Двадцать шестого апреля 2007 года таким толчком стало радиоактивное облако, вырвавшееся из развороченного взрывом четвертого энергоблока Чернобыльской АЭС. Заботливо сплетенный поднаторевшими в этом деле заморскими умельцами политический узел вокруг Украины, ставшей одним из главных геополитических перекрестков набирающего обороты двадцать первого века, был уже затянут втугую. Все заинтересованные стороны почти бессознательно ждали только casus belli[1 - Casus belli – повод к войне (лат.).], чтобы, по примеру знаменитого полководца Древнего мира, разрубить этот узел одним взмахом меча. * * * В считаные часы после взрыва, прекрасно понимая, что Гуманитарные силы быстрого реагирования ООН ждать не будут – еще бы, такой случай! – правительство Российской Федерации приняло решение о срочном вводе в зону бедствия (в окрестности Чернобыля) мотострелковой дивизии с частями усиления – общая численность российского воинского контингента составляла около двадцати тысяч человек. Надо было тушить атомный пожар, вспыхнувший на славянской земле, и нельзя было допустить, чтобы ООН-«пожарники» появились там раньше, причем вовсе не для борьбы с огнем. Тревога в расположении мотострелковой дивизии, дислоцирующейся в глухих брянских лесах, была объявлена ближе к вечеру, и каким-то необъяснимым чутьем все, от комдива до штабного писаря, мгновенно поняли-осознали: она не учебная. Трудно сказать, откуда пришло это понимание, но оно охватило всех. И разом отошли куда-то далеко все мелочные житейские заботы, еще час назад казавшиеся такими важными, и слово «война» обрело зловещую плоть и весомость. Мигом стряхнул с себя последние остатки похмелья молодой лейтенант, просидевший всю ночь в компании таких же молодых офицеров, беседуя о судьбах России под неразведенный технический спирт; и капитан отложил до лучших времен выяснение вопроса, действительно ли его благоверная сблудила с заезжим торговцем из одной бывшей солнечной республики Союза; и стерлась грань между дедами, солдатами-первогодками и контрактниками: перед лицом близкого и вполне возможного небытия все равны. Тучный зампотех бегал рысцой от машины к машине, лично проверяя, как их заправляют и чем, – из его хитрой головы начисто вылетели мысли о замышляемом гешефте с продажей на сторону пары цистерн дизельного топлива. А клянущему все на свете ушлому подполковнику-снабженцу хватило одного только взгляда на выстуженное смертным холодом лицо комдива, чтобы понять: если хоть что-то пойдет не так, генерал-майор лично пристрелит его прямо у дверей родного продсклада. Переброску российских войск проводили в ночь с 26 на 27 апреля сухопутным марш-броском по коридору, оговоренному с правительством Республики Беларусь, из района города Брянск через Брянскую и Гомельскую области. Первоначальный план переброски по воздуху либо путем выброски парашютного десанта был отвергнут для обеспечения скрытности, чему способствовали местные условия: лесистый и малонаселенный регион. Правда, оставались еще всевидящие глаза спутников, развешанных на орбите, однако тут сработала технология «невидимок», созданная еще во времена Советского Союза. Всю подвижную технику перед выходом из автопарков накрыли сверху срочно доставленными с одного из подмосковных сверхсекретных складов большими кусками камуфлированной сетки, подключенными к источнику питания. В результате космическая разведка противника засекла только неясное шевеление, без какой-либо качественной оценки, – причиной такого шевеления, по мнению хитроумной программы распознавания, которую использовало разведывательно-аналитическое управление Министерства обороны США, запросто могла быть миграция стада расплодившихся лосей или понемногу возрождавшихся зубров, бредущих через белорусские пущи. Водители следили за дорогой через приборы ночного видения, и грозные боевые машины шли через леса без огней, тревожа рокотом двигателей сонные полесские деревушки и бередя души стариков, помнивших детство, наполненное лязгом гусениц немецких танков. Марш в район Чернобыля удалось провести быстро и эффективно: при средней скорости движения механизированных колонн около пятидесяти километров в час, первые два батальона, проделав двухсотпятидесятикилометровый путь без поломок и остановок, к семи часам утра вышли к реке Припять, после чего приступили к блокированию зоны бедствия и проведению радиологической разведки. В то же самое время, утром 27 апреля, самолеты военно-транспортной авиации Украины по прямому распоряжению Главнокомандующего – президента Украины – начали переброску техники, вооружения и личного состава войск НАТО из Вильнюса, Варшавы, Праги и Загреба: лимитрофам ненавязчиво напомнили, что за приобщение к лону «мирового цивилизованного сообщества» им придется поиграть в «пушечное мясо». Для организации общего управления и взаимодействия из Брюсселя в Варшаву прибыл бригадный генерал США со своей ротой охраны и отделением связи. Ему были оперативно подчинены все Гуманитарные силы НАТО (которые честнее и правильнее было бы назвать «армией вторжения»). Войска НАТО начали прибывать на аэродром Гостомель, в пяти километрах северо-восточнее Киева. Гостомель, некогда служивший испытательным центром конструкторского бюро Антонова, располагал бетонной взлетно-посадочной полосой длиной два с половиной километра. С этой полосы взлетали когда-то уникальные «Мрии» и «Русланы», поэтому грузовые «Ил-76», любезно предоставленные «гуманитариям» украинскими властями, садились здесь без проблем. И они приземлялись, опускали аппарели, и солдаты миротворческого контингента в полном боевом выскакивали наружу, подгоняемые окриками «инструкторов»: «Go, go, go!» Однако оказалось, что киноподвиги «простых натовских парней» не имеют ничего общего с реальным боевым столкновением, особенно если в нем участвуют не бандиты-моджахеды или вооруженные чем попало деморализованные иракцы, а подразделения регулярной Российской армии. К вечеру 27 апреля бригадный генерал дал команду на выдвижение колонны в сторону Чернобыля. Колонна начала движение по маршруту Гостомель – Вышгород – Лютеж – Дымер – Иванков – Припять, и к двадцати одному часу 27 апреля передовой дозор, польский моторизованный разведвзвод, выйдя в район села Лютеж, вступил в визуальный контакт с российскими БРДМ. Командир взвода поручик Кшиштоф Згойский, рассмотрев на бронетехнике российскую символику, тут же ощутил приступ шляхетской гордости. Почувствовав себя по меньшей мере «крылатым гусаром» XVII века, он немедленно открыл огонь на поражение и только потом доложил по команде. Руки, лежавшие на спусковых крючках и стрельбовых кнопках, пришли в движение… Русские, потеряв две боевые разведывательные десантные машины, отошли, вызвав подкрепление. И оно не замедлило появиться, свалившись как снег на голову – в буквальном смысле слова. Вертолетный полк штурмовых «крокодилов» «Ми-24» и противотанковых «мышей» «Ми-28» взлетел с Брянщины и уже в открытую, не заботясь о маскировке – маски сброшены, – атаковал части «гуманитариев», первыми открывших огонь. Передовые российские батальоны, производившие разведку зоны бедствия, получили приказ наступать, выдвинулись вперед и отбросили ооновцев. Боестолкновение было коротким, но ожесточенным: реактивные гранаты с тандемной боевой частью, выплевываемые РПГ-27 «Таволга», рассчитывались на поражение танков с динамической защитой, и легкие восьмиколесные польские «росомахи» они прошивали шутя, будто консервные банки. Время словно повернуло вспять: за дымом чадно горевших «Хаммеров» чудились тени всадников, а за грохотом взрывов слышался звон скрестившихся сабель. В зону бедствия подтягивались все новые и новые российские части – расчеты на их низкую боеспособность оказались несостоятельными. По линии образовавшего фронта занял оборону усиленный российский мотопехотный батальон. Силы НАТО, не ожидавшие такого развития событий и избегавшие расширения конфликта до непредсказуемого, оценив обстановку, рассредоточились и начали зарываться в землю. Обе стороны оставались в позиционной обороне и вели беспокоящий ружейно-минометный огонь всю ночь, соблюдая тем не менее некий стихийно установившийся статус-кво. Одновременно шли переговоры по дипломатическим каналам о прекращении огня и урегулировании политического кризиса. К утру договоренности удалось достичь: были определены зоны, занимаемые миротворцами и российскими войсками, – Чернобыль и вся прилегающая к нему зона бедствия была признана подмандатной территорией России, а Киев, пострадавший от радиоактивных осадков, был оставлен «гуманитариям». А к нещадно фонившему четвертому энергоблоку Чернобыльской атомной электростанции уже направлялись первые бригады ликвидаторов, не обращавших внимания на шепот: «Камикадзе…» за их спинами. Однако достигнутая договоренность оказалась зыбкой. С рассветом командующий российской группировкой, у которого в Киеве жили ближайшие родственники – отец, мать и сестра, – получив информацию о том, что на город движется радиоактивное облако и что его в панике покидают все представители власти, предпринял попытку взломать оборону противника и прорваться к массиву Оболонь, чтобы спасти семью. Попытка прорыва быстро превратилась в самый настоящий бой с применением авиации и тяжелой бронетехники с обеих сторон. Ценой ощутимых потерь оборона натовцев была прорвана, однако в районе Вышгорода российские войска получили категорический приказ прекратить огонь и отойти к селу Старые Петровцы, по административной границе которого, согласно только что подписанному договору, проходила демаркационная линия, разделяющая зоны ответственности Гуманитарных сил ООН и сил по ликвидации последствий аварии РФ и Республики Беларусь. Необъявленная война перешла в тлеющую фазу. Тысячи людей с обеих сторон – бывшие друзья по «социалистическому лагерю» и союзники по Варшавскому договору – зло смотрели друг на друга через прицелы «АК-74» и «М-16», и снарядам было тесно в орудийных стволах. А над головами этих людей ползло на Киев облако незримой смерти, выброшенное истекавшим ядовитой кровью четвертым реактором Чернобыльской АЭС… Часть первая Князь Глава 1 Мертвый город …По различным оценкам, в течение четырех часов после начала широкомасштабного освещения подробностей катастрофы в СМИ, с разных направлений к двум вокзальным площадям Киева стянулось от ста пятидесяти до четырехсот тысяч человек, из них примерно десять процентов погибли в давке, которая стала самой большой трагедией такого рода в истории человечества… …Основной причиной воцарившейся в городе паники, по единодушному мнению всех экспертов, стала почти полная потеря контроля над ситуацией со стороны всех без исключения государственных служб. Непосредственным же толчком, приведшим к катастрофе, оказалось выступление по первому каналу мелкого чиновника из Минтранса. Именно этот человек – единственный, кого застали репортеры в здании министерства, – сообщил о том, что все выезды из города заблокированы, и порекомендовал добираться до Центрального вокзала… …По словам известного политолога Сахно-Колокольцева: «Украинской национальной идеи, выпестованной самостийниками-диссидентами девятнадцатого и двадцатого столетий, хватало лишь на то, чтобы воевать с языком «проклятых москалей» и объявлять национальными героями фашистских прихвостней. Однако для того чтобы уберечь древний город от обрушившейся на него цивилизационной катастрофы, этого оказалось недостаточно. Все эти «радетели за Украину», от главы государства до постового милиционера, в час смертельной опасности думали только о спасении своих шкур и личные ценности без малейших колебаний предпочитали общегражданским»… …Сразу же после конфликта состоялось заседание Совета Безопасности ООН, следствием которого стал собранный в Дубае международный саммит на высшем уровне. На саммите «Большой семерки» было принято решение: зоной ответственности России признать уже занятую российскими войсками территорию катастрофы от восточной границы до предместий Киева. Зоной ответственности Гуманитарных сил ООН стала бывшая столица Украины… …Целью выступления президента Украины, в котором он публично признал несостоятельность своего правительства и потерю контроля над ситуацией, была легитимизация ввода войск НАТО. Однако наличие в Украине военных баз России и крайнее недовольство населения восточных областей насильственной украинизацией последних лет вызвало непредвиденный резонанс. Одновременно с событиями в Киевской области региональные лидеры объявили о выходе из состава Украины и начали проведение референдумов. Таким образом появились новые государственные образования: Крымская Республика (Симферополь), Северодонецкая Республика (Северодонецк) и Южноукраинская Республика (Запорожье). При этом все они немедленно обратились в Государственную думу РФ с просьбой принять их в состав Федерации. На сегодняшний день три самопровозглашенные республики признаны только Россией, Абхазией, Южной Осетией и Венесуэлой. ООН считает правопреемником Украины Украинскую Народную Республику (УНР), столицей которой объявлен город Тернополь. Мнение официального Тернополя известно: авария на Чернобыльской АЭС инспирирована российскими спецслужбами с целью раскола Украины, территория Украины неделима, ликвидацией последствий аварии должен заниматься исключительно гуманитарный контингент ООН, действия которого обеспечиваются вооруженными силами НАТО. Правительство УНР, в котором все ключевые посты заняли представители финансово-олигархических структур, приняло экстраординарные меры, в первую очередь направленные на защиту банков и страховых компаний. Вчера опубликовано постановление Кабинета министров, в котором чернобыльская катастрофа не признана форс-мажором, так как, по мнению украинских властей, все ее последствия (в том числе и необходимость выплаты компенсаций пострадавшим) целиком и полностью возлагаются на Москву. Киев, превратившийся в зону бедствия, блокирован силами ООН. Люди, выходящие из контролируемого периметра, направляются в фильтрационные лагеря, где с гражданами Украины работают банковские коллекторы… * * * Квартира была наполнена той нервной пустотой, какая остается после поспешного бегства людей, некогда обитавших в этом жилище. На грязном паркете валялись какие-то тряпки, на стене косо висела небольшая картина в затейливой рамке – мирный пейзаж, не вязавшийся с тем, который был виден из окон. Гонимые паникой хозяева бежали отсюда, похватав самое необходимое, но пережитый ими страх еще витал в пыльном воздухе и прятался по углам. «Интересно, сколько может стоить эта безделушка, – подумал Алексей, рассматривая небольшую золотую брошь, найденную среди всякого хлама в ящике туалетного столика, – там, за блокпостами? Царапины на ней, и вообще вещичка пустяковая… Здесь она не стоит ничего – здесь в цене оружие, патроны, лекарства, еда: то, без чего человеку не выжить. А золотые бирюльки – без них человек проживет, и еще как проживет. Как там сказал Маугли, попавший в сокровищницу Белой Кобры с ее грудами золота: «Зачем все это? Разве это можно есть?» Да, иногда подумаешь даже, а стоит ли нагибаться за очередным украшением, брошенным в панике бегства… Хотя, если разобраться, не ради ли таких вот безделушек я и остался здесь, в мертвом городе, где не место нормальному человеку, еще не съехавшему с катушек? Закордонье, где золото снова обретает свою вековую ценность, – это что-то вроде тридевятого царства, границу которого стерегут железные чудища на колесах и гусеницах и тупоголовые солдаты, приученные без размышлений шпиговать свинцом все движущееся из глубины «карантинной зоны» – из города, густо присыпанного «чернобыльской пудрой». И попасть из вымершего Киева в это заветное тридевятое царство ох как непросто. К тому же пересечь кордон – это еще полдела: за ним таится множество жадных рук, очень охочих до хабара, вынесенного лутерами из блокированного города. И еще неизвестно, чьи законы более жестоки: законы радиоактивной зоны или законы так называемого цивилизованного мира…» Алексей прислонил к подоконнику «Сайгу» и посмотрел в окно. Дома города не были разрушены – Киев не бомбили и не обстреливали, как это было в середине прошлого века, – но город умер, лишенный живой человеческой крови, пульсировавшей в жилах его улиц. Над крышами бывшей Фундуклеевской, потом улицы Ленина, с недавних пор Богдана Хмельницкого, висела кладбищенская тишина, не нарушаемая ни привычным городским шумом, ни голосами людей, ни даже криками птиц. У дома напротив уткнулась в столб легковая машина со спущенными колесами, выбитым ветровым стеклом и оторванной передней левой дверцей, а посередине проезжей части жалобно-сиротливо замерла брошенная детская коляска. Она была опрокинута набок, и из нее на асфальт высыпались вещи, когда-то представлявшие несомненную ценность для их владельцев. Где они, эти люди, набивавшие тесное нутро этой коляски всем, что попадалось под руку? Удалось ли им выбраться из охваченного ужасом города или они присоединились к тысячам тех, кто этого сделать не смог, и теперь, может статься, их давно уже нет в живых? Мертвые пустые дома казались пыльными. Скорее всего, такими они выглядели через грязное стекло – «чернобыльская пудра» малозаметна, – но впечатление было зловещим, как будто незримая смерть, поразившая город, вдруг обрела осязаемость. Радиоактивная пыль… Алексей видел, что она делает с людьми, не подозревавшими об опасности. У брошенного на произвол судьбы гражданского населения огромного города не было ни дозиметров, ни даже информации о зараженных участках – люди шли наугад, с каждым шагом вдыхая рассеянную в воздухе смерть. За месяц, проведенный в киевской зоне, Алексей увидел столько трупов, сколько он не видел во всех, вместе взятых, боевиках и триллерах, обильно орошавших зрителя потоками крови. И самое мерзкое – умиравшим людям никто не спешил прийти на помощь. Наоборот, как только уровень радиоактивного заражения в городе достиг опасного предела, ооновцы получили приказ расстреливать всех, кто пытается выбраться за кольцо оцепления, – ведь эти люди несли в своих телах лучевую смерть. И миротворцы добросовестно выполняли приказ: у блокпостов оставались сотни и тысячи разлагающихся трупов мужчин и женщин, стариков и детей – отчаявшиеся люди шли на пулеметы и падали, падали, падали… А те, кто остался в городе, тоже умирали. Умирали от лучевой болезни, от голода, жажды и полной безысходности. Трупы лежали прямо на улицах, став неотъемлемой частью нового городского пейзажа, и никому до них не было дела – никто не торопился их не то что хоронить, но даже убрать. И на всю жизнь врезалась в память Алексея дикая сцена, которую он пережил в опустевшей квартире одного из покинутых домов. Он тогда только что разжился найденным в одном жилище охотничьим карабином «Сайга» и, чувствуя себя с оружием в руках почти коммандос, воспрянул духом – у него появилась надежда удачно подхабарить, а потом исхитриться выбраться из проклятой зоны, уже сидевшей у него в печенках, за кордон и начать там новую жизнь. План этот изобиловал белыми пятнами, однако лучшего у Алексея не было: по крайней мере, этот план не давал ему впасть в отчаяние и разрядить себе в лоб найденный карабин. Обшаривая покинутые квартиры, в прихожей одной из них Алексей вдруг услышал странные чавкающие звуки. Осторожно ступая и держа карабин наготове, парень заглянул в ближайшую комнату и замер, пораженный увиденным. Посередине комнаты лежал труп молодой женщины в нижнем белье. Пол был густо заляпан потеками крови, а над телом сидел (или сидело?) непонятное существо – Алексей не сразу признал в нем человека. Человек выглядел жутко – безбровое лицо, покрытое кровоточащими язвами, лысый череп, скрюченные пальцы рук, грязные лохмотья вместо одежды. И ни проблеска мысли в остекленевших глазах. Но самым ужасным был окровавленный нож, зажатый в руке этого человекоподобного существа, и его щербатый рот, перемазанный кровью. Искромсанное тело женщины, от которого были отрезаны куски мяса, напоминало тушу, лежащую на разделочном столе, и Алексей, чувствуя, как сердце его валится в бездонную ледяную пропасть, понял, что здесь происходит, – ему уже доводилось слышать рассказы о безумцах-людоедах. Человекоподобный, судя по его внешнему виду, уже получил сильную дозу радиации, и жить ему осталось недолго. Но сейчас он был еще опасен, очень опасен – он заворчал и приподнялся, пачкая паркет каплями крови, срывавшимися с лезвия ножа. И тогда Алексей, глуша свой ужас диким криком, вскинул карабин и выстрелил в уродливое лицо, в котором уже не осталось ничего человеческого. Картечь разнесла череп безумца, забрызгав всю стену белесыми студнеобразными кляксами. Алексей, чудом не выронив карабин, опрометью бросился прочь, забыв о своем намерении похабарить – никакие силы не заставили бы его задержаться в этой квартире хотя бы еще на минуту… Зачем он остался? Он нередко сам задавал себе этот вопрос. Уже через неделю жизни в мертвом городе стало ясно, что все книжки, фильмы и игры про героев-одиночек – полная чушь. Хотя бы потому, что ни одна игра, даже самая реалистичная, не могла передать все запахи, которыми был пропитан теперешний городской воздух. Осознание собственной глупости пришло слишком поздно. Что ждало его теперь там, за линией блокпостов? Фильтрационный лагерь, щирые украинизаторы и коллекторы, которые непременно припомнят долг за взятый в кредит компьютер и загонят на стройки карпатских отелей. Алексей тяжело вздохнул, взял карабин и поднялся. Нужно было идти. * * * Алексей, самый обычный молодой киевлянин начала двадцать первого века, не знал, что жуткая атомная катастрофа должна была состояться двадцатью годами раньше. И уж тем более он не мог и предположить, что эту катастрофу подтолкнула могущественная неземная сила, наделенная холодным нечеловеческим разумом… * * * Ранним утром 26 апреля 1980 года Пирс Паркер, корреспондент газеты «Morning Star», стоял в толпе русских чиновников под забором недостроенной станции метро и, ежась на пронизывающем мокром ветру, ожидал приезда весьма значительного лица. Летний плащ, надетый поверх костюма, пропитался висящей в воздухе мелкой моросью и теперь, вместо того чтобы защищать своего хозяина от превратностей погоды, вытягивал из тела английского журналиста остатки гостиничного тепла. Ужасный отель, ужасный город. Что здесь, среди этих коммунистов, делает он, англичанин до мозга костей, много лет писавший о странных местах, пограничных состояниях разума и сверхъестественных созданиях? Ностальгические воспоминания чуть согрели душу, уставшую от дискомфортности социалистического бытия. Где теперь солидный еженедельник «За тонкой чертой», в котором он, Паркер, публиковал свои блестящие материалы? Где поездки по доброй старой Англии и по средневековой Европе, замки с привидениями и необъяснимые аномалии в старинных городах? Где странные места неподалеку от поместий и деревень? Все то, о чем так нравилось читать рациональным англичанам, оказалось источником популярности и завидного благосостояния. Пиком его карьеры эзотерического публициста стали статья и фоторепортаж, посвященные ожившим легендам замка тамплиеров в шотландском Мерикалтере – они были признаны материалом года и удостоены одной из самых престижных национальных премий. «Все дело в большевиках и арабах, – с усталой ватной злостью невыспавшегося человека подумал журналист. – Когда цены на бензин вырастают за полгода в три раза, наступает экономическая депрессия и обывателей перестает интересовать сверхъестественное. Тиражи падают быстрее, чем индекс Доу – Джонса, и объявления о банкротстве журналов появляются в газетах по нескольку штук в неделю». Именно тогда на руинах большого кризиса в британской публицистике воссияла «Утренняя звезда», печатный орган коммунистической партии Британии. Ее немалые тиражи, не скупясь, едва ли не целиком выкупает Советский Союз, что гарантирует редакции высокие и стабильные доходы. К середине семидесятых контракт с газетой, которую раньше ехидно называли «Великим слепцом», стал несбыточной мечтой любого безработного журналиста, кем Паркер и стал, после того как учредители еженедельника «За тонкой чертой», храня на лицах мужественно-торжественное выражение, достойное героев Голсуорси, объявили о роспуске персонала газеты. Он, Пирс Паркер, счел, что эзотерика никуда не денется, а есть ему что-то нужно, и, приложив неимоверные усилия, смог устроиться в «Morning Star» вначале внештатным репортером, а затем, войдя в материал и усвоив нехитрые коммунистические порядки, вышел в международные обозреватели. И теперь, невзирая на то, что коммунист из него примерно такой же, как из Анджелы Дэвис свидетель Иеговы, он вот уже четвертый год пишет пламенные статьи об обреченности капитализма и о фантастических успехах Советского Союза. Правила игры просты. Все публикации из Северной Ирландии делать с пометкой «от нашего зарубежного отдела». Сотворять гневные филиппики об угнетении и увольнении пролетариев-шахтеров, закрывая глаза на то, что шахты в Британии нерентабельны и лет через десять британские шахтеры станут историей. Восхвалять все действия Советского Союза, начиная с пакта Молотова – Риббентропа до Пражской весны и недавнего ввода войск в Афганистан. Главное – писать всю эту трескотливую чушь бесцветными недлинными предложениями, избегая редких слов и сложных оборотов, потому что главными читателями газеты являются не русские и даже не британские коммунисты, а сотни тысяч советских школьников и студентов, изучающих английский язык. «Morning Star» – единственное официально разрешенное в России англоязычное иностранное периодическое издание, что делает его незаменимым приложением к любому английскому языковому курсу. До сегодняшнего дня выполнять эти правила было легко. Приезжаешь за счет газеты в какой-нибудь русский город. Участвуешь в непременном банкете, где все присутствующие упиваются до ирландского визга. Придя в себя на следующий день (ближе к вечеру), описываешь то, о чем расскажет присланный из КГБ переводчик-сопровождающий. Отправляешь текст главному редактору, затем дожидаешься появления статьи и получаешь честно заработанный чек. Но этот странный город, куда он приехал, собирая материал для статьи о подготовке коммунистов к летним Олимпийским играм… Здесь, в сыром горьковатом воздухе, было растворено нечто такое, что встречалось Паркеру лишь несколько раз в очень старых и по-настоящему загадочных замках Европы: то, что едва не заставило его, материалиста и циника, на самом деле поверить в существование привидений. Вчера, объездив за день лихорадочно достраиваемые стадионы и тренировочные центры, он исподволь окунулся в странное, не испытанное раньше состояние. Говоря языком безвременно скончавшегося еженедельника «За тонкой чертой», главный редактор которого обожал творчество Лавкрафта, Пирсу Паркеру стало казаться, что вполне современный (по советским меркам, конечно) город на самом деле вот уже много веков пребывает в какой-то невыразимой, неестественной вневременной летаргии, а все, что происходит вокруг него, – не более чем часть этого бесконечного странного сновидения. …Ветер задул от реки, загоняя под плащ пронизывающую сырость. Пирс Паркер тихо выругался и поежился. Он был, без ложной скромности, отличным журналистом и чуял дух «особенных мест». То, что этот город, одновременно красивый и уродливый, мертвый и живой, таит в своих глубинах нечто загадочное, Паркер чувствовал с первого дня, а сегодня – особенно. Вечером, как ни странно, не было никакого застолья: видимо, рассказы об аскетизме здешнего коммунистического бонзы имели под собой некоторые основания. Рано утром переводчик привез его в городской район, название которого карманный англо-русский словарь истолковал как «свободно свисающий ниже талии край верхнего платья или нижнего белья». Пирс вычитал в путеводителе, что здесь, в неширокой долине, расположенной между холмами старого города и большой медленной рекой, в средние века располагалось торговое предместье, затем еврейское гетто. Причиной ранней побудки стала строящаяся под этим районом новая линия метро, куда с инспекционной поездкой с минуты на минуту должен был прибыть местный коммунистический лидер. Паркер решительно не понимал, почему ему позволили взять интервью именно здесь и зачем всесильный партийный бонза делает это в такую рань. Замерзший зевающий журналист, чтобы хоть отчасти скрасить затянувшееся ожидание, в который раз огляделся по сторонам. Большую площадь, мощенную неровной брусчаткой, окружали двух-трехэтажные здания, и все они, судя по густо облеплявшим их стены строительным лесам, одновременно ремонтировались. Из-за лесов проглядывали сюрреалистические старинные фасады, словно коммунисты ни с того ни с сего решили восстановить этот квартал в том виде, какой он имел во времена «proklyaty tzarizm». Неподалеку от того места, где ждали прибытия главного украинского коммуниста, на гранитном постаменте торчал старинный бронзовый памятник, изображающий какую-то местную знаменитость в сандалиях, сплетенных из древесной коры. В сотне ярдов от памятника, за чахлым сквером, высилась глухая фанерная стена, укрывавшая, по всей видимости, какие-то мрачные большевистские тайны. Композицию, достойную камеры Бунюэля, завершала парящая над зеленым холмом изящная бирюзово-золотая церковь. Одной этой панорамы какому-нибудь Сальвадору Дали с лихвой хватило бы для нового сюрреалистического полотна, но оказалось, что древнему городу, всерьез решившему ошеломить залетного писаку-британца, этого было мало. Словно исполняя волю незримого режиссера-авангардиста, из железных ворот расположенного напротив большого здания с полукруглым фронтоном, глухо и слитно ударяя по мостовой тяжелыми подошвами ботинок, вытянулся длинный строй матросов в черных бушлатах. «Либо это я сошел с ума, либо мы находимся на съемочной площадке, либо маразм у коммунистов достиг последней стадии, когда реальность и логика уже просто не имеют прежнего значения, – подумал Паркер. – Откуда здесь столько моряков, да еще и военных, если до ближайшего моря отсюда миль четыреста, а до завалящего военного корабля и того больше?» Рука невольно потянулась к висящему на плече «Кодаку» со сменными объективами. Не успев прикоснуться к застежке, Паркер перехватил хмурый взгляд кареглазого коротко стриженного атлета в скверно пошитом гражданском костюме. Иностранцы могли здесь фотографировать только то, что укажут, и только тогда, когда им это было разрешено. Пирс Паркер вздохнул и вернул руку в мигом остывший карман. Корреспондент встряхнулся, чтобы отвлечься от посторонних мыслей, – нужно было немедленно отбросить всю эту ненужную эзотерику и начинать работать. После обеда его обещали отвезти на атомную электростанцию, а затем посадить на поезд, который доставит в Москву, в благословенные объятия «British Airways». А там, расслабившись в мягком кресле и глотнув принесенного стюардессой виски, он откроет учебник и будет зубрить русские слова: чтобы сделать карьеру политического обозревателя, он обязан знать язык этой страны. Из-за фанерной стены вынырнула стремительная черная тень. Окружавшие Пирса мелкие партийные чиновники начали беспокойно шевелиться и притоптывать на месте. Переводчик напрягся и нервно засопел. Паркер бросил взгляд на часы – было без трех минут семь. Быстро приближаясь, тень материализовалась в бронированный правительственный лимузин, который был похож одновременно на «Паккард» и на «Крайслер», какими их выпускали в далекие шестидесятые, еще до нефтяного кризиса, приучившего Запад к экономии бензина и лаконичности форм. В этой автомашине, которая, вне всяких сомнений, несла в себе ожидаемое Very Distinguish Person[2 - Very Distinguish Person (VDP) – весьма значительное лицо (англ.).], вблизи обнаружилась мощь британского «Роллс-Ройса», хотя совершенно лишенная его грозного викторианского изящества. За время, которое понадобилось черной машине для того, чтобы пересечь площадь и остановиться у деревянных ворот окружающего стройку забора, в уме Пирса Паркера сложилась первая фраза будущей статьи: «В этот знаменательный год старинный русский город, считающийся первой исторической столицей восточных славян, готовился к Олимпийским играм и представлял собой сплошную строительную площадку…» * * * Подъезжая к метростроевской площадке, машина сбросила скорость. «ЗИЛ-111», правительственный броневик, просторный, как троллейбус, и надежный, как танк, вместе с трехэтажным барским особняком на улице Герцена достался его нынешнему владельцу в наследство от предшественника, Петра Шелеста. Особняк преемник Шелеста брать не стал, распорядившись отдать его под акушерский центр, а вот машину, несмотря на то, что все остальные члены Политбюро давно уже пересели на более современные «ЗИЛ-114», оставил себе и привязался к ней настолько, что за все восемь лет пребывания на посту ни разу не подумал о замене – новую «Чайку», полученную в позапрошлом году, он держал только для представительских нужд. Колеса глухо зарокотали по разбитому асфальту – машина свернула на Подол. Первый секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Украины Владимир Васильевич Щербицкий оторвался от бумаг, которые по давней привычке просматривал по дороге на работу, откинулся на спинку сиденья, повернулся к окну и нахмурился. Первым, что попалось ему на глаза при въезде на Красную площадь, как назло, оказалась позорящая город фанерная ширма, укрывшая бывший Гостиный двор. До Олимпиады, к которой ударными темпами приводили в порядок старый и, чего греха таить, изрядно запущенный город, оставалось всего ничего: май, июнь и первая половина июля. Аварийное нежилое здание, где, по слухам, водились крысы размером с кошку, реконструировать не успели, и поэтому пришлось таким вот образом прятать его от посторонних глаз. «Надо распорядиться – пусть на фанере плакат какой-нибудь нарисуют, что ли, а то перед иностранцами стыдно…» Машина остановилась. Щербицкий открыл тяжелую дверь, вышел в бодрящий утренний воздух и, прежде чем шагнуть к встречающим, по-хозяйски огляделся вокруг. Увиденным он остался в целом доволен: реконструкция площади и прилегающих к ней улицы Жданова и Андреевского спуска подходила к концу. Недели через две-три строители уберут леса, и древний Подол предстанет перед киевлянами и гостями столицы точно таким же, каким он выглядел в девятнадцатом веке. Бронзовая фигура-памятник народному философу Григорию Сковороде была поставлена недавно, всего три года назад, но, благодаря мастерству и таланту девяностолетнего скульптора, выглядела она так, будто стояла тут с тех самых времен, когда на месте нынешнего Военно-морского политического училища размещалась Киево-Могилянская академия. По мостовой, четко печатая шаг, промаршировали мимо памятника морские курсанты. Щербицкий перевел взгляд на часы. Семь утра ровно. Это время было выбрано не случайно – Красная площадь располагалась почти по пути его ежедневного маршрута с дачи, находящейся в Межигорье, на рабочее место в ЦК, поэтому в раннее время можно было обойтись без милицейского эскорта, мигалок и перекрытых улиц, чего Щербицкий очень не любил. Вдобавок к тому столь ранний – до начала рабочего дня – визит не ломал метростроевцам и без того плотный рабочий график. Да и начальник охраны категорически потребовал, чтобы во время осмотра в метро не было посторонних. Сегодняшняя утренняя поездка, из-за которой пришлось нарушить привычный график, была напрямую связана со спортивно-политическими олимпийскими делами. Щербицкому хотелось лично посмотреть, ради чего он, отстаивая интересы киевских ученых, пошел на жесткий разговор в Политбюро. Новая линия метро прокладывалась прямо по центру древнего Подола, на малой глубине, и сражение метростроевцев с археологами началось едва не с самого первого дня работ. Осознав, что археологи всерьез намерены пропустить через мелкое сито каждый кубометр выработки, а прокладка туннеля при помощи лопат и археологических щеток продлится по меньшей мере лет двести, вследствие чего премии с переходящими знаменами отодвинутся точно на такой же срок, пробивные метростроевцы начали необъявленную войну с исторической наукой. Но и интеллигенты-археологи оказались не лыком шиты – проявив изрядную сноровку в номенклатурных интригах, они бились насмерть за каждый раскоп. Дело решило письмо, направленное в Центральный Комитет директором Института археологии. В толковой пояснительной записке заслуженный профессор, доктор наук, чьими трудами был почти полностью восстановлен облик древнего города, ссылаясь на мнение знаменитых академиков и сумев обойтись без высоконаучной зауми, нормальным человеческим языком доказывал, что обнаруженное неподалеку от строящейся станции «Велесово капище» место поклонения древним языческим богам является «ярким свидетельством того, что до навязанного извне христианства в Древней Руси существовала собственная самобытная и прогрессивная система взглядов и верований, не менее развитая, нежели библейское учение, и близкая по духу к коммунистической идеологии». Усмотрев в пояснениях ученых за местечково-политической риторикой, нешуточную тревогу за судьбу ценнейшего исторического наследия, Щербицкий не пожалел вечно не хватающего времени и потратил вечер и полночи, чтобы вникнуть в вопрос. Убедившись, что ученые не приукрашивают ситуацию сверх меры, а находки, сделанные в метро, и в самом деле представляют необычайную ценность, он скрепя сердце принял сторону науки. В Кремле, на ближайшем заседании Политбюро, взял слово и убедил товарищей, что сдача новой очереди метро к Олимпиаде особого политического значения не имеет, а вот поднявшим голову после войны церковникам, напротив, было бы очень неплохо утереть нос: мол, отлично жила Киевская Русь и без вашего царьградского опиума. И при этом отнюдь не во мраке и дикости пребывала она до тех пор, пока Владимир Ясно Солнышко со своими подручными – Добрыней и Путятой – не окрестил свободолюбивых славян огнем и мечом. Предложение было принято, и археологи получили необходимое для работы время. Однако бумаги бумагами, а на то, ради чего он позволил оставить без метро еще на три месяца растущую как на дрожжах и задыхающуюся без транспорта Оболонь, следовало посмотреть лично. Новые линии киевского метро проектировались, в отличие от Москвы, практично – без помпезных вестибюлей, – поэтому вход на станцию «Красная площадь» отличался от обычного подземного перехода разве что зеленой светящейся буквой «М». У самых ступеней высокого гостя встречали первый секретарь Подольского райкома и начальник метростроевского главка с секретарем парткома «с сопровождающими их лицами», большую часть которых составляли сотрудники КГБ. Среди чиновников, прорабов и комитетчиков наметанный глаз Щербицкого тут же выделил английского коммуниста, о котором предупреждал помощник. В светло-сером, безупречно сидящем плаще с геометрически точным треугольником галстучного узла, в окружении партийных и хозяйственных руководителей, на которых были скверно скроенные темные костюмы, иноземец смотрелся, будто изящная залетная птица, чудом затесавшаяся в стаю грачей. Щербицкий поздоровался за руку с представителями принимающей стороны и, соблюдая обязательный для всех ритуал, надел поданную секретарем парткома красную строительную каску. Обменявшись парой слов с первыми лицами, вспомнил про обещанное интервью и высмотрел во вторых рядах знакомого переводчика. – Это вы сопровождаете англичанина? – Так точно, Владимир Васильевич! – Передайте товарищу, что я отвечу на его вопросы после того, как осмотрю новостройку. Старший лейтенант КГБ обернулся к коммунисту и начал активно жестикулировать, возмещая недостаток словарного запаса энергичной пантомимой. Щербицкий, увлекая за собой сопровождение, зашагал вниз по лестнице. Идти было недолго: линия прокладывалась в низине, станция была малозаглубленной и располагалась почти под самой поверхностью. Недостроенный зал станции, освещенный множеством ярких ламп, был пуст. В нос ударило запахом сырости и свежей побелки. Из чащи строительных лесов вынырнул подполковник из девятого управления. – Здравия желаю, Владимир Васильевич! Все чисто. Генерал Федорчук приказал докладывать лично ему – больно уж объект сложный. Щербицкий кивнул. Он не любил окружать себя охраной – в поездках позволял лишь одну машину с мигалкой, да и то больше для безопасности граждан, а на публичных мероприятиях терпел за спиной не более двух человек «в штатском». Но и Федорчука, председателя КГБ при Совете Министров УССР, можно было понять… Первым делом Щербицкий переговорил с метростроевским руководством. Начальник главка, прораб и секретарь парткома были людьми толковыми: дело свое знали, работали от зари до зари и обещали, что если археологи дадут добро, то к осени, кровь из носу, пустят линию метро в новый массив. После заслушивания партхозактива Щербицкий переключил внимание на археологов. Роль экскурсовода взял на себя руководивший исследованиями доктор наук – он говорил хорошо поставленным лекторским голосом, который, впрочем, немного подрагивал от вполне объяснимого волнения. – Еще у Нестора-летописца упоминалось некое «Велесово капище», расположенное в лесной чаще на левом берегу реки Глыбочицы. Велес, – пояснил археолог, – это языческий бог торговли, которому, если верить старинным рукописям, поклонялись купцы. Как он выглядел – неизвестно. Дело в том, что все древнеславянские изображения богов вырезались из цельных дубовых стволов и до нашего времени не сохранились. Поэтому найденный загадочный предмет культа – большой каменный круг с письменами – воистину уникален и представляет для науки интерес не меньший, чем знаменитый Стоунхендж. Щербицкий краем глаза отметил, что при слове «Стоунхендж» английский коммунист вытянул шею, нетерпеливо толкнул старшего лейтенанта, – давай, мол, переводи, – и начал подбираться поближе. – Даже при самом поверхностном изучении ясно, – продолжал ученый, – что это открытие приведет к настоящему скачку в знаниях о Древней Руси. Тут и календарь наш, народный, дохристианский, и какая-то неизвестная письменность. К сожалению, надписи мы пока еще расшифровали не все… Самобытность народной культуры… развитая цивилизация… исконные верования… Щербицкий, уже уяснив для себя суть вопроса, идеологическую часть объяснений профессора слушал вполуха: заинтересованно кивал и шел вдоль платформы, осматривая облицовку из бежевого мрамора, пока процессия не уткнулась в дальний конец станции, где начинался туннель. Там, на рельсах, уходящих в темноту, его ожидало нелепое сооружение: несуразно-короткая высокая тележка с наспех приделанными к ней мягкими автомобильными сиденьями. – Это дрезина, Владимир Васильевич, – отозвался в ответ на невысказанный вопрос начальник строительства. – Поезда ведь пока не ходят, вот мы и приготовили вам для поездки. Метростроевский «правительственный вагон» столь разительно контрастировал с оставленной наверху машиной, что Щербицкому пришлось предпринять героические усилия, чтобы задавить ухмылку. Обижать товарищей не годилось – старались, как могли. Зато он услышал, как за спиной осклабился, получив перевод, английский коммунист. – Далеко ехать? – спросил первый секретарь у хозяев. – Да нет, совсем рядом, – ответил начальник главка. – Метров сто пятьдесят от силы. – Сто сорок семь, – уточнил прораб, заработав при этом хмурые взгляды начальства. – Тогда пройдемся пешком, – предложил Щербицкий. – Нет возражений, товарищи? У товарищей возражений не нашлось. По узкой боковой дорожке можно было пройти лишь гуськом, и инициативный прораб был выдвинут в голову процессии. За ним шел Щербицкий; у него за спиной недовольно сопел отвечающий за безопасность подполковник. Звуки шагов отлетали от стен загадочным гулким шелестом. Идти было и в самом деле недалеко – вскоре за широким боковым проходом открылось довольно просторное круглое, ярко освещенное помещение со сводчатым потолком. В центре его лежало огромное каменное колесо, более всего напоминающее, как показалось Щербицкому, мельничный жернов. – Вот, Владимир Васильевич, – сообщил, пробираясь вперед, археолог. – Это и есть наш раскоп. Благодаря поддержке метростроевцев, была специально оборудована подземная камера. После завершения исследований сюда, как и на площади Октябрьской Революции, где были найдены Лядские ворота, можно будет открыть доступ для посещения граждан. Щербицкий сделал несколько шагов вперед и склонился над камнем, чтобы рассмотреть высеченные рисунки. Но не успел он толком вглядеться в затейливую каменную резьбу, как прямо у него за спиной вдруг раздался уверенный голос: – Ну, здравствуй, князь! Глава 2 Небесный пришелец Щербицкий обернулся. У стены, неподалеку от входа, на бесформенном выступе – то ли на камне, то ли на пне, – сидел незамеченный им («Почему я его сразу не увидел? – мысленно удивился первый секретарь ЦК Компартии Украины. – Пещера не так велика, и спрятаться в ней негде. Странно…») седой как лунь длинноволосый бородач в длинной, до пят, грубой рубахе, из-под которой выглядывали босые ступни. «Кино снимают, что ли? – недовольно подумал Щербицкий. – Если так, то должны были предупредить, приехал бы в другой день. А вообще-то интересно, как это охрана их проглядела?» – Вы кто? – спросил он артиста. – Страж портала, – непонятно ответил тот. – Какого еще портала? – Прости, князь, попутал. Вы этого слова еще не знаете. Чтобы стало понятнее – волхв. «Сказку снимают или фантастику?» Времени было в обрез, поэтому заигравшегося не в меру артиста следовало немедленно вернуть с небес на землю. Щербицкий сделал паузу, подспудно ожидая, что сейчас откуда-то из укрытия донесется режиссерское: «Стоп, снято!», а вокруг засуетятся киношники. Тогда можно будет вызвать ребят из «девятки» и разъяснить недоразумение. Он обернулся ко входу, чтобы позвать подполковника, и едва не остолбенел. Выход из подземелья теперь перегораживал светящийся прозрачный занавес ярко-синего цвета. Из чего он был сделан – непонятно («электрический» – подобрал подходящее слово Щербицкий). Все сопровождающие остались по ту сторону занавеса, причем была в их позах какая-то с ходу неуловимая странность. Щербицкий присмотрелся и понял, какая именно: группа товарищей представляла собой застывшую картину. Рука секретаря партийной организации замерла, поправляя съехавшую набок каску; из-за его плеча, замерев в неестественной позе, тянул шею английский коммунист. – Они нас не видят, князь, – раздался голос волхва. Неправдоподобность происходящего была столь очевидной, что Щербицкий не то что испугаться – удивиться толком не смог. В поисках хоть какого-то объяснения на ум приходил разве что фильм «Иван Васильевич меняет профессию». И ответил он скорее машинально: – Никакой я не князь. Я первый секретарь ЦК Компартии Украины. У нас нет ни князей, ни царей. А вы кто? – Не будь ты князем, – усмехнулся сидящий, – мы бы не смогли повстречаться. Течет, течет в тебе кровь Рюриковичей. Впрочем, не это важно. – И как все это понимать? – спросил Щербицкий, решив пока не акцентироваться на странных словах босоногого старика и кивая на «электрический занавес» и на застывших за ним людей. – Очень просто. Мы с тобой ненадолго отгорожены от твоего времени, – пояснил волхв. – После того как мы переговорим, ты возвратишься обратно – так, что никто ничего не заметит, да и сам ты позабудешь о нашей встрече. – Зачем же тогда все это понадобилось? – Ты должен выслушать меня и принять решение. Остальное – не важно. – Какое еще решение? Щербицкий почувствовал, как им овладевает раздражение. Если это какой-то дикий, нелепый розыгрыш, то организован он на уровне киностудии Довженко. Первый секретарь ЦК Компартии Украины двинулся в сторону стены, но его словно окутала вязкая жижа: он вроде бы и шевелился, но не мог сделать ни шагу. – Послушай меня, – волхв поднялся со своего импровизированного сиденья. Он оказался сухопарым и очень высоким, на полголовы выше Щербицкого. – Просто послушай, а потом я постараюсь ответить на все твои вопросы. Резанувшая сперва фамильярность незнакомца теперь, как ни странно, не возмущала, хотя Щербицкий давным-давно уже не мог позволить обращаться к себе на «ты» никому, кроме домашних (ну, и Леонида Ильича, разумеется). Однако сейчас это не имело значения – Щербицкий обладал острым, проницательным умом, умел смотреть на вещи незашоренным взглядом и понимал: все, что с ним сейчас происходит, находится за гранью привычной реальности и никоим образом не соответствует материализму марксистско-ленинской философии. «Впрочем, – подумал он, – любому, даже самому, казалось бы, невероятному явлению всегда можно найти объяснение». – Говори, – кивнул Щербицкий, отметив про себя, что тоже перешел на «ты». Речь волхва была странной. Он использовал множество незнакомых слов и выражений, но Щербицкий все отлично понимал, потому что в его мозгу вдруг объявился невидимый переводчик. – Одиннадцать тысяч лет назад, когда обитатели здешних мест охотились на мамонтов и строили хижины из их костей, на Землю обрушился метеоритный дождь… * * * Хууммы шли вдоль реки. Они ступали тяжело и уверенно, попирая волосатыми колоннами ног мягкую землю и мерно покачивая изогнутыми бивнями. Могучие звери не боялись никого и ничего – кто осмелится встать на их пути? И все-таки вожак стада был настороже – окружающий мир сам по себе всегда таит опасность, таков суровый закон бытия. Влажный ветер дул со стороны реки, не принося с собой пугающих запахов. Опасность угнездилась с другой стороны: за камнями длинной скалистой гряды, окаймлявшей речную пойму, прятались двуногие – люди, внимательно и жадно следившие за шествием мохнатых гигантов. Один-единственный хуумм – это много-много мяса, которого хватит на весь клан, это шкура, это бивни и масса других полезных вещей. Вот только как его добыть? Дубины, утяжеленные камнями, кремневые копья и стрелы с костяными наконечниками – все это для хууммов не более чем комариный укус, и на открытом месте охотнику-человеку нет спасения от разъяренной живой горы. И все-таки люди, имевшие самое сильное оружие Вселенной – разум, – научились брать эту заманчивую добычу. Хууммы ходили по твердой почве, избегая коварных болотистых низин, которые в изобилии оставлял за собой отступавший к северу ледник, и люди с бесконечным терпением выслеживали тропы волосатых исполинов. Выслеживали, а потом копали на этих тропах глубокие ямы, маскируя их настилом из ветвей и устанавливая посередине ловушки – торчком – бревно, заостренный конец которого был обожжен на огне до каменной твердости. И терпеливо ждали, зная, что не завтра, так послезавтра, не послезавтра, так через несколько дней грузный зверь непременно попадет в хитрую западню. А иногда, когда ожидание это становилось слишком долгим, а голод уже хватал за горло, люди выходили на облаву и гнали шерстистых великанов к ловушке, пугая их шумом и главное – огнем, которого боялись все без исключения звери равнины. Но сегодня в такой облаве нужды не было: стадо хууммов неспешно шло туда, где давно уже ждала добычи обширная ловчая яма. А когда хуумм провалится в яму, он обречен: вылезти из нее зверь не сможет и рано или поздно умрет, напоровшись на бревно, вскрывшее ему брюхо, и забитый камнями, которые без устали будут метать в него мускулистые руки людей. Охота обещала быть удачной, но старший охотник, Каменный Клык, прозванный так за то, что в отчаянной схватке он, сломав копье, перегрыз зубами горло матерому волку, был сумрачен. Каменный Клык, могучий воин с гривой густых черных волос, словно свитый из тугих жилистых мышц, стал вожаком клана не только за физическую силу и выносливость, но еще и за недюжинный ум и смекалку. И сейчас умение размышлять стало причиной его беспокойства. Мир, простиравшийся вокруг от горизонта до горизонта, от реки до лесов и от степей до границы ледника, был хорошо знаком людям: они знали все его звуки и запахи, различали следы и жили с этим миром одной жизнью, выживая и погибая, становясь то добычей, то охотниками. Понятия этого мира были просты и незатейливы, и люди за сотни поколений усвоили их. Это помогало удержаться на тонкой грани между жизнью и смертью, и люди удерживались и постепенно расширяли узкую охотничью тропу до дороги, по которой пойдет будущее человечество, оплачивая каждый шаг в неведомое своими жизнями. Неведомое начиналось за горизонтом, где никто из племени не был, и еще – прямо над головой, в небе, служившем обителью духов. И в небе этом в последнее время творилось недоброе: полыхал огонь, и ночами, раздирая небосвод огненными лентами, падали звезды, сотрясая испуганную твердь. Каменный Клык советовался с шаманом, но тот не сказал ничего определенного: он сам был в смятении, это не укрылось от опытного взгляда вождя. В другое время старший охотник приказал бы немедленно сниматься и уходить, переносить стойбище за реку, подальше от мертвых звезд, рушащихся на землю, но в дни звездопада охота была плохой. Звери бежали из этих мест, в стойбище иссяк запас мяса, и отправиться в путь на голодный желудок означало потерять по дороге множество – если не всех – женщин и детей. Клан мог остаться без будущего, без новых охотников и новых жен, чего Каменный Клык допустить не мог. И поэтому он скрепя сердце вывел всех мужчин на охоту – добыть хуумма означало спасти племя. Духи, похоже, смилостивились: стадо идет прямо туда, где приготовлена ловушка, и сворачивать не собирается. Каменный Клык издал невнятное глухое ворчание, но охотники поняли вождя и с бесшумной ловкостью хищников начали перемещаться вдоль скального гребня, не спуская глаз с вереницы мохнатых исполинов. А стадо хууммов тем временем дошло до излучины, где река делала крутой поворот, и приостановилось: хуумм, шедший первым, что-то почуял и замедлил шаги, принюхиваясь и прислушиваясь. Старший охотник затаил дыхание: неужели… Нет, вожак стада поводил лобастой головой, взмахнул хоботом и пошел дальше. Шаг, другой, третий, и… Хлипкая зеленая кровля, маскировавшая ловушку, подалась под тяжестью огромного тела, и хуумм провалился в западню – так, что из ямы торчала только его голова с длинными загнутыми бивнями и судорожно извивающимся змееподобным хоботом. Зверь испустил трубный рев; стадо шарахнулось, толкаясь крутыми боками и разворачиваясь. Хуумм, угодивший в ловушку, затрубил снова, и ответом на его крик стало громовое эхо, раскатившееся над всей равниной. Небо вспыхнуло. Ослепительное пламя съело серые тучи, и огонь затопил небеса от края и до края. Скрежещущий грохот раздирал уши, но старший охотник все-таки услышал испуганные вопли соплеменников: испытанные воины, не боявшиеся вступать в бой со злобным пещерным медведем и львом, бросились врассыпную, гонимые самым сильным человеческим страхом – страхом перед неведомым. Этот страх терзал и самого Каменного Клыка, но вождь нашел в себе силы зычным окриком остановить перепуганных охотников, а ближайшему хорошенько врезать по загривку. Внизу, в яме-ловушке, ворочался пойманный хуумм – гора мяса, жизнь всего клана, и бежать, бросив такую добычу, означало обречь род на голодную смерть. Да, небесный огонь – это тоже смерть, но смерть возможная, тогда как смерть от голода – это смерть верная. И вождь, вскочив на ноги, криком остановил бегущих охотников – они пришли в себя и, поминутно бросая испуганные взгляды на пылающее небо, начали спускаться по скалам вниз, к яме-западне, на ходу подбирая увесистые каменные обломки. С небес пролился огненный поток. Земля вздрогнула, и вожаку показалось, что небо падает на твердь и что оно вот-вот раздавит на ней все живое, от птиц до могучих хууммов. Впереди, в нескольких сотнях шагов, взметнулась туча серого дыма, над головой Каменного Клыка пролетели комья вырванной земли. Зловещее облако не перекрывало дорогу к яме, в которой неистово бился и трубил хуумм, но оно было рядом и угрожало: чтобы добраться до добычи, охотникам надо было пройти по краю клубящейся дымной тучи, расползавшейся по земле и глотавшей траву и кустарник. Сердце вожака билось так, как будто норовило выскочить из груди. Охотники за его спиной молчали: они не бежали, но и не осмеливались идти вперед. И тогда Каменный Клык сделал первый шаг – один из множества шагов по долгой дороге рождения человечества. И вслед за ним медленно и осторожно двинулись его люди. Серая туча больше не расползалась – наоборот, она редела, оседала и понемногу рассеивалась. Старший охотник шел вперед, сжимая копье: клан должен жить, и ради этого вождь готов был сразиться даже со злыми духами. Под ноги текли дымные змейки. Каменный Клык почувствовал жар, истекавший из глубины серого облака: значит, небесный огонь горит, и приближаться к нему смертельно опасно. И еще он почувствовал зло – нездешнее зло. Полуобернувшись, вождь выразительно махнул рукой: не подходить! Охотники поняли: они один за другим стали огибать дымную границу. Старший охотник принюхался. Ничем особенным не пахло – горят листья и трава, запаха сожженной плоти нет, – но в глубине тучи явно что-то таилось, и насколько это что-то могло быть опасным, вожак не знал. И тогда Клык несколькими гортанными выкриками послал своих людей к ловушке – добивайте добычу, пока она не досталась другим, – а сам пошел вперед, вслед за отползавшими и всасывавшимися в мокрые мшистые кочки серыми дымными змеями: он должен быть уверен, что из колышущегося дыма никто не выскочит и не нападет на охотников, занятых добиванием хуумма. Дым редел. Из-под его тускнеющей завесы проступили глыбы вывороченной земли, сожженный кустарник, дымящиеся каменные обломки. Вождь шел, пока не увидел впереди громадную яму, из которой вытекал дым; земля здесь расплескалась, словно грязь, в которую бросили камень. А через три удара сердца старший охотник, подойдя ближе, к самому краю ямы, увидел этот камень: черный и казавшийся раскаленным – теперь стало понятно, откуда идет жар. Камень был странным: он имел форму правильного круга не меньше человеческого роста в поперечнике и в локоть толщиной. Вожак не ощущал поблизости присутствия ничего живого – в яме был только этот камень, медленно остывавший и понемногу светлевший. И все-таки Каменный Клык не мог уйти: каким-то неведомым чутьем он чувствовал смутную угрозу, затаившуюся где-то рядом. За его спиной уже вовсю раздавались крики охотников и тупой хряск камней, врезавшихся в голову хуумма: люди, забыв о страхе перед неведомым, спешили прикончить пойманного косматого исполина. Место старшего охотника сейчас там, рядом с сородичами, а небесный камень – он лежит себе в яме и никому не угрожает. Да, это занятно, но главное – хуумм, которого надо добить и разделать, чтобы род жил. И Каменный Клык, пятясь, отступил от дымящейся ямы, торопясь к другой яме – к западне, где ворочался обреченный хуумм. …Через несколько часов все было кончено. Волчья Лапа, второй охотник племени, который станет первым, когда Каменный Клык уйдет к предкам (если, конечно, предки еще до этого не призовут к себе самого Волчью Лапу), исхитрился всадить копье в маленький глаз оглушенного камнями хуумма и пробил мозг великана, избавив его от мук долгого умирания на остром бревне. А после этого люди с муравьиной сноровкой принялись разделывать тушу, срезая с нее огромные куски мяса, которые тут же уносились в стойбище: пировать рядом с ямой, в которой лежал таинственный небесный камень, не хотелось никому. Вереница носильщиков – вождь поднял всех, в том числе женщин и детей, – сновала туда-сюда между ямой-западней и стойбищем, и мало-помалу все самое ценное было перетащено подальше от упавшего с неба каменного диска. Но все это время старший охотник, чутко слушавший тишину, ощущал дыхание неведомой опасности, исходившей из оставленной небесным камнем пробоины в земной тверди. И когда последняя группа людей, взвалив на плечи бивни хуумма, двинулась к стойбищу, ощущение этого дыхания сделалось вдруг злым и острым. Каменный Клык почувствовал леденящий озноб, и шаман, стоявший рядом, тоже почуял недоброе и прошептал: – Злой дух… – Уводи людей, – резко бросил вождь, – прикрой их своими амулетами, а я… И, не договорив, шагнул к яме с камнем, откуда все еще сочился серый дымок. Он шел, до судорог в пальцах сжимая древко копья, шел, потому что он был вождем и должен был позаботиться о своих соплеменниках: если в яме с камнем-диском прячется злой дух, старший охотник должен встретить его первым. Нет, Каменный Клык не надеялся одолеть бестелесную тварь, но он мог хотя бы ее отвлечь, чтобы все его люди успели уйти. И он шел вперед, несмотря на то, что каждый шаг давался ему с огромным трудом. Присутствие чего-то – или кого-то? – непонятного вождь ощутил, не дойдя до ямы шагов тридцать. Нечто невидимое, неосязаемое, скользило-перетекало совсем близко, где-то рядом, и это нечто угрожало. И тогда старший охотник, оскалившись и зарычав, ударил пустоту копьем, со свистом пронзив податливый воздух. И пустота ударила в ответ. Сердце человека сжала ледяная рука и сдавила, прекращая его биение. Ноги вождя подогнулись, но умер он раньше, чем упал на землю. Каменный Клык уже не видел, как его люди, подгоняемые криками шамана и Волчьей Лапы, торопливо бежали по спасительной тропе, с каждым шагом удаляясь от раны, нанесенной земле упавшим с неба камнем… Воины вернулись за телом вождя на закате: вернулись, превозмогая страх. Злого духа поблизости не было – во всяком случае, шаман его не чувствовал. Подхватив окоченевший труп, охотники торопливо вернулись в становище, где Каменного Клыка, сразившегося с бестелесной невидимой тварью и доблестно павшего в неравном бою, предали земле. Мертвого вождя опустили в неглубокую могилу, посыпали порошком красной охры, положили рядом охотничье копье и прикрыли тело лопаткой хуумма. Отдавая дань мужеству вожака, в его могилу уложили и кусок бивня: так род благодарил того, кто умер, чтобы жили остальные. А утром, переждав ночь, полную опасностей, клан снялся и ушел за реку, к новым местам охоты. Там охотились другие кланы, и без боя они не уступят чужакам свои угодья, но другого выхода не было: клан должен был уйти как можно дальше от места, где поселился злой дух-убийца. А схватка с себе подобными – что ж, это бой на равных, исход которого решат стрелы с костяными наконечниками, каменные копья и топоры, сноровка, ловкость и сила воинов. Небо решит, кому жить, а кому умереть – кому уйти к предкам, а кому и дальше топтать землю, на которой пасутся стада могучих хууммов. * * * Пришелец, всецело поглощенный изучением нового мира, в котором он оказался, не обратил внимания на аборигенов. Абсолютно чуждый всему, что его здесь окружало, он убил Каменного Клыка мимоходом – так, как человек топчет муравья, даже не замечая, что под подошву кто-то попал. Не заметил пришелец извне и отчаянного взмаха копья с кремневым наконечником – вернее, почти не заметил: этот взмах заставил Бестелесного чуть изменить направление движения. Пришелец из иномирья скользнул стороной, не задев кучку перепуганных людей, спасавшихся бегством: они остались жить, потому что один из них умер. Пришелец не преследовал туземцев, они были ему неинтересны – пришелец изучал новый мир, пробовал его на вкус, слушал его звуки, разглядывал его цвета и осязал твердь нового мира, дорогу в который ему открыл Ключ – тот самый каменный диск, удививший своей формой вождя клана охотников на мамонтов. У призрачного выходца из параллельного мира было много забот, совершенно непонятных разумным обитателями Земли, еще не знавшим, что они не одиноки во Вселенной… * * * – Много дней шел каменный дождь, – продолжал волхв, – и неспроста. Падавшие с неба камни были обломками разрушенной планеты, распавшейся по неведомой причине: почему погибла эта планета, мы вызнать не сумели. Зато мы узнали и постигли, что среди камней этих были особые, пропитанные волшбой, или, – волхв улыбнулся одними губами, – обладающие свойствами, неизвестными науке. Одни из них были большими, другие поменьше, но все они имели форму диска, как и этот, – он кивнул на мельничный жернов, – и все они каким-то образом воздействовали на пространство и время, пронзая их. – Фантастика какая-то… – пробормотал Щербицкий. – Нет, князь, не фантастика и не сказка. В них, камнях этих, заключена удивительная сила: человек, стоящий возле одного камня, может читать мысли другого человека, стоящего подле такого же камня, пусть даже между ними тысячи верст пути. И еще они перекачивают между мирами энергию – одного такого камня хватит, чтобы освещать и обогревать целый город, если, конечно, знать, как взять его силу. Линия электропередачи, по-вашему. «Прямо каменные реакторы какие-то», – подумал Щербицкий, но промолчал. – А самые большие камни, вроде этого, позволяют путешествовать между разными мирами так же просто, как перейти из комнаты в комнату. Это ключи – эти камни создают «пространственные двери» или, как их станут называть в будущем, порталы. И через порталы эти Землю стали посещать существа из других миров. – Марсиане со щупальцами? – иронически осведомился Щербицкий, припомнив прочитанную когда-то уэллсовскую «Войну миров». – Не марсиане, – волхв не обратил никакого внимания на иронию первого секретаря, – а жители других измерений. Миров множество, князь, они вложены один в другой, как матрешки. Из одного мира в другой можно пройти через двери-порталы, открытые камнями-ключами, и приходили к нам через эти двери твари неведомые, бестелесные. – Опасные? – спросил Щербицкий, поневоле проникаясь серьезностью собеседника. – Враждебные? – Как сказать, – волхв пожал плечами. – Враждебны ли человеку волна морская, ветер буйный или грозовая туча? Опасны – да, если стать им поперек дороги, но не враждебны. И могут они служить людям, подобно ветру, несущему ладью по волнам, – надо только суметь с ними договориться. Так и эти существа, пришедшие к нам из неведомого. Они разумны, но разум их так сильно отличен от нашего, человеческого, что понять друг друга нам очень трудно, почти невозможно. Сами по себе эти твари, дети таинственного бессолнечного мира, непостижимы – они незримы, не имеют формы, изменчивы, как текучая вода. И они могучи, князь, невероятно могучи – если бы они захотели, они легко уничтожили бы на Земле все живое одним своим дыханием. К счастью, это им не нужно – им вообще ничего от нас не надо: они пришли к нам, движимые одним любопытством, коим обладает любой разум. Были жертвы, но твари убивали не со зла – огонь ведь жжет руку не потому, что хочет это сделать, а по оплошности того, кто сунул ладонь в пламя. И во многих землях нашего мира мудрые люди сумели найти с Бестелесными общий язык и получили от них бесценный дар: знания. Многие древние народы создали свои цивилизации, основываясь на этих знаниях, и все шло хорошо, пока несколько тысяч лет назад, когда в Египте строились великие пирамиды, одна тамошняя тайная секта, проникнув в тайну небесных ключей-дисков и узнав, кто такие есть таинственные пришельцы и откуда они явились, не замыслила черное дело… * * * Палящее солнце стояло в зените, и влажное дыхание великой реки не могло смягчить зной. Все живое в этот час прячется в тень, ища спасения от жары, и трудно приходится тому, кто вынужден в это время работать, надрывая мышцы и обливаясь потом. Человек в белой одежде, со свободными складками, сидевший под навесом на плетеном стуле, явно не принадлежал к тем, кто вынужден трудиться ради заработка для пропитания или понукаемый плетью свирепого надсмотрщика. На холеных руках его не было застарелых мозолей, а взгляд холодных серых глаз был взглядом человека, привыкшего властвовать. На тонких губах сидевшего застыло выражение презрительной брезгливости к тем, кто ниже его, хотя выражение это не сразу бросалось в глаза, – надо было приглядеться, чтобы заметить пренебрежительную гримасу и понять ее смысл. «Властители воздвигают себе величественные гробницы, – думал он, вглядываясь в контуры пирамид, – заботясь о жизни за гранью земного бытия. Они надеются обрести свое бессмертие там, тогда как бессмертие это можно обрести и здесь – надо только знать, как это сделать. Их власть призрачна и преходяща, несмотря на все их усилия сравняться с богами, и кончается, как только последний вздох покидает бренное тело фараона, который умирает точно так же, как простой крестьянин или грязный раб. А наша власть, которой мы добьемся, будет истинной и вечной – весь этот мир ляжет нам под ноги. Дорога к этой власти займет века и тысячелетия, но в конце концов мы достигнем своей цели, и тогда… А пока пусть эти глупцы тешатся мнимым величием, не зная ничего о настоящем величии, и надеются на загробное бессмертие, не ведая о бессмертии подлинном, осязаемом, достижимом. Знания Бестелесных воистину сакральны, и владеть этими знаниями должны только мы, адепты истинной веры и дети истинного Бога, попирающего стопой всех многоразличных божков разных племен и народов. Дорога к вершине длинна, но ее осилит идущий, а все камни с этой дороги должны быть убраны. Да, камни, диски-ключи, упавшие с неба… Мы постигли их тайну, но ее могут постичь и другие, чего допустить нельзя. И главное – двери в иномирье должны быть заперты навсегда». От размышлений человека в плетеном кресле оторвал шорох шагов. На дорожке меж финиковых пальм появился молодой человек в белой юбке и светлой накидке, торопливо шедший, почти бежавший к навесу. Приблизившись, он поспешно склонил бритую голову перед человеком, сидевшим в кресле. – Да пребудет с тобой сила Бога, светоч, – произнес юноша. – Ты звал – я пришел. – Хорошо, – небрежно уронил сидевший, слегка приподняв руку в жесте, отдаленно напоминающем приветственный. Жрец не предложил пришедшему сесть, но аколит принял это как должное и остался стоять в позе выжидательного внимания. – Ты не догадываешься, зачем я тебя позвал? – поинтересовался жрец, выждав две-три минуты. – Твои замыслы недоступны моему пониманию, – почтительно ответил аколит. – Круглые камни – небесные камни. Ты знаешь, что они такое и какой силой они обладают. – Знаю, светоч. Это ключи от дверей, ведущих в смежные миры. – Так вот, – с расстановкой произнес человек в плетеном кресле, – пришло время закрыть эти двери. Для этого надо сломать ключи – пришельцам извне пора преградить дорогу в наш мир. – Зачем, о хранящий мудрость? Разве мы уже познали все, что ведомо Бестелесным? – Познать все не под силу никому. Но бестелесные демоны готовы делиться своими знаниями со всеми, кто сумеет найти с ними понимание, и тогда полученное от них наше знание перестанет быть только нашим. Земле волей Бога предназначено стать нашим миром, мы будем его полновластными хозяевами во веки веков, а все прочие народы и люди не должны даже догадываться о том, что есть иные миры и другое знание, отличное от того, о котором будем вещать мы, и другие пути, кроме тех, что указаны нами. Мы отсечем человечество от контактов со вселенским разумом, наденем на людей шоры, скроем от них великое многообразие Мироздания и будем править безраздельно! – в монотонном голосе жреца прорезались зловещие нотки. – Да будет так! – Что я должен делать? – Вместе с другими адептами нашей веры ты отправишься в странствие по всей Ойкумене. Вы будете искать и разбивать каменные диски – расколотое каменное колесо теряет свою способность соединять миры. – По всей Ойкумене? – изумился аколит. – На это не хватит и десяти жизней! – Не хватит, – спокойно согласился жрец. – То, что не успеете сделать вы, сделают ваши преемники из поколений ваших детей, внуков и правнуков: не важно, сколько для этого понадобится веков и тысячелетий, и сколько человеческих жизней. Двери в иные миры надо закрыть – только тогда мы исполним волю Бога и овладеем Землей. Да будет так! Ты понял сказанное мной? – Я понял тебя, светоч. – Тогда ступай и будь готов. Грядет смута – скоро грянет бунт черни и рабов. Этим надо воспользоваться – пока воины фараона станут резать мятежников, ты с группой верных людей проникнешь в святилище на берегу Великой Реки и разобьешь хранящийся там диск. Это будет непросто, – по губам жреца скользнула змеиная улыбка, – ибо камень этот прочен. И знай: многие из вас умрут, прежде чем вы сможете его расколоть. А если в этот момент рядом окажется кто-то из бестелесных демонов, странствующих по нашему миру, умрете вы все. Но камень должен быть расколот! – Камень должен быть расколот, – эхом отозвался юноша. – Моя жизнь – ничто перед ликом Вечности! Я готов, о хранящий мудрость. – Ступай. Молодой аколит склонил голову и уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг замер и посмотрел на жреца. – Дозволено ли мне задать один вопрос? – Спрашивай. – Демоны питаются силой через эти камни, принимая энергию своего мира. И через двери между мирами они приходят и возвращаются обратно – что будет, если лишить их пищи и закрыть им дорогу домой? Незримые равнодушны к нам, но не сменится ли их равнодушие на гнев, когда они узнают, что мы разбили камень? А они об этом узнают… – Узнают. И разгневаются. Но не сразу, – отрывисто проговорил жрец. – А что будет дальше – тебе об этом пока еще не следует знать. Придет час, и ты узнаешь – я расскажу тебе, если ты останешься жив. А пока иди, исполни свой долг. Юноша еще раз поклонился, и вскоре его стройная фигура исчезла за пальмами. «Способный мальчик, – думал жрец, провожая его глазами. – Если небо сохранит ему жизнь, со временем я передам ему бразды правления. Он задал хороший вопрос, хотя ответ ему знать еще рано. Бестелесные равнодушны к делам и заботам нашего мира, но когда те из них, которые не смогут вернуться в свой родной мир, узнают, кто в этом виновен… Некоторые демоны умрут от голода, не найдя виновных или дорогу домой через другой портал, – твари тоже смертны, нам это известно; иные впадут в тысячелетний сон, а самые сильные придут в неистовство. Их гнев будет страшен, но обрушится он на те племена и народы, которые так или иначе могут нам помешать, – зло можно направить и заставить служить нам и нашей цели. А если от ярости пришельцев извне вместе с непокорными людьми погибнет и некоторое число адептов нашей веры – что ж, Богу угодна жертвенная кровь. Да будет так…» …Через несколько дней на берегах Нила началось восстание рабов. Войска фараона беспощадно подавили бунт, но мятежники успели сжечь множество домов знати и жрецов. Пострадало и небольшое святилище, известное немногим: его священный дискообразный камень-алтарь был расколот ударами молотов. Нападавшим явно кто-то пытался помешать – у разбитого камня нашли несколько изувеченных мертвецов, лица которых искажала гримаса дикого ужаса. Впрочем, это мало кого удивило: разрушенных домов насчитывались сотни, убитых – тысячи, и очень многие трупы были изуродованы. Пострадали храмы верховных богов, и никому из власть имущих не было дела до оскверненного храма маленькой секты демонопоклонников, которых почему-то терпел на своей земле владыка Египта. Об этом храме забыли, и по прошествии ряда лет руины его занесло песком пустыни. А смутная легенда о свирепом демоне смерти, вырвавшемся из космической бездны и пожравшем души святотатцев, выветрилась из памяти поколений… * * * – И вот, уже на протяжении стольких лет, – закончил свой рассказ страж портала, – приверженцы этого древнего культа рыщут по всей Земле, находят камни-ключи и разбивают их. Их вера требует, – волхв помрачнел, – чтобы человечество было замкнуто и не общалось с другими мирами. Злая эта вера, князь, недобрая, и на погибель роду людскому она родилась… – Стало быть… – Да, это тот самый камень. Только он расколот пополам и оттого сделался слишком мал, чтобы соединять миры. Щербицкий внимательно пригляделся к жернову и рассмотрел тщательно затертую трещину, пересекающую каменное колесо почти посередине. – И как же это произошло? – он задал вопрос, уже почти не сомневаясь в ответе. – Случилось так, что твой далекий предок решил навязать своему народу новую веру. Вместе с греческими священниками в Киев прибыли и тайные адепты древнего культа. Они изгнали волхвов, а камень раскололи. А было это так… Глава 3 Свергавшие богов Городок, в котором живет уже четвертое поколение киевских великих князей, стоит на высокой днепровской круче, оттого и прозывается Вышгородом. Отсюда вверх по Днепру, от Межигорского урочища и до самой Припяти, тянутся глухие чернобыльские леса. Внизу, до Почайнинской чащи, лежат непроходимые топкие оболони – заливные луга, изрезанные бесчисленными болотцами и протоками. Там, за оболонями, в устье реки Почайны начинается город Киев. Из-за Днепра, высветляя надменные вежи Вышгородского острога, выглянуло веселое летнее солнышко. Распахнулись ворота, ненадолго открывая стороннему наблюдателю добротные великокняжеские терема, и понеслась в сторону Киева, рокоча копытами, полусотня оружных конников в дорогих парадных одежах, в одном из которых любой житель Киева и окрестных селений без труда признал бы князя Владимира. От Вышгорода до Киева можно добраться двумя путями. Первый – водный, по судоходному рукаву, который ответвляется от Днепра неподалеку от княжьего острога, огибает оболонские заливные луга и, расходясь в удобную глубокую гавань, возвращает свои воды широкому ленивому Борисфену. Другой путь – посуху, вдоль поросших сосняком песчаных берегов малой речки Ирпень, через Водицкую пущу. По воде добираться до Киева лучше, чем посуху: быстрее и вольготнее. Любо великому князю путешествовать на собственной ладье: знай сиди и осматривай живописные берега, пока гребцы налегают на весла. Можно по дороге и важный разговор провести, и поесть без спешки, и о делах подумать. Да, глядишь, и с прихваченной в дорогу теремной девкой время скоротать… Вот только многолетний опыт княжения учит князя Владимира, что самый короткий путь – не всегда самый верный. В столь важный день тысячи киевлян и десятки иноземных посланников будут наблюдать, затаив дыхание, за каждым его жестом, вслушиваться в каждое произнесенное слово. Как прибыл князь, на каком коне, во что одет, кто по правую его руку скачет, а кто по левую… Каждый чих его белого хазарского скакуна суеверные язычники-киевляне и столь же суеверные христиане-греки будут истолковывать как знамение, а посему не годится великому князю киевскому, который есть кровь от крови этих земель, водой на торжество прибывать. Любое большое судно, что движется с верховий Днепра, сторожкие киевляне всегда разглядывают с тревогой: товар ли привезли тороватые новгородские гости или снова пожаловали на вик, то есть по-ихнему на грабеж, кровожадные свены и даны? Встретить-то встретят, но осадок нехороший останется. Великий князь представил себе, сколько радости будет посланнику базилевса, Никите Афинянину, когда тот в письме к своему повелителю начнет, возомнив себя едва ли не ромейским летописцем Светонием, описывать тревожные знаки, сопутствующие последним приготовлениям женитьбы «архонта Владимироса» (как он упорно за глаза называет его, христианского правителя Руси, в своих письмах, каждые две недели тайно отправляемых в Константинополь) с единственной сестрой императора, порфирородной принцессой Анной. Конного пути от Вышгорода до Киева – полдня, оттого и вышли с рассветом, чтоб народ киевский зря не держать. Воевода, хоть кол ему на голове теши, непременно соберет горожан с утра и заставит ждать под присмотром охраняющей город дружины. Отряд вылетел к ирпенскому броду. По приказу князя всадники, чтобы не забрызгать парадных одежд, осадили коней и перешли с широкой рыси на ровный шаг. Макнув носки дорогих сапог и живот коня в прохладную воду, Владимир пересек реку и вместе со всеми углубился в звенящий редколесный сосняк. В воздухе пахло травой и хвоей. Владимир глядел на рассыпавшихся по лесу всадников, вспоминая бурные события последних десяти лет. Все, кто сопровождал его в этой поездке, от убеленных сединами ближних бояр и до безусых гридней малой дружины, были самыми верными и надежными его людьми, и каждый из них служил ему живым напоминанием о том, как юнец-изгнанник стал великим князем, которому теперь платят дань семь славянских народов, чьи земли превышают по размерам владения франкского короля Гуго Капета и германского кесаря-императора Оттона, вместе взятые. Шагах в десяти от князя, щурясь на бьющие сквозь кроны солнечные лучи, подхлестывает пегого лангобардского жеребца улыбчивый бородатый дан с наголо обритым черепом. Это Сонгвар, бессменный охранник Владимира еще с тех времен, когда он, никому не известный юноша, изгнанный старшим братом с новгородского стола, пришел за военной помощью к дальней родне в деревянный городок Эльсинор, или, как его называют сами даны, Хельсингер. На груди у Сонгвара сияет двухфунтовый золотой крест, а в седельном чехле ждет своего часа боевая секира каленой стали, что пробивает доспех, словно тонкую ткань. Крест и конь – трофеи, взятые в Херсонесе, а секира, клейменная знаком княжьего рода, руной конунга Рерихта, – подарок Владимира. Выбитый на вороненой щеке тризуб, а на самом деле сложивший крылья и камнем несущийся вниз на добычу сокол, говорит о том, что ее бритвенно-острое лезвие, вышедшее из-под молота киевского коваля Людоты, сделано по особому княжьему заказу и стоит намного дороже знаменитой фряжской стали. Но не мастерским владением секирой в бою заслужил Сонгвар княжий подарок, а тем, что готов он, не рассуждая, обрушить ее на того, на кого укажет «конунг Вальдомир», будь то дядя Сонгвара, Рутвор, либо единокровный брат Владимира, Ярополк. Отбросив недобрые мысли о прошлом, князь обратил взор в ближайшее будущее. Для свенов и данов он пока еще конунг, удачливый предводитель разбойничьих набегов. Для ромеев – архонт, вождь варварского народа, угрожающего имперским фемам и имперской торговле. Для живущих в лесах славян – берущий дань воитель, не хуже и не лучше тех же хазар, меньшее из многих зол. Но не пройдет и нескольких лет, как для ромеев, варягов, славян и даже для правителей далекого Запада он, свойственник ромейского императора, назовется кесарем Василием, стоящим во главе обустроенной единой державы, а его дети, в жилах у которых будет течь бесценная кровь константинопольских базилевсов, по происхождению и могуществу станут первыми среди равных в христианском мире. Князь оторвался от приятных мечтаний, когда отряд вышел к берегам говорливой и своенравной речки Глыбочицы, за которой угрюмо чернела непроходимая Почайнинская чаща, главная нынешняя забота князя. Киев исстари город вольный. Здесь каждый может исповедовать свою веру: помимо десятков больших и малых капищ имеется и греческая церковка, и небольшая мечеть, и даже оставшийся со времен хазарского владычества иудейский молитвенный дом. Есть здесь и латинская церковь, и даже маленькая община персидских купцов-несторианцев. Но большая часть горожан – язычники. И едва ли не все они, помимо родовых и семейных богов, непременно приносят жертвы покровителю города – Велесу. И вот именно там, в глубине Почайнинской чащи, за плотной стеной деревьев, меж которых теснятся колючие кусты ежевики, стоит почитаемое Велесово капище, камень преткновения для всех христианских проповедников. Все дело в том, что Киев – град особенный. В отличие от Новгорода, Булгара и даже Херсонеса он напитан древними поверьями и какой-то необычной, волшебной силой, благодаря которой здешние ремесла процветают, словно этот затерянный в лесах форпост и впрямь находится под опекой одного из могущественных языческих богов, посвящающего здешних жителей в недоступные простым смертным секреты. В горшках, сделанных мастерами Глыбочицкой слободы, вода сохраняет прохладу в жару и никогда не тухнет. Стеклянные бусы, непременное украшение любой киевлянки, привозимые раньше из Константинополя, делают теперь здесь намного лучше, чем в армянских кварталах ромейской столицы, и нет мягче сафьяна, чем тот, что выделан искусниками с Кожемяцкого ручья. Ромеи и их священники, тыча пальцем в Библию, где первой заповедью Моисеевой прописано: «Не сотвори себе кумира», постоянно требуют, чтобы князь все языческие капища уничтожил, а волхвов разогнал. Но горожане уверены, что им покровительствует сам Велес, потому его жрецы – люди очень влиятельные, и ссориться с ними князю нельзя никак. Царьградских волхвов Владимир начал привечать недавно. Привез их с собой из похода на Херсонес и, как новокрещенный, приказал устроить обряд «убиения» своего родового бога Перуна. Тяжелую колоду из столетнего дуба, указанного ведунами и срубленного в первую новолунную ночь после осеннего равноденствия, привязали к коням, прилюдно отволокли к Днепру, под стоны специально назначенных плакальщиков избивая по дороге железными прутьями, и сплавили по реке. Обряд этот для местных жителей был привычным и понятным – его проводили, сменяя по тем или иным причинам бога-покровителя, не только здешние поляне и кривичи, но и пришлые норманны, а любой дан верит, что бог, уплывший, словно ладья с погребенным викингом, непременно попадает в Валгаллу. Однако греки что послы-соглядатаи и прикатившие в обозе корсунские священники, ничего не понимали в чуждых для них верованиях и приняли все действо за чистую монету. Казалось бы, сделано дело, но нет. Теперь требуют греки, чтобы он, Владимир, вслед за своей княжьей кумирней разорил и Велесово капище в Почайнинской чаще, о чем ему прямо сказал странный и очень опасный (это чувствовалось) человек, прибывший вчера в Киев в свите византийской принцессы. Он сразу не понравился князю уже одним своим внешним видом. Яйцевидная голова, тонкие злые губы, мясистый нос, к которому сходятся домиком глубоко посаженные близорукие глаза, большие уши с длинными, словно серьги, мочками и оттопыренными верхушками выдавали в нем представителя одного из многочисленных и не слишком воинственных восточных племен, но слова, которые он произносил вяловатым блеющим голосом, таили явственную и почти неприкрытую угрозу. «Я и шестеро моих помощников, уважаемый князь, прибыли сюда для того, чтобы во славу Христа уничтожить капище Велеса. Велес – языческий бог торговли, изображаемый в виде быка, а ведь Святое писание ясно говорит о том, что все поклоняющиеся Золотому Тельцу будут страшно наказаны истинным Богом. Нужно убить жрецов Велеса и расколоть тот камень, который они прячут в своей чащобе…» На нелепое требование князь ответил туманно. Мол, вот на днях покрестим киевлян, потом свадьбу с Анной на Горе отгуляем и только после этого одно за другим начнем капища разрушать… То, что Почайнинскую чащу он трогать и в мыслях не имеет, князь опасному человеку не сказал. У тонкогубого ушастика свои дела и свои приказы, пусть сам их и выполняет, ибо ему, князю, после такого святотатства не удержать киевлян от бунта. …К тому времени, когда Владимир обдумал все предстоящие дела и принял окончательное решение, за урочищем Желань загорбились кабаньими спинами камышовые крыши подольского предместья. * * * Зачиняй, гончар из Глыбочицкой слободы, невесело поглядел на дружинников, оцепивших толпу горожан частым охотным загоном, и торкнул воду босой ногой. Вода, в которую предстояло залезть для совершения нового обряда, была прохладной, хотя, конечно, не ледяной, как в весенние игрища на купальские проводы Мары. О новой затее Владимира глашатаи раскричали еще со вчера. Мол, все от мала до велика, кто живет в слободах окрест Киевского детинца, должны назавтра поутру собраться под Боричевым взвозом, чтобы поклониться новому княжьему богу. Про греческий обычай водяного крещенья Зачиняй, по всегдашней своей дотошности, сразу же распытал соседа, Ломка Кожемяку, – тот вслед за своим отцом, не единожды бывавшим в Царьграде, молился Христосу и вместе с другими обитателями заможной гончарно-кожемяцкой слободы ходил в особый дом, отстроенный греческими волхвами в городском предместье и рекомый Ильиным храмом. Самым тяжким для приятеля оказался вопрос о числе греческих богов. Кожемяка сперва пробовал повторять наизусть какие-то то ли заговоры, то ли скоморошьи сказки, услышанные от греков, а когда два отрока из городской стражи уже сотрясали ворота, грозясь княжьим гневом всем, кто не пойдет на реку, помявшись, признался, что бог у них то ли один, то ли их три. И так, и эдак говорят в церкви, а им, простым христианам, ничего толком не понять, знай поклоны бей да опускай серебряную деньгу в особую кружку. Еще узнал важное Зачиняй. Оказывается, греческие волхвы со своим богом-богами простому люду говорить не дозволяют, а все через себя норовят передать. Жертвенные подношения, не чинясь, забирают и едят, а просьбы к Богу пишут за мзду на кусочках бересты и сами относят в свое капище. Трудно было уразуметь Зачиняю, как это можно молиться, собравшись скопом и забившись в четыре стены? Праздники, гульбища, проводы Ярилы, Купальский день, Маслена – это понятно, они справляются всем миром. А вот тайный разговор со своим родовым богом-покровителем искони был у полян делом особым, прочих людей не касающимся. Зачем, к примеру, ему, Зачиняю, таскаться в дальнюю даль, на самую Гору, за княжий теремный двор и делать подношения варяжскому богу воев Перуну? Или, обдирая бока о колючие ежевичники, носить мясо и вино в Почайнинскую чащу купеческому Велесу, если ему, с тех самых пор, когда он впервые положил ноги на гончарный круг, помогает сам Хнум? Это Перун, что ли, ведает, как и где искать лучшую глину? Не Велес ли подскажет, водой из какого ручья ее замесить? И уж не Христос ли нашепчет мастеру, каким огнем, большим или малым, нужно обжечь узкогорлые кувшины, чтобы любой напиток, что студеная колодезная вода, что густой кисель, что тягучая медовуха лились в них говорливо и звонко? Солнце давно поднялось над землей, жаря согнанный люд и городящую берег стражу. В народе начал было расти недовольный ропот, когда со стороны дороги обозначилась кучка богато разодетых всадников, скачущих в окружении доспешной дружины. В стане томящейся городской верхушки сразу же началось шевеление – приехал князь, а стало быть, долгому постылому ожиданию вот-вот настанет конец. Добравшись до берега, князь Владимир, под приветственные крики бояр и настороженное молчание толпы, расположился со свитой на невысоком пригорке между пристанью и далеко уходящей в Днепр песчаной косой. К нему сразу же подбежали городские холуи и начали о чем-то рассказывать, суетливо размахивая руками. Князь замахнулся плеткой на одного из старшин, тот согнулся в три погибели и замахал руками, словно мельница в бурный день. С пригорка сорвался и помчался вверх по взвозу всадник-гонец, а князь подозвал к себе начальника городской стражи и долго что-то ему втолковывал, то и дело поднося к толстому воеводскому носу свой тяжелый варяжский кулак, затянутый в червленую перчатку из тончайшего сафьяна. «Не соседовой ли выделки княжий сафьян?» – подумал, злорадствуя, Зачиняй. Как раз такие козьи кожи для перчаток, сапог и кушаков дубит и красит его приятель-христианин. Гонец, посланный в детинец, споро вернулся назад, и вскоре вниз по крутому взвозу ужом потянулось шествие поющих греков-волхвов в длинных одеждах, сплошь покрытых золотым и серебряным шитьем. Вслед за волхвами шла восьмерка черных, как смоль, заморских рабов, несущих ярко расшитые носилки, в которых, как рассказывал Зачиняю знакомый плотник, что ставил в детинце новый боярский сруб, ездит посланник самого греческого кесаря. Когда поющая вереница почти подошла к берегу, с пригорка, где стоял, не спешиваясь по варяжскому обычаю, князь, махнули рукой. Греки, хором заголосив, затянули напевную речь и стали надвигаться на толпу, размахивая на ходу дымокурами. Оцеплявшие берег дружинники поддернули удила и двинули вперед застоявшихся в ожидании коней. Разночинный люд туго и нестройно повалил в воду. «Скидывать рубаху или нет?» – стал соображать Зачиняй. Он оглянулся на знакомого купца, принявшего в далеком Булгаре покровителя торговли, бога Аллу. Тот, сотрясая брюхом и переваливаясь с ноги на ногу, словно откормленный гусь, топал к воде, не снимая дорогих шелковых одежд. Дочь слободской шептуньи и почайнинского волхва, красавица Вторуша, не чинясь, стянула через голову тонкую рубаху, аккуратно сложила ее на песке, тряхнула волосами, золотом разлетевшимися по статной белой спине и, привычно ловя жадные взгляды стоящих близь мужиков, звонко рассмеялась. Так и пошло по всему берегу: кто заголялся без сраму, кто шел к воде облаченным. Горшечник и охнуть не успел, как был вытолкнут в Днепр едва не по самую шею. Греки запели громче, натужнее и стали во всю силу окуривать берег. Подержав киевлян в воде, волхвы наконец-то отпели свою песню и, словно опасаясь отместки от мокрых уставших людей, стали отступать под защиту стражи. Кто-то снова махнул с пригорка рукой. Дружинники, словно рыбья стая на мелководье, разом повернули коней и разъехались в стороны. Горожане, кто отряхиваясь, кто выжимая полы одежд, начали выбираться на берег. Зачиняй снял и выкрутил мокрую рубаху. Отряхнул ее, натянул липкий холодный лен, уступил дорогу боярину с огромным золотым крестом на груди, сидящему на чудной черно-белой, с большими пятнами лошади, в седельной сумке которой виднелся страшный стальной топор, и двинул в сторону тропы, что коротким путем через Щекавицкий холм вела огородами в лавку к тому купцу, который торговал его горшками. Нужно было взять денег и купить у ювелира приглянувшееся монисто – после сегодняшнего купания Зачиняй стал всерьез думать о том, что пора уже, наконец, посвататься ко Вторуше. * * * Сонгвар из рода Свардов тронул рукой свое новое украшение – золотой нагрудный крест, взятый в одной из корсунских церквей, – и, как приличествует настоящему всаднику, одними ногами двинул вперед подаренного конунгом коня. До пира, который сегодня дает Вальдомир, нужно будет еще успеть заехать к купцу и сговориться о продаже своей доли собранных полюдьем мехов. Окинув взглядом разбредающуюся толпу, Сонгвар вспомнил, как десять лет назад он, босой шалопай, стащив у деда старую щербленую секиру, тайком, вслед за старшими братьями пришел в Хельсингер, где правнук конунга Рериха набирал дружину для похода на Киев. Про Вальдомира тогда знали лишь то, что он сын знаменитого Свендослава, и этого оказалось достаточно, чтобы собрать несколько тысяч бойцов. Еще живы были те, кто ходил в походы под началом быстрого, как молния, и невероятно удачливого конунга, сокрушая жирные хазарские города. По прибытии в русские земли выяснилось, что Вальдомир вовсе не законный наследник Свендослава, борющийся с узурпатором за обруч киевского конунга, как он сам про себя рассказывал, а бастард, сын наложницы, отсиживавшийся в Новом Граде, которого местные купцы решили призвать вместо законного конунга Ярополка, чтобы не платить Киеву торговую дань, и которого выгнали из города Ярополковы люди. Обо всем этом поведал прибывшей дружине наместник киевского конунга, но даны и свены, поставленные во главе отрядов, посовещавшись, решили, что для затеянного дела законность Вальдомировых притязаний – дело десятое, тем более что его мать, как объяснил бывший киевский маршал Добреннар, была не простой наложницей, а, ни много ни мало, хранительницей ключей и наперсницей у самой Хельги, жены конунга Ингвара, которая по смерти мужа много лет правила в Киеве железной рукой. То есть, по понятиям тех же франков, мать бастарда занимала при Хельге почетную и высокую должность мажордома. Прогнав из Новгорода людей Ярополка, даны взяли с жителей богатые подношения, подошли на драккарах к Киеву, припугнули горожан, и те отворили ворота. Потом вызвали обманом Ярополка на переговоры и убили его. Смерды до сих пор друг другу пересказывают побасенку, будто конунга заманили в комнату под видом переговоров и подняли на мечах за подмышки, но такую чепуху могли придумать лишь городские бездельники, в руках оружия не державшие. Бывшему владетелю Киева дали возможность защищаться с оружием в руках и честно зарубили, словно загнанного тура. Именно тогда он, Сонгвар, и сменил свою старенькую секиру (которая, впрочем, с легкостью вошла в спину Ярополка, пробив кости доверчивого конунга чуть ли не до самого сердца) на подарок Вальдомира – благородное оружие с клеймом Рерихта, ценою двести пятьдесят кун. Через несколько дней после того, как Вальдомир торжественно возложил на себя золотой обруч правителя, предводители викингов решили отложиться от конунга, чтобы, по праву и обычаю, пограбить сам город и окрестные селения. Однако новый киевский владетель под страхом смерти запретил грабежи. Возмущенные викинги собрали тайный совет, на котором решили зарвавшегося бастарда умертвить, а Киев разорить, чтоб другим неповадно было. Но Вальдомир оказался истинным потомком Рерихта. Оказалось, что он имел среди свенов и данов своих людей, а потому узнал о заговоре еще до того, как вожаки ударили по рукам. Пока старые викинги делили шкуру неубитого медведя, конунг обратился к молодым, посулив им долю от княжьей дани. Сонгвар был первым, кто принес ему клятву верности на франкский манер: стал на колено и вложил свои сомкнутые ладони в руки конунга. Затем во главе тут же приданного ему десятка ворвался в терем, где держали совет заговорщики, учинил беспощадную резню, а потом вернулся и вывалил к ногам своего нового повелителя свежеотсеченные головы, одна из которых незадолго до этого сидела на плечах его родного дяди Рутвора. Глубокой ночью, прознав о расправе над смутьянами, во внутренний двор киевского фронхофа сбежалась, звеня железом, ревущая толпа. Два десятка присягнувших окружили конунга, готовясь защищать его до конца. Но тот решил вопрос миром. Приказал поднять на копьях головы убитых заговорщиков, сам в свете факелов вышел вперед и, пообещав щедрое вознаграждение, предложил всем желающим завтра же отправляться в Константинополь на службу к конунгу ромеев. Служба в гвардии самого могущественного правителя мира – мечта любого данского мальчишки, так что через три дня около пяти тысяч викингов, сменив драккары на легкие челны, отправились к днепровским порогам в поисках новой воинской удачи. Вначале Сонгвар пожалел, что не пошел вместе со старшими братьями и остальными данами в Константинополь, а остался при конунге. Никакое полюдье, пусть даже и с таких богатых лесов, никогда не принесет такую дань, как добрый поход. Но вскоре выяснилось, что жизнь при Вальдомире, ценящем преданных людей, не так уж и плоха. Не прошло и года, как Сонгвар выстроил на Горе большой деревянный дом, набрал из лесных селений собственный отряд молодых охотников, завел два десятка дворовых слуг и поселил в палатах пятерых рабынь-наложниц. Молиться Сонгвар ходил вместе с конунгом. Вначале к новому главному богу русов, Перуну, потом к Христу. Да только затея князя с единым державным капищем оказалось пустой. Киевляне не бунтовали, но втихаря все делали по-своему. Под палкой били поклоны грозному, но чужому для них божеству, а по ночам, как и прежде, таскали подношения в густой лес, где стоит молельня почитаемого здесь Велеса. Сонгвар погладил секиру, потрепал за шею коня и поскакал наверх. Во фронхофе заглянул на свой двор, наскоро задрал подол одной из новых наложниц и отправился к купцу. * * * Архонт Владимирос, восседавший на снежно-белом арабском скакуне плотно и осанисто, словно на троне, устало махнул рукой, давая понять, что сегодняшнее крещение горожан, последнее звено в цепи сложных, почти десятилетних политических усилий, направленных на укрепление нового русского государства, завершено. Никита по прозвищу Афинянин, императорский посланник при дворе русского архонта, дернул за шелковый шнурок, продетый в серьгу старшего носильщика. Носилки стали плавно вздыматься вверх, но вдруг пошатнулись, едва не выронив драгоценную ношу, – мимо них, пугая нубийских рабов, в сторону «дворца» пронеслись, щетинясь оружием, злые бородатые всадники. Хотя эти еще ничего. Говорят, что отец нынешнего русского архонта, Свендославос, вот тот был настоящим зверем. Утопив в крови Хазарский каганат, он вторгся в Болгарию и разгромил ее так, что восточные земли лишились жителей, а западные обратились в имперскую фему. Хочется надеяться на то, что следующее поколение обитателей этой державы, вырванной из лап язычества, приобретет хоть какие-то цивилизованные черты. Само собой, никто из ромеев не считал, что, приняв крест, русичи немедля повалят в церкви. Но не это важно. Уже при нынешнем поколении по приказу базилевса сюда приедут каменотесы-зодчие, и на месте мрачных деревянных церквушек, больше напоминающих курные избы, встанут гордые храмы. Для народов, не знающих каменных построек, высокие купола и своды – понятное и наглядное чудо. В новых церквях будут проводить богослужения греческие священники. Отсюда потянутся по охотничьим хижинам рассказы о том, как кровожадная язычница Ольга, обратившись в христианство, стала мудрой и справедливой государыней и как ее внук, Владимирос – братоубийца, многоженец, кровосмеситель и блудодей, – воцерковившись, прославил Русь добрыми делами и великими победами… Брак родной сестры базилевса, порфирородной Анны, с безродным по ромейским меркам северным царьком был ценой, которую потомки Василия Македонянина вынуждены были заплатить за спасение Imperium Romanum. Никита вздрогнул, вспоминая дни, когда восток империи, от Антиохии до Трапезунда, вспыхнул мятежом, войска узурпатора Варды Фоки, не встречая сопротивления, надвигались на беззащитный Константинополь, а Болгария и таврический полис Херсонес объявили о своем выходе из империи. На письма с просьбой о военной помощи, разосланные тогда по обычаю всем дружественным соседям, откликнулся один лишь русский архонт. В ответном послании он соглашался немедленно посадить в моноксилы и отправить в распоряжение базилевса всех своих варангов. Просил за это совсем чуть-чуть – «всего лишь» принцессу Анну. И хотя среди патрикиев согласие базилевса вызвало бурю возмущения, Никита его не осуждал. Он и сам в те дни на месте императора был бы готов, ради спасения династии и державы, отдать родную сестру не то что недавно крещенному язычнику, а хоть в гарем багдадскому халифу! Горько об этом думать, но судьбу тысячелетней империи тогда решила горстка разбойников. В голове не укладывается, как шесть тысяч варангов, по сути, вспомогательный отряд, разгромили отборную армию, державшую в страхе всех восточных эмиров. Но цена этой победы оказалась страшной и непомерно высокой. Владимирос, заполучивший в жены единственную сестру базилевса, в чем раньше было отказано и германскому императору Оттону, и Роберту, сыну франкского короля Гуго, теперь не скрывает своего торжества. Он возлагает большие надежды на то, что дети его и Анны смогут породниться с самыми знатными владетелями христианского мира и создадут собственную монархическую династию. Только этим чаяниям русского архонта не суждено воплотиться в жизнь. Потому что не далее как вчера вечером именно ему, Никите Афинянину, неприятный человек, прибывший в Киев из далекой Птолемиады под видом слуги одного из херсонесских священников, передал бутыль черно-багрового, словно свежая кровь, прославленного еще Горацием знаменитого фалернского вина, которое так любит принцесса Анна. В тайном послании императора, написанном на тончайшем шелковом плате, вшитом в одежды акрского эмиссара, даны четкие распоряжения, которые невозможно истолковать двояко. Человек, доставивший бутылку вина, судя по чертам лица, был родом то ли из Египта, то ли из моавитянских земель. Он представитель очень закрытой секты, которой известны давно утерянные секреты фараонов. Переданное им вино содержит особый яд – даже не яд, а зелье, которое не убьет принцессу Анну, но сделает ее навсегда бесплодной. Потому что базилевс, чтобы спасти империю, может и должен прибегнуть к военной помощи варваров даже ценой неравного брака, но племянники правящего владетеля, прижитые его сестрой от безродного северного архонта, для блага великой Ромейской империи (которое, как известно, превыше всего) никогда не должны появиться на свет… Взамен увесистой бутыли, которую Никита на сегодняшнем приеме с поклоном вручит принцессе как свой скромный дар, доставленный из лангобардских земель, он должен с заходом солнца передать в распоряжение пришлого знахаря-моавитянина отряд императорской гвардии, сопровождавший Анну из Константинополя к жениху. Дело осталось за малым – заехать по дороге в несколько лавок-эргастириев, уладить торговые дела и подобрать у здешних мастеров-ювелиров свадебный дар, достойный порфирородной принцессы, который окажется отличным дополнением к фалернскому, будь оно проклято, вину… * * * В лавке, тесно уставленной тугими тюками бобровых, куньих и соболиных шкур, кроме хозяина крутился какой-то смерд, который при появлении Сонгвара тотчас шмыгнул за дверь. Хозяин с уважением, но без угодливости поклонился новому посетителю. – Это Зачиняй, лучший киевский гончар, господин, – пояснил он, имея в виду исчезнувшего смерда (мол, ко мне в лавку кто попало не ходит). – Его кувшинами торгую во всем городе я один. Сонгвар молча кивнул в ответ и прошел в глубину полутемного помещения. На дальних полках и вправду стояло множество каких-то пестро расписанных горшков. Он вспомнил про недавно купленную изысканную и страшно дорогую белоглиняную посуду, привезенную из самого Багдада, и ухмыльнулся. – И эти вот сосуды – лучшее, что делают в Киеве? – Таких кувшинов нет больше ни у кого, – в ответе купца сквозила осторожная обида. – Молоко в них не прокисает, вода не портится, а когда в такой кувшин наливаешь вино или мед, он поет, словно горный ручей. Боги покровительствуют киевским мастерам, они знают секреты, недоступные другим, даже в далеких ромейских землях. В подтверждение своих слов купец взял с полки один из горшков, подошел к лежащей на боку огромной бочке, открыл кран и подставил горлышко под струю. По лавке рассыпалось веселое мелодичное журчание. Купец протянул кувшин Сонгвару, и тот сделал несколько больших глотков. Медовуха упала в живот и споро побежала по жилам. Сонгвар довольно кивнул: – Когда мои смерды привезут тебе новый товар, отгрузишь им этих горшков два или три челна. Прерывая беседу, скрипнула дверь. В лавку вошел царьградский посланник – изнеженный тонкогубый грек, по тамошнему господскому обычаю одетый в расшитый бабский сарафан, – чью молодость не могла скрыть даже ухоженная черная борода. Грек пошевелил длинным носом, капризно поморщился и, сверкнув десятком перстней, небрежно, одними пальцами, махнул купцу, изображая приветствие. * * * Едва войдя в эргастирий, Никита отшатнулся, словно от удара. По большой комнате, заставленной тюками и коробами, перекрывая резкий запах свежевыделанных шкур, разносилась жуткая вонь давно немытого тела. Ее источником был, как несложно догадаться, беседующий с купцом варанг. Не простой наемный головорез, задержавшийся в городе проездом, а, судя по храпящему у коновязи породистому италийскому коню, представитель новой русской знати, один из стратиотов архонта Владимироса. Главным свидетельством высокого положения дикаря было ужасное украшение – поверх грязной рубахи на его груди сиял огромный золотой крест, явно взятый варангом из разграбленной херсонесской ризницы. Никиту едва не стошнило. Сделав знак купцу «зайду позже», он сделал шаг назад. Купец понимающе кивнул и возвел очи горе. Оказавшись на свежем воздухе, Никита поднес к носу платок, пропитанный ароматными маслами, вздрогнул, вспоминая варанга, и подумал: вот кому на самом деле, прости Господи, не помешало бы сегодняшнее крещение. Картина, которую он наблюдал на берегу Днепра, вновь встала перед глазами, и Никита, не в силах сдержаться, прыснул в тончайший мосульский шелк. Растерянные мужики и бабы, голые вперемешку с одетыми, стояли в воде – кто по пояс, кто по грудь, – не понимая толком, чего же от них хотят, и испуганно озирались по сторонам, в то время как с берега, из последних сил пытаясь удержаться в рамках торжественного обряда, их окормляли беглые херсонесские священники. Кстати, нужно посоветовать епископу Анастасису, чтобы он, когда будет «крестить» туземцев в Новгороде, хоть там разделил бы мужчин и женщин. Ведь не святое таинство сегодня проходило, если разобраться по сути, а едва ли не свальный грех. Хотя положа руку на сердце нужно признать, что в этом варварском лицедействе, устроенном специально для приехавших в Киев ромеев, было больше грустного, чем смешного. Отвлекаясь от мрачных мыслей, Никита оглядел короткую улицу, вымощенную по обычаю северян деревянным настилом, и снова пришел в уныние. Прилепившийся к вершине холма крошечный акрополис даже вместе с земляным валом и частоколом вместо стены был, наверное, меньшего размера, чем русский квартал в Константинополе. Передвигаться здесь в носилках ввиду узости проходов между глухими деревянными заборами было почти невозможно, а всадник из Афинянина, историка и философа, как из гетеры катафрактарий. Придется идти пешком – хорошо еще, что до резиденции, куда все же нужно будет зайти до начала пира, чтобы надиктовать и отправить сообщение о том, что Русь окончательно порвала с языческим прошлым, отсюда не больше ста шагов. А лавка, торгующая золотыми украшениями, – вот она, прямо напротив. В лавке ювелира крутился взъерошенный юноша, один из обитателей бессчетных ремесленных слобод. Судя по мятой, не до конца еще высохшей одежде, это был один из тех горожан, что были обращены сегодня в истинную веру. Неофит вертел в руках нарядное монисто. Никита скрипнул зубами. Украшение было не дешевенькой примитивной поделкой из армянского квартала в столице ромеев, изготовленной в расчете на неприхотливые вкусы здешних варваров, но настоящим произведением искусства, с грифонами и сказочными львами, филигранно отлитыми на поверхности чередующихся золотых и серебряных дисков. То, за что в Константинополе просят жалких тридцать оболов, совсем недавно здесь продавали аж за четверть золотой номисмы. За эти деньги в Киеве можно купить столько мехов или воска, что их не увезут и два моноксила. Но с недавних пор здешние мастера вдруг, словно по волшебству, освоили изготовление золотых украшений, в которых не зазорно появиться на императорской трибуне гипподрома во время праздничных игр, и выгодная торговля стала хиреть на глазах. Волшебство ли это или просто особый дар обитателей здешних земель, Никита не знал, но он бы голову дал на отсечение, чтобы дар, лишающий его трех четвертей торговой прибыли, покинул эти края навсегда. …День, проведенный в бесконечных хлопотах и церемониях, подходил к концу. Больше всего на свете греку хотелось вернуться в свою резиденцию, подняться в атриум и, сбросив тяжелый парадный хитон, упасть на матрац, набитый тончайшим гусиным пухом. Отпрыск знатного рода, лучший ученик Афинской академии, патрикий и сибарит, за недолгое пребывание в русских землях он страшно устал от здешней дикой, непробиваемой и главное – дурно пахнущей и вечно угрюмой толпы. Но, увы, отдыхать придется очень нескоро. В ознаменование исполнения последнего пункта договора с императором архонт Владимирос дает сегодня праздничный пир. Так что вместо мягкой перины, легкого ужина и чтения прихваченных из столицы последних поэзий приятеля, Иоанна Геометра, Никите придется чуть не до самого утра есть руками скверно прожаренное мясо диких быков и свиней, запивая его приторным сброженным медом. И при этом еще терпеть пьяные разговоры здешней, с позволения сказать, аристократии. Страшно себе представить, как все это выдержит новая архонтесса, которая уже совсем скоро его, Афинянина, рукой будет лишена даже призрачного права на простое женское счастье. Глава 4 Княжья кровь Объеденная мясная кость, пущенная нетвердой рукой, крутясь, полетела в дальний, не освещенный факелами конец зала. За подачкой с громким лаем кинулись снующие под ногами гостей собаки, но, не достигнув цели, визжа, подались назад. Из темноты донесся грозный рык – там, звеня натянутыми цепями, замелькали стремительные гибкие тени охотничьих пардусов. Пир в честь крещения Киева и приезда в город долгожданной княжьей невесты, достигнув пика, медленно подходил к концу. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/aleksandr-trubnikov/gorkaya-zvezda/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Casus belli – повод к войне (лат.). 2 Very Distinguish Person (VDP) – весьма значительное лицо (англ.).
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 49.90 руб.