Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Запруда из песка

Запруда из песка
Запруда из песка Александр Николаевич Громов Земля – это огромный космический Корабль, а человечество – его Экипаж. Однако большая часть Экипажа осознала эту простую истину только тогда, когда Чужие начали регулярно бомбардировать нашу планету астероидами. После очередной бомбардировки человечество получило послание с требованием немедленно решить все свои проблемы – от международного терроризма до ухудшения экологии, иначе следующий астероид обрушится в густонаселенной местности… Бывший курсант Высшего училища Военно-Космических войск, а ныне офицер Экспертной группы Фрол Пяткин одержим идеей остановить Чужих. Используя свои немалые математические способности и навыки выживания в любых условиях, Пяткин понемногу приближается к цели. Александр Громов Запруда из песка Земляне всегда вели себя так, как будто с неба на них глядит громадный глаз – и как будто громадный глаз жаждет зрелищ.     Курт Воннегут 1. Группа – Иди работай, – сказал он.     Аркадий и Борис Стругацкие – Мне это не нравится, – хмуро произнес генерал Марченко. – Восемнадцать, нет, почти девятнадцать лет без наказаний и почти без указаний – и вот опять мы получили по мозгам. К счастью, не мегаполис. Бассейн реки Васюган – лесной и сельскохозяйственный район, глубинка. Тайга. Болота. Гнус. Медведи. И все равно нам придется радоваться, если число жертв не превысит пяти тысяч. А главное, на этот раз не поступило никаких сообщений. Они что, предоставляют нам самим догадаться, за что последовало наказание? Я тоже так думал. Рано или поздно в односторонних отношениях «чужие – земляне» должен был наступить новый этап. Почему не сейчас? Разумеется, я промолчал, как и остальные трое. Генерал и не ждал ответа, его вопрос относился к разряду риторических. Поправка: он не ждал немедленного ответа. Но он желал получить его если не сейчас, то в будущем. Для этого он и собрал нас здесь. На вид генералу Марченко было лет сорок, хотя реально, наверное, лет на десять больше. Никакого намека на брюшко. Значит, не меньше часа в спортзале ежедневно. Умное жесткое лицо. Тип «волк». Мой школьный приятель Терентий Содомейко относился к тому же типу. Если не оступится и обойдет конкурентов, то и он к полтиннику вскарабкается высоко. – Сидите! – Пружинисто встав из-за стола, генерал подошел к занимавшей полстены электронной карте. Там было нехорошо: между Майском и Новым Васюганом втиснулся ярко-красный кружок – зона сплошных разрушений. Второй круг, оранжевый, захватывал Иртыш и почти доходил до Оби. Третий – желтый – включал в себя Омск, Томск и Новосибирск. «Желтым» повезло: максимум – вылетели стекла в домах. И то, наверное, не везде. В оранжевом круге могло посрывать крыши с домов и, уж конечно, во многих местах загорелась тайга – как непосредственно от вспышки, так и от выпавших тектитов. Хоть и весна, а горючего материала в тайге и весной достаточно. Майску и Новому Васюгану досталось основательно, не хотел бы я оказаться там в момент катаклизма. И уж совсем плохую перспективу имели те, кто находился в красном круге. Как угадать, где можно спокойно быть в данный момент времени, а куда лучше не соваться? Если нет предупреждения, то и не угадаешь. Лотерея наоборот: в выигрыше почти все, в проигрыше – немногие несчастливцы. Пять тысяч жертв? Похоже, Марченко был прав: в средневзвешенном оптимистическо-пессимистическом варианте оно примерно так. Насколько я знал, в том районе отродясь не было ни АЭС, ни радиоактивных могильников, ни химических заводов, ни закрытых биотехнологических центров – ничего такого, что стократно умножило бы ущерб от импакта. Просто-напросто мощное «точечное» энерговыделение на территории, не осложненной инструментами цивилизации, и букет его классических последствий в мало затронутой человеком природе. Могло быть хуже. Хотя чужие в этом смысле относительно гуманны: дозируют воздействие на Экипаж, бьют муху мухобойкой, а не «Большой Бертой». Оно и понятно: чтобы вразумить кого-то, его как минимум нужно оставить в живых. Вразумленный труп никому не нужен. – Мне это очень сильно не нравится, – повторил генерал, как будто мы и в первый раз его не услышали. – Кнут без пряника. К этому мы привыкли. Но кнут без объяснений?.. Что от нас требуется? За что нас наказали на этот раз? Где мы прокололись? Ошибки планирования? Экология? Национальный или религиозный ползучий сепаратизм? Может, что-то еще? Наш отсек прокололся или другой? Почему чужие молчат? – Он тоже помолчал немного, как будто ожидая от нас немедленного ответа, и, естественно, не дождался. – Вы четверо вызваны сюда для того, чтобы ответить на эти вопросы. Также и на другие, если это понадобится. Вы рекомендованы заслуживающими доверия людьми как лучшие кандидатуры для подобной работы. Светлые головы, проще сказать. Доказавшие это на деле и ничем не замаранные. – Тут он обвел взглядом всю нашу четверку, причем на меня, конечно, глянул без особого удовольствия: сопляк, мол. – Полагаю, вам известно о Брюссельской группе экспертов по чужим. Довожу до вашего сведения, что существуют и другие структуры, работающие в том же направлении. Они не слишком афишируют свою деятельность и отчитываются непосредственно перед Капитанским Советом. Брюссельские болтуны – прикрытие… Я знал это. Само собой, никто не давал мне такой информации, но знаете, как это бывает: штришок там, штришок тут, немного работы мозгами – и готова картина. Я знал и то, что генерал Марченко недоговаривает: несколько засекреченных институтов, работающих над проблемой, не более чем кончики щупальцев спрута. А спрут велик. Наконец, я был убежден в том, что существует еще как минимум одна, совсем небольшая группа умов, работающая под личным контролем Капитана и, в свою очередь, незаметно контролирующая и спрута, и брюссельцев. Никаких доказательств ее существования я не имел, и убеждение мое вытекало из общего представления о том, как надо решать сложные задачи в человеческом мире. Лично я создал бы такую группу и постарался заполучить в нее лучших аналитиков. Но ведь Марченко вызвал нас к себе не для того, чтобы вербануть туда, в интеллектуальную суперэлиту? Конечно, нет. Однако с момента получения вызова я чувствовал: предложение будет сделано, и я его приму. Потому что это будет интересное предложение. Настоящая работа – она только «на вырост». Всегда так, и никогда иначе. Сделай то, чего еще не делал. Что еще не умеешь. За что боишься браться. Что на сегодняшний день объективно превышает твои навыки и способности. Впрягись в это, поужасайся, помучайся, вывернись наизнанку, отдай всего себя и добейся успеха. Со свернутыми набок мозгами и языком на плече. Трудно? Не то слово. А кто обещал, что будет легко? Зато, во-первых, интересно, во-вторых, будет оценено руководством, а в-третьих, сам чему-то научишься. Может, конечно, оказаться, что задача не имеет решения. Ну что ж, значит, она неверно поставлена. Поставь ее иначе и убеди командование в своей правоте. Скажете, невозможно убедить? Неправда. Трудно, не спорю. Но выполнимо. Не всякий, кто носит петлицы, – солдафон. Я – точно нет. Как и трое рядом со мной. И Марченко знал, как следует обращаться с таким контингентом. – Мы приняли решение создать аналогичную рабочую группу в нашем отсеке, – сказал он. – Формально она будет входить в штаб по ликвидации последствий бедствия. Дальше – посмотрим. В любом случае это работа на годы, не на дни. Я предлагаю вам войти в создающуюся группу. Приказывать – не могу и не хочу. Нельзя приказать человеку думать… то есть можно, но пользы не будет. – Он едва заметно улыбнулся. – Решать вам. Ответственность – огромная. Секретность – абсолютная. С моей стороны – полный карт-бланш. Об оказанном вам доверии вы сами можете судить. Никаких оргвыводов в случае вашего отказа. Нам нужна заинтересованность. Сколько времени вам нужно на принятие решения? Могу дать десять минут. Мне не требовалось десяти минут. Мне и минуты не потребовалось. Мы переглянулись, и я понял: остальные тоже уже все для себя решили. Хорошее начало – встретились полчаса назад в приемной, а уже понимаем друг друга без слов. Может выйти приличная команда. – Нисколько, – ответил за всех высокий седой мужик с полковничьими звездами в петлицах. Все встали. – Вы согласны? – Так точно. – Иного не ждал. Поздравляю вас с новым местом службы. – Служим Экипажу! – несколько вразнобой, но в целом дружно ответили мы. 2. Ионыч Воспитание детей было очень суровое. Чаще всего их сразу убивали. Это делало их мужественными и стойкими.     Тэффи На тринадцатом году жизни Фрол Пяткин сделал открытие: переселение душ существует. Это не выдумка бездельников, называющих себя буддистами и справедливо осмеянных наравне с другими мракобесами. Хуже того, оказалось, что можно вспомнить кое-что из прошлой жизни! И доказательство, и потрясение. Одновременно. В одном флаконе. Нет, не всякий способен лично проверить справедливость старой восточной доктрины, и очень далеко не всякий. Не может же такого быть, чтобы все люди, сколько их вокруг, помнили свое предыдущее воплощение и молчали! Кто-нибудь да проговорился бы. Каждый третий или пятый… ну ладно, пусть даже каждый десятый рано или поздно похвастался бы перед кем-нибудь достойным, на его взгляд, доверия или просто сболтнул бы по-глупому – и ага? Вся медслужба Экипажа не нашла бы столько психиатров на великую толпу пациентов с одним и тем же диагнозом. Значит, таких людей мало, а то и вообще один на весь Экипаж. Подумать только – помнить то, что было за много лет, если не веков, до твоего рождения! Иное время, иные лидеры, иное общество, иные проблемы… Иное тело – сперва детское, потом молодое и сильное, затем понемногу дряхлеющее. Воспоминания о собственной смерти… бр-р!.. Возможно, историк чрезвычайно возрадовался бы, получив такой дар. Сохранить личные воспоминания о давно минувшей эпохе – это что-то с чем-то! Золотой клад, Клондайк! Но Фрол Пяткин не был историком и, не имея особой склонности к гуманитарным наукам, не собирался становиться им. Его будущность была обозначена без его участия, его путь был предначертан и прям – иди! И он шел. Как многие его сверстники. Как почти все. «Матушка моя была еще мною брюхата, как я уже был записан в Перспективный Резерв в качестве рядового необученного IV ранга», – такой фразой мог бы начать Фрол свои мемуары, если бы имел время и желание писать их. Трудно сказать насчет желания, но что касается времени для мемуаров, то располагать достаточным его количеством Фрол смог бы не раньше, чем на старости лет, в Бесперспективном Резерве. Если бы дожил. Как и его отец, Фрол получил имя по воле родителей, но в соответствии с пожеланием Капитанского Совета увеличить разнообразие имен. Плохо ведь, когда вокруг сплошь Александры, Андреи да Владимиры. Если к тому же и фамилия не экзотическая, а самая обыкновенная – далеко ли до путаницы? От этого вред службе. Фрол – не такое уж плохое имя, все-таки не Дормидонт и не Варахасий. Появившись на свет, Фрол еще некоторое время оставался рядовым IV ранга – до тех пор, пока не выяснилось, что мальчик здоров, имеет столько хромосом, сколько надо, владеет всеми рефлексами, какими положено владеть грудному младенцу, а его биологическим отцом действительно является Иона Пяткин, законный супруг роженицы. Тогда Фрол был причислен к III рангу рядовых необученных Перспективного Резерва и оставался в данном качестве целых пять лет. В этом возрасте его еще раз внимательно осмотрели медики и снова нашли, что мальчик не является генетическим браком и развит вполне по годам. В тот день, когда юный Фрол впервые переступил порог школы, в его личном деле появилась запись о переводе во II ранг. Через год дефиницию уточнили: не просто II ранг, а II «а» ранг. Это означало, что мальчик в целом соответствует требованиям и может учиться далее в основном потоке. Процентов семьдесят из сверстников Фрола попало в II «а». Отсеивались тугодумы и просто глупцы, обладатели лабильной психики, недостаточно усидчивые, склонные к истерикам и просто недисциплинированные. Их распределяли по специальным школам. Вундеркинды отбирались много позднее, да и не было юных гениев в учебном взводе Фрола. Нормальное, среднее, ничем не выделяющееся пополнение. Начальная мужская школа в Торжке – родном городе Фрола – тоже ничем не выделялась среди тысяч ей подобных школ Северо-Евразийского отсека. На третьем году учебы перспективных запасников изъяли из-под родительской опеки и разместили в казарме. Ужесточились телесные наказания: теперь нарушитель дисциплины не всегда мог отделаться ударом линейкой по пальцам или учительским стеком по спине – практиковалась и порка. Впрочем, лишение увольнительной на выходные действовало сильнее. Разумеется, Фрол, как и все перспективные резервисты, ненавидел воспитателей и учителей. Иначе не могло и быть. Далеко не сразу он начал смутно осознавать глубинные причины этой ненависти – поначалу она вытекала из безответного вопроса: «Почему нельзя?!» Вопрос тащил за собой обиду, обида – ненависть. Но шли годы, и время рефлекторных протестов уходило в прошлое. Вместе со всем взводом Фрол смотрел учебные фильмы о боевых операциях. Вот где действовали настоящие герои! Ах, как они сражались с предателями человечества, с мерзким отродьем, поставившим эгоистическое «хочу» выше благородного «надо»! Как лихо они уничтожали врагов! Ба-бах!.. Тра-та-та-та-та!.. Бум-м!.. Дерзкий маневр – и успех! Высокая выучка! Беззаветная храбрость! Непреклонная воля! Не всегда по форме одетые, часто небритые, без строевой выправки, они подчас являли собой разительный контраст с педагогами. Им было можно. Многое прощается за результат. Этому тоже учили. А если действительно важного результата нет и не может быть в данных условиях – тогда соответствуй общим требованиям. Уж будь так любезен, не заставляй педагогов наказывать тебя. Они ведь тоже люди. Да-да, люди, а не злобные выродки, как ты было подумал. Не веришь? Думай еще и взрослей. Рано или поздно поймешь: это так. Никто не хочет тебе зла. Не считая, понятно, мятежников, или несогласных. Они враги. Их мало, но они существуют. Тот, кто служит, ест досыта и не нуждается в необходимом. Тот, кто и слышать не хочет о службе, хотя мог бы служить, должен голодать и бедствовать. Если он сыт, то он вдвойне враг, ибо отнял пищу у Экипажа. Покажи ему, в чем на самом деле его польза, или убей, третьего не дано. Впрочем, все, кого можно было убедить, уже давным-давно влились в Экипаж. Ну, почти все. Следовательно, с врагами можно больше не миндальничать, и это хорошо. Туманное, неопределенное должно сводиться к ясному, потому что как же иначе? Приказ всегда конкретен, иначе это не приказ, а черт знает что. Думать самостоятельно? О, это вовсе не возбраняется, напротив, вменяется в обязанность. Но думай правильно, ибо туман в голове – твой главный и злейший враг. Хотя и пустая голова ничем не лучше. Фрола учили: в Экипаже предостаточно тупых служак, лишенных инициативы и фантазии, не нужно увеличивать собой их число. Если не лодырничать, то учиться легко – эту истину Фрол узнал еще до школы от отца и матери. В начальной школе он поначалу решил, что под видом истины ему скормили ложь, но как-то раз, пройдя через положенное число наказаний, вдруг с ослепительной ясностью понял: родители, да и воспитатели тоже, не лгали ему. Если не тратить времени даром, то все успеешь, более того, будешь иметь свободное время. В количестве небольшом, но достаточном для личной жизни. А какая у шкета, именуемого второранговым рядовым Перспективного Резерва, личная жизнь? Чепуховая, в общем-то. Куда деть ту толику времени, что иногда остается после строевой подготовки, занятий по учебным курсам, нарядов и выполнения домашних заданий? Немного поиграть, немного поболтать с друзьями, иногда подстроить каверзу особо вредному педагогу или противному одноотряднику, а если настроение выдалось минорное, то побродить в одиночестве по школьному парку, залезть на дерево, откуда видно реку, и помечтать о побеге. Он мыслился так: любым доступным способом перебраться через забор, украсть на берегу лодку (хорошо бы с веслами), спуститься по Тверце до Волги – и вниз, вниз, вниз по великой реке. Не до Каспия, конечно. Во-первых, оголодаешь, а во-вторых, как преодолеть плотины ГЭС? И, наконец, в-третьих, поймают много раньше, чем доберешься до первой плотины, в этом Фрол был глубоко убежден. Вернут в школу, больно высекут, да еще в карцере насидишься. И все же неизведанные дали манили. Вернее сказать, манили не дали сами по себе, а свобода. Слово вовсе не запрещенное, произноси его сколько хочешь и понимай как нравится. Фрол понимал свободу как простор. Он один – и никого вокруг. В положенное время начальная школа осталась за плечами. Фрол стал перворанговым рядовым Перспективного Резерва и очень тем гордился. Салажата смотрели на него с завистью и почтением. Десяти лучшим выпускникам предстояло продолжить обучение уже не в Торжке, а в самой столице, в Твери, в школе следующей ступени. Остальные остались обучаться разным специальностям, не требующим глубоких общих знаний: промышленного рабочего, тракториста, строителя и так далее, по длиннейшему списку. Большинству из них предстояло навеки застрять в рядовом, максимум унтер-офицерском составе. Выпускного бала не было – на что шкетам бал? Однако выпускников одарили пирожными и лимонадом. Фрол был девятым в выпуске – «проходное», но далеко не самое почетное место. Родители были довольны, но излучали сдержанную тревогу: девятый – это мало. – Если хочешь чего-нибудь достичь на службе, привыкай быть первым, а не девятым, – наставительно заметил отец. Фрол пропустил его слова мимо ушей. Достичь? А зачем? Разве и так плохо? Каникулы же! Целых три недели! Не заниматься шагистикой, не зубрить постылый Устав, не драить полы в казарме, поздно вставать! Блаженство! Счастье! А что там будет дальше – так ли уж важно? Нет, чисто теоретически Фрол понимал, что на самом деле это очень важно, но кому в одиннадцать лет охота думать о том, что случится нескоро? Год – это много, два года – очень много, а шесть лет до выпуска – вечность. Еще успеешь наверстать, твое от тебя все равно не уйдет. Родители, особенно отец, неодобрительно качали головами. Им казалось, что единственный сын растет оболтусом и никчемушником. У родителей короткая память, они не помнят, каковы были сами в одиннадцать лет, но смутно сожалеют о несделанном. Сколько пользы можно было бы принести себе и Экипажу, если не лоботрясничать, а использовать на благо любую свободную минуту! Не в силах изменить свое прошлое, родители рьяно пытаются изменить настоящее в лице своих отпрысков – и с тем же результатом. Нет менее продуктивного занятия, чем бубнить нотации. Выслушивать их – тоска зеленая. Словом, к концу третьей недели летнего отпуска, именуемого также каникулами, родительский дом успел порядком надоесть Фролу. Правда, будущее немного пугало. Кому больше дано, с того больше и спросится – эту максиму Фрол узнал давно и не оспорил. Все правильно. Суть лишь в том, чтобы вовремя остановиться, не схватившись за непосильное. Как их там учат, перворанговых? Всякий ли отобранный потянет? Потянул не всякий. К концу первого года из фроловского десятка были отчислены двое, а всего из младшего учебного отряда – семеро. Отчисляли за леность, мелкие кражи, неспособность к учебе, порчу следящих устройств, установленных в спальнях, коридорах и даже уборных, а пуще всего гнали сломавшихся. Экипаж терпел невротиков только на низших ступенях, где они не могли натворить больших бед. Один несчастный ударился в бега, был пойман, высечен, заперт в карцер, вынут из петли, разжалован и отчислен. Муштра была такая, что Торжок с его начальной школой снился в горько-сладких тягучих снах, от которых поутру мокра подушка. Ох, трудно достался Фролу тот год! – Либеральщина, – брюзжал лысый учитель истории в чине старшего лейтенанта. – Вот в мое время… И рассказывал ужастики. Историка любили за рассказы и за справедливость. Поощряемый им, Фрол сам не заметил, как заинтересовался не только Цезарем и Ганнибалом, но и приступил, перепрыгнув несколько учебных лет, к изучению, пусть пока поверхностному, истории новейшей. Она того стоила. 3. Камни в чужой огород …и сейсмографы в Пулково и Гринвиче показали зловещую чепуху.     Михаил Булгаков Бородатый анекдот гласил, что существуют две возможности наведения на планете должного порядка, реальная и фантастическая. Реальная – прилетят инопланетяне и провернут эту работу; фантастическая же – люди обойдутся без инопланетян. Действительность оказалась щедра на выдумку: случилось и то и другое. Первым делом Фрол убедился: Экипаж нипочем не возник бы без давления извне. Лысый историк как-то раз обмолвился: не так устроены люди, чтобы ни с того ни с сего объединиться в сплоченную команду, без жалости разломав барьеры между странами и народами, и вдобавок построить справедливое общество. Человечеству «помогли». Или заставили – так будет точнее. Иногда ведь это совершенно необходимо – заставить. Спросите любого педагога, родителя или сержанта, он подтвердит. Шесть ударов грянули в один день. Первый – в Африке – пришелся на впадину Боделе, что лежит к югу от нагорья Тибести на территории тогдашней республики Чад. И это был единственный из шести астероидов, замеченный астрономами до столкновения с Землей. Космическое тело размером ориентировочно триста-четыреста метров прочертило в горячем небе Сахары длинный косой след и с громоподобным ревом, разнесшимся на тысячу километров, врезалось в пески великой пустыни. Сейсмический удар был зафиксирован всеми сейсмостанциями Земли, что и неудивительно, – а миллионы африканцев, не располагавших вообще никакой аппаратурой, ощутили содрогания почвы просто-напросто собственными подошвами. Воздушная волна четырежды обогнула земной шар. В пустыне возник кратер семикилометрового диаметра, а дождь из расплавленных тектитов орошал безжизненные пески за десятки и даже сотни километров от места удара. Через тридцать две минуты второй удар встряхнул Австралию. Аналогичный по размерам астероид врезался в Землю на востоке Большой Песчаной пустыни между озерами Грегори и Тобин. Сила удара оказалась примерно такой же, как в Африке, и соответствовала одномоментному взрыву пяти-семи тысяч мегатонных боеголовок. Третий удар, и опять с промежутком около получаса, пришелся на Антарктиду. Астероид угодил почти идеально точно в центр треугольника, образованного антарктическими станциями Амундсен-Скотт, Восток и Купол-Фудзи. Серьезные сейсмические колебания и подвижки льда были отмечены практически на всей территории обледенелого материка. Четвертый, пятый и шестой астероиды свалились на Китай, США и Аргентину. Минимальный промежуток времени между ударами составил 24 минуты, максимальный – 39 минут. Суперпозиция разбегающихся по планете сейсмических волн давала такие картины, что у сейсмологов падали челюсти. В каждом случае энергия удара сохраняла все то же удивительное постоянство. Китай получил попадание в пустыню Такла-Макан, что лежит к югу от Тянь-Шаня, США – в пустыню Блэк-Рок на севере Невады, аргентинский же астероид угодил в солончак Трапалько в Патагонии, место никчемное и практически безлюдное. Однако же именно этот последний удар вызвал наибольшее число жертв, поскольку сейсмические толчки разрушили немало зданий в городках, лежащих в ста – ста пятидесяти километрах к северу от места падения на берегах Рио-Негро. Погибло сто семьдесят шесть человек. Всего по миру – двести шестьдесят два. Разумеется, подсчеты не были, да и не могли быть полными. Трудно учесть бедуинов в пустынях и всевозможных экстремалов, подчас забирающихся в такие уголки Земли, куда ни один нормальный человек по доброй воле не сунется. Газеты выли. Телеведущие захлебывались словами. Репортеры героически пробирались к свежим кратерам. Армейские подразделения оказывали помощь и наводили порядок, медики пользовали раненых, насильно эвакуируемые рыдали и ругались – словом, все были при деле. Масштаб катастрофы поражал воображение – и точно так же поражала малость потерь. Ну хорошо, пусть не двести шестьдесят два, пусть триста, пусть даже пятьсот погибших на круг, если скрупулезно подсчитать всех пропавших без вести, но заметьте – это при шести колоссальных взрывах, в сумме равных по мощности доброй половине накопленного человечеством ядерного потенциала! Да такого просто не бывает! Не должно быть! Никому не известно, когда сделали главный вывод те, кто что-то решает в нашем мире, но журналисты выдали его в эфир в тот же день. Возможно, додумались сами. Что тут сложного? Если не бежать куда-то с выпученными глазами, а сохранить голову холодной, рабочая гипотеза придет на ум без особой задержки. Шесть материков – шесть попаданий. Ни одного попадания в океан, ни одного пропущенного материка. Огромная Гренландия не получила гостинца из космоса, хотя всем известно, что по площади она вполне «тянет» на материк, пусть самый маленький. Далее. Все шесть ударов пришлись на пустынные, необитаемые земли – случайно ли? Крайне сомнительно. Любого из шести астероидов хватило бы для полного уничтожения города-миллионника, да и в типичной сельской глубинке этакая гора, столкнувшись с Землей на космической скорости, наделала бы дел. Но нет – пострадали лишь безлюдные, никому, по большому счету, не нужные области земной суши. А почти точные интервалы времени между падениями? А поразительная схожесть катаклизмов между собой? Не-ет, это не следствие дурной случайности, не шутка слепой природы! Тот, кто позволил себе пошутить подобным образом, был далеко не слеп! Мир, как пишут плохие газетчики, замер в тревожном ожидании. Планету поколотило астероидами, и явно неспроста. За импактами угадывалась чужая злая воля. Ожидали худшего. В течение одних лишь суток число самоубийств превысило месячную норму. Мировые лидеры выразили обеспокоенность, одновременно попытавшись заразить электорат оптимизмом. Скоро выяснилось, что оптимизм, к сожалению, не передается воздушно-капельным путем, не говоря уже о распространении через эфир. Верховные иерархи основных конфессий мудро хранили молчание, выжидая, как повернется дело. Лидеры мелких сект, напротив, вопили кто во что горазд. Словом, было великое смятение умов. Не в первый раз. Побушевав сколько положено, оно улеглось бы само собой – но ровно через двадцать четыре часа после первого удара гигантская чаша радиотелескопа в Пуэрто-Рико приняла весьма мощный модулированный сигнал на частоте излучения космического нейтрального водорода. Удивительнее всего было то, что тот же сигнал одновременно был принят едва ли не всеми радиотелескопами мира, работавшими в тот момент на прием в дециметровом диапазоне. Ведь не могут же многие десятки «тарелок», работавших по самым разным научным программам, быть направлены в одну точку небосвода! А основной лепесток диаграммы направленности у них узкий, никак не шире луча очень хорошего прожектора. Астрономы роняли челюсти и протирали фланелью враз запотевшие очки. Это что же, сигнал идет сразу отовсюду, как реликтовое излучение, заблудившееся во Вселенной? Так и оказалось. Дошлые астрономы наверняка попытались бы отыскать анизотропию в загадочном сигнале, как уже давно нашли ее в реликтовом привете от Большого взрыва, да уж очень короток был сигнал. Зато расшифровка его заняла на удивление мало времени. Сигнал нес в себе не изображение, как вначале полагали, а текст, причем составленный на эсперанто. В конце первой трети XXI века об эсперанто как-то позабыли, и если какой-то язык грозил вытеснить английский, то этим языком был китайский, а никак не искусственное творение Людвига Заменгофа. Текст послания гласил: «Людям с планеты Земля. Вам предлагается раз и навсегда покончить с разобщенностью, войнами и опасными увлечениями. Мы не оставим вас в покое до тех пор, пока вы не докажете, что действительно являетесь разумными существами или хотя бы способны учиться, будучи направляемы извне. Произведенная нами демонстрация силы имела целью привлечь ваше внимание и никоим образом не являлась враждебным актом. Мы надеемся, что в дальнейшем нам не придется выбирать для воздействия иные цели на поверхности вашей планеты. Желаем успеха». И только-то. Попытки наглухо засекретить космическое послание потерпели жалкое фиаско: очень уж много людей оказалось замешано в этом деле, причем людей из разных стран, и слишком уж легким для дешифровки оказался текст. Разумеется, там и сям были назначены расследования для обнаружения источника утечки, но много ли в них толку, если СМИ уже получили свою добычу? В тот же день текст послания стал известен практически всему населению Земли в переводе на десятки языков, включая урду и баньянги. Разгорелись нешуточные страсти. Послание «братьев по разуму» отдавало дурной фантастикой. Что это – глупая шутка? Невозможно: сколько бы ни было шутников, ни у одного из них нет технической возможности осуществить подобный розыгрыш. Привет от могущественной подпольной организации, добивающейся мирового господства? Тоже невозможно. Да и сверхдержавам это не под силу. Неужели все-таки иная цивилизация? Невозможно. Невероятно. Хотя… почему бы и нет? Все когда-нибудь случается впервые. Ученые и шарлатаны принялись с редким единодушием вещать с телеэкранов: да, вероятно, это иная, более могущественная цивилизация. И ничего удивительного. В одной только нашей Галактике миллионы звезд могут иметь планетные системы, похожие на нашу. В обозримой Вселенной сто миллиардов галактик. И после этого вы хотите сказать, что человечество одиноко во Вселенной? Факты против. Более того. Зададимся вопросом, как они нас нашли. Ответ ясен: по радиоизлучению. Радио, телевидение, мобильная связь. Когда радиоизлучение Земли стало заметным для стороннего наблюдателя? Менее ста лет назад. Следовательно, ближайший к нам форпост чужой цивилизации находится не далее ста световых лет от Земли – в предположении, что скорость света чужим не преграда. А если преграда, то не более пятидесяти световых лет. Это рядом! Достаточно полное представление о землянах чужие могли почерпнуть из наших же телепередач. Некогда посланные нами простодушные радиообращения к космическим «братьям по разуму» дополнительно убедили последних в наличии у нас приемников космических сигналов – отсюда и их сообщение на волне 21 сантиметр, то есть на той же самой частоте излучения нейтрального водорода, на какой и были отправлены в космос наши трогательные послания. Всё предельно просто. Никто, правда, не ожидал, что в ответ «братья по разуму» обрушат на Землю несколько астероидов и пригрозят делать это впредь… Нигде астроному нельзя было назваться астрономом – били с азартом и гиканьем. Известное дело, эти ученые ни бельмеса не смыслят в практической жизни. Идеалисты хреновы. Если бы они хоть изредка оглядывались по сторонам, вместо того чтоб таращиться на свои звезды, то, пожалуй, заметили бы: вокруг них наблюдается очень немного таких же придурков-идеалистов, как они. А остальные люди кто? Не хищники ли? Не причесанные ли троглодиты с внешним лоском и пещерным мышлением? То-то же. Вот и в космосе, надо полагать, то же самое. Теперь держись – скоро начнется… Началось не сразу. Прошло целых полгода, состоялись какие-то саммиты, население мало-помалу успокоилось, и почти выровнялись котировки на биржах, прежде чем на Землю свалился седьмой астероид. Досталось пустыне Руб-эль-Хали в Саудовской Аравии, вслед за чем было получено сообщение на той же волне и в той же кодировке: «Констатируем отсутствие прогресса». Больше ничего. Чуткие уши радиотелескопов зря прослушивали Вселенную. В ней тихо шумел нейтральный водород, излучали космические мазеры, мигали проблесковые маячки пульсаров, кричали на всех радиочастотах облака материи, засасываемые в черные дыры, в ней излучала любая материальная дрянь, только не иная цивилизация. «Братья по разуму» напомнили землянам о своем ультиматуме и дали понять, что шутить не станут. Легонько напомнили, щадяще. Опять в пустыню. Восьмой астероид вонзился в гренландские льды – вот и до Гренландии дошла очередь. Девятый небесный гостинец свалился в долине реки Укукит в Якутии, истребив в тундре невесть сколько северных оленей и выбив в почве отличную чашу для будущего озера. Теперь удары следовали с интервалом в десять дней. Десятый удар поразил Джакарту. Прицельно. В яблочко. От десятимиллионного города не осталось практически ничего. В густонаселенных пригородах не уцелело ни одного дома. Несмотря на международную помощь, выживших косили эпидемии. Общее число жертв импакта превысило пятнадцать миллионов человек. Только теперь и поднялся настоящий вой, вздыбился валом и пошел по миру. Уничтожен мегаполис с мусульманским населением! То, что в Джакарте не все жители поклонялись Аллаху, никого не волновало. Кто виноват? Ну ясно – неверные. Бей свиноедов, убей их! Аллах акбар! На улицах бесновались толпы. Сколько невзначай подвернувшихся неверных было разорвано, сколько правоверных нечаянно задавлено и затоптано – неизвестно. Лагеря террористов ломились от притока добровольцев. Католический Сан-Паулу, стертый с лица Земли десятью днями позднее Джакарты, не произвел никакого впечатления на аллахакбаровцев. Однажды Фрол спросил: раздавались ли в те дни более разумные голоса? Лысый историк не знал. Но даже если и раздавались, то кто услышит шепот за грохотом штормового прибоя? После Сан-Паулу неизвестные любители швыряться астероидами взяли тайм-аут на сто дней, о чем и сообщили прежним способом. Нет, за сто дней на планете не произошло никаких кардинальных изменений – они при любом раскладе не успели бы произойти. Но было положено начало. Астрономы «успокаивали»: только в Главном поясе астероидов, то есть между орбитами Марса и Юпитера, вероятно, находится несколько миллионов космических тел поперечником от ста метров до километра, так что недостатка в «снарядах» у чужих не будет. Вопрос в другом: каким образом они направляют эти небесные глыбы к Земле и наводят их со столь изумительной точностью? Ответа не было. Госдепартамент США объявил о намерении раздробить или отклонить ядерным взрывом любую космическую глыбу-бродягу, угрожающую падением на Северную Америку. Сейчас же выяснилось, что не все приближающиеся к Земле астероиды могут быть обнаружены существующими средствами. Одновременно в мире поднялась волна возмущения и, пенясь, пошла на Штаты. Характерно, что сами по себе ядерные взрывы в космосе смущали меньше, чем соображение: а ну как отклоненный астероид все-таки врежется в Землю, причинив ущерб отнюдь не Америке, давно привыкшей жить за чужой счет, а иным материкам и странам? Или, что не лучше, свалится в океан? Китай, Россия, Индия и еще десяток стран дали понять: такой шаг со стороны США будет расценен как начало войны – с соответствующими последствиями. Блеф, он и есть блеф. Последствия в виде войны не наступили. Были совсем другие последствия. У Фрола ум за разум заходил – столько событий утрамбовал какой-то враг в крошечный отрезок времени! Лысый историк смеялся: ничего, это ты, парень, забежал вперед, тебе сейчас надо империю Траяна изучать, а не вникать глубоко в историю Ста дней… Рановато тебе еще. А может, и вовсе не нужно, это ты потом сам решишь. Главное – что? С тех Ста дней берет начало Экипаж, понял? Не всякие там разобщенные и вечно грызущиеся между собой страны-народы-правители-корпорации, а единый Экипаж космического корабля «Земля». И это главное. Это, если хочешь знать, вообще главное событие с тех пор, как обезьяна слезла с дерева. Понял? – Понял. 4. Японский энцефалит Но должно же было разрешиться чем-нибудь это пассивное страдание?     Николай Помяловский Первый год обучения в средней школе оказался самым унылым и тягостным. Зубрежка, муштра, наказания, серые будни – и никакого просвета, ни малейшей искорки впереди. Теоретически, конечно, существовал свет в конце тоннеля, да кто ж разглядит его издалека без мощной оптики? Текли дни, одинаковые, как патроны в обойме или кирпичи в кладке. Лишь однажды младший учебный отряд свозили на экскурсию в Москву – посмотреть кратер. Фрол был впечатлен – противоположный берег круглого озера, возникшего в самом центре бывшей столицы Северо-Евразийского отсека, еле-еле проступал сквозь осеннюю морось. Если бы не вал кратера, опоясавший озеро дохлым удавом, водная рябь казалась бы уходящей в бесконечность. Не верилось, что такую ямищу в земле мог выбить камень (ну ладно, пусть скала) всего-навсего трехсотметрового размера. Окрестности вала на огромном протяжении были усеяны обомшелыми остатками строительных конструкций и поросли молодым березняком. – После двенадцатого астероида чужие всегда предупреждали за несколько суток о месте очередного удара, – говорил отрядный наставник. – Так было и здесь двадцать три года назад. Московский астероид оказался двадцатым и предпоследним. Личному составу нашего отсека удалось организовать эвакуацию людей и – отчасти – материальных и культурных ценностей, так что ущерб оказался хоть и громадным, но меньшим, чем мог быть. Тэк-с… Кто мне назовет последнюю цель чужих? Шеренга учеников зашумела и задвигалась. – Мельбурн! – Восемь лет назад! – Не восемь, а уже девять! В две тысячи пятьдесят седьмом… – Смирно! – гаркнул наставник. – Вы что, Устава не читали? Почему галдите, а не докладываете? Ты, ты и вот ты – вам по наряду вне очереди. По возвращении доложите дежурному. – Есть… – выдохнули трое. Остальные скашивали на несчастливцев глаза и прятали усмешки. Фрол тоже. Он уже умел вовремя ловить себя за язык и молчать, когда слова так и рвутся наружу. А нечего им там делать – пусть внутри побудут! Вон в прошлом веке люди прокричали на всю Вселенную о своем существовании – и что вышло? Радио, телевидение, послания «братьям по разуму», ура-ура, а в ответ от чужих прилетел астероид – бамс! Да не один, а двадцать один! И еще неизвестно, будет ли мельбурнский кратер последним. Вряд ли. Чэнду, Лас-Вегас, Мехико, Бангалор, Исфахан… Фрол хлопал глазами, не в силах понять: как люди могли быть настолько глупы, чтобы изо всех сил держаться за прежнюю жизнь. Она же была плоха! Скверное здравоохранение, голод там и сям, грызня между блоками, странами и корпорациями, поощрение бездельников, извращенцев и пустых крикунов, уничтожение природы, религиозные распри, неустойчивый мир, основанный на балансе сил… Встань на шар и побалансируй – долго ли удержишься, если ты не циркач? – Людям вообще свойственно цепляться за старое, – вещал лысый историк, когда находил для Фрола время. – Поэтому довольно часто путь к пользе человека лежит через насилие над ним. Ты ведь и сам это видишь и, надеюсь, понимаешь. С толпой труднее, чем с отдельным человеком, ибо она не есть сумма интеллектов составляющих ее людей. С человечеством – еще труднее. Попробуй управлять им, а я посмотрю, как долго ты сможешь сдерживать рвотный рефлекс и как скоро превратишься в мизантропа и подонка. Не всем это дано – разумно управлять Кораблем. Даже лучшие – и те сами не взялись бы, а худших, сам понимаешь, нам не надобно. Чужим пришлось действовать насилием – для нашей же пользы. Теперь человечество – это Экипаж… ну, и еще отщепенцы, которых мало, а со временем совсем не станет. Отклонения они от нормы. В худшую сторону. Потому что всякий, кто отклоняется в лучшую сторону, используется Экипажем к обоюдной пользе… Между прочим, до вечерней поверки пять минут, а у тебя ботинки не чищены. Марш! И Фрол бежал наводить глянец на ботинки, а в стриженой его голове, теснясь, толкались сотни вопросов. Кто они – чужие? Этого никто не знал. Чего им надо вообще и чего они хотят от человечества? Тут, по крайней мере, имелись гипотезы. Целое поле гипотез. Фрол с презрением отвергал мысль о том, что чужие плеточкой загоняют человечество в райскую жизнь, мешая ему самоубиться по собственной глупости. Нужна им для людей райская жизнь, как же! Небось не дураки. В школе официально проповедовалась иная гипотеза: вероятнее всего, чужие собираются вести войну с другими чужими, а может, уже ведут ее, так что человечество – разумеется, единое, сплоченное и достаточно сильное – со временем пригодится им как союзник. В пользу этой гипотезы говорило, например, то, что никаких ограничений на развитие технологий чужие не накладывали и космические аппараты не уничтожали. Полным успехом завершились первая и вторая экспедиции на Марс, достраивалась циклопическая лунная база «Аристотель», разрабатывались проекты планетолетов дальнего действия, стартовала экспедиция в пояс астероидов, на очереди были спутники Юпитера… Чужие не вмешивались. Играйтесь, мол, в своей песочнице, в Солнечной системе, авось со временем доиграетесь до того, что малость повзрослеете, и вот тогда… А что тогда? Фрол не был исключением, он тоже не знал, что будет. Но ведь для чего-то чужие обратили внимание на Землю! Почему бы просто не спросить их об этом? На какой там радиочастоте?.. Нормальный детский вопрос. Всякий его задавал. И всякий слышал ответ: чужие не ответят. Они вообще никогда не отвечают. Не было случая, чтобы они вступили в диалог. Они лишь сообщают, чем недовольны. И, как правило, наказывают. Девятилетнее отсутствие наказания в виде прицельно несущейся к Земле космической горы означало: Экипаж несет службу достойно, чужие если и не удовлетворены полностью, то по крайней мере терпят. А если найдут полезным вмешаться, то результаты этого вмешательства отметят все сейсмографы и барографы Земли. Любое наказание – на пользу, на пользу, на пользу! Это не уставали твердить школьные наставники, и Фрол не спорил – дурак он, что ли? Австрало-Новозеландский отсек захотел себе поблажек и даже почти получил их – но в итоге-то понес наказание. Наверное, за дело. Эвакуированных из Мельбурна людей, знамо дело, где-то расселили, но всему личному составу отсека пришлось потуже затянуть пояса. И поделом – не выпрашивай себе особых условий, не поощряй сепаратизм и расхлябанность! И все-таки было обидно. Фрол мечтал вырасти и показать чужим, где раки зимуют. Вряд ли в его учебном отряде нашелся бы хоть один шкет, не мечтавший о том же. А как? А никак. Пока. Великое слово – «пока»! Оно позволяет надеяться. Вокруг Фрола все текло своим чередом. Окончился первый учебный год, стремительно пролетели каникулы, и вновь началась однообразная череда занятий. Строевая, физподготовка, эсперанто, естествознание, математика, история, Устав, география, физика, астрономия, школа выживания… Фрол не блистал, но и не числился в отстающих. Обыкновенный середнячок, каких большинство. Лишь лысый историк хвалил его за любознательность. Никто в отряде не считал Фрола Пяткина ничем, кроме заурядности, а Терентий Содомейко, стихийный лидер, кулаками доказавший свое право быть вожаком, неоднократно лупил Фрола – то ли от скуки, то ли ради интереса: даст ли этот тюфяк сдачи? Фрол попытался. В тот раз ему досталось больше обыкновенного. Терентий был сильнее, вот и все. И совсем не имел страха. Терпел наказания, сидел в карцере, но не унимался. Правда, однажды он – единственный из отряда – был по приказу свыше взят старшими в испытание на выживание где-то на Севере и спустя две недели вернулся в школу значительно посерьезневшим и притихшим. Лидером он остался, но рук без острой нужды уже не распускал. Казалось, что за две недели он повзрослел по меньшей мере на два года. В последних числах апреля учебный отряд разделили на три группы, и ту группу, где оказались Терентий и Фрол, высадили с вертолета на какой-то поляне посреди необозримых лесов. Там и бросили, оставив немного еды, чуть-чуть снаряжения, один компас на всех и дав задание: выйти к людям и сообщить о себе. Наставник напутствовал шкетов словами «ну, разбирайтесь тут», пилот помахал ручкой, и геликоптер с надтреснутым ревом ввинтился в небо. А группа осталась. Десять мальчишек – и никого вокруг. Возможно – на километры никого. Возможно – на сотни километров. Первый час все валяли дурака, даже Терентий. Нахлынула свобода. А-а-а! – вот она. Сколько угодно. От пуза. Один сплошной пряник и никаких кнутов. Счастье в неограниченных дозах. Что хочешь, то и делай. Ну разве не благодать? Терентий опомнился первым – видать, сказался опыт северного выживания. А ну, вали все сюда! Что делать будем, а? Сколько у нас еды? Та-ак… Понятно. Хорошо бы добраться до людей сегодня, но лучше готовьтесь к ночевке. До вечера еды не будет. Увижу, что кто-то жрет втихаря, – буду бить морду. Пойдем быстро. Кто отстанет – пожалеет, ясно? – Куда пойдем? – спросил кто-то. – Туда. – Сверившись с компасом, Терентий указал на юг. – В общем, нам все равно куда, но мы летели на север… – На запад, – неожиданно для самого себя перебил Фрол. Словно какой-то бесенок, очень хорошо маскировавшийся в нем до сих пор, высунул мордочку и подал голос. И Терентий, разумеется, отреагировал: – Заткнись. Пойдешь замыкающим. Возьмешь половину продуктов и топор. – А почему я?! – Потому что я так сказал. Будешь спорить? Фрол ловил на себе взгляды товарищей – все как один насмешливые. Довыпендривался, мол. Тащи теперь тяжести. Поделом дураку. Фролу хотелось разреветься. Никто не встанет на его защиту. Хватило бы даже одного храбреца – вдвоем можно было навалять Терентию по ушам. Трусы! Каждый ведь получал от Содомейко в глаз – так неужто каждый хочет получать и дальше? Наверное, да. Вон как радуются: не их унизили… Тьфу! Только и оставалось, что не показать, как обидно. Помогла злость. Фрол шмыгнул носом и поднял на плечо рюкзачок с припасами. Топорик сунул за пояс. – Ну, скоро вы там? – Слушать сюда, – веско сказал Терентий, вешая на широкое плечо второй рюкзачок. На Фрола он и не посмотрел. – Идем гуськом. То есть колонной по одному. Не отставать, не теряться. Кому приспичит по нужде – терпеть. Найдем тропинку – пойдем по ней, она выведет к дороге. Найдем сразу дорогу – еще лучше. Где дороги, там и люди. Пошли. Конечно, он повел группу на юг, как и собирался. Фрол понуро плелся последним. Топали часа два и успели устать, прежде чем Терентий распорядился насчет привала. По пути нашли было одну тропку и, радостно галдя, двинулись по ней, но она затерялась в подлеске. Терентий стал мрачен, поглядывал на часы, торопил. Пять минут привала – и снова марш-марш! Шли по-прежнему на юг. Чем дальше, тем чаще блуждали в сырых буреломах. Роскошный хвойный лес сменился корявым лиственным убожеством. Попадались овраги с пятнами снега на дне. Солнце уползло за лес и, поскольку чудес не бывает, продолжало падать к горизонту. Вымотавшийся личный состав не роптал лишь потому, что Терентий объявил: на сегодня хватит, ищем место для бивака и ночуем. И ведь нашел! Унылые осины сменились мрачными елями, а ели – веселыми соснами. Очередной пригорок кончился песчаным обрывом – снизу его глодала речка. Черт знает, что это была за речка, но вода казалась чистой, а место – подходящим для ночлега. Терентий умел делать эрзац-нодью из трех бревен. Шестерых он отправил на поиск и валку сухих сосен, остальным велел рубить и таскать лапник. Подгонял, ругался, рассыпал подзатыльники, кое-кого подбодрил хорошим пинком. Шевелись, сачки! Замерзнуть решили? Ночь будет холодная. Что, сил нет? Врешь, есть силы! Всем работать, пока еще светло! И сам работал так, что с носа капал пот, а на закате еще успел слазать на верхушку большой сосны и обозреть окрестности. Слез с вестью: кругом одни леса, не видно ни деревень, ни дорог, вообще ничего. У него уже и решение было: – Завтра будем строить плот. Скатим вниз десяток стволов и свяжем, веревка у нас есть. Река – это даже лучше тропинки. Где река, там и деревни. Не встретим деревню – встретим мост, а значит, дорогу. Ясно? – Рыбаков еще можно встретить, – подобострастно добавил кто-то из подхалимов. – Точно. Ночь и правда выдалась такая, что не замерзли насмерть только благодаря нодье. Туман над рекой выпал толстым инеем. Крупные, как фонари, немигающие звезды таращились с неба равнодушно и страшно. В лесу кто-то хрустел валежником и временами взрыкивал – не то медведь, не то кабан. Но жарко горели смолистые стволы в нодье, и блаженное тепло согревало и убаюкивало. Правда, спалось все равно плохо: мерзли то ноги, то голова, смотря как лечь на колючий лапник. Тоскливо урчало в желудках: Терентий распорядился пустить на съедение лишь четверть и без того невеликих запасов. Ворочались. Мычали и вскрикивали во сне. Терентий не выставил дежурного и вообще притих – спал, наверное. Утром Фрол обнаружил: Терентий не спит, а тихо мается, держась обеими руками за живот. Терентию было худо. Он попытался встать, и его вырвало. Целую минуту Фрол хлопал глазами, пока не сообразил разбудить остальных. Еще целый час понадобился, чтобы понять: Терентию не станет лучше. Это не отравление вчерашними консервами. Это «острый живот» – Фрол краем уха слыхал о таком термине. Слыхал и о том, что хуже нет, когда эта напасть прихватывает человека, обретающегося вдали от врачей и больниц. Двое-трое были озабочены, как и Фрол. Остальные радовались: тому, что на остатках нодьи можно быстро разжечь дымный костер из лапника и погреться, что скоро взойдет солнце, что в рюкзаках еще осталась провизия, а главное, что «пахан» бессилен и никто не погонит работать натощак, награждая обидными словами, если не пинками… В этом они ошибались. Свободы вам? Дудки. Наверное, впервые в жизни Фрол по-настоящему «завелся». Наорал. Пригрозил. Смазал по уху нытика, отвесил хорошего пинка лентяю. Заставил шевелиться. – Строим два плота, понятно? Первый – маленький, из трех бревен. Это для меня и Терентия. Надо его в больницу. Потом стройте для себя второй плот. Старший в команде… ну вот ты. Дело серьезное. Кто будет отлынивать, потом пожалеет, ясно? Не слышу! – Ясно… – За мной! Свалить толстую сосну ленточной пилой само по себе не так-то просто, а надо было еще распилить ствол на три бревна, дотащить их до реки, спустить на воду так, чтобы не уплыли, связать… Солнце уже стояло высоко, когда Фрол отчалил. Он сидел на плоту верхом, свесив в воду босые ноги, и правил длинным шестом. Посередине плота, закатив глаза, тихо стонал Терентий. Он не умер, несмотря на перитонит. Часа через три осатаневший от борьбы с неповоротливым плавсредством на крутых речных меандрах Фрол увидел впереди заводь, а за ней деревню. Терентия немедленно и без возражений увезли на первой же частной машине, потому что какому же члену Экипажа охота сполна ощутить на себе действие наименее приятных параграфов Устава? Фрол остался. К вечеру подгребли и остальные. В школе Фрола сдержанно похвалили. «Типичная особь бета, – было записано в его личном деле. – Хорош на подхвате. В случае необходимости может взять на себя роль лидера и успешно справиться с ней, но лидерства избегает». Если бы Фрол увидел эту запись, он, наверное, вознегодовал бы: какая еще особь бета? Почему бета? И тогда ему, возможно, объяснили бы на доступном уровне, что он хорошо устроился. Во-первых – не омега и даже не гамма. Во-вторых, на альфу он не тянет, альфа – это Терентий Содомейко. А в-третьих, быть бетой выгодно. Особь бета лишь чуть ниже альфы по рангу, а успевает в жизни куда больше, ибо не особенно борется за лидерство и не ответственна за безопасность стаи. Альфам больше позволено, но зато и достается им по полной программе. Альфу-бабуина съедает леопард. Радуйся, парень, что ты не альфа! Примерно так могли бы – чисто в теории, конечно, – объяснить Фролу, кто он такой. Но он и в глаза не видел своего личного дела, а потому никто ничего ему не объяснил. Просто-напросто продолжилась школьная жизнь, иначе именуемая обучением перспективных резервистов, а чаще просто службой. В сентябре курс выживания в лесах повторили, усложнив задание: не просто выбрести к каким угодно людям, а выйти в указанную точку, пройдя более ста километров. Дали командира из старшеотрядников, который тут же назначил своим заместителем Терентия, естественно. Ну и пусть. Фрол не был в претензии, да и отношения со стихийным лидером у него наладились. В целом прогулка вышла что надо: в меру устали, в меру померзли и поголодали, зато вышли куда надо в срок и даже с песней. Замечательная получилась прогулка. А что подвернул ногу и слегка охромел – пустяки. Дотерпел ведь и группу не задержал. Так думалось семь дней. А на восьмой Фрол слег с жутким ознобом и адской головной болью. Ртуть прыгнула вверх так резво, будто хотела выскочить из градусника на волю. Удивленная медицина диагностировала энцефалит летне-осенний, он же комариный, он же японский. Удивляться было чему: прежде эта зараза никогда не покидала Дальнего Востока, а вот поди ж ты – объявилась на Русской равнине. Что тут сказать? Только то, что чудеса иногда случаются, и не всегда приятные. Впрочем, кому как. На медицинский нонсенс радостно набросились инфекционисты, настрочив в итоге кучу статей и инструкций. Единственный, кому было решительно наплевать на то, что его случай войдет в анналы, был сам Фрол. Но энцефалит – он и в Африке энцефалит, и лечить его известно как. Трижды в день злодей в белом халате колол Фрола толстой иглой, вводя за раз полный шприц. Приготовившийся было помирать и не очень жалевший о том, Фрол с удивлением понял: он выздоравливает. Жар спадал, боль в голове рассосалась, только мысли путались. Странные то были мысли, если они вообще попадали под определение «мысли». Сны наяву? Видения? Может быть. Фрол не знал, что с ним происходит и к добру ли это. Он просто болел, точнее, выздоравливал. Это ведь лучшее, чем может заняться больной, не так ли? Но внутри него что-то происходило. 5. Реинкарнация Познай самого себя.     Хилон Спартанский – Легче тебе от этого будет? – спросил Атос.     Александр Дюма-отец В тот год среднерусское бабье лето оборвалось, как отсеченное бритвой. Три дня валил снег и превратил Тверь в подобие Чукотки. К югу не тянулись – суматошно мчались косяки перелетных птиц, ошалевших от такого свинства со стороны природы. На полуголом тополе каркала, протестуя, растрепанная ворона и уже час не могла успокоиться. Внизу под окном снегоуборочная машина жевала сугроб. Мухи в домах и те сдохли. Фрол смотрел в окно и видел совсем другой снег – ровное белое поле на месте широкой замерзшей реки, впадающей, как он точно знал, в недалекое замерзшее море, заснеженные речные острова, шапки снега на торчащих тут и там гранитных валунах, на дощатых крышах крепких поморских изб, на лапах столетних елей. Виделись лодки, вытащенные на берег, и очень широкие в бортах деревянные суда, вмерзшие в лед. Фрол откуда-то знал, как они называются: кочи. Он понятия не имел, из каких глубин памяти внезапно всплыло это слово. Да и хранилось ли оно там? Фрол не удивлялся. Мерещится всякая ерунда – ну и ладно. На то и температура за сорок, чтобы снились сны наяву. Энцефалит – гадость. Он поражает мозг, причем головной, что особенно досадно. Ну и чего же ждать от мозга, пораженного воспалением, кроме галлюцинаций? Это пройдет. Но температура упала, а галлюцинации не проходили. Иногда Фрол видел себя крепким дылдой в идиотском кургузом кафтане и белом, как мучной червь, парике, а иногда – грузным толстомордым дядькой с гусиным пером в мясистых пальцах. Он тоже носил парик и кургузый кафтан, а главное, разговаривал на ужасно архаичном диалекте. Хуже того, он сочинял на нем стихи – тоже ужасные, но почему-то всем нравящиеся. Вообще это был деятельный мужик, интересующийся, кажется, всем на свете, исключительно упертый в достижении цели, крутой нравом, силач и выпить не дурак. Его глазами Фрол смотрел на удивительный мир готических крыш маленьких немецких городков, пышных столичных дворцов и регулярных французских парков, тесных штолен, змеящихся по рудным жилам, убогих академических кабинетов с тяжелой мебелью и лабораторий, больше похожих на подвалы и сараи, каковыми они чаще всего и являлись. Он смотрел на пламя в горнах и огненное стекло, льющееся из громоздкой печи, на реторты с неизвестными порошками внутри и искрящие при грозе проволоки. В своих видениях Фрол боялся дождя, поскольку знал, что сидящий на его крупной голове парик с глупыми буклями обсыпан не дорогой пудрой, а обыкновенной пшеничной мукой, купленной в бакалейной лавке, и, намокнув, явит собой жалкое и смешное зрелище. Смеяться над ним было опасно, но Фрол все равно не желал, чтобы над ним смеялись. Его окружало необъятное море дураков. Были дураки безвредные, они могли лишь отнять толику времени, но в общем не стоили специального внимания, и были дураки умные, если природную хитрость можно назвать умом. Произрастая во всех сословиях и нациях, они встречались повсеместно. У них не было иной цели, кроме захвата новых территорий и укоренения на них. Ими, как колючкой, зарастала тропинка к Истине. Как правило, они были респектабельны и выглядели, да и говорили гораздо убедительнее, нежели он, ученый мужик в прожженном кислотой кафтане, с толстомясым лицом и ясным смыслом в глазах. Не раз он отвечал им кулаками, о чем впоследствии жалел, но проходило время, и чешущийся кулак вновь сам собой прикидывал: в каком месте ему лучше соприкоснуться с физиономией очередного умного дурака? Встречались и умные подлецы, их следовало особливо опасаться, не давая им спуску при малейшем промахе с их стороны. Не подмял такого – он тебя подомнет, уж в этом-то он талант отменный. Посему при первой возможности – бить насмерть! Получалось и так, и сяк. Чаще – так себе. Во сне Фрол бредил попеременно то на латыни, то на архаичном немецком восемнадцатого столетия, то на таком же допотопном русском. К счастью, бред был негромким и прошел мимо ушей медперсонала, но все же приходил тихий улыбчивый психиатр, задавал больному вопросы. Фрол каким-то образом понял: этому дяденьке лучше не говорить лишнего. Яркие и подробные повторяющиеся сны? Да, бывают. И только. Кстати, они случаются все реже. Я выздоравливаю, да? Когда меня выпустят? Лишь спустя годы он узнал, что над ним висело подозрение в шизофрении, и, подтвердись оно, Фрол, вероятно, был бы отчислен в Бесперспективный Резерв, что означало верный конец всем надеждам прожить хоть сколько-нибудь интересную жизнь. Ничего этого Фрол не знал – он просто действовал по наитию. Что ж, его второму «я» тоже приходилось хитрить, изворачиваться, льстить и врать. Такова жизнь. Те, кто учит честности в любой ситуации, – самые гнусные лгуны. Будь честен с теми, кто этого достоин, – такую памятку мог бы записать Фрол себе на подкорку, если бы осмелился формулировать личные правила, идущие вразрез с Уставом. Но он не собирался ничего формулировать – хватало и обострившейся интуиции. Фрол даже не осознавал, кому он обязан ее обострением. Он затаился. Чтобы бороться с видениями, следовало занять себя каким-то делом. Через установленный в палате монитор Фрол просматривал учебные программы. Лечащий врач не возражал, но советовал не напрягаться и побольше отдыхать. Ага! Отдыхать! Это чтоб совсем сойти с ума, да? Подобное в намерения Фрола не входило. Очень скоро он обнаружил, что учебных файлов в больничной библиотеке тьма-тьмущая, и для начала заказал несколько учебных курсов по своей любимой истории. Что интересует мальчишку в истории? Знамо дело – войны. Подробно изучив Пелопоннесскую войну и придя к выводу, что афиняне продули ее чисто из-за демократических бзиков в античных головах, он перешел к войне Беотийской и одобрял тактику Эпаминонда при Левктрах до тех пор, пока не узнал, что Эпаминонд был педиком. Тут Фрол обиделся и скакнул почему-то сразу на Рюрика – этот конунг был хотя бы нормальным варваром, не замеченным в извращениях. Ну, поубивал кого-то там, как же без этого. Ну, уселся князем. Свезло. Да и сам небось был не промах, потому как везет тому, кто сам себя везет… И тут Фрол остолбенел. Читая по диагонали о спорах норманистов с антинорманистами, он увидел давно знакомый портрет. Толстощекий дядька в парике, он же великий русский ученый Михайло Ломоносов, смотрел на Фрола с экрана точно так же, как смотрел из зеркала в снах. Разве что с поправкой на зеркальность отражения. О религиях Востока, постулирующих бесконечную цепь перерождений человечьих и всяких прочих душ, Фрол имел самое смутное понятие. Просто слыхал – и все. Считал бредом. Откуда берутся новые человечьи души, если численность населения Земли, несмотря ни на что, до сих пор понемногу возрастает? Перерождаются из душ животных? А разве животных становится меньше по мере возрастания численности человечества? Комаров, мух и прочих мелких козявок точно не убывает. И есть ли душа, например, у микроба? Если да, то каков же будет человек, народившийся с подобной душонкой? Чепуха получается: чем больше на планете народу, тем хуже он качеством. Но это вряд ли: во всех учебниках прямо сказано, что служба в Экипаже пробуждает все лучшее, что есть в человеке, а поди-ка найди это лучшее в микробе, шершне или крысе. Там и пробуждать-то нечего. И что такое карма микроба? Как микроб может работать над ее улучшением? Это первое, а вот второе: где, спрашивается, обреталась душа великого русского ученого, прежде чем вселиться в мальчишку Фрола со смешной фамилией Пяткин? В каких таких эфирных сферах болталась она без малого триста лет? Почему такая задержка? А если на пути из восемнадцатого века в двадцать первый она не раз перерождалась в других людей, то почему нет ни снов, ни видений с воспоминаниями этих промежуточных людей? Или… они не были людьми? Конечно, Михайло Васильевич жизнь вел не безгрешную по канонам любой из религий, но зачем же ему перерождаться в животное? Нехорошо как-то. Несправедливо. В конце концов Фрол нашел логическую лазейку. Ведь что, в сущности, произошло? Во-первых, и речи не может быть о сумасшествии: ведь он вспоминает в подробностях то, чего никогда не знал, и эти подробности находят подтверждение в приложениях к учебным материалам, если копнуть их как следует. Значит, переселение душ и вправду существует. То ли некие высшие законы так сработали, то ли слепой случай метнул жребий – и угодил во Фрола Ионовича Пяткина, самого заурядного пацана. Бывает. Но в системе произошел сбой: человеку не полагается помнить о прошлых жизнях, а он, Фрол, помнит хотя бы об одной (зато какой!). И тут есть два варианта: либо мощный интеллект Ломоносова пробил некий барьер, либо медики знают о японском энцефалите гораздо меньше того, что им следовало бы знать. Так или иначе, имеет место редчайшая аномалия, и надо решать, как с ней жить. К тому времени, как Фрола выписали из больницы, видения наяву прекратились, да и во сне он все реже видел давно ушедший мир глазами давно ушедшего человека. Вот память – иное дело. Как пузыри со дна водоема, в ней то и дело всплывали новые сведения, иногда бесполезные, иногда ценные. Не тревожась более за свой рассудок, Фрол быстро понял: то, что случилось с ним, случилось скорее на благо, чем во вред. Непрошеный подарок? Пусть непрошеный, но ведь подарок! Страшно хотелось похвастаться, но перед кем? Сверстники – высмеют, взрослые в лучшем случае отмахнутся от фантазера, в худшем – сочтут психом, а что в том пользы? Нет уж, лучше молчать наглухо. Оно полезнее. Возможно, мысли Фрола были слишком разумными для двенадцатилетнего паренька, а умозаключения – слишком грамотными, но Фрол не видел в том ничего удивительного и уж подавно плохого. Он вообще не любил копаться в себе, потому как что там может быть интересного? Все давно знакомо и обрыдло. И когда оказалось, что там, внутри, бездна нового, он не сразу изменил своим привычкам. Даже Ломоносову потребовалось бы какое-то время, чтобы освоить новый метод познания, перестроив на иной лад врожденный инструментарий. А уж Пяткину и подавно. 6. Ломопяткин Хоть глотку пьяную закрыл, отвисши зоб, Не возьмешь ли с собой ты бочку пива в гроб?     Василий Тредиаковский Первые дни после возвращения Фрола в школу ничего особенного не происходило – ну разве что преподаватели отметили дивную быстроту, с которой Фрол наверстал упущенное, и сдержанно похвалили трудолюбие школяра. Трудолюбие? Странное слово. Если делаешь то, что нравится, то какой же это труд? Это удовольствие. Чего ради хвалить человека за получение им удовольствия? Ему и без похвалы неплохо. Кто-то отнял у него финальный отрезок детства, но Фрол не считал потерю существенной. Быть взрослым – интереснее. Да и кто такой этот «кто-то», который «отнял»? Имя! Фамилия! Должность! Тишина… Так уж вышло, вот и все. Само. Вследствие неких еще не познанных тайн природы. Прикажете спорить с мировым порядком? Нет уж. Себе дороже. Не переть буром против этакой силищи, а использовать ее, как парусник использует ветер, – это совсем другое дело. Нормальный конструктивный подход, миллион раз доказавший свою состоятельность. Фролу было хорошо. Он заочно полюбил японцев за их энцефалит. Раньше он уважал их только за старательность, аккуратность и безусловную преданность Уставу. От школяров не делали тайны: процентов сорок высшего командного состава Экипажа составляли японцы и еще немцы. Других наций в высших эшелонах власти было меньше. Русские офицеры, хвалимые за нестандартность мышления и порицаемые за безалаберность в тех же самых нестандартных мыслях и действиях, численно не выделялись среди англосаксов, французов, итальянцев и разных прочих шведов. Лишь в Северо-Евразийском отсеке Корабля, который все еще по традиции иногда назывался Россией, верховодили преимущественно местные уроженцы. Но так было везде, во всех отсеках – Европейском, Австрало-Новозеландском, Восточно-Азиатском, обоих Американских… Даже в Африканском. Перемешивание населения – процесс медленный, а национальные предрассудки прочны. Что хорошего может получиться, если поставить корейца руководить японцами, а нигерийца – русскими? Тут и к гадалке не ходи – рано или поздно недовольство выльется в масштабные беспорядки, не поддающиеся быстрому гашению, начнется заварушка, а вскоре прилетит и шмякнется где-нибудь о Землю еще один астероид. Где – неизвестно. Чужим, похоже, все равно – за непорядки в одном отсеке они, как правило, наказывают весь Экипаж. И тогда – может, после астероида, а может, и до – Капитанский Совет будет вынужден принять крутые меры. Всем это прекрасно известно, а только беспорядки все равно будут. Так что не надо дразнить гусей. Пусть уж китайцы пока управляют китайцами, а папуасу, будь он хоть гениальным управленцем и кристальной честности человеком, придется удовлетвориться верховенством над папуасами. К весне выяснилось: оставаясь в середнячках по строевой и физподготовке, Фрол наголову превзошел однокашников во всех иных учебных дисциплинах. Его перестали увлекать мелкие каверзы, чинимые перспективными резервистами друг над другом, а подчас и над преподавателями. Безделье в редкие минуты отдыха больше не казалось ему блаженством. Его не тянуло просто так, без всякой цели поболтать с кем-нибудь. Груминг – так называется у животных процесс социального общения. У обезьян это поиск друг на друге кристалликов соли и блох, у людей – болтовня ради самой болтовни. Фрол свел груминг к минимуму. Какое-то время его подкалывали, подчас очень настырно, заставляя отвлекаться от занятий и давать сдачи, – потом отстали. Книжный червь, мол, ботаник, зазнайка и выскочка, что с него взять. Понравиться хочет. Уже сейчас о карьере думает, поганец. Тьфу на него! Насчет понравиться – это бабка надвое сказала. Некоторые офицеры-преподаватели невзлюбили Фрола – он задавал слишком сложные вопросы. Зато лысый историк прямо-таки сиял. Но даже он уронил челюсть, когда Фрол начал цитировать наизусть древнерусские летописи. – Откуда это у тебя? – Прочитал, – быстро нашелся Фрол. – В Сети есть. – На древнерусском? – Ну да. А что тут такого? – И все понял? – Думаю, многое. Все-таки не китайский. Язык все же пришлось прикусить. Лысый историк был хороший дядька, но и ему пока не следовало знать, что помимо древнерусского Фрол может свободно объясниться на немецком и латыни, довольно сносно – на французском и древнегреческом, а также знает немного по-итальянски. Правда, все эти языки, кроме двух мертвых, он знал в том варианте, в каком они существовали в первой половине восемнадцатого века, но тем хуже для Фрола. Может быть, психиатры в конце концов и пришли бы к заключению, что Фрол не их пациент, но стать редкой диковиной, объектом для исследования и экспонатом музея – тоже мало радости. Надо было помалкивать и поменьше светить ломоносовскую память. Именно память изменила Фрола. Мозг его остался мозгом рядового I ранга Перспективного Резерва Ф. И. Пяткина, не претерпев никаких изменений. Он всего лишь наполнился новым содержанием. Постоянно изучать новое? Кто сказал, что это работа? Память внушала Фролу: это удовольствие. Думать, напрягать мозги? Тоже не работа. И даже не обязанность, а привилегия. Кто может обязать думать? Экипаж? Да, может, но лишь до определенного предела, определяемого местом человека в Экипаже, и не сверх того. Далее и более – только сам. По своей охоте. Если нравится. Но откуда же возьмется охота, если не нравится? Фролу нравилось. Он слабо осознавал, почему его вдруг потянуло набивать голову новыми сведениями. Ему было некогда копаться в себе. Загадка чужих волновала в первую очередь. Фрол читал и смотрел все, что мог достать по истории первых астероидных бомбардировок и Ста дней, – от официальных документов до анекдотов. В те времена их было предостаточно. Кто-то из журналистов едко обозвал чужих недошельцами – мол, пришельцами их назвать нельзя, поскольку они так и не явились на Землю, а только побили ее космическими камнями. Существовали и иные мнения: дескать, кто сказал, что чужих нет среди нас? А вдруг есть? Телевидение телевидением, однако достаточно ли уходящего в космос эфирного мусора, чтобы на расстоянии ставить человечеству диагноз и побуждать его к самолечению? Надежный ли это источник, с точки зрения чужих, и единственный ли используемый ими? А как насчет старой доброй агентурной разведки? Вспышки шпиономании отмечались не раз, иногда к ним даже относились серьезно, и многим сломали жизнь те вспышки… Без какого бы то ни было результата. Выловив некоторое количество сумасшедших, сильнейшие контрразведки мира (тогда еще разобщенные) не выявили ни инопланетных агентов, ни их пособников. Чужие оставались неведомыми и недосягаемыми. Говорили, впрочем, будто бы однажды некоему светилу науки, нобелевскому лауреату и все такое, удалось вступить с недошельцами в краткий диалог на все той же волне длиной в двадцать один сантиметр. Ученый муж убеждал чужаков в том, что их требования насчет структурной перестройки человечества не только негуманны, но и попросту неразумны: человеку-де невозможно все время служить да служить. – Надо же когда-нибудь и думать. – Все равно вы ни о чем не думаете, – был ответ. Лысый историк смеялся и махал рукой: – Это просто байка. Могу рассказать еще. В те годы многие пытались войти в контакт с чужими, используя самодельные передатчики. Ну так вот. Один темный делец обратился к чужим с просьбой уничтожить всех его врагов. Чужие ответили, что могут уничтожить только одного, самого главного. Сделать? Делец согласился, и следующий астероид свалился прямехонько на него, разнеся просителя в атомы. По мнению чужих, главным врагом того типа был он сам. Между прочим, это еще и теперь характерно для большинства людей… Фрол читал ранние варианты Устава, дивясь тому, как можно запутать простое и засушить живое. Самый первый вариант Устава был толстенной книгой страниц на пятьсот – и когда ее только успели настрочить? В ответ последовала нотация от чужих и упал еще один астероид. Со временем Устав принял вид, понятный даже ребенку, и заменил собой все на свете конституции. В сущности, его повсеместное введение не означало намерения постричь человечество, как газон. Авторы Устава и не стремились к газонному единообразию людей-травинок, поскольку не ставили перед собой невыполнимых задач. Вот как, например, Устав расправился с проблемой свободы совести: «Веруй во что хочешь, но делай то, что до?лжно». Одна фраза. И нет проблемы. А свобода совести таки есть. – Политики никогда не договорились бы, – комментировал историю Ста дней лысый педагог. – Главнокомандующие вооруженными силами ведущих мировых держав сделали это через головы политиканов, и те мгновенно поджали хвосты. Такого никогда не было в мировой истории. Это решение спасло Землю и положило начало пониманию: наша маленькая планета – космический корабль, и худо ему будет, если каждый человек не поймет, что он – член экипажа этого корабля, и не станет вести себя соответственно… С пониманием вышла заминка. Собственно говоря, она продолжалась и по сей день. Несогласных можно было классифицировать по Линнею: борцы за те или иные свободы отдельно взятой человеческой личности, религиозные фанатики, тупоголовая часть политической надстройки доастероидных времен, мафиозные кланы, клинические асоциалы всех мастей… Первыми пали наркокартели и крупнейшие террористические организации. Расправиться с ними оказалось настолько просто, что Фрол дивился: отчего это не было сделано раньше? Видимо, какие-то влиятельные структуры свято оберегали совместный бизнес, да еще тогдашний замороченный обыватель никак не мог взять в толк: почему права убийцы не должны быть столь же священны, как права любого гражданина? Нет, все-таки жуткую кашу в головах имели предки, жуткую и смешную! Расправа была кровавой и быстрой. Наркодилеров без разговоров ставили к стенке, наркоманов сгоняли в лечебно-исправительные лагеря. Впоследствии кое-кто вышел оттуда излеченным. Террористов уконтрапупили еще быстрее. Ни тех, ни других, однако, не удалось уничтожить совершенно. Но стократно ослабить их влияние – удалось вполне. Была грозная сила – стала редкая экзотика, естественно, нежелательная, но пока неизбежная, как проказа. Сложнее оказалось справиться с теми добропорядочными гражданами, кто почему-то считал, что государство должно ему, пупу вселенной, и это, и то, и еще вон то, и много-много всяких благ. Трудно ведь пересилить большинство. Если бы не астероиды, Экипаж остался бы декларацией, не превратившейся в реальность. Над астероидами опасливо посмеивались те, кто ни разу не выбирался из-под развалин жилищ, не летал подобно мусору в бурю, сбитый с ног ударной волной, и не плясал под дождем расплавленных тектитов, немелодично воя. Зато те, кто сполна ощутил на себе последствия ударов из космоса, ни в малейшей мере не были расположены шутить. Обозленные и саблезубые, агрессивно требующие нового порядка, готовые порвать любого нанятого толстосумами краснобая, не сменившего вовремя риторику, они обеспечили первоначальную поддержку формирующемуся Экипажу и укрепили его численно. Военные путчи прокатились по миру волной, не встречая серьезного сопротивления. Мир взбурлил, как манная каша в кастрюле, и едва не попер через края. Сомневающихся – пригибали. Непокорным странам угрожали ядерными арсеналами, да так, что всем было ясно: это не блеф. История новых Ста дней вышла стократ динамичнее и масштабнее старой наполеоновской авантюры. В конце концов новый мировой порядок был если не совсем установлен, то во всяком случае провозглашен. Экономика, хоть и поставленная под контроль Экипажа, в основе своей осталась прежней – поначалу. Немедленно случился мировой финансовый кризис, и неизвестно, как бы повернулось дело, если бы не парочка своевременно посланных чужими астероидов. Больше столь масштабных кризисов не случалось… Кому понравится, что его загоняют в казарму? И все-таки приходилось признать: лучше казарма, чем полное уничтожение. И потом, разве человечество как единый экипаж космического корабля «Земля» – это не величественно? И лишено разумного начала? Отнюдь. Получился рационально устроенный мир, сохранивший способность к саморазвитию. Без суетливых шараханий, но и без страха вылететь с трассы при малейшей ошибке пилотирования. Уходящая вдаль железнодорожная колея вместо кривого бобслейного желоба, смахивающего на кишечник. Мир пользы – вот как еще называли его, чтобы убедить особо непонятливых. Кто станет возражать против одной сплошной пользы? Возражающих нашлось сколько угодно. Во-первых, люди искусства. Они спрашивали: много ли пользы в истинно великих творениях, которые, будучи нераспиаренными, восхитят лишь полтора десятка эстетов? Следовательно, от них надлежит отказаться? Неужели маляр станет выше художника, спрашивали они. Им вторила армия халтурщиков, готовящая, как всегда, позиции для рывка на теплые местечки с обгоном талантливых чудиков. Кулинары, парфюмеры, архитекторы, ландшафтные дизайнеры, жонглеры, балетмейстеры, иллюзионисты и собачьи парикмахеры выли в голос. Как это? Их профессии больше не нужны? Крепко призадумались спортсмены, а еще крепче – болельщики. Что, и футбола не будет? Совсем-совсем? Профессиональный футбол, конечно же, остался, поскольку никакой астероидной бомбардировкой нельзя заставить человека отказаться от удовольствия попереживать за то, что не имеет к нему лично никакого отношения. По той же причине при новом порядке сохранились кулинары, парфюмеры и так далее, вплоть до собачьих парикмахеров. Одно только: член Экипажа, решивший предаться не слишком нужному для Корабля занятию, мог рассчитывать лишь на славу, но отнюдь не на богатство. Если он не отчислялся в Резерв или даже Балласт, то прозябал в низших чинах, а на львиную долю его гонораров накладывал лапу Капитанский Совет. Несправедливо? Как сказать. А справедливо, когда на головы ни в чем не повинных людей падают астероиды? Вникнув в тему, Фрол поразился тому, насколько мало Капитанский Совет наделал глупостей. В смысле, ошибок хватало, и Экипаж порой расплачивался за них кровью, но ведь их могло бы оказаться на порядок больше! Лысый историк улыбался: – Лучшие умы были привлечены к делу. Они и сейчас входят в Экспертную группу при Капитане. Экономисты, социологи, специалисты по системным кризисам, психологи, экологи, военные и так далее. К слову, человечество уже и до них проверило на себе самые разные социальные модели, да вот хотя бы социализм в России и Китае… – По-моему, мы много взяли оттуда, – высказал мнение Фрол. – А вот и ошибка! – возликовал историк. – Нет сомнений, тот социализм в короткие сроки вытянул обе названные страны из жуткой дыры, но тут чисто поверхностное сходство. Чем плох был социализм? Он фабриковал из людей овец, когда нужны были если не волки, то псы. Он преследовал котов, что гуляют сами по себе, и карал их, не умея привлечь к делу. Ему нужны были овцы, послушные овцы, уверенные в завтрашнем дне. Отучившиеся бороться за место под солнцем. Чем-то смутно недовольные, но в целом сытые, с ложным чувством безопасности в отаре и, главное, глупые. При глупом стаде глупеет и пастух. Стоит ли удивляться тому, что обе системы корродировали и развалились? К тому же, – ухмыльнулся историк, – над ними не стоял дяденька с замашками бога и запасом астероидов. – Я бы хотел работать в Экспертной группе, – смело заявил Фрол. – Ха-ха! Докажи, что ты на это способен, – и вперед. В наше время талантами не разбрасываются – себе дороже. Кстати, и взыскивают с них так, что мало не покажется. Ошибку не простят. Не простят и бездействие. Не хотел бы я быть в Экспертной группе и допустить промах… – А я хотел бы, – упрямо заявил Фрол. – Тебе служить, тебе решать. Учиться по программе стало скучно. Весной Фрол попросил о переводе в следующий учебный отряд. Выслушав Фрола, консилиум педагогов-офицеров, вынес вердикт: да, этот рядовой хоть сейчас может сдать экзамены экстерном. Но не должен. Вместо перевода Фрола сунули к старшим, готовящимся к испытаниям на выживание, – совсем как некогда Терентия Содомейко. Опечаленный и обиженный Фрол еще не знал, что Экипаж давно и успешно перенимает полезные приемы не только у «цивилизованных» обществ недавнего прошлого, но и у дикарских племен. Те таскали в далекие и трудные охотничьи походы не по годам развитых и потому слишком нахальных мальчишек – приучали их к терпению и ответственности. Из некоторых со временем получались вожди. Но если бы даже Фрол знал это, то вряд ли обрадовался бы. Ну какое отношение эти испытания имеют к науке? Разве львиная сила и верблюжья выносливость – главное? Ландау был задохликом, Кориолис – насквозь больным человеком, Хокинг прожил всю жизнь в инвалидной коляске… Правда, существовали еще атлет Пифагор, силач Леонардо и верзила Ломоносов – именно память последнего, исшагавшего не одну тысячу верст российских и немецких дорог, примирила Фрола с ближайшей перспективой. Ладно, мол. Выживание так выживание. Надо – значит, сделаем. Все равно ведь пришлось бы. Приказы должны выполняться – кто ж этого не знает? Группу долго везли поездом, а затем высадили с вертолета посреди каракумских песков. Забрали в условленной точке через неделю. Группа дошла до цели на последнем издыхании. Троих, в том числе Фрола, пришлось нести. Надолго запомнил Фрол, как ночью все жались друг к другу, стуча зубами от холода, и как днем проклинали жгучее солнце и раскаленный песок, пили воду по глотку и мочились черной, как кофе, мочой. На последние сутки воды не хватило. Терпели. Никто не отстал, не умер и не повел себя постыдно. Все получили зачет. – Зачем тебе это? – спросил как-то раз Терентий. Кажется, он ревновал. – Выживание, что ли? – буркнул Фрол, не поняв. – В гробу я его видал… – Я тебя о другом спрашиваю. Куда торопишься? Что мог ответить Фрол? В той, прошлой жизни он все время спешил, он привык спешить. Память зрелого мужа и неистового трудоголика заново лепила характер Фрола Пяткина. Можно сказать и так: лепила с нуля, ибо каким таким характером мог похвастать Фрол Пяткин? Зародышевым. Прежний Фрол был шутя смят и отодвинут в сторону за ненадобностью. Бешеный темперамент Михайлы играл с Фролом всякие шутки. Хватало и дурных. Как-то раз, припомнив Терентию прошлое, Фрол прицепился к какой-то ерунде, разжег конфликт до драки, не щадил себя и одолел бы особь альфу, не появись некстати наставник. После разбирательства выпороли обоих. Порку в школе рассматривали как причинение дозированной боли, не унижающее достоинство секомого. Устав разрешал пороть. Устав категорически воспрещал унижать. Экипажу не были нужны мелкие озлобленные людишки. Наставник, уличенный в унижении перспективного резервиста, мог паковать чемоданы и выковыривать звездочки из петлиц. С Терентием Фрол в конце концов помирился. Две альфы сумели ужиться. Вообще-то Терентий Содомейко был неплохим парнем. Но главное – Фрола уже не интересовало то, что для тринадцатилетнего мальчишки составляло смысл и основу жизни. Ему хотелось женщину так, как хочется ее взрослому мужчине. Он почти не видел ни женщин, ни девчонок, а если и встречал их иногда во время редких увольнительных, то что с того? В его учебном отряде еще не проводились встречи со сверстницами из женских школ с угощением и танцами под наблюдением наставников, а увольнительные были ценны прежде всего возможностью посидеть в библиотеке или сходить в музей и поспорить с научным сотрудником о какой-либо неточности в экспозиции. Еще хотелось писать стихи, но с этим желанием Фрол боролся. И очень, очень сильно порой хотелось выпить русской водки или хотя бы хорошего немецкого пива. У фрау Цильх всегда было хорошее пиво, едва ли не лучшее в Марбурге… Пришлось терпеть до каникул. В родительском доме Фрол добрался до отцовской заначки и вылакал полбутылки коньяку – ровно столько, сколько там было. Он не учел, что организм его юн, не могуч и не прошел тренировку в питейных заведениях России и Германии. Было плохо. И от отца влетело по первое число. По протрезвлении явилось понимание: могло быть куда хуже. Фрол помнил, как всей школе зачитывали приказ об отчислении двух балбесов из выпускного отряда всего-навсего за чифирь. Балбесы стояли навытяжку и глотали слезы. Отец не донес – все-таки он был отец. А с началом нового учебного года Фрола перевели в специальную школу для особо одаренных перспективных резервистов. Ему везло в новой жизни, как и в старой, – везло умеренно, как и должно везти всякому, кто упрям и не дурак. Проще сказать, что он не встречался с тотальным невезением, что тоже в порядке вещей. Окончив спецшколу на год раньше срока, он был произведен в действительные рядовые Экипажа. Офицерское звание еще предстояло заслужить. 7. За что-о?! Ревет сынок. Побит за двойку с плюсом.     Саша Черный Надеюсь, я не утомил вас жизнеописанием Фрола Пяткина? Простите, если так. Но прошу учесть мою личную заинтересованность в этом деле, поскольку я и есть Фрол Пяткин, а в прошлой жизни – Михайло Ломоносов. Не взыщите, так уж вышло. Не знаю, за какие грехи величайший российский ученый переродился в довольно заурядного типа, но типу это пошло на пользу. Служба сделалась интереснее. Во-первых, я твердо усвоил на собственном опыте, что лишь убогим личностям недоступно извлечение громадного удовольствия из постижения неизведанного, а во-вторых, меня стали беречь, учить всерьез и к тайнам допускать. Мало-помалу. Постепенно. Пошагово. И вот теперь допустили к задачке, о которую обломало зубы уже не первое поколение лучших мыслителей Земли. Имей метафоры свойство овеществляться, из тех зубных обломков можно было бы сложить неслабый террикон. Чего чужие от нас хотят? Ничего себе задачка, а? Мы ведь послушны – я имею в виду Экипаж. И трусливы, хотя большинство людей предпочитает термин «разумны». Мало кто хотел бы довести непослушание до крайности и посмотреть, действительно ли чужие готовы забомбить нас астероидами в мезолит, если не в мезозой. И я их понимаю. Отсидеться-то негде. Они говорят: можешь ставить эксперименты на себе, если ты такой храбрый, но подставлять других – это уже моветон. Не одумаешься – пеняй на себя! И они правы. А вопрос интереснейший: как далеко готовы пойти чужие в «воспитании» землян? Нет сомнений в том, что астероидные посеканции пошли нам на пользу, но есть ли смысл запарывать воспитуемого до смерти? Жаль, нельзя поставить эксперимент. Еще было бы очень интересно узнать: одни ли мы подвергаемся такому «воспитанию»? Спасибо чужим, мы теперь точно знаем, что не одиноки во Вселенной. В ней есть еще минимум одна цивилизация, причем значительно сильнее нашей. Ну а другие цивилизации нашего уровня – есть ли? Вот на кого бы посмотреть – их-то как воспитывают? Так же, как нас? И как они реагируют на астероидную порку? Тоже аналогично? То есть демонстрируют подчинение, а главное, хорошо понимают, что новый порядок идет им только на пользу, но втихую негодуют, шебуршатся насчет свободы и готовы отдать многое за то, чтобы вновь обрести возможность учиться на своих собственных ошибках и радостно наступать на грабли? Наверное. А самое смешное здесь то, что всем, у кого в голове больше одной извилины, давно понятно: история ничему не учит. Мы плохо умеем учиться даже на собственных ошибках, но почему-то страстно желаем именно этого. И я тоже? Да, и я тоже. Почему – детский вопрос. Потому что свобода – и этим все сказано. Сладкое слово. Как пища для голодного и вода для жаждущего. А ведь невозможно быть полностью свободным; любой из выдуманных людьми богов – и тот не свободен, ибо не может сотворить камень, который не смог бы поднять. Отшельник свободен от людей, но не свободен от законов физики и логики. Никто не свободен ни в обезьяньей стае, ни в племени, ни в государстве, ни в Экипаже, ни в одиночестве. Нет ее в природе, полноценной объективной свободы. И хорошо. Это ведь за счет несвободы мы стали людьми, перестав быть прыгающими по веткам обезьянами. Само собой, речь идет о частичной несвободе, развивающей инициативу и обостряющей ум, а не наоборот. Но мы ведь мечтаем о большем! Оно и понятно. Лошадь мечтает освободиться от упряжи и плети, слон – чтобы двуногий гад, сидящий у него на загривке, не колол голову острым предметом. Ну а мы-то и подавно нетерпеливы и ненасытны. Ненасытность во всем – вот что отличает нас от прочей фауны. И с терпением у нас тоже не очень. Жизнь под угрозой извне нам совсем не нравится. Дураку Дамоклу свезло, конский волос выдержал, подвешенный на нем меч не вонзился в темечко, да только вряд ли Дамокл продолжал спокойно сидеть на троне после того, как увидел, что висит у него над головой. Но с трона, тем паче чужого, можно соскочить, и вся недолга. С Корабля не соскочишь. Остается служить, терпеть и утешать себя: так лучше. Так гораздо лучше! Что, между прочим, соответствует действительности. Очень может быть, что, не вмешайся чужие, мы благополучно убили бы нашу цивилизацию. Ну сколько, в самом деле, можно было балансировать на самом краю в тупоумной убежденности: а, ерунда, пронесет и на этот раз! Тысячу раз ведь уже проносило. Скука зевотная от предостережений. Эй, кто-нибудь, заткните этих алармистов!.. Затыкать – не затыкали. Просто не слушали. И процветало то, без чего человечество прекрасно обошлось бы. В конце концов – действительно обошлось. Огромное количество деятельных никчемушников было приставлено к настоящему делу. Если кто-то из них думал, что строить дороги и прокладывать в горах туннели не его дело, то здорово ошибался. Кто сумел переломить свою психологию, тот остался на плаву и даже сумел подняться. Кто не сумел или не захотел, кто озлобился и примкнул к инсургентам, тот потом напрасно молил о снисхождении. Мало кто сразу понял, что Экипаж – это всерьез и надолго и что шутки с ним плохи. Почему многие были уверены, что Экипаж по-прежнему будет кормить армию трудоспособных безработных, не говоря уже о прочих излишествах прежней инфраструктуры, – загадка. Впрочем, люди в массе вообще соображают медленно. Радикальные меры и «перегибы» – все было. Когда мы в чем-то ошибались, нас поправляли посланием, а если мы упорствовали в ошибке, к посланию добавлялся астероид. По выбранной цели и нанесенному ущербу можно было судить о том, как далеко мы зашли в своих заблуждениях. По тексту послания – о том, где мы «прокололись». Теперь впервые прилетел и грохнулся о Землю астероид без послания. Просто астероид – бац! Практически мгновенное мощнейшее энерговыделение. Хорошо еще, что в малонаселенной местности. А за какие грехи – думайте сами. Пора уже вам самим, ребята, поработать бестолковкой. Развивайте серое вещество, если поленились сделать это раньше. Может, нам намекают, что стоило бы проредить мусульман за их склонность к фундаментализму? Или христиан за показную веру? Или гомосексуалистов? Или только одноглазых филателистов, причем левшей? Кого еще мы недоистребили, недопригнули? Партизан в джунглях, подполье в городах? Что-то не видно, чтобы за последние годы активность инсургентов выросла, скорее наоборот. Может, почистить свои ряды? Гм, легко сказать. Труднее понять, кого на данном историческом отрезке следует считать зернами, а кого – плевелами. Люди есть люди. При правильной системе они в общем ничего, хотя никакой системе не могут полностью соответствовать. Глупы, алчны, нестойки духом и так далее. Не все подряд, конечно. Но разве Экипаж не отбирает тех, кто «не как все», и не открывает карьерные перспективы в первую очередь перед ними, лучшими? Такие примерно мысли промелькнули в моей голове, когда я последним покидал кабинет генерала Марченко. Легковесные, в общем, мыслишки. Мысли-мюсли. Заурядные. Штампованные. Я ни с кем не собирался делиться ими – разве что в качестве подначки при мозговом штурме. Судя по всему, он нам и предстоял, только несколько позже. Мы прошли через приемную гуськом – я последний, как и подобает младшему по возрасту и званию, притом скромнику. Кто так подумал, тот плохо меня знал. В длинном коридоре с прорубленными в парк широкими окнами первый из новой команды остановился у оконного проема. Он глядел на нас сверху вниз – этакая двухметровая лопоухая жердь с полковничьими звездами в петлицах. Длинные тощие руки он норовил держать полусогнутыми, отчего смахивал на старого иссохшего богомола. Держу пари, в школе ему нелегко давалась строевая. – Думаю, всем нам не сегодня-завтра придет вызов, – проскрипел он неприятным, как звук колодезного ворота, голосом. – Предлагаю познакомиться. Я – Матвей Фомич Сорокин из штаба Вэ-Эм-Эф, отдел боевого планирования. Наверное, математик, подумал я – и не ошибся, как выяснилось впоследствии. – Роберт Эмильевич Штейниц, – боднув головой, отозвался невзрачный шатен с майорскими знаками различия. Чуть только каблуками не щелкнул. – Военно-космические Силы, перспективное планирование. Чего-то в этом роде я и ожидал. Озадачивала лишь отменная выправка майора. Наверное, бывший строевик. Немного странно, но то ли еще бывает. Третий участник нашего квартета, тоже майор, возмутил бы не только военного эстета, но и эстета вообще. Толстый, как боров, весь как-то оплывший книзу, потный, со слюнями в углах толстогубого рта, он сразу наводил на мысль: а его ли предки успешно воевали с филистимлянами и стойко держались против римлян? Пожалуй, этакий экземпляр подошел бы древним иудеям лишь для одной цели – затыкать им проломы в крепостных стенах. Хотя, конечно, внешность бывает обманчива. – Моше Хаимович Магазинер, – назвался он и хихикнул. – Математик и лингвист, Академия наук. Тоже следовало ожидать. Сорокин и Штейниц с пристойной вежливостью кивнули Магазинеру. Настала моя очередь. – Фрол Ионович Пяткин, департамент лесного хозяйства, проект «Клещ». Все трое переглянулись. – Лесного хозяйства? – удивленно проскрипел Сорокин. – Так точно. – «Клещ»? – прошлепал губами-пельменями Магазинер. – Не слыхал. Штейниц дважды моргнул и промолчал. – Проект касается мер по искоренению иксодовых клещей в лесах, – с готовностью пояснил я. Ох, не любил Михайло Васильевич, когда на него смотрели, как на ничтожную букашку, забравшуюся на обеденный стол! Горд был. Самолюбив был сверх меры. Я же подчас находил в этом удовольствие. Букашка, говорите? Ну-ну. Поглядим, как долго останетесь вы в данном заблуждении, а я погляжу, умные ли вы люди. Хотя – детский тест. Всем троим было ясно, что генерал Марченко не пригласил бы в новый проект случайного человека. Насчет департамента лесного хозяйства и клещей – тоже, в общем, не бином Ньютона. Особо секретные проекты требуют особой маскировки. Кстати, под одной вывеской с нами действительно работали биологи, бьющиеся над тем, как бы искоренить в лесах иксодовых клещей, не отравляя самих лесов. Паразитов на них напустить, что ли, или специальную хворобу. Потому как впиваются, сволочи. И энцефалит – та еще гадость. Особенно не японский. Стуча каблучками, мимо нас прошла красивая женщина-сержант, небрежно приложила ладонь к пилотке. Мы отдали честь, а Магазинер плотоядно проводил красотку взглядом. Наши деды, наверное, удивились бы: черт побери, есть же фемины, которых не испортит никакая форма! Глупо. Форма никого не портит. Человек портит форму – это бывает. Не умеющая быть красивой в форме, не станет красавицей и в «эксклюзивном» наряде от тех никчемушников, коих в прошлом обзывали уродским словом «кутюрье». А кто путает моду с красотой, у того в голове тараканы. Но красотка мгновенно вылетела у меня из головы. Пусть идет. Своя дома есть. Я с самым простодушным видом стоял в перекрестье анализирующих взглядов моих будущих коллег и, в общем, догадывался о ходе их мыслей. Чересчур молод – это раз. Видать, из молодых да ранних. Проект «Клещ», конечно, с двойным дном, и не здоровьем лесов занимался этот парень в своем департаменте, а чем-то сугубо секретным. Вызов к генералу и новое назначение – нагляднейшее тому подтверждение. Непрост лейтенант. Возможно – голова. Но если так, то почему он все еще лейтенант? Почему, почему… А почему я в той, прошлой жизни застрял на много лет в ранге коллежского советника, и ни туда ни сюда? Ответ на поверхности: чтобы не очень задирал нос и не имел возможности гнуть все и всех под себя. Другим людям тоже хочется жить в свое удовольствие и понимать службу так, как им больше нравится. Кстати, не всегда я был прав тогда – всего лишь ошибался меньше, чем другие, да не воровал. В смысле, не воровал академические деньги. У Генкеля-то я увел пробирные весы, ну так не надо было Генкелю шпынять меня, как мальчишку, и содержать на один талер в месяц! Сам виноват, скупердяй. Между прочим, благодаря тем весам я не помер с голоду во время моих пеших странствий «по Вестфалии бузинной, по Баварии хмельной»… Вру вслед за Багрицким. Не бывал я в Баварии. Шахт и рудников, где я с моими знаниями и генкелевыми весами мог заработать талер-другой, хватало и в Северной Германии. – Что ж, – произнес Сорокин, поняв, что не дождется от меня разъяснений, – будем ждать вызова. До свидания – надеюсь, скорого. И по очереди протянул каждому из нас руку. Хороший знак. Хотя, конечно, я ожидал, что старший в нашей команде не заставит нас без нужды вытягиваться в струнку и каблуками щелкать. И все-таки было приятно. А когда мы разошлись каждый в свою сторону, я уже не мог думать ни о чем, кроме поставленной задачи: за что нас огрели астероидом на этот раз? И с какой дальней целью бьют вообще? Ну и наконец: как обезопасить себя и одновременно навалять чужим, если выяснится, что мы не можем бесконечно выполнять все их требования? Правда, вслух эта задача поставлена не была, но разве непременно нужно все проговаривать? Главное – я понял. 8. Постижимое Есть только две бесконечные вещи: Вселенная и глупость. Хотя насчет Вселенной я не вполне уверен.     Альберт Эйнштейн Проект «Клещ» не касался, конечно же, тех мелких лесных тварюшек с негарантированной пищевой базой, что терпеливо, как манны небесной, ждут на травинках и ветках кустов, когда поблизости появится ходячая кровяная цистерна. Этот проект имел прямое отношение к внутренней безопасности Экипажа, причем моя задача в проекте была чисто математической. В контрразведку я никогда не рвался, справедливо полагая рамки этой работы слишком тесными для меня. Поработать временно в качестве приглашенного специалиста – иное дело. Работа не была выполнена до конца, но теперь для нее придется найти кого-нибудь другого. Жаль? Пожалуй. Немного. Но что толку жалеть, если, во-первых, ничего уже нельзя изменить, а во-вторых, меня ждет куда более важная и интересная работа?! Посильная ли? Вот тут у меня имелись сомнения. Сразу, как только стало ясно, что астероиды посыпались на Землю не просто так, началась аналитическая работа. Брюссельская группа, упомянутая генералом Марченко, не была первой, она сложилась уже после возникновения Экипажа. Были и другие группы. И одиночки были. Принятую на самом высшем уровне гипотезу затяжной галактической войны, в коей Земле и ее Экипажу отведена роль резерва, выдумал именно одиночка. Писатель-фантаст, кстати сказать. Толковая гипотеза, удобная. Ее хорошо кинуть в массы, что и было исполнено. Гипотеза чистого альтруизма – мол, чужие насильственно загоняют нас в светлое будущее, поскольку сами мы такое будущее создать не способны, – для этого не годилась. Она лишала Экипаж конкретной цели и вызывала мощный протест: какого хрена кто-то там, в космосе, решил, что имеет право решать за нас, как нам лучше жить? Знаю, что говорю, я сам такой. Еще хуже была гипотеза научного эксперимента, по сути мало отличающаяся от высказанной примерно в те же годы гипотезы дрянного мальчишки. Человечество им что, муравейник, чтобы каждый придурок втыкал в него веточки и швырял сосновые шишки? Мы им что – муравьи? Нельзя было пропагандировать эти гипотезы: возмущение, переходящее в бешенство, – плохая основа для объединения во что-то полезное. Экипаж попросту не возник бы. Из чего еще не следует, что эти гипотезы не верны… До моего Шаблино я добрался монорельсом. Неплохой транспорт, но не самый быстрый. Впрочем, я не спешил. Чем еще хорош монорельс, так это роскошным обзором. Сиди, гляди в окно с удобной высоты и медитируй. Пользы, может, и не будет, но и вреда тоже. Никто тебе не помешает, если не час пик, – а до этого часа было еще далеко. Я попросту решил немного пофилонить, присвоив себе половину сегодняшней вахты. Весна вступала в город, как вступает в него осторожный победитель, то есть стараясь казаться уверенным и величественным, но исподтишка оглядываясь. Кое-где еще догнивали черно-белые трупы зимних сугробов, а кусты уже обволоклись зеленой дымкой, и деревья готовились к тому же. Скучный бетонный забор разнообразила белая надпись: «Свободу узнику совести Епифану Педрищеву!» Утром ее не было. Буквы – вкривь и вкось. Знать, торопился лозунгописец, вывел последнюю литеру – и дал деру. Имеет, стало быть, что терять. Я не знал, кто такой Епифан Педрищев, и не интересовался. Немало их. И вся его несвобода, скорее всего, заключается в том, что разжаловали голубчика за моральную ущербность в распространенном сочетании с некомпетентностью и приставили к делу, коего он достоин. Например, чинить дороги. Узник, как же! Что до совести, то такие вот «узники», по-моему, сроду ее не имели. Чего он хотел-то? Небось отменить «казарму», ввести демократические свободы, распустить Экипаж? Слыхали предостаточно. Очень умно, а главное, гуманно, как вивисекция. Нас в два счета закидают астероидами, да мы и без них тотчас начнем рвать друг другу глотки: один народ – другому, бедные – богатым, бывшие рядовые – бывшим офицерам и сержантам… Найдем кому. Дурак Епифан сам не понимает, что как раз таких, как он, прихлопнут походя, даже не заметив. Толпа мигом найдет других лидеров – природных своих вожаков, а не заурядностей с воспаленным самомнением, обиженных на весь свет из-за отсутствия карьерных перспектив. Дельный человек тоже может пострадать, иногда ни за что, но постыдится называть себя узником совести и никому этого не позволит… В общем, медитации не получилось. Вагон бежал быстро и строго по расписанию доставил меня в Шаблино – один из столичных «спальных» районов, где помещалась наша с Настасьей двухкомнатная квартирка. Хороший район, и вид из окна на Тверцу. Почему-то она всегда радовала меня больше Волги. Может, потому, что Волга в столице еще не великая водная артерия нашего отсека, а так, не шибко полноводный намек на нее? Жена была на вахте – из динамиков компьютера доносилось песнопение, на объемном экране тоже что-то происходило, я не стал смотреть. На коленях у Настасьи помещалась распечатка – наверное, той самой песни, что она слушала, а в руке имелся красный маркер. Отбивая ножкой такт, она сверяла прослушиваемый текст песни с напечатанным на бумаге. Гм, не хотел бы я служить цензором. Скучно. В моих делах тоже хватало рутины, но ее хотя бы стоило терпеть. При моем появлении жена кивнула мне и приложила палец к губам – погоди, мол, не мешай. Я и не собирался. Иногда приятно, когда тебя встречают и тебе рады, однако вахта есть вахта. Святое. Это потом, когда отцепишь от лацкана значок, становишься просто человеком, и козырять тебе никто не обязан. Снимая китель, я на всякий случай проверил, не забыл ли я отцепить значок. Не забыл. Песня кончилась. Насколько я понял, в ней было что-то о порхающих мотыльках и свободе вольного полета – короче, ширпотреб с претензией. Музычка, впрочем, приятная. – Привет! – Настасья подошла, переваливаясь, чмокнула меня в щеку. – Что скажешь? – О песенке или вообще? – Сначала о песенке. Я скривил кислую рожу. – Объявят крамолой, а тебе – взыскание, если пропустишь. Но я бы пободался. – Вот и я думаю, что крамола, – созналась жена. – Значит, запретить? Меня всегда бесили люди, ищущие у других не информации, а готовых решений. Как будто другие обязаны им подсказывать! Если бы не положение Настасьи, вклеил бы я ей словесно по первое число – неделю бы дулась. Но я посмотрел на ее живот и сказал убежденно: – Наоборот. Нет никакой крамолы. Какая же это крамола – мечтать о свободе? Ткни пальцем улитку – она спрячется в свою завитушку, но хорошо ли ей там? Сжаться ей необходимо, а мечтать распрямиться – позволительно. Как и нам. Я бы сказал, что это даже необходимо. – Значит, разрешить? – спросила жена с сомнением. – Разрешишь – огребешь взыскание, – предупредил я. – Твои дуроломы всего боятся. Дребедень ни о чем они пропустят легко, а текст с мыслью, отличающейся от официальной, но не противоречащей ей, – ни за что. Рогом упрутся. Баллон на тебя покатят. Хотя дребедень как раз опаснее. Может, из-за таких вот перестраховщиков чужие и угостили нас давеча астероидом. Окостеневшая система – будущий труп, она не нужна ни нам, ни чужим. – А мне что делать? – А ты сама кати на них баллон. Еще поглядим, кого из вас разжалуют. – Мне сейчас только бочки и катать… – Жена погладила себя по круглому животу. – Напиши толковое обоснование, – пожал я плечами. – Умеешь ведь? – Лучше ты. – Подредактировать готовый вариант могу, а писать – извини. Некогда. – То-то ты раньше времени с вахты пришел, – встревожилась жена. – У тебя неприятности? – Наоборот, приятности. Новое назначение. Много работы. – Надолго? – Как получится. В случае удачи – быть мне полковником. Но недолго. – Почему недолго? – Потому что произведут в генералы и увенчают лаврами. Сможешь тогда говорить своему начальнику все, что о нем думаешь, и он только утрется. – А-а… – протянула Настасья не то с надеждой, не то с недоверием – у нее не всегда поймешь. – Ну, поживем – увидим… Ты обедал? – Не-а. Берегу талию. – Я тебе суп разогрею. – Не надо, – сказал я. – Сытый я глупый и заснуть могу. – Опять на диван завалишься? – Точно. – Я так и сделал. – Вот теперь я на своем месте. – Так голодный и останешься? – Полно, полно, Лизанька, ступай, – механически пробормотал я, витая мыслями уже далеко. – Что? – спросила жена. – А? – Что ты сказал? Какая Лизанька? – Выдуманная, – нашелся я. – Это цитата из одной логической задачи. Потом объясню, если захочешь. А теперь не мешай, я занят. Если бы я сказал «из анекдота», мне пришлось бы с ходу выдумывать этот анекдот, а до логических задач Настасья не охотница, так что я мог не напрягать мозги попусту. Вот ведь какое дело: шевелится во мне еще та память, глубоко засела, провоцирует меня порой на бессознательные фразы и поступки. Помню я Лизаньку и крепко виноват перед нею. Не дал я ей счастья. И Настасье не дам. Чувствую это. Они ведь похожи – та моя жена и эта. Обе добры, не слишком умны, зато и не вздорны, а главное, умеют не мешать. Что еще надо? Мне – ничего. Это прежнему Фролу Пяткину захотелось бы много большего, а нынешнему хорошо и так. Только когда Настасья вышла, я сообразил, что не спросил ее, гуляла ли она сегодня, дышала ли воздухом и как вообще себя чувствует. Зря это я. Ну да и вечером проявить наружную заботу будет не поздно. Толку от нее – ноль, но Настасье будет приятно. В следующую секунду я уже думал о деле. Масштаб задачи и восторгал меня, и пугал. Тем лучше. Хорошенько испугаться – это я люблю. Испуг меня заводит. Не понимаю тех, кто способен мыслить без эмоций, – арифмометры они, а не мыслители. За малыми исключениями науку двигают вперед страстные люди, а не снулые рыбы. Прощай, прежний снулый Фрол Ионыч! Не всплакну о тебе. Вот, кстати, еще одна загадка природы – переселение душ. Почему природы? Да потому что бога с его своеволием тут не надо – просто мировой порядок таков. Очередной закон натуры. О нем пока лучше молчать, но когда-нибудь я его расколю, если только доживу. Вот это настоящая задача! Сочная, вкусная, и уж куда трудней, чем выяснить, за какие грехи чужие роняют на нас астероиды. Но я уже думал о другом. То есть не совсем: мне пришло в голову, что легкомысленная фраза, сказанная мною жене об астероиде, возможно, не такая уж легкомысленная. Не исключена связь между трусливым начальством моей жены и стоящей передо мной задачей. Цензура, несомненно, нужна, кто спорит. Должен же кто-то отсеивать хоть часть той шелухи, что лезет на экраны, страницы и в микрофоны. Идеологическая цензура, в общем, тоже нужна – даже теперь, когда Экипаж един и крепок. Вопрос в том, кто ею занимается и чего хочет на деле, а не на словах. Беда Экипажа в том, что в нем до черта всевозможных контор, а законы Паркинсона еще никто не отменял. Финал известен: до предела раздутые штаты и полная недееспособность, хотя от всех и каждого пар валит. Система, работающая исключительно на себя. Множественные жировики на теле Экипажа. Когда их количество превысит критическое, Экипаж подергается судорожно несколько лет, да и развалится с печальными последствиями. Не хочу дожить до них. По указке чужих человечество сколотило из себя Экипаж. Кромсало по живому, отсекало ненужное, сбивало потенциально полезное длинными блестящими гвоздями Устава. Распределило обязанности, разобралось со старшинством, установило новые правила игры. При ошибках, при неодолимой тяге к старому – терпело наказания. Исправляло ошибки, очевидные и не очень. Создало грандиозную структуру, пригодную для больших дел. Но Паркинсон!.. Неужели чужие вообразили, что Экипаж вечен? А ведь не исключено. Что они о нас знают! Поэтому при первых замеченных симптомах болезни – бац в нас астероид! Может, симптомы лишь кажущиеся, может, реальные – поди разбери. Бьюсь об заклад, не только людям свойственно ошибаться. А послания нет исключительно потому, что чужие сами толком не знают, как врачевать сию хворобу, – сами, мол, догадайтесь. Можно подумать, что мы неошибающиеся айболиты… Ладно, как гипотеза – сойдет. Я вытянулся на диване и попытался припомнить, какие еще выдвигались гипотезы о замыслах чужих. С этого, конечно, следовало начать. Помнится, кто-то говорил мне о нескольких сотнях выдвинутых гипотез. Людям нравится выдумывать, если на то есть время, а оно имелось в достатке. Без малого полвека – это срок. Элементарный поиск в Сети принес богатый улов. Общепринятая гипотеза галактической войны оказалась далеко не первой из предложенных. Выдвигались гипотезы и побанальнее: гипотеза чистого эксперимента была одной из них. Берут гидру, кромсают ее в лапшу и следят за регенерацией. Берут крысу, дают ей пять тысяч рентген одномоментно и удивляются: второй месяц живет, паскуда! Набирают добровольцев из студентов и заставляют их играть в ролевые игры типа «заключенный – надзиратель». Вся суть этой гипотезы сводится к двум словам: ролевая игра. Правда, мы не добровольцы. Банальнее была только гипотеза конкуренции: мол, чужие озабочены, как бы человечество со временем не превратилось в опасный для них космический фактор. Стало быть, усиливающихся надлежит ослабить, а как – вопрос уже второй. Лучше всего под маской заботы. Просто и понятно. Казалось бы. На самом деле отнюдь не так просто и не вполне понятно. Перестав тратить безумные деньги и человеко-часы на всякую чепуху с бантиками, мы стали сильнее, а не слабее. Это раз. В космосе чужие не чинят нам препон – это два. Они даже не уничтожают наши космические аппараты, предназначенные для дальнего обнаружения астероидов и – страшно сказать – борьбы с ними. Астероидная опасность вообще здорово подхлестнула космические программы. Что-то не похоже, чтобы чужие пытались остановить нас. Скорее – направить. Кстати. От таких конкурентов, как мы, было бы гораздо проще избавиться, столкнув с Землей действительно крупный астероид вроде Цереры или Весты. Но чего нет, того нет. Похоже, чужим надо, чтобы мы жили. Уже неплохо. Но зачем им надо, чтобы мы жили? Вопрос без ответа. Особняком стояла гипотеза дрянного мальчишки. От гипотезы чистого эксперимента она отличалась тем, что исследователь, ставя эксперимент, все-таки преследует какую-то цель, отличную от вульгарного хулиганства. Пожалуй, это была самая дохлая гипотеза. О целях эксперимента рано или поздно можно догадаться, но что можно сказать о мотивации асоциального придурка без царя в голове? Да еще инопланетного? О мотивации – немного. Дать прогноз на будущее – невозможно. Вся польза от гипотезы (если она подтвердится) сводится к констатации: и у чужих в семье не без урода. Мне никогда не нравилась эта гипотеза. А почему? Пожалуй, лишь из-за ее бедности. Непонятно, как подтвердить ее, и не за что ухватиться в случае подтверждения. Никто не будет знать, что делать. Что может кошка, мучимая юным садистом? Почти ничего, вопли не в счет. Эти пять гипотез – галактической войны, альтруизма, эксперимента, дрянного мальчишки и конкуренции – считались основными и наиболее вероятными. Каждая из них, особенно первая, официальная, породила не один десяток модификаций. Кроме них имелось некоторое количество совсем уж экзотических, чтобы не сказать фантастических, гипотез. Например: чужих не существует и никогда не существовало, а все падения астероидов подстроены мировой закулисой, чтобы утвердить на планете казарменный порядок. Мне встречались дремучие умы и клинические либералы, исповедовавшие эту гипотезу, как религию. Они были убеждены, что в распоряжении пресловутой закулисы имеются средства для обнаружения, вылавливания и доставки подходящих астероидов куда надо. Я предпочитал не спорить с клиническими: психиатрия – не моя область. До ужина, за ужином и после ужина я ломал голову. Могу похвастаться: я ее не сломал, а только утомил, после чего пришел к двум выводам. Первый: кавалерийским наскоком задачу мне, конечно же, не решить. Собственно, если бы она могла быть решена в течение одного вечера на диване, то это уже давно было бы сделано. В Экипаже не только у меня прилично работает голова. Ладно, решил я, подожду. Ждать придется недолго: уже завтра нашу группу завалят материалами, не утонуть бы в них. Среди них будут, разумеется, материалы всех уровней секретности. Изучим, помозгуем. Второй вывод был с виду прост, но крайне важен. Строго говоря, он даже не был выводом, а был постулатом: поставленная генералом Марченко задача имеет решение, цель чужих принципиально постижима с помощью человеческого разума. Ибо если нет, то к чему весь этот сыр-бор? С данной мыслью я и уснул. Настасья уже давно спала. 9. Мишень и пули От яда познания нет спасения.     Александр Зиновьев Никогда в жизни Фрол не видел своими глазами, как падает астероид. Почти все они упали до его рождения. Лишь падение двух космических гостинцев он теоретически мог бы наблюдать: астероид, уничтоживший Мельбурн девятнадцать лет назад, и самый последний астероид, васюганский. Родители Фрола видели в юности падение московского астероида и рассказывали о нем преимущественно междометиями. Впрочем, один импакт похож на другой, если сталкивающиеся с Землей небесные тела примерно равны друг другу по массе и входят в атмосферу приблизительно с одной скоростью, разве что под разными углами. Падение каждого из них, в том числе антарктического, было зафиксировано видеокамерами. Естественно, лучшие и самые подробные видеокадры были сняты в тех случаях, когда благодаря любезности чужих о месте и времени падения было известно заранее. Из видеозаписей никто не делал тайны – любой член Экипажа мог скачать их из Сети и смотреть сколько душе угодно. – Почему все же не отклонить, не раздробить, не испарить зловредную каменюку до вхождения ее в атмосферу? – спрашивал наставников, наверное, каждый сопливый рядовой Перспективного Резерва. – Разве это невозможно? Особенно теперь, когда разобщенное прежде человечество слилось в единый Экипаж? Наставники отвечали четко. Постоянные упражнения в одном и том же рождают чеканные формулировки, а подчас даже ясное понимание проблемы. Раздробить? Отклонить? Термоядерным взрывом, конечно? Для начала нужно заблаговременно обнаружить летящий к Земле астероид, что при его небольших размерах совсем не просто. Одно дело знать время и место импакта, и совсем другое – засечь летящий к цели снаряд. Мониторинг всего неба? Он затруднен целым рядом факторов и вообще невозможен с Земли в направлении Солнца. Стая автоматических телескопов на высоких орбитах пока еще малочисленна, но уже ясно, что пополнение ее до запроектированной численности все равно не даст стопроцентной гарантии. Притом обнаружение сближающегося с Землей астероида всего лишь за несколько часов до столкновения не решит проблему. Главное же состоит вот в чем: чужие сами заблаговременно предупреждают о времени и месте следующего удара. Очень любезно с их стороны. Можно успеть хотя бы с эвакуацией. – И главное. Как только мы научимся надежно перехватывать предназначенные нам астероиды, чужие придумают что-нибудь другое. Не лучше, а хуже. Нет никаких сомнений. Неразумно недооценивать их могущество. – Но ведь работы по противодействию астероидной опасности ведутся? – Само собой. Иначе чужие просто перестанут нас уважать. Кто ж уважает жалкую козявку? Еще более эти работы нужны нам самим, чтобы ощущать себя людьми. Но не стоит обольщаться сверх меры. Чтобы стало совсем понятно, наставники демонстрировали документальный фильм о единственной попытке направить к астероиду ракету с боеголовкой. Астероид шел на Лос-Анджелес. Командование Северо-Американского отсека проявило преступное легкомыслие – ведь предупреждали же еще администрацию бывших США о пагубности такого рода односторонних действий! Победителей не судят, это так, но где победители? Их не было. Были только потерпевшие, причем в количестве, намного превзошедшем планы чужих. Расчеты базировались на ошибочных данных. Термоядерный взрыв не раздробил космическое тело, как ожидалось, – он лишь незначительно изменил его траекторию, так что удар пришелся на океан. Последствия оказались куда разрушительнее и печальнее, чем банальное соударение астероида с материком: цунами, достигавшие кое-где двухсотметровой высоты, смыли отнюдь не только Лос-Анджелес. Размеры бедствия превзошли самые худшие опасения. Исчезли Сан-Франциско, Сан-Диего и Гонолулу. До Восточной Азии, Австралии и большей части Океании волна дошла сильно уменьшившейся в росте, но и там натворила колоссальных бед. Виновных нашли, судили и примерно наказали, хотя может ли казнь нескольких человек, допустивших ошибку в расчетах и принявших неверное решение, искупить гибель многих миллионов? Как и все, Фрол не раз видел этот фильм. Волна накрыла и сбросила в залив мост «Золотые Ворота», как соломинку. Волна была чудовищем, легко расшвыривающим океанские суда, шоссейные эстакады и небоскребы. Зеленая стена воды пыталась догнать удирающие вертолеты, наполненные теми счастливцами, кого отважные спасатели успели подобрать, и один вертолет догнала-таки. Волна казалась живым, хищным и абсолютно безмозглым колоссальным существом и оттого пугала до дрожи даже в видеозаписи. Но те, кто наслал астероид, – мыслили. Никто не решился обвинить их в безмозглости. Они «воспитывали» человечество кнутом, полагая, очевидно, что пряник не подействует. Не их вина, что астероид свалился в океан. С малолетства возненавидев чужих, Фрол со временем понял, в чем их единственная вина перед землянами: они вмешались. Как именно вмешались – вопрос уже второй. Но если бы даже чужие не губили людей, Фрол вряд ли стал бы ненавидеть их меньше. Он твердо знал, что Экипаж – благо. С данным тезисом мало кто стал бы спорить. Всеобщий нахрапистый дебилизм последних доастероидных лет потрясал до глубины души всякого, кто владел материалом и умел хоть сколько-нибудь мыслить. Это невероятно! Как можно было жить столь легкомысленно, положив в основу преуспеяния по сути животное начало? Меньше работать и больше жрать, «быть самим собой», больше развлекаться и меньше думать, особенно о том, что ждет детей и внуков… А главное, чем бы это кончилось? Либо глобальной войной с отсутствием уцелевших в ее итоге, либо нищетой и дикой анархией после истощения ресурсов планеты, а значит, тоже неизбежной войной, но уже всех против всех. Веселенькая перспектива! Да чужие просто-напросто спасли человечество, не позволив ему допилить под собой сук! И убили при этом многих ни за что ни про что. Спасатели! Не было худа без добра, и не было добра без худа. Следующий после лос-анджелесского астероид опять ударил по территории США, стерев с лица Земли Лас-Вегас. После этого американцы наконец скрепя сердце согласились с тезисом: Экипаж – не способ доминирования одной нации над другими и не косметическая модификация американского способа жизни. Тот способ жизни уже канул в Лету де-факто: невозможно ведь нормально работать, наращивая в кредит семейное благосостояние и наслаждаясь простыми радостями жизни, если то тут, то там внезапно объявляется военное положение, воет сирена, обезумевшие толпы чинят самосуды и мобилизуются резервисты! Жизнь стоила копейку. Экономика и финансовая система балансировали на грани полного и окончательного краха. Мир опасно накренился – и вновь выпрямился уже под полным контролем Экипажа. У юного Фрола не хватило времени изучить в подробностях все мятежи и локальные войны того времени. Кавказский мятеж, Ливийский мятеж, Афгано-Пакистанский мятеж, Корейский мятеж, Парагвайский мятеж… Сколько их было! Но астероиды падали, казалось, без всякой системы. Кому охота быть наказанным за неповиновение другого? Чужие намекали землянам: разбирайтесь сами со своими проблемами, нам важен результат. И пришлось разбираться. Мятежи подавлялись с невиданной свирепостью. Новорожденный Экипаж был еще слабоват в первые годы – окрепнув, он уже не шутил. Летели щепки. Население осознало свою выгоду. А в чем она? В безопасности – в обмен на некоторые ограничения. Простаков, заикнувшихся о правах личности, в лучшем случае жестоко били и удерживали на месте до прибытия психиатрической бригады, в худшем – уничтожали опять-таки на месте. Нашлась уйма желающих умереть за святость личных свобод – и они умерли. Но добровольных адептов нового мирового порядка было больше, гораздо больше. «Пожертвовавший свободой ради безопасности не заслуживает ни свободы, ни безопасности», – некогда отлил в бронзе Бенджамин Франклин. Но что есть бронза? Довольно банальный сплав, употребляемый в технике и очень годный на памятники, только и всего. Безумным радетелям свободы не поставили памятников. Тот, кто хотя бы издали видел, как расплескивается земля вокруг ярчайшей вспышки на месте будущего кратера, либо сразу лез в драку, услыхав старую песню о свободе, либо спрашивал, кривя рот: о какой свободе идет речь? Не о свободе ли превратиться в атомы при соударении с Землей следующего небесного гостинца? Собой люди еще готовы рисковать. Семьей – нет. Детьми – нет. Женщинами и стариками – нет. Такова уж генетическая программа Homo sapiens. Что до женской половины человечества, то она в целом приняла новый порядок раньше и охотнее мужчин. И что вообще прикажете делать, когда нет разумной альтернативы? Погибнуть, сжав зубы на горле врага, – это святое. Но где он, враг? Тот, кто недосягаем для ответных ударов, никакой не враг – он просто господин. По определению. Великое смятение царило по всей Земле. Знаменитых Ста дней хватило лишь на то, чтобы из раствора выпал кристаллик – затравка для роста будущего Экипажа. Но и во время Ста дней, и десятью годами после них все летели и летели щепки – пока практически не кончились. И наставники, помнившие былые времена, не стеснялись напоминать обучаемым перспективным резервистам: вы счастливчики. То, что вы видели лишь в учебных фильмах, мы наблюдали своими глазами, и поверьте, любой был бы рад передоверить эти наблюдения кому-нибудь другому… В новой школе Фрола учили всерьез. Ничем не оправданную расслабленность первых дней ему пришлось компенсировать за счет бессонных ночей и отказа от нескольких увольнительных подряд. Хотелось пива и поглазеть на девчонок, зато совсем не хотелось быть отчисленным за недостаток усердия. Фрол скрипел зубами. Оказалось, что надо всего-навсего продавить лбом некую незримую стену – и станет интересно. Новые наставники мало напоминали прежних. Спецшкола походила на вуз, в ней читали лекции специально приглашенные ученые и уделялось меньше внимания муштре. Экипаж и без того имел достаточное количество надежных исполнителей – требовались мозги. Впрочем, порядки и здесь не отличались мягкостью. Розги не применялись, но был карцер – и порой не пустовал. Главной же страшилкой оставалась угроза отчисления с разжалованием в рядовые второго ранга. Кто такой второранговый рядовой? Просто рабочая сила. Она необходима. На большом корабле всегда найдется дело уборщику, матросу причальной команды и третьему помощнику механика. Космический корабль «Земля» прекрасно обошелся бы без балласта, но он не мог функционировать без второранговых рядовых. Их обширный клан был отстойником лишь для ленивых и неспособных. Кто желал выбиться наверх, тот, как правило, выбивался. Но время! Потерянное зря бесценное время! Годы, которые не вернуть. Не каждому же везет вспомнить свое прошлое воплощение и, по сути, прожить две жизни! Мироздание терпит локальные сбои, пока они единичны. Бешеное самолюбие, доставшееся Фролу в наследство, скоро вывело его в лучшие ученики, но оно же постоянно впутывало его в глупейшие истории. Отсидев в очередной раз в карцере, Фрол признавал со вздохом: насмешка однокашника была скорее просто шуткой, за нее не стоило без слов бить по морде. И уж совсем не следовало дерзить наставнику, человеку, во-первых, неплохому, во-вторых, заслуженному, а в-третьих, обязанному вмешаться. Вздыхая, Фрол давал себе обещание научиться считать до десяти всякий раз, как зачешется кулак. Легко давать обещания, в особенности самому себе. А попробуй-ка исполнить! Фрол считал себя на голову умнее любого другого перспективного резервиста и не собирался скрывать это. Во время очередной отсидки в карцере он придумал новый способ обмануть следящую систему и, выйдя на свободу, продемонстрировал, как это делается. Кое-кто начал признавать его интеллект. Это сделали и офицеры-наставники, разобравшись недели через две со странностями в работе всех без исключения скрытых камер. Фрол получил сутки карцера и благодарность в приказе за техническую смекалку – совсем как тот спартанский юноша, увенчанный венком за храбрость и выпоротый за то, что сражался нагишом, не прикрыв доспехами ценный для отечества организм. В школе чтили античный опыт. Собственно, чтили любой, был бы полезен. 10. Васюганский импакт Наука всегда оказывается неправа. Она никогда не решит вопроса, не поставив при этом десяток новых.     Бернард Шоу Почва была еще теплой – склоны кратера не успели полностью остыть за три дня. Сквозь толстые подошвы ботинок тепло не чувствовалось, но приложи ладонь – и гадай, к чему приложил: к грунту или ко лбу тифозного больного. Наверное, где-то там, глубоко под моими ногами, понемногу остывала корка спекшейся породы, грея осевший на нее из атмосферы обломочно-пылевой материал. В кратере царило настоящее жаркое лето. Я зачерпнул горсть теплого серого песка, выбрал из нее тектит покрупнее. Слезинка. Плач камня, обиженного ни за что ни про что. Там и сям, припорошенные песком и пылью, валялись каменные обломки, и некоторые из них могли быть фрагментами астероида. Магазинер прихватил оплавленный булыжник размером в кулак – в коллекцию, наверное. Я не стал. Кого сейчас удивишь коллекцией камней из космоса? Ниже и выше нас трудились научники – несколько групп копателей с лопатами и мешками, дозиметрист, геодезист, фотограф и даже маленькая буровая. Километрах в трех, ближе к центру кратера, уже скопилось озерко дождевой воды, пока еще маленькое. Быть тут со временем большому озеру. Как на месте бывшей Москвы и еще много где. Чай, не пустыня, вода найдется. Вздыбленный кольцевой вал мало-помалу оплывет под дождями, и не станет Магазинер отдуваться, карабкаясь сначала вверх, потом вниз и ругая пилота, что не посадил машину прямо в кратере. Водоросли разведутся, рыба появится. Круговорот экосистем в природе. Земле этот удар – слону дробина. Наша планета, в сущности, очень неплохой космический корабль, ему все равно. Это нам, Экипажу, не все равно. Потому что завтра такой же астероид может упасть на Тверь, на Лондон, на Токио. И очень возможно, что опять без предупреждения – сами сообразите, мол, на то вам природа мозги дала. А мы сообразим? Если нет, то кому мы будем кричать в следующий раз: «Это несоразмерно! Мы так не договаривались!» А кто с нами вообще договаривался? И не нам решать, что в отношении нас соразмерно, а что нет. Не доросли пока. То ли умом не вышли, то ли рылом. Каменная слезинка выпала из моей руки. Опять начал накрапывать дождь. Что мы тут делаем? Импакт как импакт, кратер как кратер, можно сказать, стандартный. Почерк чужих ни с чем не спутаешь, и я расхохочусь в лицо тому, кто вздумает предположить, будто этот астероид столкнулся с Землей закономерно, в точном соответствии с формулами небесной механики. Не было нужды лететь сюда, чтобы убедиться в очевидном. Что до деталей, то нам их доложат. – Не пора ли нам? – спросил я. Магазинер кивнул и запыхтел вслед за мною вверх по склону кратера. – Вы далеко? – догнал меня неприятный скрипучий голос Сорокина. Пришлось оглянуться. – Туда. – Я ткнул пальцем в направлении гребня. – А что? – Вернитесь, лейтенант! Мы еще не закончили. Интересно знать, что он тут еще не закончил? Не закончил набираться впечатлений, как простодушный турист? Все, что нужно, научники поднесут нам на блюдечке. – Правда? А я закончил. Краем глаза я поймал Магазинера. Моше Хаимович стоял неподвижно, как каменная скифская баба, раззявя рот от моей наглости, но, по-моему, втихую уже наслаждался. А может, радовался тому, что не он, а Сорокин назначен руководителем группы. Тот сухопарый, а толстяка Магазинера на его месте, чего доброго, хватил бы инфаркт. От груза ответственности и своеволия молодых нахалов. – Немедленно вернитесь, лейтенант! – повысил голос Сорокин. – Вы слышите? – Я и возвращаюсь, – буркнул я через плечо. – В вертолет. – Стойте! У вас что, есть гипотеза? – Будет. Как же, гипотезу ему вынь да положь – вот так, сразу! Тогда наглому мальчишке враз простятся и наглость, и мальчишество. За мозги. Гипотез и так навалом, ему что, нужны еще? Будут ему еще, раз он так хочет. А мне – мне надо понять суть, а не измышлять гипотезы. Любопытно было то, что Магазинер не остался на дне кратера, а двинулся за мной – я даже помог ему карабкаться на вал. Экономя авторитет, Сорокин не приказал ему вернуться, он приказывал только мне, а значит, толстяк майор был в своем праве. Отдуваясь, он дошагал за мной до вертолета, заполнил собой жалобно пискнувшее сиденье и принялся утирать платочком лицо, шею и углы рта. Не прерывая этого занятия, он подмигнул мне. – Есть соображения, а? Вместо ответа я достал из глубин рюкзачка плоскую фляжку коньяка и стаканчики. Магазинер удивился. – Я о других соображениях… – Значит, не составите компанию? – Э-э… – заколебался он, – пожалуй. Лимончика у вас нет? – К моему сожалению. – К взаимному. Ладно, валидол у меня свой, вот здесь. – Он похлопал по нагрудному карману. – Плесните мне чуть-чуть. Я плеснул. – Ну а насчет других соображений… – Магазинер поводил толстым носом над коньяком и вряд ли остался доволен, но выпил. – Не поделитесь? – Пожалуйста. Астероид без послания. Наказание без указания. Что это значит? – Что нам пора научиться догадываться самим, за что последовало наказание. Это-то ясно. Доколе нам будут все разжевывать, ровно детям? – Возможно. Но есть и другая возможность: нас с самого начала проверяли на тонкость кишки, а мы этого и не поняли. Делали то, что надо чужим. Чуть-чуть покобенились – и подчинились. Подняли лапки. – Как вы сказали? – заинтересовался Моше Хаимович. – Проверка на тонкость кишки? – Ну да. Или на вшивость. На слабо?, если хотите. Гипотеза галактической войны никогда мне не нравилась. Если принять ее, то становится неясно, кого чужие из нас воспитывают – боеспособный резерв или толпу неврастеников? – Резерв, резерв. – В самом деле? Запугивая нас? Хорош будет резерв, однако! – Значит, никакой галактической войны нет? – спросил Магазинер. По-моему, он подкалывал меня. Или тонко издевался. – Я этого не говорил. Допустим, чужим нужны союзники… для войны или для каких-то других галактических дел, больших и важных, не суть. Или даже не союзники, а преданные подчиненные. Вассалы. Но обязательно храбрые, целеустремленные и с некоторым чувством собственного достоинства. Такие не предадут хорошего сеньора. И что же чужие наблюдают на Земле? Мы подняли лапки. Мы старательно делаем все, что нам укажут. Мы не достойны уважения. Ну так нате вам – подарочек без указки. Ломайте головы – за что? А ни за что. Раба иногда полезно щелкнуть бичом по спине. Просто так, для профилактики. Раб же. На что мы еще годны? – Я бы не сказал, что мы сразу подняли лапки, – с горячностью возразил Магазинер. – Разве? Всю историю мы собачились сами с собой, человеки убивали человеков. Сначала по собственной прихоти, затем по чужой указке. Один только раз мы попытались раздробить астероид в космосе, да и то вышла сплошная ерунда. Попытка защиты – еще не война. Разве мы пытались найти чужих и настучать им по тыкве? – Мы создавали Экипаж… – И даже успешно создали, да. На благо, не спорю. Вопрос в другом: этого ли от нас ждали чужие? Магазинер запыхтел. – Знаете, эта идея, по-моему, уже высказывалась много лет назад… – Не удивлен, – ответил я. – Но почему мы о ней забыли? Я знал ответ: потому что Экипаж работает, вот почему. Потому что в целом это хорошая идея. Да, погибли миллионы, но не за фу-фу, как в мировых бойнях прошлого, и не за иллюзии, а за то, чтобы человечество объединилось и жило на планете, разумно используя ее, а не грабя. Жило и готовилось к чему-то большему. Внутри Экипажа ослабла борьба всех против всех, любой желающий сыт, занимает достойное его способностей место и занят полезным делом, а не какой-нибудь ерундой. Нет, астероиды чужих принесли нам больше пользы, чем горя, это точно. Моше Хаимович не ответил мне. Я и не ждал ответа. Он был вправе счесть мой вопрос провокационным или дурацким. Одно только «но»: жители Трои точно так же были уверены, что им будет много пользы от деревянной лошадки. А надо было притащить еще дров и сжечь дар данайцев прямо на берегу. То-то полезли бы из лошадиного брюха недожаренные ахейцы – а их на копья, на копья!.. Да кто ж знал заранее? Нашелся было один скептик, да и того удавила змеюка. Сорокин со Штейницем все не шли. Чтобы отвлечься, я скачал корабельные новости – как обычно, довольно интересные. Во-первых, успешно прошел запуск очередного отсека «Циолковского» – строящегося на орбите титанического корабля, предназначенного для полета к Юпитеру. Во-вторых, был приведен в исполнение приговор бывшему вице-командиру Африканского отсека Роберту Кингуни. Трибунал не счел себя обязанным рассматривать обвинение подсудимого в торговле людьми и каннибализме, поскольку для «вышки» с исключением из Экипажа с лихвой хватило двух доказанных случаев изнасилования и одного факта получения взятки. В-третьих, песчаная буря на востоке Сахары опять нарушила график планомерного концентрического наступления на пустыню. В-четвертых, народное предприятие «Дженерал электрик» наконец-то объявило о создании дешевого электромобиля, способного проехать три тысячи километров без подзарядки. В-пятых, вновь и вновь обсасывались подробности Васюганского импакта – со снимками, видеосюжетами и осторожными комментариями. Этими подробностями я был уже сыт по горло. В-шестых, в-седьмых и в-восьмых, говорилось об очередных успехах промышленных, образовательных и культурных подразделений Экипажа. Я слушал вполуха: к хорошему быстро привыкаешь, это тебе не африканский людоед. Вот, скажем, Сахара. Сколько трудов было положено, чтобы остановить ее расширение на юг и заставить попятиться! Истребить козьи стада, превращавшие саванну в пустыню, заставить ленивых туземцев разводить не коз, а коров и овец, что гораздо труднее, вывезти часть населения, чтобы уменьшить нагрузку на саванну, объяснить оставшимся, как надо себя вести, запретить там и сям распашку земли – уже эти необходимейшие меры вызвали бунты и, конечно же, кровопролитие. А опреснительные установки на всем морском побережье от бывшей Гвинеи-Бисау до бывшего Сомали, работающие на солнечной и ветровой энергии, а хитрая система ирригации, а относительно удачные эксперименты с погодой, а «зеленое наступление»!.. Кто, кроме Экипажа, мог хотя бы поставить перед собой такую задачу? Никто. Далее шли скучные новости: сколько процентов земель рекультивировано в минувшем году по отношению к общей площади загубленных в доэкипажные времена сельхозугодий, сколько возведено жилья, сколько здравниц и тому подобное. Минут через двадцать к вертолету подтянулись Сорокин и Штейниц, оба хмурые. Влезли и сели. Сорокин уставился на меня с гневом и гадливостью, как полководец на дезертира. Дай такому волю – прикажет расстрелять на валу кратера. – Я напишу на вас рапорт, – проскрипел он. – Сделайте одолжение. – Какой-то бес толкал меня в бок: надо поставить на место этого долговязого скрипуна. – Могу я поинтересоваться: вы нашли что-нибудь интересное? – Не ваше дело. – Как это не мое? Я пока еще член группы… Значит, не нашли? А что хотели найти? Было в кратере что-нибудь такое, в чем вам, руководителю группы, надо было убедиться лично? – Молчать!.. – Значит, не было? Что ж, пишите рапорт. На Магазинера Сорокин и не взглянул. Тот отдувался, пучил глаза и, как видно, пытался сообразить: чего ради я полез в бутылку? А просто так. Захотелось. Наследственный характер, если угодно. Говорят, в той жизни я тоже был не сахар, а раз говорят, значит, имеют на то хоть какие-то основания. Во всяком случае, собачиться мне тогда пришлось много, уйма времени ушла на бесполезные склоки. Иногда – с достойными людьми. Ничего не поделаешь – карма. А, чушь, обойдется. Никакого рапорта Сорокин не напишет, потому что тогда я на него тоже напишу. Дурак он будет, если напишет. Будем считать мою провокацию тестом на административные способности, а отчасти и на интеллект. Поглядим. Зря Магазинер смотрит. Он, может, и боится испортить отношения с начальством, да я не боюсь. И никогда не боялся, даже в прошлой жизни. Какую отповедь однажды дал Шувалову – до сих пор вспоминаю с удовольствием. Рисковал, но обошлось. Милейший Иван Иванович уважал меня безмерно, помогал много, стишки свои бездарные мне приносил – скажите, мол, свое веское слово, Михайло Васильевич! – но зачем же было пытаться мирить меня с психом Сумароковым? Это уже вмешательство в личную жизнь. Вмешался – получи. И что же Сорокин себе думал? Что раз он руководитель группы, а я в ней самый младший и по званию, и по возрасту, то мне по струнке ходить и в рот ему смотреть? Хрен с маслом. Буду ходить так, как считаю нужным, а в рот ему пусть дантист смотрит, для меня там нет ничего интересного. – Товарищ полковник, полетели, что ли? – обернулся к нам пилот. – Да. В лагерь. Полевой лагерь был развернут километрах в семидесяти от кратера на хорошей большой поляне возле речки, названием которой я не поинтересовался. Вывал леса на таком удалении не был сплошным, а начавшийся было пожар заглох сам собой – буквально за час до импакта здесь очень кстати прошла майская гроза с обильным ливнем. После катаклизма над этим участком тайги летали самолеты, разбрызгали повсюду какую-то отраву против клещей, а саперы в два счета поставили на поляне десятка два сборных домиков и столько же палаток. Интендантская служба завезла все, что надо для работы и быта, прилетел специальный борт с горой оборудования, близ речки затарахтел дизель-генератор… пошла работа! Люблю четкую организацию дела, да и кто ж ее не любит. Наша группа прибыла одной из последних. Пришлось кое-кого потеснить немного, был скандал. Мы заняли один домик на отшибе и одну палатку. Кем нас считали – ума не приложу. Ходят четверо, суют всюду носы, задают вопросы, а сами отмалчиваются… Особисты, что ли? Не похоже: в науке вроде не новички… Лично я видел в этой командировке познавательную экскурсию, и только. После полета в кратер сходил в полевую лабораторию, познакомился с ребятами, посмотрел их технику, попросил показать, каков в работе масс-спектрограф новейшей модели. Обещали, но потом, когда подвезут новые образцы. Подвезут, конечно. Какая бы ни была энергия удара, вся масса астероида в пыль и газ не ушла, обломков должно быть предостаточно – и земных, и неземных. Хороший метеоритчик с одного взгляда отличит, где гостинец издалека, а где кусок нашей планеты, ударом выбитый. По минеральному и изотопному составу можно определить тип астероида. По типу – ту часть Главного пояса астероидов, откуда, вероятно, «родом» пущенный в нас снаряд. Почти все предыдущие астероиды, использованные чужими для нашего воспитания, были взяты из внутренней части Главного пояса. Оно и понятно – ближе к нам. Чужим тоже знаком принцип экономии усилий, стало быть, они не совсем идиоты, а их могущество хотя и велико, но не беспредельно. Что еще это нам дает? Кажется, больше ничего. Если бы нам удалось хоть раз отследить, как чужие транспортируют астероид к Земле, если бы можно было переписать все малые небесные тела хотя бы во внутренней части Главного пояса и наладить тщательный мониторинг – тогда, глядишь, картина стала бы понятнее. К тому постепенно и идет, но задачка эта не из простых и не из дешевых. Опять-таки берут сомнения: почему чужие не уничтожают наши космические телескопы? Почему они не трогают автоматические аппараты, запущенные в пояс астероидов, и не мешают постройке «Циолковского»? Почему пилотируемый «Улисс», стартовавший в прошлом году к астероидам Юнона и Хигея, летит – тьфу-тьфу-тьфу – благополучно? Тут одно из двух: либо еще не пришло время дать нам по носу, либо чужие пользуются не совсем обычной схемой транспортировки малых космических тел… Ведь эти ребята даже наших спутников-шпионов не тронули! Ни одного. Некоторые из этих старых аппаратов – мертвые либо полумертвые железки – до сих пор нарезают себе круги по орбите. Пардон, эллипсы. А разве не проще было чужим сжечь разведывательные спутники всех космических держав, демонстрируя серьезность своих намерений? Нешто мы не поняли бы? Так ведь нет – взяли и обкидали нашу планету большими камнями, как дети… Стоп!.. Гипотеза дрянного мальчишки всегда была не по мне. Слишком просто, а главное, нет спасения. Дрянной мальчишка способен прислушаться только к тому, кто сильнее его, а это не мы. С другой стороны, дрянной мальчишка вряд ли стал бы тянуть удовольствие столько времени. Побаловался бы с небольшими астероидами, а потом столкнул бы с Землей Цереру и насладился результатом. Как ни крути, плохая гипотеза. Сорокин не пожелал поговорить со мною по душам с глазу на глаз – ушел в домик, даже не взглянув в мою сторону. Меня это, в общем, устраивало – пусть считает Фрола Пяткина балластом, не стоящим специального внимания. Никогда я не был ярко выраженным командным игроком, чаще получалось наоборот. Да, тянул одеяло на себя. С Миллером подчас собачился только из-за того, что он был умница и не тряпка. С подлецом Шлёцером воевал, потому что он был умный подлец. А с Рихманом не собачился, потому что Рихман был фигура не моего калибра и мне не соперник. Он меня уважал, а я его и уважал, и жалел как мягкого человека. Если честно, то и презирал немного. Он в академические склоки не лез, драк не любил – а поди-ка добейся того, что считаешь единственно правильным, без хорошей драки! Таких чудес и в Экипаже нет, не то что в Академии при Шумахере и Тауберте! По реке, чье название я не удосужился узнать, течение все еще несло ветки, частью обгорелые, иногда целые стволы и всякий лесной мусор в изобилии. Вчера на отмели застрял труп коровы с раздутым брюхом – буренку отпихнули, чтобы плыла себе дальше в Ледовитый океан, не портя воду близ лагеря экспедиции. Человеческих трупов не проплывало, ну и слава богу. Хотя жертвы, конечно, были, и во множестве, их просто еще не успели подсчитать. Я мог бы остаться в Твери и располагать тем же объемом данных. Сорокин настоял: ехать всей командой. Зачем? Чтобы обозначить деятельность группы и хорошо выглядеть в глазах Марченко? Так ведь генерал Марченко небось не дурак и пудрить себе мозги не позволит, его интересует результат, а не процесс. Чем мы отчитаемся – объемом проанализированных данных? Все равно ведь не переплюнем по этому показателю Брюссельскую группу! Мимо меня река несла мутную воду. В мелких водоворотах кружились щепки, шишки, хвоя и прочая лесная дрянь, а я вспоминал, как мечтал в детстве о свободе – сел в лодку и плыви! По течению, ага. Куда вынесет. И это – свобода? Это глупость. Бездумное, хотя и приятное занятие. Любопытно, один ли я делал в детстве ошибку, путая свободу со счастьем? Кто-то запыхтел и затопал сзади. Магазинер не умел ходить бесшумно. – Напрасно вы так, Фрол Ионович, – с места в карьер начал он, утирая рот неизменным платочком и укоризненно покачивая головой. – Правда? – Я изобразил иронию. – Правда. Нам надо держаться вместе. Сорокин известный ученый, очень приличная голова… – Голова и у меня есть, Моше Хаимович. Полагаю, у вас тоже не бурдюк с дерьмом на плечах. В нашей группе голов хватает – нет толкового администратора. Кустистые брови Магазинера поползли вверх. – Вы хотите им стать? – Чином не вышел, – отрезал я. – А если откровенно – не хочу. – Хотите, значит, удовлетворять свое любопытство за счет средств Экипажа? – В точку попали, хочу. И вы тоже. Угадал? – Не без этого. Знаете, я тут поразмыслил немного о вашей гипотезе тонкой кишки… Он замялся. – Ну? – резко спросил я. – Что не так? Ругайте. – Проверить ее, на первый взгляд, проще простого, – сказал Магазинер. – Вести себя так, как будто никаких чужих нет в помине. Как будто астероиды на нас не падают. Очень скоро они начнут падать чаще и будут сопровождаться все более грозными посланиями, по сути – ультиматумами. Вот я и спрашиваю: кто позволит вам довести проверку гипотезы до конца? Вопрос был риторическим, но я ответил: – Никто, конечно же. Если проверять так, как вы сказали. – Вы можете предложить другой способ? – О том и думаю. – И как? – Головой, вот как! – рявкнул я. – Может, вы умеете иначе? Он отодвинулся от меня на шаг, однако не поспешил удалиться подальше от психа. Одно очко в его пользу. – Ну-ну, успокойтесь. – Он даже попытался улыбнуться. – Во всяком случае, желаю вам успеха. Но почему вы отбросили самое очевидное объяснение: чужие просто напомнили нам о себе, чтобы мы не расслаблялись? Потому и выбрали для удара относительно малолюдный район… – А почему тогда не Северную Землю? – Потому что считается, что наказание адекватно нашим проступкам. – Он вновь запыхтел. – А если честно – не знаю. – Кем считается? Впрочем, понятно. То есть вы уверены, что стоит лишь Экипажу исправить какие-то недочеты и вернуться к образцовому несению службы, как астероидная опасность сама собой исчезнет? – Марченко тоже в этом уверен! Нас для того и позвали, чтобы вычислить, в чем конкретно наша провинность! – И ради этого мы поперлись в тайгу? Все-таки я достал Магазинера – вместо ответа он начал махать руками и брызгаться. Теперь уже я отступил на шаг, чтобы он не заплевал меня. – Чего вы хотите, Моше Хаимович, – как можно учтивее спросил я, – установить истину или успокоить генерала Марченко? Он сразу как-то сдулся. – Вы знаете, чего я хочу. Не знали бы – не разговаривали сейчас со мной, а послали меня подальше, несмотря на разницу в званиях… Я же вижу. То, что хочет от нас Марченко, мы в конце концов сделаем. Вычислим и подробно распишем, кого надо взять к ногтю, кого сковырнуть с насиженного места, где затянуть потуже гайки и так далее. Дело громоздкое, но, в общем, нехитрое. А создадим универсальную модель, как такое высчитывать в дальнейшем, – вообще честь нам и хвала! Но истина… – А что есть истина? – подколол я. – Пф! Я просто хочу ее знать, господин Пилат. Даже если правы вы со своей гипотезой прямой… извините, тонкой кишки. Я решил оставить без внимания его оговорку. По-моему, он не ерничал, а честно запутался в словах. Бывает. – Признайтесь, у вас тоже есть какая-то гипотеза? – полюбопытствовал я. – Дозревает. Дозреет – отдам на растерзание. – Растерзаю, не сомневайтесь. Так мы вместе? – Если угодно, вот моя рука. И мы пожали друг другу руки. 11. Иголка и кошка Соображай, что делаешь.     Биант Приеннский Для прихотей одного человека всей Сибири мало!     Денис Фонвизин Одна – в стоге сена. Вторая – в темной комнате. Кстати, по условиям задачи, не факт, что кошка там вообще есть. Вопрос: как искать? Логичный ответ: разумеется, не перебирать весь стог травинку за травинкой и не обшаривать комнату сантиметр за сантиметром, натыкаясь на стены и мебель. Любой объект, имеющий какие-то свойства, должен в определенных условиях проявить себя через них. Следовательно, задача упрощается: надо лишь создать эти условия. Если игла стальная – использовать магнит. Если не стальная – заставить кого-нибудь как следует поваляться в стогу и внимательно прислушиваться к его речевым оборотам. Завопит и заматюкается – значит, искомое найдено. Еще, конечно, можно сжечь стог и покопаться в золе, но это уж на крайний случай. С кошкой то же самое. Достаточно испугать животное, для чего не нужно знать исходное местоположение кошки в комнате. Она сама обнаружит себя. Короче, используй метод провокации – и не прогадаешь. Недаром он широко применяется в медицине, и не только в ней. Но Магазинер был прав, хотя мог бы и помолчать, вместо того чтобы изрекать банальности: кто ж позволит нам провоцировать чужих, умеющих метко швыряться астероидами? Генерал Марченко недвусмысленно дал понять: наше дело – аналитика, а не подрасстрельные эксперименты. Сорокин козырнул за нас за всех, Штейниц с Магазинером переглянулись, а я не удержался от вздоха. Значит, перебирай травинку за травинкой и ощупывай впотьмах каждый сантиметр комнаты. Тони в океане информации и пытайся связать астероидные удары с теми или иными действиями Экипажа. Сиречь занимайся тем же самым, над чем уже не первое десятилетие упорно бьются лучшие умы планеты. Отлично-с! Всю жизнь мечтал служить без толку аж до самого выхода в Бесперспективный Резерв! Прямо сплю и вижу! По правде говоря, моя работа по проекту «Клещ» тоже не отличалась особой продуктивностью. Все контрразведки мира исстари интересовались выявлением «кротов» в своих рядах, и с объединением человечества в Экипаж мало что изменилось. Поначалу отсеки продолжали конкурировать друг с другом, как будто речь по-прежнему шла об отдельных странах или блоках, и шпионаж процветал, как и прежде. Потом стали вылавливать засланцев и ренегатов, работающих на неподконтрольные Экипажу структуры. Слаб человек! Иного не интересуют ни карьерные перспективы, ни причастность к великому делу, ни даже спокойная старость с чистой совестью. Ему денег дай, прямо сейчас, и он знать ничего не хочет о происхождении этих денег. Иногда я спрашивал себя: вольется ли когда-нибудь в Экипаж всё человечество без остатка? И сам же давал ответ: никогда. Асимптотическое приближение, причем достаточно медленное, – лучшее, на что можно рассчитывать. За год работы по «Клещу» мне, чистому аналитику, удалось вычислить одного крупного засланца. Не ахти какой успех – впрочем, мое руководство считало иначе. Сам же я полагал главным своим успехом то, что мне раз за разом удавалось удерживать это самое руководство от поспешных решений, благодаря которым деятельность конторы оказалась бы парализованной. Управленческие задачи подчас сводятся к голой математике. Мне руководство не поверило бы – оно спасовало перед наскоро сляпанной мною устрашающей математической моделью. Если подозревать всех, кто может Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/aleksandr-gromov/zapruda-iz-peska/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 169.00 руб.