Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Смерть на фуршете. Полный текст романа

Смерть на фуршете. Полный текст романа
Смерть на фуршете. Полный текст романа Наталья Кременчук Окололитературная среда описана и смешно, и беспощадно. Жратва и трёп.Евгений Водолазкин, писатель, лауреат премий «Большая книга» и «Ясная Поляна», Литературной премии Александра Солженицына; д-р филол. наук*Очень весёлый и психологически точный роман, «роман с ключом».Анатолий Макаров, писатель, радиоведущий*Когда наше время уйдёт в историю, эта книга станет документом эпохи. По ней потомки будут судить о литературной жизни начала XXI века.Валерий Мильдон, литературовед, профессор ВГИКа Книга содержит нецензурную брань. Смерть на фуршете Полный текст романа Наталья Кременчук Креативный редактор Сергей Дмитренко Корректор Наталья Борисенко Корректор Ольга Маевская Фотограф (стр. 4) Анатолий Степаненко Фотограф (стр. 457) Алексей Савельев Фотограф (стр. 461) Людмила Синицына Дизайнер обложки Сергей Дмитренко © Наталья Кременчук, 2019 © Сергей Дмитренко, дизайн обложки, 2019 ISBN 978-5-4483-8257-4 Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero Роман «Смерть на фуршете» написан Натальей Борисенко и Сергеем Дмитренко. Обнародован под общим литературным именем – Наталья Кременчук. Ещё в рукописи роман стал финалистом премии «Нонконформизм» (2013). Сокращённый вариант опубликован в журнале «Москва» (2014. №1, 2) и отмечен его премией за 2014 год в номинации «проза». Журнальная версия разошлась по нескольким десяткам библиотечных сайтов. Первый книжный тираж полного текста романа отпечатан в апреле 2017 года в количестве 51 экз., из которых 16 экз. отправлено в Российскую книжную палату. • С чего начинается? В Москве майским днём сотрудница академического института Ксения Котляр встречает старого знакомого – журналиста Андрея Трешнева. Он приглашает Ксению на торжественную церемонию национальной премии «Новый русский роман», где во время фуршета обнаруживают убитыми <…> и <…>. Ксения оказывается в гуще страстей вокруг литературных премий, также втягиваясь в орбиту премий педагогических и музыкальных. Всё происходит в наши дни в Москве, а также в Санкт-Петербурге и в Киеве, и развивается по трём линиям: детективной – расследование нескольких убийств, любовной (треугольник: Ксения—Трешнев—Инесса) и по линии нравоописательной – в романе представлены многие типы и образы литературного и культурного процесса, художественно показаны механизмы создания «бестселлеров», книг-лауреатов, «культовых» писателей. Историк современной литературы Сергей Чупринин в день выхода книги 19 апреля 2017 года заметил, что этот любовно-этологический детектив юмористической тональности также становится историческим романом – ибо как раз в том апреле впервые прошли бесфуршетные объявления лауреатов «Русской премии», премии «Поэт», лонг-листа «Большой книги». *** Тираж настоящего выпуска полного текста романа, заново просмотренного авторами, составляют двадцать нумерованных экземпляров с особыми инскриптами. ЭТОТ ЭКЗЕМПЛЯР ТИРАЖА № __________ из двадцати нумерованных вручён Меню Дураки устраивают пиры, а умные едят на них. Бенджамин Франклин, американский политический деятель, почётный член российской Императорской Академии наук (изображён на купюре в сто долларов США) По разряду эскорта Перед инициацией Люди короткого списка Между стерлядью и щукой Введение в фуршетознание Президент всегда появляется вовремя Перепись посещения Фуршет в рабочем порядке Мидас при «Парнасе» «Переходный возраст» Под именем Инессы Громогласное признание Арины Горячего не было Президент в ранге Аллы Пугачёвой «Лада-Надежда» Последний ужин Позвонка Убийство становится романом Обед с Инессой Ночь с Пелепенченко Утро с шефессой Наедине с Трешневым Grus grus Волшебная колбаса Брошен на борьбу с коррупционерами Фуршет по-сельски в Новой Москве Вокруг «Утёса» Соборность vs фуршетность Русские пельмени в американском дворике В поисках истины – под облаками Питерское разочарование Киевский муж Киевское искушение Киевские последствия Полунощные нимфы и ночные воровки Чудесный переводчик Разорванный «Утёс» В раю фуршетчиков Халявщики поневоле У логова Хорька: под угрозой обыска Соблазнительное предложение Утиное эхо Фуршет как проект Тanto i ven lo stes Изъятие из рая После-следствия * Авторы  выражают  сердечную признательность фотохудожникам Анатолию Степаненко ©, Алексею Савельеву ©, Людмиле Синицыной © за предоставленные фотографии. По разряду эскорта Ксения ещё по дороге в институт пожалела о том, что на ней колготки, колготки с лайкрой. Москва была погружена в густую майскую жару. По улице, коль на неё вынесло, хотелось идти в чём-нибудь кисейном, надетом на голое тело безо всякого белья, а в метро обуревало желание перенырнуть из прибоя волн собственного пота под прохладный, очень прохладный душ. Выбравшись из городской преисподней, Ксения заскочила в какую-то пустынную подворотню и быстро содрала с себя колготки, увернувшись от маслиньего взгляда то ли гастарбайтера, то ли нелегального мигранта, уверенно материализовавшегося в полумраке дворового зноя. Вылетев на улицу, критически оглядела собственные ноги, решила, что мартовский загар, полученный во время поездки с мужем в Эйлат, ещё заметен, и дальше, дальше, дальше… И всё равно опоздала! Шефесса, она же вечный её научный руководитель, она же то почётный, то действительный член нескольких российских и трёх иностранных академий, уже вылезла из своего «Лендровера» и сидела под сенью лип у входа в институт на любимой скамейке, отполированной до благородного блеска попками и штанами нескольких поколений аспиранток и стажёров. Рядом лежала коробка её вечного «Казбека», а сама Антонида Клавдиевна Толь прикуривала новую папиросу от папиросы, уже высосанной ею до мундштука. – Не торопитесь, голубушка! – проскрипела с контрабасной силой вечная курильщица, увидев Ксению. – Я совсем память потеряла: забыла захватить вёрстки двух моих статей, которые понадобятся мне во второй половине дня. Поедете с Эдуардом, он вам их выдаст. Но обратно придётся на метро или возьмёте машину – я оплачу. Эдуард не успеет: у него мастер-класс в Доме музыки. Из института вышел Эдуард Борисович, муж, композитор, водитель, а дома и шеф-повар-официант. Привычно – снизу вверх – осмотрев Ксению, он поклонился ей и, распахнув дверь джипа, поклонился вновь. «Приветствую вас, Ксения Витальевна». Поехали, точнее, ввинтились в «пробки», ведущие к жилищу супругов, благо, оно находилось поблизости, в переулке между Пречистенкой и Остоженкой. Надежды Ксении на кондиционер казались тщетными: Эдуард Борисович был не только композитором, но и, несмотря на свой почти двухметровый рост, певцом-тенором. Всегда и всюду он боялся простудиться. Страшнее ларингологических заболеваний для маэстро было только предположение о том, что он может стать причиной неудовольствия его Антониды Клавдиевны. Данная трепетность, впрочем, не мешала вокалисту всякий раз, когда они застывали за впереди застывшим автомобилем, прожигающе утыкаться взглядом в коленки Ксении. Их угасающий загар не был тому препятствием… У Ксении, впрочем, не было никакого раздражения по отношению к подвижному взгляду Эдуарда Борисовича, хотя это явно угрожало безопасности движения. Может, ему тоже нелегко – каково это, быть очередным, хотя, кто знает, может, и последним, мужем очень учёной дамы, которая всю жизнь занимается проблемами интеллектуальной и половой социализации знаменитых людей в пору, когда они были подростками? Или именно это удерживает его в состоянии вечной пубертатности?! – Вот если бы ещё кондиционер… – голосом покорного крольчонка среднего школьного возраста пропищала Ксения. – Здесь трёхзонный климат-контроль, – произнёс Эдуард Борисович, стараясь придать своему тенору важность баса профундо. – Автоматически. – Он повернул какую-то ручку, а его взгляд попытался хоть на пару миллиметров раздвинуть ноги Ксении… Машину обратно, к институту, она, естественно, ловить не стала. Неизвестно, на каком росинанте и какой джигит-частник попадётся, такси дорого, а представить, что она предъявит Антониде счёт, было просто немыслимо. Значит, опять метро, причём с пересадкой, жара усиливается, отсутствие колготок не спасает, а ногу уже натёрла. День не задался! Вёрстки статей, выданные супругом курьерше, Антонида сразу не посмотрела, и потому только после обеда обнаружилась оплошность Эдуарда Борисовича, изнемогшего от близости ног, оголённых выше установленной им для себя нормы (и то сказать, юбчонка у тебя, Ксения Витальевна, коротковата, особенно в положении сидя). Это не те вёрстки! И теперь, садистически для Ксении укутанная в тёмно-фиолетовую вязаную шаль – и это поверх жилета и плотной оливковой блузы с длинными рукавами, – Антонида Клавдиевна вновь посылала её к себе домой, инструктируя, как снять квартиру с охраны, как взять то, что ей нужно (диктовала перечень, хотя Ксения знала его наизусть, ведь сколько лет вместе – и аспирантка, и теперь докторантка). И как затем поставить квартиру на охрану тоже объяснила. Будто в первый раз она в этой квартире появляется. Метро, Пречистенка, переулок, квартира… И всё – безо всяких климат-контролей… Взмокла! В который раз сегодня! Пройдя на кухню, Ксения напилась тёплой воды из-под крана (не минералку же брать из коробки, которая стояла в углу!). Не помогло. Заглянула в ванную. Почему нет?! Антонида Эдуарду звонила, он сказал, что вернётся после семи… Через мгновение Ксения уже стояла под вожделенным прохладным душем, через три минуты кое-как промокала капли на теле старым лилово-серым купальным халатом Антониды, висевшим здесь же, а ещё через три минуты уже неслась к метро с нужными статьями. Было по-прежнему жарко, но на этот раз Ксения ощущала себя полегче: теперь и стринги надёжно улеглись в сумочку рядом с колготками… Вдруг на ступеньках спуска к платформе «Кропоткинской» её догнали и, крепко схватив за руку, окликнули. – Ксюха! Охо-хо! Обернулась – он! Трешнев! – Андрюха! Сколько лет прошло, но оказывается: сидел негодяй внутри и вдруг распустился во весь диаметр, как зонтик внутри легковушки. Едет с какой-то пресс-конференции в Музее Пушкина. И зовёт с собой на церемонию вручения премии «Новый русский роман». – Мне ещё на работу. – Что ж ты, думаешь, там в рабочее время?! Вечером. А пока не вечер! Съездим на твою работу, а потом, прогулочным шагом, на премию. Если бы ты знала, как я рад, что тебя встретил! Они познакомились в педагогическом колледже, куда её, аспирантку, Антонида устроила читать курс истории искусств – на подмену ушедшей в декрет преподавательнице. Трешнев, совместитель из Литературного института, преподавал там литературу – что же ещё? – и был одним из трёх педагогических мужчин в колледже, не считая тех, кто в обслуживающем персонале. Но явно мужчиной главным. Вероятно, не только для Ксении, но и, возможно, во всём заведении. – По-прежнему в колледже? – притаив дыхание, спросила Ксения, когда наконец удовлетворила все надобности Толь и воссоедилась после её такого-сякого рабочего дня с Андреем, коротавшим время с планшетником в их институтском садике. Трешнев усмехнулся: – Я ведь не произвожу впечатление мазохиста?! Вести себя как оскоплённый монах и при том ежедневно испытывать направленный прессинг этих закипающих писюшек! Лё-рискю дю метье, – с чудовищным выговором произнёс он. – Профессиональный риск! – По-моему, у тебя это мания эротического величия, а не какое-то там les risques du mеtier! – возразила Ксения, красуясь своим произношением, которое отмечали не только университетские преподаватели, но и французы, с которыми доводилось общаться. – Порассказал бы я тебе, – вздохнул Трешнев, – да, к счастью, дело прошлое. Я ведь никогда не тяготел к пердагогике, просто время было такое. Хватался за любой заработок. Ну, получил здесь кой-какой писательский материал – и слинял при первой возможности. Ушёл даже из Литинститута. Уже давно работаю в масс-медиа, делю время между пресс-конференциями и фуршетами. Командую парадом… Кстати, фуршет сегодня будет прекрасный. На «Новом русском романе» не скупятся. Что напитки, что закуски. Как горячие, так и холодные! – Я вообще-то проголодалась, – призналась Ксения. – Только в обед перекусила, сама не помню что. – Если бы ты знала, как изголодался я! – с жаром романтического героя воскликнул Трешнев. – Невероятно, но всё чаще на пресс-конференциях обходятся без фуршетов. Максимум на что можно рассчитывать: стаканчик воды из кулера и осмотр выставки, под открытие которых они эти брифинги и собирают. – Может, купим пока что по паре пирожков? – Ни в коем случае! Не опошляй прекрасную идею нашего фуршетного движения. – Какого движения? – Фуршетного! От иностранного слова «фуршет». Негодяй! Видно, всё-таки уловил иронию Ксении насчёт его французского. – «Вилка» по-французски. – Это всего лишь этимология, а реальность в том, что в Москве ежедневно проводятся сотни фуршетов… – И? – И наш президент, президент Академии фуршетов, выдвинул лозунг круглосуточного фуршетирования… – Круглосуточного? – Наш президент справедливо полагает, что не только ужинать, но также завтракать и обедать мы должны только на фуршетах! – А может, и полдничать? – Может, и полдничать. Идея, кстати, неплохая. Это будет твоим вкладом в дело фуршетизации культурного сообщества и подтверждением притязаний на членство в Академии фуршетов. – А с чего ты взял, что у меня будут притязания? – Знаю, – твёрдо сказал Трешнев. – Вот мы и пришли! – Ну, хоть мороженое куплю! – взмолилась Ксения, поглядывая на будочку, стоящую близ монументального здания, знаменитого ещё со времён Игоря-Северянина и Маяковского. Именно здесь должна была пройти церемония объявления очередного лауреата Национальной литературной премии «Новый русский роман». – Что ж ты меня дискредитируешь! – прошипел Трешнев. – Перед, можно сказать, кворумом Академии фуршетов! Он смотрел в сторону входа, где вели беседу несколько разновозрастных мужчин. Но Ксения решительно отправилась к мороженщице и купила себе большой брикет пломбира. А Трешнев, не обращая на неё внимания, подошёл к группе беседующих и после рукопожатий присоединился к разговору. Когда едва живая от вечернего зноя Ксения приплелась туда, он бросил на её мороженое взгляд, полный пренебрежения, и с радушием произнёс, обращаясь к своим собеседникам: – Господа, позвольте представить вам Ксению Витальевну. Старший научный сотрудник Института возрастных проблем. Сейчас пишет докторскую о дифференциации перистальтики у поэтов и прозаиков при объявлении шорт-листов национальных, региональных и ведомственных премий. Попросила помочь в сборе материалов. – Андрей Филиппович шутит, – сказала Ксения. – Мы занимаемся серьёзными делами. – А здоровье отечественной словесности разве дело не серьёзное? – одарил её щедрой улыбкой симпатичный бородач среднего роста, в холщовом летнем костюме. – Именно! – подхватил Трешнев. – Это говорит тебе, Ксения, если ты до сих пор не узнала, Владимир Караванов, поэт и культуролог. Академик-учреводитель Академии фуршетов. – Как-как?! – переспросила Ксения. – Учреводитель. Когда мы с Владимиром Фёдоровичем и Алексеем Максимилиановичем учреждали Академию фуршетов, то единогласно избрали Алексея Максимилиановича президентом, вашего покорного слугу – академиком-метр д’отелем, а Владимира Фёдоровича – академиком-учреводителем. Ясно? – Ясно, – просипела Ксения, вцепившаяся в пломбир, начинавший бурно таять. Искоса она поглядывала на брюшко Трешнева и сравнивала его с таковым у Владимира Караванова. – Караванов – это ваш псевдоним? – Родовая фамилия, – без обиды, но с удивлением воскликнул поэт. – У меня про это стихи есть! – Стихи ты ей после почитаешь, – Трешнев был бесцеремонен. – А где президент?! – Вы, Андрей Филиппович, будто забыли, что Алексей Максимилианович приходит к фуршету или, в крайнем случае, к объявлению лауреата, – размеренно проговорил худой молодой брюнет с пышным коком на голове, как у стиляг пятидесятых годов. – Но поскольку сегодня как раз крайний случай, будет пораньше, – поддержал его блондин, такой же молодой и такой же худой, только длинные волосы у него по линии лба и затылка перехватывал узкий кожаный ремешок. – А Позвонок и Амазасп Гивиевич уже здесь. – Почему крайний случай?! – опять не поняла Ксения. – Ты, Ксения Витальевна, поменьше спрашивай – повнимательней смотри, и всё поймёшь, – наставительно сказал Трешнев. – Премия престижная. И по деньгам, и по фуршетам. Это ведь заключительное тутти-фрутти, а до этого было ещё четыре… – Пять, – поправил брюнет. Трешнев возвёл очи горе, зашевелил по-детски пухлыми губами. Потом перевёл потеплевший взор на брюнета. – Верно, пять, дорогой Гаврила! И к Ксении: – Вот какая у нас молодёжь растёт! – Точнее, уже выросла, – вставил Караванов. – Недаром они признанные лидеры молодёжного стола Академии фуршетов! – с отеческим восторгом, который трудно – и ни к чему – играть, произнёс Трешнев. – Знакомься наконец! Это Гаврила Бадов, а это Егор Травин. Поэты, модераторы, организаторы литературного процесса… Ещё будут Юра Цветков и Данил Файзов, ну и девчонки… Есть чем гордиться. Тяжёлые двери, в которые то и дело входили мужчины, женщины, пары – все по большей части среднего возраста, – вдруг широко распахнулись, и на улицу вышел кряжистый бородач в джинсовом комбинезоне и в очках, которого Ксения не раз видела в разных передачах канала «Культура». – Все здесь! – обрадованно воскликнул Трешнев. – Даже Георгий Орестович Беркутов здесь. Георгий Орестович подошёл к фуршетчикам и крепко пожал руку Трешневу. – Ты без Инессы? Она будет? – Да, я без Инессы, – с нажимом сказал Трешнев. – Я с Ксенией. Знакомься! – Георгий, можно просто Гоша, – повернулся Беркутов к Ксении. – Чего это вы здесь стоите?! Мороженое уже капает… А там и тарелку можно взять, и шампанское носят. – И вновь к Трешневу: – Так будет Инесса? – Последний звонок у неё на носу, – с досадой ответил Трешнев. – Зачем тебе Инесса? – Она мне обещала принести первое издание «Кипарисового ларца». Оказывается, у неё со времён прабабки в семье хранится… – Ну, коль обещала, значит, принесёт. Слово у Инессы крепкое… Трешнев явно утрачивал прежнюю уверенность. Так вот почему он так галантно позвал её сюда. У Инессы – последний звонок. Мало ей было тех страданий, которые уже перенесла в колледже, где сексапильная Инесса Владиславна преподавала русский язык и литературу! Эскорт ему нужен! Не может академик-метр д’отель без эскорту! – Может, действительно, войдём? – спросила Ксения. – Там и кондиционеры работают, – расширил информацию Беркутов. Затем обратился к Караванову: – А что, Воля, твой агроном ещё не передумал? Зачем ему книги на белорусском языке? – Говорит: фамильная реликвия… Разговор двух интеллектуалов устремился в филологические глубины. – Пошли! – опять позвала Ксения. – Надо говорить: не пошли, а пойдём! – полуавтоматически проговорил Трешнев. Мысли его были где-то далеко, за туманами отсутствующего взгляда. – Тогда я пойду сама! – решительно сказала Ксения. – Иди, – почти равнодушно напутствовал её Трешнев. – Только учти: там проверяют пригласительные. – Ничего! Скажу, что пришла с тобой, а ты куришь на улице. – И она направилась к дверям. – Иди! Иди и помни: все знают, что Трешнев не курит, а только пьёт и ест! – понеслось ей в спину. Всем существом Ксения понимала, что должна развернуться и навсегда исчезнуть из поля зрения Трешнева, однако ноги, её стройные, изящные ноги – стопа тридцать пять с половиной, и не более! – ножки, с папирусного оттенка, нежным эйлатским загаром – и при том освобождённые даже от стрингов, эти ножки сами несли её в пасть величественно вознесеннаго над премией фуршета. Перед инициацией Закрыв за собой дверь, Ксения было шагнула к лестнице, но с тем остановилась, сообразив, что Трешнев, скорее всего, заталкивал её в зал, чтобы остаться наедине… только вот с собою ли? Она всмотрелась сквозь полузатемнённое стекло и – как в воду глядела: академик-метр д’отель уже прижимал к своему уху телефон! Мороженое грозило окончательно развалиться, но выбросить его было некуда, хотя – вот она, улица, вон она, урна. Выйди и выбрось! И мороженое, и Трешнева, и всё остальное, что вдруг начинает баламутить твою пусть не очень удачную, пусть многотрудную, но всё-таки отлаженную жизнь. Но подпирающая откуда-то сила понуждала её держать истаявшее мороженое и не отрывать взгляда от этого самого, наверняка чирикающего с Инессой литературного метрдотеля. В следующий момент к двери подошла новая группка призванных, и отскочившую от входа Ксению повлекло дальше, дальше… После придверной лестницы в несколько ступенек и длинного коридора Ксения вновь оказалась перед лестницей беломраморной, очевидно, ведущей в самое чрево грядущего фуршета. Слева за длинным столом сидели три девушки, выдававшие какие-то бумаги и буклеты, а саму лестницу перегораживали три симпатичных мордоворота, облачённых по причине жары в белые рубашки с коротким рукавом при наличии трёхцветных – под российский триколор – галстуков. Ксения представила, как нелепо она смотрится: офисно-педагогические блузка-юбочка, со взбешёнными глазами и с растерзанным брикетом пломбира, с которого уже не капает, а почти льётся в подставленную лодочкой ладонь. – Здравствуйте, – сказала Ксения мордоворотам, которые, окончательно перегораживая дорогу, подтянулись к ней, при этом профессионально просканировав её от туфель до макушки и уже совсем по-мужски раздев догола. – А мне сказали, что тут есть тарелочки. – И прибавила для весомости: – Георгий Орестович сказал. – Здесь всё есть, – сурово сказал мордоворот слева, одновременно отступая чуть в сторону. – Ну, если Георгий Орестович сказал! – развёл руками мордоворот справа и тоже отступил. – Проходите, пожалуйста, – центровой, похожий на «Тарзана», то есть мужа вечной Наташи Королёвой, радушно, с тарзаньей улыбкой махнул рукой по направлению к ступенькам. «То-то, академик-метр д’отель!» – торжествующе подумала Ксения, устремляясь наверх. И лишь здесь – к ней уже спешил официант с подносом, уставленным бокалами с шампанским, – она оглянулась. Тройка богатырей воздвиглась монолитной стеной перед неким пожилым джентльменом, воздевающим руки к небу. В правой была скомканная газета. Телекинетически посочувствовав прорывающемуся поклоннику премии «Новый русский роман» (он вдруг выронил свою газету), Ксения довольно быстро отыскала туалет, который здесь назывался «Дамская комната» (это объявляла старинная бронзовая табличка). Перед мраморными умывальниками с зеркалами наконец допила мороженое. Именно сегодня она забыла щётку для волос и кое-как стала руками поправлять то, что осталось от утренней причёски. Громко переговариваясь сквозь стенки кабинок, кто-то кого-то спрашивал: – А сама тут? – Знаменская? Точно так! Она всегда ходит смотреть, как у других, тем более у нас. Дамы вышли из кабинок. Та, что помоложе, выглядела обычно: в длинном ситцевом балахоне, со множеством браслетов и колец на руках, в полупрозрачном платке-накидке на плечах, в каких-то разнородных и разноцветных шарфах, среди которых сиреневый был даже с кистями. Подобного рода женщин-аксессуаров Ксения видела много. Но другая просто завораживала то ли загаром, то ли особенной смуглостью при совершеннейшей седине своей пышной шевелюры… Дамы скользнули по Ксении удивлёнными взглядами. Наверное, слишком пристально я их разглядываю, решила спутница Трешнева и поспешила выйти. По пути к месту торжества меланхолически осушила бокал шампанского с подноса, который вновь возник перед нею, – увы, это был брют, а она любила полусладкое, но какое там полусладкое… Официанты с бокалами на подносах неостановимо парили вокруг. «И второй выпью». – Выпила… «А третий – слабо?» Наконец вошла в огромный, амфитеатром, зал. Он, пока лишь полузаполненный, пребывал в тихих шелестящих разговорах взыскующих торжественной церемонии награждения и последующего вольного пира. – Ты видела Немзера? – Его не будет. – Разве он игнорирует НоРРку?! – Её не игнорирует. Просто в Москве нет. В Питер уехал… – В гонорарах «Бестер» держит первое место по жмотству, но презентации и награждения у них роскошные. Только, пожалуй, Ира и дядя Петя их перекрывают. – Ну, про Иру – понятно, а дядя Петя – и сам миллиардер. – Миллиардер не миллиардер, а на благотворительность не жалеет. У него лауреаты по году, до следующей церемонии, ездят пиарют свои сочинения. – У него и шорт-листники ездят. – Твоя правда… – Говорят, Евгений Юрьевич должен подойти. Мне надо у него подписать… – Ну так смотри в оба. Если придёт – подпишет. – А сам появится или как всегда? – Как всегда – обещают. Возможно, сам сейчас и сам не знает, будет или нет. – Судя по тому, что охрана слабенькая, – не будет… – Не суди! Он непредсказуем, а Лубянка рядом… Слышались и другие разговоры – Ксения, ища место с наилучшим обзором зала, несколько раз перешла с места на место. – …меня интересует текущий момент. Какое будущее ждёт современную литературу, которая поставлена чуть ли не на поток? – Ну, с этим не ко мне. Я этого просто не читаю… Если прочёл книжки три этих ваших новых реалистов – уже хорошо. Но когда я вижу что-то живое, настоящее, оно всё равно рождается тем же путём, по старинке… Я этих ваших навороченных компьютеров не признаю. Гусиного пера, правда, не достать, но перьевую ручку ещё можно. Специально заказываю у музейщиков и у проверенных антикваров… Голоса слышались совсем рядом. Ксения обернулась и увидела двух писателей, постоянно мелькавших на телеэкране. Только что-то после шампанского фамилии не вспоминались. Михаил Веллер и Денис Драгунский? Нет. Александр Кабаков и… нет, не Виктор Ерофеев… Андрей Битов? Возможно… Возможно, не он. Пытаясь вспомнить, Ксения продолжала вглядываться вперёд. Огромная сцена вся была завешена чёрными полотнищами, по которым в не очень понятном, но завораживающем ритме были раскиданы-разбросаны белые прямоугольники, устремлявшиеся к центру, к вертикальному прямоугольному белому экрану, также похожему на лист бумаги. Шампанское после суматошного дня и жары даже при кондиционерной прохладе ударило в голову, и Ксения вновь погрузилась в ревнивые размышления о коварстве Трешнева и о причинах его привязанности к Инессе. Когда она появилась в колледже, Инесса уже там была. Но кто сказал, что у Инессы с Трешневым тогда что-то было? Инесса пребывала в замужестве, всюду таскала фотографии своих разнополых двойняшек и всем показывала – счастливая мать… Гоняла на своей «восьмёрке». Трешнев, между прочим, в то время раскатывал на примятом, трухлявом «Запорожце»… В общем, и тогда было непонятно, и сейчас совсем непонятно… Ростом Инесса, даже без каблуков, была вровень с Трешневым, а уж если на каблуках… При том кавалер хвалился как-то, что рост у него классический гвардейский – метр восемьдесят. Но что-то ведь притягивало его к этой баскетболистке (Ксения прекрасно помнила, что Инесса, по её словам, в студенческие годы была чемпионкой Москвы по теннису)! Баскетболистке-теннисистке-автомобилистке… доныне пребывающей в училках и вовсе из колледжа в школу перешедшую… Может, и лучше, если она сейчас заявится. Сумеет ли Ксения держать лицо? Стоп, при чём здесь Инесса?! У неё, у Ксении, всё хорошо! А о том, что она через год после ухода из колледжа вышла замуж – назло Трешневу, вряд ли кто-то догадывается. И сам Андрей не знает… Да, замуж Ксения вышла за первого надёжного человека, который, несмотря на тогдашний бардак в стране, встретил её, влюбился и, не прикладывая локоть к носу, потащил в ЗАГС… И не он виноват, и она не виновата, что потянуло надёжного человека обустраивать свою родину, а на дорогах между Москвой и Киевом возникли пограничные кордоны. Они хотя бы на два города живут, но живут как-то, не разрывают окончательно, а про Трешнева ни тогда, ни теперь ясности не было: женат он или в разводе, живёт с женой или квартиру снимает?.. Стоп-стоп, довольно думать о Трешневе! Не за тем она сюда пришла, хотя и с ним… Лучше повспоминать каскад взглядов трепетного тенора, Эдуарда… Но отделаться от Трешнева так легко не удалось. Он, а за ним Караванов, вышли, как из стены, обшитой панелями, и пробирались к ней по ряду сквозь колени уже сидевших. Углядел же её, такую маленькую, миниатюрную… не то что Инесса-стропила. Хорошо хоть её с ними нет! – Чего так высоко забралась? – спросил Трешнев, поглаживая её по руке и пробираясь пальцами под короткий рукав блузки. – Впрочем, это в традиции Академии фуршетов. Сверху хорошо видно во все стороны света… – И где же ваш президент, академики?! – с иронией спросила Ксения. – Лёша на посту! – твёрдо ответил Трешнев, усаживаясь рядом с ней и одновременно изо всех сил прижимаясь к её вмиг запылавшему бедру. – Президент знает, где он сейчас нужнее. – Скажи, а что это за норка? Здесь, я слышала, многие о какой-то норке говорят… Трешнев улыбнулся. – Профессиональный жаргон. Так в наших кругах называют эту премию. «Новый русский роман» – сокращённо «НоРРка». В это время от сцены понёсся звук фанфар. Причём это была не какая-то запись. Перед залом стояли, приложив к губам сияющие трубы, семь девушек в белых ботфортах. – Скажи мне, Воля, как культуролог гастроэнтерологу, – довольно громко, словно стремясь перекричать трубные звуки, спросил Трешнев у Караванова, севшего справа от него, – пошто эти создания облачены в кивера и ментики лейб-гвардии Гусарского полка? – А чего мелочиться?! – размеренно ответил Воля. – Красиво, полк самый престижный… – Но тогда нарушение формы одежды… У лейб-гусар чакчиры должны быть синими, а здесь юбочки белые. К тому же мини… – А тебе что, макси хочется? С красным белое хорошо смотрится… А вот, впрочем, и синее. На сцену с двух сторон вышли по шесть барабанщиц, в таких же красных гусарских ментиках и киверах, но в синих мини-юбках и синих ботфортах. Фанфары сменила нарастающая барабанная дробь. Вдруг её словно оборвали и откуда-то из глубин сценического пространства, чуть наискосок, к центру, к стоявшему там микрофону, пошёл довольно крупный человек в светло-сером костюме и белой рубашке без галстука. Затихший было зал взорвался аплодисментами. И Ксения, как воспитанная девочка, захлопала, тем более что Трешнев и Караванов тоже почти беззвучно сводили раскрытые ладони. Человек продолжал идти к микрофону, держа в левой руке на отлёте очки, а в правой, почти опущенной, – один или два листа бумаги. Подойдя к микрофону, он постоял молча ровно столько, сколько держались аплодисменты. Как только они стали гаснуть, надел очки и медленно стал сворачивать принесённые с собой листы. – Вася Купряшин, – с теплом в голосе произнёс Трешнев.– Заправляет и этой премией. – Василий Купряшин! – почти с изумлением воскликнула Ксения. Только почему Трешнев так фамильярно называет одного из ведущих российских литературных деятелей, профессора Литературного института, Московского университета и РГГУ?! – Воля окончил его семинар в Литинституте, – сообщил Трешнев, но эта фраза ничего не объясняла. Тем временем Купряшин окончательно превратил листы формата А4 в маленький квадратик, спрятал его в карман, снял очки и взялся за микрофон. – Добрый вечер, дорогие друзья! Вновь раздались аплодисменты. На экране появилось изображение толстого тома, из которого торчала лента закладки цветов российского флага. На книге в три строки теснились толстые золотые буквы: Новый русский роман, а над ней летящей, но разборчивой скорописью было начертано: Национальная литературная премия. 15-е присуждение. Откуда-то с вершин (даже для них, сидевших на предпоследнем ряду амфитеатра) раздался громовый голос: – Председатель жюри и координатор Национальной литературной премии «Новый русский роман» профессор Василий Николаевич Купряшин! Вновь раздались становящиеся привычными аплодисменты. Василий Николаевич поднял руку с очками. – Мы рады приветствовать всех поклонников великой русской литературы, всех ценителей живого художественного слова, всех гурманов русского языка («И о нас не забыл!» – успел вставить Трешнев), – пришедших сюда, в этот гостеприимный зал, разделить с нами радость пятнадцатого присуждения Национальной литературной премии «Новый русский роман»! Аплодисменты. – Сегодня у премии «Новый русский роман» есть славная история, но у неё, конечно же, есть исток. У этой премии есть имя. Есть имя её творца. Это имя… – Купряшин сделал небольшую паузу, во время которой на экране появилась чёрно-белая фотография довольно молодого мужчины в форме морского гражданского флота за штурвалом. Справа на его плечо готовилась сесть большая чайка. – …Это имя – Валерий Михайлович Оляпин. Пауза продлилась ровно столько секунд, сколько залу потребовалось для осознания: Купряшин ждёт аплодисментов. Когда таковые вновь стали угасать, Василий Николаевич продолжил: – В девяностые годы, которые иногда с известными основаниями называют «лихими», Валерий Михайлович, будучи членом правительства, выступил с инициативой создания новых, постсоветских, независимых литературных премий. И не только выступил, но и поддержал… – Это сам Вася пошёл к Бурбулису, тот направил его к Чубайсу, а Оляпин дал деньги… – пояснил Трешнев. Со сцены лился, свободно и плавно, рассказ о том, как премия «Новый русский роман» обретала вес, как шла сквозь инфляцию, дефолт, кризисы и поиски новых спонсоров… – Спонсором у премии сейчас банк «Третья планета», но за ним стоит тот же Оляпин, правда, в лице его сватьи, то есть тёщи младшего сына, которая контролирует рыболовецкий флот… – Трешнев продолжил слив информации. О чём он думает?! Но, с другой стороны, значит, не об отсутствующей Инессе. Хватит того, что о ней она, Ксения, неотвязно думает. – А лауреатами кто был? – спросила Ксения. – С этим сложнее, – Трешнев потянулся к Караванову. – Воля, не подскажешь? – Там при входе для всех желающих буклет лежал. – Караванов показал пустые ладони. У него даже маленькой сумки не было. – Ты что, не взял? – А на фига он сдался? Писать об истории премии мне в этот раз не надо. Лауреата сейчас узнаем… А ты, – отнёсся он к Ксении, – если интересно, возьмёшь после фуршета. Буклетов, их мно-ого… Тем временем Купряшин перешёл ко дню сегодняшнему. – К сожалению, Валерий Михайлович в этот раз не смог лично приветствовать наше собрание, финалистов премии и её грядущего лауреата… – «Этот раз» повторяется ежегодно, – мерно произнёс Трешнев. – Скажи, Воля, ты помнишь, чтобы здесь когда-нибудь появился Оляпин? – Здесь нет, – Воля был педантичен, как провизор. – Он был в тот раз, когда церемонию проводили в Доме Пашкова. Тогда и Путина ждали. Но Оляпин приезжал. – Как я забыл!… А забыл потому, что фуршет там сделали отвратительный. Всего было много, напитков – залейся, а на вкус – преснятина. И Володя Балясин тогда вегетарианским салатом отравился. Вспомнил. Да, Оляпина вспомнил. На фуршете и дочка его с зятем появились. – Естественно, ведь в тот год премию окончательно закрышевал «Бестер»… – «Бестер»? – спросила Ксения. – Издательство? – Издательский дом. Потом расскажу. Слушай Васю. Тем временем Купряшин завершил тираду сожалений по поводу отсутствия Оляпина, вызванного в Кремль, и объявил, что по поручению Валерия Михайловича высокое собрание будет приветствовать его пресс-секретарь Леонард Захарович Мозганен. Без паузы у микрофона образовался довольно смазливый человечек в голубеньком костюмчике. Как положено, поздоровался, вытащил микрофон из гнезда штанги и, расхаживая с ним вдоль рампы, заговорил. Левую руку он намертво сунул в карман. – Дорогие друзья! Я вновь, в пятнадцатый раз, имею честь принять участие в нашем празднике. Вообще-то я хочу сказать: «в вашем празднике» – и это непреклонное мнение Валерия Михайловича, которое он мне поручил вам передать. Валерий Михайлович всецело уверен, что своим существованием ежегодная национальная премия «Новый русский роман» обязана отнюдь не ему и возглавляемым им структурам, а тем тысячам российских писателей, которые, несмотря ни на что, как говорится, всем смертям назло, писали, пишут и будут продолжать писать всё новые и новые русские романы. Он твёрдо знает, что своим существованием ежегодная национальная премия «Новый русский роман» обязана тем миллионам российских и зарубежных читателей, которые вновь и вновь с нетерпением берут в руки романы-лауреаты национальной литературной премии «Новый русский роман», книги, вошедшие в шорт-листы премии, в её длинные списки… – Трешнев, а фуршет скоро? – спросила Ксения. Близость могучего корпуса академика-метр д’отеля окончательно выветрила из неё шампанский хмель, и хотелось, по крайней мере, хотя бы поесть, коль скоро она оказалась здесь, явно в не своём месте. – Всё будет, – ответил Андрей, почему-то сосредоточившийся на речи Мозганена. – Это необходимый саспенс. Отсматривай контингент. Перед тобой мир замечательных людей. Мозганен начинал с торговли «Гербалайфом» на прогулочных теплоходах по каналу Москва—Волга, а теперь… Наместник незримого и богоподобного Оляпина между тем продолжал: – Я всего-навсего читатель. У меня нет филологического образования, я не принадлежу к какой-либо конфессии, верю в общечеловеческие ценности. – Пауза, затем голос рвётся вверх. – И вот именно их я нахожу в романах, попавших в круг внимания нашей премии. Нам ничего не нужно. Нам надо только одно: чтобы писатели писали, а читатели всегда читали русские романы, которые и будут новыми и вечными! Зал попытался изобразить овацию, хотя, подозревала Ксения, на голодные желудки аплодисменты давались всё труднее. Мозганен исчез так же внезапно, как и появился. Купряшин отошёл в крайний правый угол сцены, к белеющему там креслу, и артистически опустился в его недра. А сверху, от колосников, понёсся уже знакомый трубный голос: – Дамы и господа! Авторы романов, вошедших в шорт-лист Национальной литературной… Вот ведь, подумала Ксения, и не ленятся повторять одно и то же. И тут же возразила сама себе: «А чего им лениться? Положение обязывает! Пообещали нам торжественную церемонию – и есть торжественная церемония!» Люди короткого списка На сцену выехали шесть пустых кресел, таких же белых, как то, в котором сидел Купряшин. – Антон Абарбаров, роман «Третья полка»! – выкрикнули сверху. Из глубин зала стал пробираться к сцене невзрачный мужчина лет сорока, в стандартной серенькой рубашке навыпуск, с короткими рукавами. – Говорят, явный претендент, – сказал Воля. – Ты читал? – спросил Трешнев. – Получит – прочитаем. А не получит – прочитаем тем более. – Игорь Горчаковский, – после этих слов голос с колосников смолк. По залу прокатились аплодисменты, которых Абарбаров не дождался, удовольствовавшись несколькими хлопками из разных углов этого пространства. – Роман «Радужная стерлядь». – Он и получит, – всё так же вполголоса, но слышно произнёс Воля. – Побьёмся об заклад? – предложил Трешнев. – Как мы будем биться, если оба уверены, что получит он?! Горчаковский, рослый красавец в майке с крупной надписью «Massachusetts Institute of Technology» вокруг эмблемы, выбежал откуда-то из первых рядов, поклонился залу, перед этим раскинул в победном приветствии руки, пожал ладонь притулившемуся на крайнем левом кресле Абарбарову и сел рядом. – Почему «Радужная стерлядь»? – спросила Ксения. – Это же форель бывает радужной… – Потому что потому… – ответил Трешнев. – Не путай изящную словесность с ихтиологией. О постмодернизме слышала? Вот это как раз постмодернизьм. – Денис Димитров! – Конец фамилии вездесущего писателя, поэта, журналиста, телеведущего и шоумена потонул в овациях. – И чего они хлопают? – удивился Трешнев. – Неужели думают, что обошлось бы без Дениски? Во-первых, шорт-лист объявили ещё в апреле, а во-вторых и в-главных, ни Димитрова вне премий, ни премий вне Димитрова представить нельзя. – Роман «Стрелочник». Аплодисменты не доросли до уровня овации, но всё же звучали внушительно. – В лонг-листе было три его романа. Намакулатурил за минувший год, – сообщил Трешнев. – Литературу делают волы, – вставил благодушное слово Караванов. – Выбрали почему-то этот, хотя все три, как вся проза Дениски, занудны и бесконечны. Сюжеты замысловато высосаны из пальца и утомляют, как разговор с пьяным. – Почему ты называешь его Дениской? Он что, имеет какое-то отношение к «Денискиным рассказам» Драгунского? – спросила Ксения. – Надеюсь, никакого, хотя вообще-то Димитров имеет отношение ко всему и всем в современной литературе. Вундеркинд. В этот момент Денис Димитров, лениво спускавшийся к сцене с противоположной стороны галёрки, взошёл наконец на подиум, и Ксения, которая впервые видела его въяве, в удивлении захлопала глазами. Румяный Димитров оказался долговязым, под два метра, причём одет он был в синие пионерские шорты с помочами, белую рубашку с каким-то значком, хотя и без галстука. На ногах у него были белые носки с красно-голубыми полосками и сандалии детского фасона, но явно не менее 46-го размера. Лидер литературной производительности прошёл к креслу, где восседал Купряшин (председатель жюри вынужден был привстать), подал ему руку, потом направился к соперникам и также рукопожатием приветствовал вначале Абарбарова, а затем Горчаковского. – Данияра Мальмет. Очередная участница шорт-листа на сцену просто выпорхнула. Это была брюнетка с гладко зачёсанными волосами, в длинном бирюзовом платье, расшитом какими-то сложными узорами. – Роман «Записки моей прабабушки, которая не умела писать». Прижав руки к груди, Данияра сдержанно наклонила голову, перелетела к креслам и угнездилась в следующем из оставшихся свободных. – Комментариев не будет? – спросила Ксения у Трешнева. – Или залюбовался освобождённой женщиной Востока? – Вообще-то она из Калининграда. И от одежды не свободна, – заметил Трешнев. – Кажется, это её дебютный роман. – Дебютный, – подтвердил Воля. – Значит, у «Бестера» на неё есть некоторые виды… – Она в «Парнас» несколько романов прислала, и этот тоже. Камельковский даже пытался сделать целую серию «Чёрные глаза», но, естественно, надо было подключить ещё одного-двух негров-негритянок, сочинить общий псевдоним… Но Данияра хотела только сама. А потом я ушёл. Кстати, она мне писала, что в «Бестер» тоже посылала. И, как видно, они договорились… Не совсем понятное Ксении обсуждение литературной судьбы Данияры прервал истошный вопль незримого ведущего. – Борис Савельевич Ребров! – А разве он жив?! – непроизвольно воскликнула Ксения и со стыдливым испугом прикрыла рот ладонью. – Ой, я не то хотела сказать! Как хорошо, что он жив! И попал в шорт-лист! Трешнев хмыкнул. Легенда советской литературы, один из лидеров «лейтенантской» прозы поднимался по ступенькам на сцену, опираясь на толстую трость и худенькое плечо белокурой девушки в сарафане и во вьетнамках. Василий Николаевич Купряшин бросился к ним, демонстрируя готовность помочь. Претенденты на премию тоже сделали сходные телодвижения, но это выглядело уже запоздалым, и они вернулись на исходные. Ребров в сопровождении своей девушки и Купряшина медленно продвигался к креслам под столь же неспешно выговариваемое диктором название его романа. – Роман «я 669 во 77 rus». Очевидно, в зале многие мало что поняли, но на экране, как и в случаях с предыдущими лауреатами, вначале показали фотографию Реброва – фронтовую, в форме старшего лейтенанта танковых войск, а потом и обложку книги, где были изображены радиатор жигулёвской «шестёрки», следы от танковых гусениц и старик с чертами молодого Реброва, пьющий кока-колу на фоне горящего российского «Белого дома». Надписи на обложке кое-что проясняли… Борис Ребров. «я 669 во 77 rus». Трешнев и здесь помог: – Мэтр написал книгу, как он после развала СССР в возрасте семидесяти с чем-то лет вынужден был «бомбить» по столице и пригородам на своей раздолбанной «шестёрке» с этим вот номером. Правда, кое в чём он от ГОСТа отошёл, в угоду художественной образности… Хотя в действительности это никакой не роман, а физиологический очерк в шестьсот страниц. Старик наблюдателен, много живых бытовых картинок начала девяностых, о которых уже подзабыли даже наши современники. – Я тоже читал «я 669… во… ко…» Чёрт возьми! забыл, – присоединился к разговору Воля. Теперь на экране было фото Реброва среди ветеранов. – Легко написано, с самоиронией. Борис Савельевич даже признался, что оказался без кола и двора, на холодной даче по собственной глупости: влез в какую-то тогдашнюю авантюру, продал квартиру, потерял деньги… – Да, у него с этим, с умением влезть в провальные авантюры, всегда было всё в порядке… то есть в полном беспорядке. Помнишь, Лев Анисимович продавил вместе с двумя коллегами присуждение ему «Русского Пулитцера» за роман о репрессированном дяде-генерале? Савельевич как раз лежал в больнице с гипертоническим кризом по причине продажи квартиры и потери денег. Ну, они его и порадовали. Только невпопад. Деньги за «Пулитцера» у него растворились в «МММ». – Он же и премию «Фурор» получил, – вспомнил Воля. – С «Фурором» вообще дурь произошла. Проиграл на улице лохотронщикам. – Неужели полностью?! – ахнула Ксения. – А чего мелочиться?! Потом каялся по телевизору… в новостях канала «Культура» показывали. Так что даже если получит «Новый русский роман», проиграет и это. Шальные деньги. – Наверное, поэтому и внучка при нём, для контроля. – А ты уверен, что это внучка, а не жена? Я слышал… – недоверчиво спросил Трешнев. – Не знаю, что ты слышал, – всё-таки Караванов обаятелен и при том так спокоен, будто он не поэт, а врач-косметолог, – но это внучка. В прошлое воскресенье с Ребровым была передача «Ещё все дома», и там она была представлена как внучка. В самом деле, зачем им лгать? – Ну, если так… Мне-то всё равно, по большому счёту. И по маленькому тоже. Просто я знаю, и ты знаешь, что Борису Савельевичу, который и боец, и удец, и тот ещё игрец, сейчас светит лишь небольшая сумма финалиста… – Хотя и её можно проиграть… – вставил Караванов. – А так внучка купит себе босоножки, а может, и в Грецию хватит съездить… Вопрос в другом: зачем они вообще вывели его в финал? Ведь вместо него можно было поставить что-то более или менее современное из лонг-листа. А сейчас получится какая-то стрессовая ситуация. У нас ведь любят аксакалов и «выслугу лет». Позвали – дайте! – Думаю, хотят его присутствием что-то открышевать… – Согласен! Но что? К этому моменту Реброва уже усадили в кресло, и он, как видно, стал требовать, чтобы внучка села с ним рядом. Купряшин, жестикулируя, показывал и на претендентов, и на зал, и на своё кресло. Наконец он подвёл к нему внучку, усадил, а сам исчез за кулисами. – Арина Старцева, – объявил голос последнюю финалистку. Особа примерно Ксениного возраста, невысокого роста была в тёмно-фиолетовом берете, оранжевой накидке поверх чёрного топа, леггинсах и в кроссовках. Правую руку ей оттягивала довольно большая хозяйственная сумка, плотно набитая. – Роман «Вечер без тусовки». Претендентка, поставив свою сумку близ ступенек, подошла к Абарбарову и с видимой радостью расцеловалась с ним. Потом то же самое она проделала с Горчаковским, Димитровым, Мальмет и, особенно пылко и долго, с Ребровым. Вышел из кулис Купряшин – и тоже попал под каскад поцелуев. Напоследок Арина расцеловалась с внучкой и успокоилась рядом с её дедушкой, который тут же ухватил её руку и – вполне естественно – начал покрывать поцелуями. Купряшин вновь был в центре сцены с микрофоном в руках. Вновь появились фанфаристки и барабанщицы. Трубные звуки, барабанная дробь… У Ксении закружилась голова и заложило уши. – По традиции нашей премии роман-лауреат называет писатель, автор романа, получившего нашу премию в предыдущем году. Мы приглашаем к микрофону славную Галину Сошникову! Купряшин всмотрелся в зал и помог миниатюрной даме в огромных чёрных очках, мини-юбке и в дамских котурнах подняться на сцену. Роман Сошниковой «Собачий марш», повествующий о петербургском экологе, влюбившемся в бомжиху, Ксения начала читать в журнальном варианте, но следующий номер журнала «Штандарт», где обещали окончание, на глаза ей не попался, а потом и дела отнесли от сплетения судеб в «Собачьем марше». – Это сама Сошникова? – переспросила Ксения. – Она самая, – подтвердил Трешнев. – Что ты имеешь в виду? – Она ведь главный редактор альманаха «Первый раз». А моя племянница спит и бредит, чтобы в нём напечататься. – Неужели стихи пишет?! – К счастью, нет. Пьесы. – А где учится новоявленная драматургесса? – Учится она на психологическом факультете. Увлеклась ролевыми играми и незаметно для себя перешла к пьесам. – Я могу поговорить с членом редколлегии, но прежде мне надо пьесы эти прочитать. Потом обсудим. А пока не отвлекайся – смотри на сцену! Девушка баскетбольного роста, в кивере и ментике, тем временем поднесла Сошниковой сверкающий поднос с большим белым конвертом. Лауреатка, переживая, очевидно, свой прошлогодний триумф, неуверенно взяла конверт, повертела в руках, словно рассматривая, что-то спросила у Купряшина, предупредительно державшего микрофон. Тот развёл руками. – Это Галочка его про ножницы спросила… – предположил Трешнев. – Но таковых нет, и потому придётся ей разодрать пакет своими лилейными пальчиками. Между тем автор романа «Собачий марш» довольно ловко с помощью длинных своих ногтей отодрала клапан конверта и достала из него плотный лист бумаги. Подняла свои сверкающие бездной очки на лоб и старательно прочитала: – Роман «я шестьсот… шестьдесят девять во семьдесят семь рус» Бориса Реброва… По залу прокатился неясный шум. Купряшин удивлённо сбросил свои очки и ринулся за кулисы. Внучка устремилась к деду, который не совсем расслышал произнесённое, а может, и совсем не расслышал. Трешнев присвистнул и удивлённо уставился на Волю. Воля молча уставился на него. Между стерлядью и щукой А на сцену из зала уже поднимался маленький человек с пышной шевелюрой, с оттопыренной нижней губой. Он решительно подошёл к девушке с подносом, взял микрофон, брошенный сюда Купряшиным… – Добрый вечер, дамы и господа! Внушительная пауза в полной тишине. – Простым и гладким может быть только чистый лист бумаги. А наша премия – плоть от плоти живой жизни, и поэтому даже церемония её вручения проходит живо, а не заготовленно. Поскольку тайное уже стало явным, дам небольшие пояснения. Сегодня днём, а вы все знаете, что решающее заседание жюри происходит в день вручения премии, мы… то есть они, жюри, решили отметить специальной премией Министерства полиграфии и средств массовой коммуникации роман нашего дорогого ветерана войны и литературы Бориса Савельевича Реброва. «У книг своя судьба», – говорили древние. Своя судьба и у новой книги Бориса Савельевича, где он в неповторимой художественной форме образно осмысливает хитросплетения нашего сложного и обнадёживающего времени. Роман, конечно же, сразу попал в лонг-лист нашей знаменитой премии, так же легко вошёл и в шорт-лист… Поэтому мы в министерстве, узнав об этом триумфальном шествии романа ветерана, посчитали правильным, невзирая на решение жюри, также отметить эту книгу-событие по своей линии. В это время Купряшин вернулся из-за кулис с дипломом в рамке и с новым белым конвертом, который возложил на поднос. Знаками велел девушке в кивере отойти в сторону. Передал с полупоклоном диплом в рамке пышноволосому краснобаю. – Поверьте, товарищи, я до сих пор не знаю решение жюри и не удивлюсь, если оно будет таким, как мне хотелось бы. Но жюри – сообщество коллегиальное, и, даже если мы услышим ещё одно имя, это будет лишь свидетельствовать о невероятной сложности работы этих достойнейших людей. Но также и о том, что выбор одного лучшего из шести прекрасных – дело, сопряжённое с непомерными эмоциональными и интеллектуальными затратами. – Было заметно, что Денис Димитров порывается встать и уйти или делает вид, что хочет уйти, в то время как Горчаковский и Данияра с видимым трудом удерживают его в кресле. – На самом деле правильнее всего было бы объявить, что у нас сегодня шесть победителей, и дружно отправиться к накрытым столам. Но обратной силы статус премии, как и закон, не имеет… Так что пока очаровательнейшая Галина Сошникова будет готовиться к объявлению решения жюри о романе-победителе, я вручу Борису Савельевичу диплом нашего министерства, которое, как известно, было одним из учредителей премии. – Но называлось по-другому, – тихо сказал Трешнев Купряшин пошёл к окончательно растерявшемуся Реброву, которому всё это время что-то объясняла Арина, обнял его и передал выморочный диплом, который тот едва не уронил, если бы не та же Арина. – Неужели это всё, и денег он ему не даст?! – произнёс Трешнев в пространство. Губошлёп вернулся к микрофону, а девушка в кивере одарила Реброва букетом цветов, также перекочевавшим на колени Старцевой, – и произнёс: – Завершая свою миссию, должен сообщить, что денежная часть нашей специальной премии будет перечислена на личный счёт Бориса Савельевича. Он пошёл в зал, а с противоположной стороны сцены за ним, роняя вьетнамки, устремилась внучка. Перехватив чиновника, не добравшегося до своего места, она стала ему что-то с жаром объяснять, показывая на деда, который, в свою очередь, приподнимался в кресле. – Просит не перечислять деньги на счёт игрока-дедушки, а отдать ей, – предположил Трешнев. Наконец чиновник прервал неслышный залу монолог внучки, сунув ей свою визитку. На сцене Сошникова начала расклеивать вновь принесённый конверт. Купряшин отступил на два шага, но казалось, так и хочет взлететь и нырнуть в расширявшуюся под пальцами Галины щель. В зале стояла мёртвая тишина. Как видно, ждали нового сюрприза. Ксения, во всяком случае, его ждала. Наконец Сошникова вытащила лист, протянула пустой конверт Купряшину, подняла свои стрекозьи очки на лоб и прочитала: – Игорь Горчаковский. Роман «Радужная стерлядь». Зал всё ещё пребывал в тягостном молчании. Но потом всё же отдал должное новому лауреату. Купряшин пригласил Горчаковского на середину сцены. Тот пожал протянутую ему руку Абарбарова, хотел пожать руку Димитрову, но Денис сидел, засунув ладони за помочи своих шортов. Две кандидатки в лауреаты размеренно хлопали, а Ребров смотрел то на свой диплом, вновь оказавшийся в его руках, то на Купряшина, Сошникову и подходящего к ним Горчаковского. Маленькая Сошникова вручила Горчаковскому рамку с дипломом и конверт, а Купряшин взял с другого подноса, своевременно доставленного ещё одной красавицей в кивере, лавровый венок и водрузил его на голову Горчаковского. – Впору! – выкрикнул тот в микрофон. И, придерживая венок, стал кланяться во все стороны зала. Девушки одаривали финалистов дипломами и букетами, так что у Реброва их оказалось два. Впрочем, внучка окончательно переместилась к деду, и они с Ариной Старцевой образовали на двух креслах довольно живописную и подвижную троицу… Зал сопровождал торжественный момент полуленивой овацией. Надо думать, Василий Николаевич Купряшин обладал абсолютным административно-организационным слухом: начинал говорить не раньше и не позже, чем аплодисменты переплёскивались в угасающие хлопки. И на этот раз он не промедлил: – Как знают все, кто следит за нашими присуждениями и уже собрал достойную библиотеку книг, отмеченных национальной литературной премией «Новый русский роман», финалистам также вручаются соответствующие дипломы высокого жюри… – А кто в жюри? почему они не показываются? – спросила Ксения. – Все сидят на первом ряду, увидишь их на фуршете… – А с председателем познакомишь? – Тебе надо? Но учти: они не комментируют своё решение. Таково жёсткое правило, так что ты к ним с этим не лезь! – Трешнев, ты у меня всё же получишь в лоб! И Ксения вновь вперилась взглядом в происходящее на сцене. После того, как Купряшин сообщил, что и финалисты получат денежное вознаграждение, а их романы будут выпущены Издательским домом «Бестер», он вновь обратился к залу: – Мы вплотную подошли к самой высшей точке, к кульминации торжественной церемонии награждения Национальной литературной премией «Новый русский роман». Как вы знаете, каждая наша церемония завершается сюрпризом. Особым сюрпризом победителю! Скажите, дорогая Галина, помните ли вы, каким сюрпризом приветствовал вас оргкомитет премии при вручении венка победительницы? – Разумеется, хорошо помню. Можно сказать, навсегда запомнила. – Трудно было понять, всерьёз ли говорила это Сошникова. – Для меня как автора романа «Собачий марш» на эту сцену вывели невообразимых мастеров из театра городских животных под управлением народного артиста Гурия Калачёва, и они, перед тем как станцевать для всех присутствующих собачий вальс, столь же бесподобно промаршировали передо мною. Вы сами всё прекрасно помните! На этот раз аплодисменты зала были добродушно-искренними. – Помним, помним! – воскликнул Купряшин. – И надеемся, что сюрприз этого года также всем, и прежде всего нашему лауреату, запомнится надолго, а может, и навсегда. Дорогой Игорь, напомните нам, что помещено на триста сорок седьмой странице вашего, увенчанного лаврами романа? Горчаковский подошёл ближе к микрофону, который держал Купряшин, снял с головы лавровый венок, повертел его в руках, но молчания не нарушил. – Ну! – с вожделением произнёс Купряшин. – Что же там помещено?! – Я полагаю, что там помещены буквы, соединённые в слова, – почти растерянно произнёс Горчаковский. – Замечательно! Дамы и господа, извольте видеть: сейчас перед вами происходит совершенно непредумышленное действо. Автор настолько разволновался, что не смог сразу вспомнить одну из примечательнейших страниц своей книги. – Возможно, дело ещё в том, что мой роман уже вышел вторым изданием, а вы, досточтимый Василий Николаевич, не уточнили, какое имеется в виду, – Горчаковский потихоньку брал себя в руки. – Срезал, срезал! – обрадованно воскликнул Купряшин. – Облегчу вам жизнь. Я имею в виду первое издание. Ксении показалось, что Купряшин облегчил Горчаковскому жизнь ещё и неслышной для зала подсказкой, ибо автор, несколько картинно походив вдоль рампы, наконец шагнул к купряшинскому микрофону и выдохнул в него: – Рецепт? Неужели вы имеете в виду рецепт?! – Ну, конечно же, рецепт! Не стану перебивать, так сказать, аппетит тем, кто пока не читал ваш замечательный текст и не буду углубляться в хитросплетения сюжета. Скажу только, что главный персонаж романа, оказавшись в безвыходной ситуации, ухитрился, имея под рукой лишь ледяную рыбу, приготовить её так, что те, кому она была предназначена, – о нет, я не выдам других захватывающих коллизий! – приняли её за то блюдо, какое и заказали, – фаршированную стерлядь по-царски… – Стерлядь, фаршированную по-царски… – поправил Горчаковский. – Ну вот, он всё вспомнил! – воскликнул Купряшин тоном профессора, добившегося от экзаменующегося студента слов, свидетельствующих о том, что он всё же подержал в руках учебник. Да, собственно, Купряшин и был профессором. Горчаковский удовлетворённо развёл руками. – Один из членов нашего жюри, сохраним его инкогнито, прочитав описание того, как готовилась эта стерлядь из ледяной рыбы, признался: он испытал почти физиологическое ощущение того, что это блюдо съел и съел именно стерлядь. И так, постепенно, когда ваш роман был избран лауреатом… – В этот момент Денис Димитров всё же встал с кресла и, положив свой букет и диплом на место, где сидел, прыгающей походкой школьника ушёл за кулисы, а Купряшин продолжил: – …родилась идея сюрприза для вас. Прошу подать на сцену! Из-за кулис вышли барабанщицы и сыграли нарастающую дробь. Но из глубин сцены ничего не явилось. Барабанщицы вновь сыграли дробь. Но и после этого ничего не произошло. Пауза продлилась довольно долго, затем дробь прозвучала в третий раз, Купряшин с облегчением провёл ладонью по лбу, но… Ничего. – Как можно догадаться, наш сюрприз связан с кулинарией, с поварским искусством. И, очевидно, наши друзья, которым мы этот сюрприз заказали, хотели, чтобы рыбка была посвежее – всё-таки середина мая, а ведь, по старому русскому поверью, рыбу есть можно только в месяцы, названия которых содержат букву «р»… Как настоящий филолог, Купряшин был краснобаем и, вместе с залом понимая, что вновь произошла какая-то нелепейшая накладка, несколько минут довольно живописно рассказывал о рыбах в русском фольклоре и в классической литературе. Наконец боковым зрением он увидел, что официант выкатывает из-за кулис сервировочный столик с блюдом, прикрытым мельхиоровой сферой, и совершил резкий словесный вираж от «Мёртвых душ» Гоголя к творению Горчаковского. – На основании рецепта, описанного в романе-лауреате «Радужная стерлядь», шеф-повар фирмы «Boil and Carrot», обеспечившей наш праздничный фуршет, приготовил специально для автора, Игоря Горчаковского, стерлядь, фаршированную по-царски. Причём… – Купряшин хитро и одновременно облегчённо заулыбался, – одна рыбка там, на тарелочке, будет стерлядкой, а вторая – рыбкой ледяной… бывшей ледяной. И нашему дорогому Игорю предстоит определить, как говорится, ху из ху. Поверить, можно сказать, литературу жизнью. В этот момент официант подкатил столик к Горчаковскому. Кроме блюда под сферой, на нём стояли бутылка вина и одинокий бокал. – Прошу прощения, – обратился Купряшин к присутствующим на сцене. – У нас хотя и торжественная церемония, но она предельно демократична. Уважаемый Игорь Феликсович, вне сомнений, разделил бы с вами дегустацию описанного им блюда, но мы не можем устраивать застолье на сцене под взорами уважаемых гостей, которых внизу ждёт обильное угощение. И тоже с приятным сюрпризом! Поэтому Игорь Горчаковский дегустирует стерлядь, фаршированную по-царски, сообщает нам о своих впечатлениях, и мы все устремляемся к накрытым столам! Прошу, мастер! Официант снял сферу, и Горчаковский уставился на блюдо. Даже Сошникова, стоявшая чуть поодаль, немного вытянула шею в сторону столика. Впрочем, она вновь пребывала в своих чёрных очках. Официант наполнил бокал белым вином, а Горчаковский всё не приступал к апробации, лишь поигрывал ножом и вилкой. Из-за кулис с большим бокалом красного вина вышел Димитров и, поскольку его кресло было занято собственным букетом и дипломом, сел в кресло Горчаковского. После чего сделал щедрый глоток из своего бокала. Горчаковский, показывая на блюдо, стал что-то спрашивать у официанта, а тот что-то отвечал, разводя руками. – Игорь Феликсович не требует, чтобы ему подсказали, он просто выражает восхищение искусством приготовления одного блюда из двух различных рыб, – пояснил Купряшин, но без уверенности в голосе. Между тем Горчаковский наконец начал резать нечто на блюде – им в зале было не видно что, – а потом опять обратился к официанту. Тот пожал плечами. – Игорь Феликсович полагает, что в этих обстоятельствах дегустации ему надо было подать не прекрасное французское вино, поставленное нашими спонсорами, а кувшин родниковой воды, чтобы всё же попытаться распознать стерлядь и ледяную рыбу, которую… вот наш друг подсказывает, – он кивнул на официанта, – правильнее называть белокровной щукой. В это время Горчаковский, которому, очевидно, надоело играть в дегустацию, один за другим отправил в рот два куска придуманного им яства, осушил бокал вина и, всё ещё жуя, схватил у Купряшина микрофон. Хотел что-то сказать, но закашлялся. Продолжая кашлять, он показал пальцем на блюдо и что-то попытался произнести, но не удалось. Схватил бутылку, налил в бокал и кое-как стал пить. Купряшин (вероятно, он виртуозно отключал микрофон в нужные мгновения) вновь попытался выяснить, что Горчаковский считает стерлядью, и тот наконец кое-как подавив кашель, проговорил – микрофон был включён: – Стерлядь – это! – ткнул вилкой не видно зрителям куда. Зал, окончательно изнемогший от ожидания, взорвался овацией. Но Купряшин поднял над головой сложенные косым крестом руки и всё смолкло. Спросил что-то у официанта. Тот пожал плечами. Горчаковский, окончательно откашлявшийся, взял микрофон и чётко произнёс: – Первый кусок, который я взял, был стерлядью. Второй – белокровной щукой. И поклонился. Взрывная овация – и вновь руки Купряшина, воздетые над головой в форме косого креста. Тишина. – Дамы и господа! Неожиданно выяснилось, что даже наш друг, доставивший на сцену стерлядь по-горчаковски, позвольте выразиться так, затрудняется с ответом, где что на блюде лежит. И это, полагаю, лучшая оценка как искусства нашего лауреата, так и его читателей – наших поваров! Через несколько мгновений в этом сможет убедиться каждый: в центре фуршетных столов стоит блюдо с тем же самым двойным кушаньем. Первые пять гостей, угадавших рыб – думаю, разницы они не почувствуют, именно угадавших (главным экспертом, естественно, выступит шеф-повар), получат роман «Радужная стерлядь» в подарочном оформлении и с автографом Игоря Горчаковского. А в завершение нашего праздника всем уходящим вручат замечательный сувенир – звуковую книгу. Главы из романа «Радужная стерлядь» читает народный артист Анатолий Пелепенченко. Он, надеюсь, как и обещал, после спектакля сразу приедет на наш фуршет. Купряшин дождался аплодисментов и вновь поднёс микрофон к устам: – Торжественная часть нашей церемонии завершена, а праздник литературы продолжается! Приглашаю всех пройти к столам и поднять бокалы. Оваций и даже аплодисментов уже не было. Под прощальные звуки фанфар и барабанный бой вновь появившихся красавиц в киверах зрители устремились в пространство фуршета. Однако Трешнев не торопился. – Всем хватит, – почти лениво произнёс он. – Ну что, Владимир Фёдорович, не пойти ли помыть руки, как нас учили в детском садике? – Меня ещё до детского садика этому научили, – степенно ответил Караванов. – Где встретимся? – спросил Трешнев у Ксении. «Неужели опять идёт звонить Инессе?!» – мелькнуло в голове, но, понимая, что будет как будет, Ксения приняла решение: – Я руки уже мыла, так что встретимся внизу. Пока то да сё, попробую угадать рыбу и получить книжку. – Да, Воля, это будет настоящая фуршетчица! – с восхищением воскликнул Трешнев. Введение в фуршетознание Фуршет был накрыт в просторном фойе, которое, однако, сейчас таковым не казалось. Среди столов с закусками теснились люди – все с тарелками, все вовсю выпивающие и закусывающие. В первое мгновение Ксения растерялась, но единообразный пример активного поглощения пищи заставил встряхнуться, и она устремилась столам навстречу – вниз по широкой лестнице, пропустившей поток фуршетирующихся и теперь свободной. Впрочем, и на лестнице шла своя работа. На площадке между пролётами в пронзительных лучах маленьких прожекторов стоял Горчаковский. Он давал интервью какой-то девице, а поблизости перетаптывались ещё с десяток бойцов масс-медиа с камерами и микрофонами. Некая дальновидная дама в джинсах и с длинными серьгами, при операторе, прямо на ступеньках допрашивала Купряшина. А перед выходом в пространство еды и питья два рослых парня с микрофонами телеканала «Дождливый день» брали интервью у Данияры Мальмет, охраняемой также двумя парнями, но коренастых, жгуче восточного обличья, в спортивных костюмах. Ксения несмело подошла к ближайшему столу под белоснежной скатертью, уставленному клумбами тарталеток, канапе и других таких же сложных, но невероятно манящих финтифлюшек, пронзённых разноцветными мушкетёрскими шпажками. – Закуски, – некто, возникший рядом, привёл её в чувство. – Хватайте за шпажки – и на тарелку! Тут надо глядеть в оба… Наш брат литератор не зазевается! Когда же она увидела ещё один стол – с крохотными блинчиками всех видов, сортов и начинок, валованами с красной икрой и бутонами ловко свернутых ломтиков сёмги и форели, – ей стало дурновато. И что, всё это смогут съесть? Сейчас? Стоя? Но назвавшийся братом литератором полагал, однако, иначе. – Переходите в очередь за горячим. Скромность неуместна. Здесь только так: или ты толкаешь, или тебя. А сюда, – кивнул он на кучки уже освобождённых от деликатесов шпажек, – скоро поднесут свежее. И мы ещё вернёмся за кебабами! Как подчёркивал академик Павлов, полезная еда есть еда с испытываемым наслаждением. Взгляд Ксении перенёсся на стол с алкоголем. Слабо разбиравшаяся в мужских напитках, она всё же отличила стаканы с виски, многоствольными салютными установками смотревшие в потолок, расписанный сюжетами на темы научно-технической революции. Коньячные бокалы, взаимно согреваясь, прижимались друг к другу пузатыми боками. Квадратами стеклянных сот выстроились стопочки с водкой. Сбоку радужными полосами скромно стояли фужеры с винами, соками и морсами. Ограждающим барьером возвышались бутылочки с минеральной водой. Когда подходил жаждущий и выхватывал сосуд или сосуды, официанты мгновенно заполняли брешь. Здесь толпёжки не было, только один человек, автор романа «Третья полка» (Ксения запомнила) Антон Абарбаров, методически сливал в фужер водку из стопок. Перетаптывавшийся перед ним с ноги на ногу парень-официант крутил в руках большую бутылку водки «Белое золото», тихо повторяя: «Позвольте, я вам налью, сколько вам надо» – но Абарбаров молча продолжал своё дело под присказку стоявшего рядом, видимо пьяного, небритого человека в мятой ковбойке, также воспроизводившего одну и ту же фразу: «Он, друг, сегодня финалист, ему всё можно». Взяв тяжёлый фужер с белым вином, Ксения вновь двинулась к столам с закуской. Здесь уже пришлось протискиваться, ибо народ, набрав еды, обычно и оставался у кромки стола на отвоёванном рубеже. Кое-как Ксения ухватила небольшую тарелочку и нагрузила на неё то, до чего дотянулась: маслины, несколько канапе, рулетики сациви, валован… Своей пустотой привлекало большое белое блюдо в центре стола. Надо полагать, здесь и пребывали стерляди и ледяные щуки, расхватанные жаждущими их дегустации и последующего награждения. Ксения протиснулась на свободу в уверенности, что сейчас появятся Трешнев с Каравановым, а может, и с этим невообразимым президентом Академии фуршетов (фуршет ведь уже вовсю разгорелся!). Но академиков не было, зато поодаль у колонны, прислонившись к ней и опираясь на свою толстую трость, неприкаянно стоял Борис Савельевич Ребров. Это одиночество среди движущейся толпы вдруг тронуло Ксению настолько, что она почти подбежала к ветерану. – Борис Савельевич, добрый вечер! – выпалила она. – Я так рада оказаться здесь и увидеть вас, ваше чествование. Писатель посмотрел на неё усталым, но вполне живым, с поблёскиванием, взглядом и протянул к ней руку: – Постойте со мной, пожалуйста. Девчата сейчас придут. И Тамара, и Аринушка. За коньяком для меня пошли. А вы кто? – Я просто ваш читатель. И до сих пор помню ваш военный рассказ «Снегопад перед атакой». Читала его на областном конкурсе школьников-чтецов и заняла первое место. – Да, это из тех рассказов, которые сделали мне имя. Но я ведь много ещё чего написал… – Я обязательно прочитаю и ваш новый роман, о котором так тепло говорили сегодня… – Вы знаете… Как вас зовут? – Ребров довольно крепко взял её чуть повыше локтя. – Ксения. – Вы знаете, Ксения, сейчас я пишу вещь гораздо сильнее, чем всё, что написал прежде. Дело в том, что мне совершенно случайно попал в руки трёхтомник Владимира Сорокина, а вслед за ним и трёхтомник Виктора Пелевина. Валялись на даче, у внучки в комнате… А я до своего трёхтомника дожил только в шестьдесят. Вместе с уходом на пенсию… Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/natalya-kremenchuk/smert-na-furshete-polnyy-tekst-romana/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 140.00 руб.