Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Полиция на похоронах. Цветы для судьи (сборник)

Полиция на похоронах. Цветы для судьи (сборник)
Полиция на похоронах. Цветы для судьи (сборник) Марджери Аллингем Альберт КэмпионЗолотой век английского детектива В сборник вошли два интереснейших дела Альберта Кэмпиона. Расследование таинственного исчезновения пожилого дядюшки Джойс Блаунт на пути из церкви домой превращается в дело об убийстве, когда его связанное и искалеченное тело находят в реке. Однако едва Кэмпион приступает к работе, как за первым убийством следует второе, а потом – и покушение на третье. Кто же уничтожает членов почтенного кембриджского семейства? Пол Бранд, один из совладельцев крупного лондонского издательства, найден убитым. Полиция подозревает в совершении преступления Майкла, кузена Пола, влюбленного в его жену. Однако старый друг семьи Кэмпион считает, что причины трагедии следует искать в таинственном исчезновении еще одного из совладельцев издательства, Тома Барнабаса. Он пропал двадцать лет назад, и полиции так и не удалось найти его… Марджери Аллингем Полиция на похоронах. Цветы для судьи (сборник) Mаrgery Allingham POLICE AT THE FUNERAL FLOWERS FOR THE JUDGE Печатается с разрешения Peters, Fraser & Dunlop Ltd и литературного агентства The Van Lear Agency LLC. © Margery Allingham, 1931, 1936 Школа перевода В. Баканова, 2016 © Издание на русском языке AST Publishers, 2016 Полиция на похоронах Моим семерым дядюшкам по отцовской линии Эта история и ее персонажи, а также пешеходный мостик через реку Гранту в окрестностях Гранчестерских лугов – вымышленные и не имеют никакого отношения к реальным событиям, живым людям или местам. Глава 1 «Здесь погребен благодетель» Когда один человек преследует другого на улицах Лондона, сей факт редко остается незамеченным окружающими, сколь бы тщательно ни скрывались преследователь или преследуемый от любопытных глаз. По меньшей мере четыре человека на улице Хай-Холборн заметили, что за Станиславом Оутсом, недавно произведенным в чин главного инспектора сыскной полиции, шел невысокий коренастый человек – потрепанный, угрюмый. Инспектор шагал, сунув руки в карманы и подняв воротник непромокаемого плаща так, что тот почти касался полей его помятой фетровой шляпы. Он сутулился, ноги промокли насквозь, и его поступь выражала крайнюю степень уныния. Случайный прохожий вряд ли бы сообразил, что невысокий господин в кургузом пиджаке идет именно за инспектором. Да и сам преследователь был бы весьма удивлен, если бы ему сообщили, что кто-то разгадал его намерения. Однако же мистер Картер, хозяин цветочной лавки возле здания «Национального провинциального банка», сразу узнал мистера Оутса и приметил бредущего за ним человека, о чем не преминул громко сообщить своей дочери, которая поджидала на улице фургон с экстренным выпуском «Ивнинг стэндарт» и уже набрала полные туфли воды, хлещущей из водосточного желоба. Швейцар, стоявший на ступеньках гостиницы «Англо-американ», тоже заметил двух господ и подумал не без гордости, что от его взгляда ничто не ускользнет. Старина Тодд, водитель последнего такси в ряду выстроившихся перед адвокатским двором машин (все они готовились к вечернему наплыву пассажиров), молча подивился сему зрелищу, поправил очки в тонкой стальной оправе и стал гадать, выдержит ли его единственная уцелевшая тормозная колодка этот окаянный дождь. Наконец, сам инспектор прекрасно отдавал себе отчет в происходящем: человеку, двадцать пять лет прослужившему в полиции, положено в два счета отличать преследователя от обычных прохожих. Безмолвный спутник, следовавший за ним на почтительном расстоянии, с тем же успехом мог идти по пятам. Да, инспектор знал, но не обращал внимания. Немало людей на свете могли желать ему зла и строить коварные планы на его счет, однако Оутс понимал: даже самый отчаянный головорез не станет осуществлять эти планы в столь людном месте и средь бела дня. Посему он шел дальше, предаваясь печальным думам. Инспектор – высокий добродушный человек, в целом подтянутый и полный сил, с едва наметившимся брюшком, – мучился лишь легким несварением и неприятным чувством, что удача от него отвернулась. Скоро непременно произойдет какая-то неприятность, думал он. Инспектор не относил себя к людям с богатым воображением, и все же предчувствие есть предчувствие. Его только что назначили главным инспектором сыскной полиции – случись беда, ответственность на нем теперь лежит немалая. Да еще этот дождь, и расстроенный желудок, погнавший его на прогулку, и опять этот треклятый дождь… Посреди ревущего на Холборнском виадуке урагана инспектор остановился и выбранил себя за неосмотрительную вылазку на улицу. Загадочный преследователь тревожил его сейчас меньше всего. Черт бы побрал этот дождь! Все гостиницы остались далеко позади, а питейные заведения открывались только через полтора часа – спасибо дорогому правительству, чрезмерно обеспокоенному вопросами нравов. Мокрые насквозь брюки липли к лодыжкам, а когда Оутс рывком поправил воротник плаща, с полей фетровой шляпы прямо за шиворот хлынул целый водопад. Выходов из сложившегося положения было множество. Инспектор мог сесть в такси и уехать обратно в Скотленд-Ярд, или в какой-нибудь ресторанчик, или отель, где его бы накормили и обогрели, но настроение у него было вконец испорчено, и теперь он злобно озирался по сторонам. Неужто самый мокрый констебль на участке не найдет себе укрытия, какой-нибудь уютной гавани среди серых конторских дебрей? Неужто не отыщет уединенного, пусть и слегка пыльного закутка, где можно обсохнуть, согреться, а то и выкурить запретную трубочку? В Лондоне, как и в любом старом городе, который тысячелетиями строился и перестраивался, есть множество подобных уголков – крошечных, всеми забытых местечек, сокрытых среди каменных громадин частной собственности и по чьему-то недосмотру до сих пор принадлежащих обществу. Стоя на виадуке, Станислав Оутс мысленно отправился в прошлое, в те давние времена, когда он был простым лондонским констеблем, только-только приехавшим в столицу из провинции. Уж конечно, он не раз ходил по этим унылым улицам, возвращаясь домой после патрулирования холборнского участка, и уж конечно, здесь найдется укромный уголок, где в молодости он готовился к весенним устным экзаменам, наводившим ужас на всех молодых полицейских, или строчил приукрашенные донельзя рассказы о своих похождениях доверчивой и прекрасной Мэрион, жившей тогда еще в Дорсете. Хотя с тех пор дома вокруг изменились, характер местности остался прежним. Память возвращалась к Оутсу, и забытые городские пейзажи проступали сквозь пелену лет. Внезапно он вспомнил затхлый дух теплых мешков и горячих труб. Перед глазами сразу встала темная подворотня с кругляшком света в конце, красная дверь, подпирающее ее ведро и рядом – статуя. Настроение мгновенно улучшилось, и Станислав Оутс двинулся в путь. Очень скоро резкий поворот привел его к узкой арке, втиснутой меж роскошных дверей двух торговых контор. Брусчатка в проходе была потертая, узкие камни налезали друг на друга, а на выбеленной стене висела небольшая щербатая табличка. Надпись, частично скрытая пылью, а частично – темнотой, гласила: «К могиле». По этому проходу инспектор Станислав Оутс и устремился без всякого промедления. Ярдов через пятнадцать он попал в небольшой дворик, который выглядел точь-в-точь как в его молодости (и, между прочим, как сто лет назад). Черно-коричневые дома поднимались к угрюмому серому небу, образуя узкий двор-колодец. Виновником появления этой вентиляционной шахты посреди плотно застроенного квартала был каменный истукан в камзоле и чулках, занимавший бо?льшую часть двора и стоявший на клочке жухлой травы за невысокой оградкой. Надпись на постаменте предостерегала всех любопытных: Сэр Томас Лиллипут Купил здесь землю, чтоб Уснуть навек под ней. Его останки не тревожь, Дабы потом твой прах Не знал бы доли сей. Лорд-мэр Лондона, год 1537-й. Ниже, уже более современным шрифтом, было начертано следующее: Здесь погребен благодетель, Никто да не потревожит прах его. По всей видимости, благочестивые и суеверные лондонские магнаты последующих столетий настолько чтили память сэра Томаса, что от греха подальше решили строиться вокруг его останков, а не прямо над ними. Строители, однако, нашли дворику практическое применение: отсюда в некую древнюю контору, расположившуюся в восточной части квартала, вносили уголь. Вышеупомянутая красная дверь вела в каморку с древней топкой. Между косяком и дверью, не давая последней закрыться, как всегда стояло ведро; причем инспектору, поддавшемуся ностальгии, почудилось, что это самое ведро подпирало дверь и двадцать лет назад. Он бы ничуть не удивился, если бы узнал, что и кочегарит здесь до сих пор старик Фокси, – имя всплыло в памяти с поразительной ясностью. Уныние инспектора стремительно рассеивалось, и он бойкой пружинистой походкой направился прямиком в котельную, едва сдержав безумный порыв поддать ногой ржавое ведро. – А вот и наш клиент, дорогой Ватсон, – раздался из темноты высокий мужской голос. – Силы небесные! Доблестная полиция! Подскочив на месте от неожиданности, Станислав Оутс тут же развернулся и обнаружил перед собой молодого человека, устроившегося на груде хлама возле теплой печи. Узкий луч света из топки осветил лицо незнакомца, – и у инспектора невольно вырвался вздох облегчения. Его взору предстало длинное худощавое тело, увенчанное крупной головой. Бледное лицо наполовину скрывали массивные очки в роговой оправе, а завершала нелепый облик старомодная охотничья шляпа с двумя козырьками и отложными ушами. Главный инспектор сыскной полиции Станислав Оутс захохотал. А ведь еще десять минут назад ему казалось, что он навсегда лишился дара внезапно поддаваться веселью! – Кэмпион! От кого вы скрываетесь на сей раз? Молодой человек не без труда сошел с трона и протянул ему руку. – Поджидаю клиента, – молвил он. – Вот уже полчаса как сижу на этом самом месте. А вы тут какими судьбами? – Забрел в поисках тепла и тишины, – проворчал инспектор. – У меня от этой погоды печенка расшалилась. Он снял плащ, резко его встряхнул и расстелил на троне мистера Кэмпиона. Затем повторил те же действия со шляпой и встал почти вплотную к котлу, так, чтобы только не обжечься. Его приятель наблюдал за этими действиями с выражением легкого недоумения на растерянном лице. – Ну надо же, – произнес он. – Объясните все-таки, что вы тут забыли? Бывалый полицейский отправляется в сентиментальное путешествие по местам боевой славы? Главный инспектор лондонской сыскной полиции посещает место, где совершил свое первое задержание? Простите за столь навязчивые расспросы, Станислав, но, как уже говорилось, я жду клиента – точнее, клиентку. Заслышав ваши тяжелые шаги, я было решил, что это топает моя таинственная незнакомка. И, признаться, моя душа невольно ушла в пятки. Инспектор окинул его внимательным взглядом. – С какой стати вы так вырядились? Мистер Кэмпион снял с головы чудовищное твидовое сооружение и с любовью его осмотрел. – По дороге сюда я заглянул в «Беллокс», и мой взгляд невольно зацепился за эту шляпу. Один окружной викарий якобы заказывает у них такую каждый год, чтобы охотиться в ней за крысами. Разве я мог пройти мимо? Идеальный аксессуар для задушевной беседы с романтической особой, не находите? Инспектор ухмыльнулся. Тепло уже начало согревать его продрогшие кости, и к нему быстро возвращалось привычное добродушие. – Какой вы все-таки удивительный человек, Кэмпион! Вас можно застать в самых неожиданных местах. Признаться, я считал, что про этот укромный уголок знают всего несколько человек на весь город. Впервые за двадцать лет я посещаю это место – и встречаю здесь вас, да еще при полном параде! Как вам это удается? Кэмпион задумчиво опустил отложные уши охотничьей шляпы. – Мне это местечко подсказал старый добрый Лагг. Он, знаете ли, до сих пор у меня работает. Помесь бульдога и femme-de-chambre[1 - Горничная (фр.). – Здесь и далее примеч. пер.]. Я попросил его посоветовать подходящее место для разговора с юной леди, которую самым жестоким образом дезинформировали: она убеждена, что я – частный детектив. Инспектор постучал трубкой по котлу. – Каких только слухов не ходит о вашей персоне! И кто же вы теперь, позвольте узнать? Кэмпион взглянул на него с укоризной. – Я – заместитель авантюриста. Недурно, а? Это я сам придумал на днях. Великолепно меня характеризует. Инспектор мрачно покачал головой. – Надеюсь, больше никаких чаш? В прошлый раз вы изрядно меня напугали. Однажды вы угодите в беду, ей-богу. Молодой человек просиял. – Что вы разумеете под «бедой», интересно? Инспектор не улыбнулся. – Под «бедой» я разумею вот это. – Он указал сквозь открытую дверь на статую, под которой покоился прах Томаса Лиллипута. – Впрочем, вам-то памятник вряд ли поставят. Что стряслось на сей раз? Очередной скандал в высших кругах? Или разоблачаете шпионский заговор? – Ни то, ни другое, – с сожалением ответил мистер Кэмпион. – Я пришел сюда с ребяческим намерением пустить пыль в глаза. И заодно – отыграться. Я встречаюсь здесь с молодой леди, о чем сказал уже, наверно, раз шесть. Но вас я не гоню. Мы с ней не знакомы, а вы даже придетесь кстати – для антуража. Не затруднит ли вас сходить на улицу и попросить у одного из своих подчиненных шлем? Тогда она не усомнится в моей правдивости, когда я вас представлю. Мистер Оутс насторожился. – Если к вам идет какая-то легкомысленная особа, не вздумайте говорить ей, кто я такой, – предостерег он. – Вы так и не рассказали о цели вашей встречи. Мистер Кэмпион выудил из нагрудного кармана листок плотной серой бумаги. – Вот письмо от адвоката. Сколько нынче адвокаты дерут за одно письмо? Шесть шиллингов восемь пенсов? Ну же, читайте. Длинные слова я вам объясню. Инспектор взял письмо и стал читать, тихо бормоча себе под нос: Кембридж, Квинс-роуд, Соулс-корт, 2 Дорогой Кэмпион! Я всегда был убежден, что первым обратишься за моей профессиональной помощью ты, а не наоборот. Однако судьба – как всякая особа женского пола – непредсказуема, и именно в интересах милой (в буколическом смысле) особы я хочу прибегнуть к твоим услугам. Когда я объявил о своей помолвке, ты написал мне длинное письмо, богато сдобренное любопытнейшими фактами, – и потому я смею надеяться, что ты еще не позабыл об этой истории. А если вдруг позабыл, то напоминаю, что обручен с мисс Джойс Блаунт, которая в настоящий момент остро нуждается в твоей помощи. Вероятно, я уже говорил, что бедное дитя сейчас подвизается на поприще внучки и по совместительству компаньонки в доме своей двоюродной бабки, чудовищной престарелой Гекубы, вдовы покойного доктора Фарадея, который возглавлял наш с тобой колледж Святого Игнатия (примерно с 1880 года). Это огромное семейство, почти все члены которого уже в летах, и мне страшно даже представить, с чем вынуждена мириться Джойс по долгу службы. Однако перейду к делу. Джойс крайне обеспокоена исчезновением своего дяди, Эндрю Сили – одного из домочадцев, который пропал около недели назад. С пропавшим дядей я знаком – неприятный тип и приживала, как и большинство членов вышеупомянутого семейства. Мне-то кажется, что он выиграл на скачках (этот второсортный вид спорта у него в большом почете) и решил отдохнуть недельку от ежовых рукавиц тетушки Фарадей. Джойс, однако, не только прелестна, но и весьма своевольна. Она вознамерилась поехать в Лондон (приезжает завтра, в четверг, 10-го) и проконсультироваться там с каким-нибудь специалистом. Я решил сделать то малое, что в моих силах: дать ей твое имя и адрес, а тебя предупредить письмом. Должен отметить, что Джойс – весьма романтическая особа, а жизнь ее сера и скучна. Полагаю, она получит массу приятных впечатлений от одного того, что увидит ищейку живьем – а еще лучше, ищейку за работой. Очень тебя прошу доставить ей такое удовольствие, я навеки буду перед тобой в долгу. Твой преданный друг и должник, Маркус Фезерстоун. P.S. Жаль, меня не будет в Лондоне — ????? ?????µ??[2 - «О, если бы я был» (греч.). Из эпиграмм Платона, цитируемых Диогеном Лаэртским.]– я бы не устоял перед соблазном и подслушал бы вашу беседу. P.P.S. Гордон, которого ты наверняка помнишь, наконец-то отправился укреплять влияние Британской империи в Индии – и благополучно укрепит, не сомневаюсь. Хендерсон пишет, что «продулся в пух». Что бы это ни значило, я не удивлен. Инспектор аккуратно сложил письмо и вернул Кэмпиону. – Не внушает мне доверия этот ваш приятель, – сказал он и тут же добавил: – Парень-то, наверное, не промах, да вот только в суде от него проку не будет, и я бы с таким связываться не стал. Одна болтовня, а толку – чуть. Он считает себя всезнайкой и действительно что-то разумеет в книгах и мертвых языках, но сможет ли ваш друг внятно объяснить судье, почему обвиняемый решил сочетаться браком с истицей в 1927 году в Чизике, при том что он уже женился на первой свидетельнице в 1903-м? Бьюсь об заклад – не сможет! Мистер Кэмпион кивнул. – Полагаю, вы правы. Впрочем, солиситор из него вышел недурной. Но кембриджские судебные процессы чересчур изысканны, простым смертным не по зубам. Надеюсь, эта особа все-таки явится на встречу. Я велел Лаггу отправить ее сюда сразу, как она прибудет на Боттл-стрит. Мне подумалось, что прогулка по лондонским подворотням преподаст ей наглядный, безопасный и душеполезный урок. Девушка, принявшая предложение Маркуса, наверняка умом не блещет. Да и ее тревоги представляются мне нелепыми. Допустим, этот ее дядя – крайне неприятный тип – действительно пропал. Зачем его искать? Я планирую усесться на это удобное сооружение, водрузить на голову шляпу крысолова и отпускать едкие комментарии о дядюшке Эндрю. Потрясенная юная особа вернется к Маркусу и расскажет все как было. Тот решит, что я стремительно теряю рассудок, вычеркнет мое имя из адресной книги и наконец от меня отвяжется. Как работа? Инспектор пожал плечами. – Грех жаловаться. Правда, сколько себя помню, продвижение по службе никогда мне даром не проходило. Жду неприятностей. – Тихо! – вдруг зашипел Кэмпион. – Идет! Оба умолкли. В подворотне раздались шаги. Обладатель неуверенной поступи дошел почти до самого дворика, затем немного попятился. – Хромоногий помощник бакалейщика в ботинках девятого размера и с манильской сигарой в зубах, – пробормотал Кэмпион, надевая твидовую шляпу. – Ботинки – «удобные и практичные», – чуть серьезней добавил он. – Ничего себе избранница у Маркуса!.. Ну, прямо английская роза. Мистер Оутс выглянул в приоткрытую дверь. – А! Да это же мой преследователь. Мистер Кэмпион вопросительно приподнял бровь. – Он за мной от самого Скотленд-Ярда шагает. Признаться, я из-за этой мерзкой погоды совсем про него забыл. Он, верно, все это время торчал на улице, ждал, когда я выйду. Либо у него на меня зуб, либо он хочет предложить очередную безумную идею касательно того, как надо раскрывать преступления. Просто диву даешься, сколько людей любит на досуге изобретать новые приемы и методы уголовного сыска. Пойду перекинусь с ним парой слов. Дождь ненадолго прекратился, однако холодное небо все еще было затянуто тучами. Станислав Оутс вышел во двор, заглянул в подворотню и шагнул обратно. Кэмпион встал в дверях котельной, чтобы наблюдать за происходящим: высокий и изысканно одетый, но в нелепой твидовой шляпе на макушке. Шаги раздались вновь, и мгновение спустя во дворе появился коренастый человек, отмеченный печатью утраченной респектабельности. У него было красное одутловатое лицо, грубая кожа и глубокие морщины, за которыми почти не видно было естественной правильности черт. Костюм – засаленный и поношенный – промок насквозь и оттого приобрел совсем уж непрезентабельный вид. Незнакомец украдкой озирался по сторонам; при этом чувствовалось в нем что-то свирепое, грубое, а его налитые кровью глаза смотрели на инспектора уверенно и дерзко. – Мистер Оутс, – сказал он, – нам необходимо поговорить. Я хочу сообщить нечто такое, что может избавить вас и ваших друзей от серьезных неприятностей. Инспектор молча ждал продолжения. У его преследователя был на удивление низкий голос и грамотная, хорошо поставленная речь: мистер Кэмпион заинтересовался и невольно вышел из укрытия. Незнакомец, явно ошарашенный его появлением и неординарным внешним видом, резко умолк и разинул рот. – Не знал, что у вас компания, – буркнул он. – Боитесь свидетелей? – осведомился Оутс. Мистер Кэмпион снял шляпу и вышел во двор. – Если хотите, я уйду, инспектор, – сказал он Оутсу. Все трое замолчали. Вдруг из подворотни послышался перестук каблучков: прибыла клиентка мистера Кэмпиона. В следующий миг она появилась во дворе. Ожидания Кэмпиона не оправдались: то была высокая стройная девушка, одетая со вкусом и в лучших провинциальных традициях. Кроме того, она оказалась весьма молода – «младшая сестра какого-нибудь хорошего человека», как справедливо заметил потом инспектор. Не красавица: рот великоват, карие глаза глубоко посажены. И все же внешность у нее была определенно интересная и по-своему очень привлекательная. Маркус сразу же вырос в глазах Кэмпиона. Молодой человек порадовался, что успел снять «шляпу крысолова», и учтиво протянул девушке руку. – Мисс Блаунт? Меня зовут Кэмпион. Простите, что доставил вам такое беспокойство… Больше он ничего сказать не успел. Взгляд юной особы остановился на двух других присутствующих; при виде коренастого незнакомца кровь внезапно отлила от ее лица, и на нем появилась гримаса ужаса. В следующий миг она неловко попятилась и чуть не упала. Кэмпион схватил ее за руку, тут же к ним подскочил и инспектор Оутс. – Осторожней! – сказал он девушке, а сам принялся искать по карманам фляжку. – Наклоните голову. Сейчас все пройдет. Через несколько секунд она пришла в себя. – Ох, простите, пожалуйста! Все уже хорошо. Где он? Инспектор и мистер Кэмпион обернулись: их новый знакомец исчез, а в подворотне раздавались его быстро удаляющиеся шаги. Оутс поспешил было следом, выбежал на улицу, но там уже вовсю бурлила вечерняя жизнь и на тротуарах толпились люди. Таинственный преследователь Оутса, так напугавший девушку, бесследно испарился. Глава 2 Дядюшка Эндрю В такси, когда они ехали по скользким улицам к дому мистера Кэмпиона на площади Пикадилли по адресу Боттл-стрит, 17А, мисс Джойс Блаунт взглянула на молодого человека, сидевшего рядом, и на инспектора, который сидел напротив, и без зазрения совести, с очаровательной юной улыбкой на устах солгала. – Нет-нет, ну что вы! – ответила она на осторожный вопрос инспектора. – Откуда я могу знать этого человека! – Ее щеки слегка порозовели. Мистер Кэмпион был озадачен, и его приятное, чуть отрешенное лицо исказилось в пародии на лихорадочную работу мысли. – Но позвольте… Когда вы его увидели, я подумал, что вас вот-вот хватит удар. А придя в себя, вы сразу спросили: «Где он?» Хотя румянец на щеках девушки усилился, улыбалась она по-прежнему невинно и очаровательно. – Нет-нет! – звонко пролепетала она. – Вы, верно, ослышались. Я даже не успела его толком рассмотреть. Да и как мы можем быть знакомы? – В тоне мисс Блаунт появился намек на резкость: она явно предпочла бы закончить этот разговор. Инспектор вопросительно взглянул на приятеля, но его лицо за огромными очками ничего не выражало. Мисс Блаунт поразмыслила над сложившейся ситуацией, затем вновь повернулась к Кэмпиону. – Послушайте, я, кажется, поставила себя в глупое положение. Я вся на нервах, да еще с утра маковой росинки во рту не было. Утром выскочила из дома без завтрака, а пообедать не успела. Неудивительно, что у меня закружилась голова! – Она умолкла, осознав, что ее оправдания звучат не слишком убедительно. Впрочем, мистера Кэмпиона они как будто устроили. – Голодать – очень опасно, – назидательно проговорил он. – Если Лагг об этом проведает, вас ждет строгий выговор, не сомневайтесь. Знавал я одного джентльмена, – продолжал он со всей серьезностью, – который из-за нервов, умственного напряжения и по прочим уважительным причинам долгое время ничего не ел. Бедняга совсем отвык от еды. И вдруг ему пришлось побывать на званом ужине. Только представьте: тут тебе и суп, и закуски, и горячее… Бедный малый совсем растерялся. Устричные раковины рассовывал по карманам смокинга. Какое это было фиаско! Инспектор с отсутствующим видом слушал обычную трепотню Кэмпиона, но девушка, ничего не знавшая о причудах молодого человека, невольно бросила на него удивленно-подозрительный взгляд и осведомилась: – А вы точно тот самый мистер Кэмпион, друг Маркуса? Он кивнул. – Мы с Маркусом вместе учились. Бурная молодость, знаете ли… Мисс Блаунт рассмеялась – резко и чуть нервно. – Бурная молодость – это не про Маркуса! Или теперь он другой человек. – Она как будто сразу пожалела о сказанном и постаралась сменить тему, перейдя к главному: – Я приехала просить вас о помощи. Маркус, конечно, вам уже написал… Боюсь, у вас могло сложиться неверное представление о моем деле. Он не принимает случившееся всерьез. Но поверьте, все очень серьезно, очень! – В голосе мисс Блаунт засквозила искренность, немного удивившая и даже напугавшая ее спутников. – Мистер Кэмпион, вы ведь частный детектив. Я про вас слышала еще до Маркуса, от знакомых в Суффолке… Джайлз и Изабель Паджет – ваши друзья, не так ли? Выражение праздного слабоумия мгновенно исчезло с лица мистера Кэмпиона. – О да! – живо ответил он. – Милейшие люди, лучше на всем свете не сыскать! Послушайте, будем говорить начистоту. Я не детектив. Если вам нужен детектив, то обратитесь к инспектору Оутсу, он теперь большая шишка в полиции. Я – профессиональный искатель приключений, в самом хорошем смысле этого слова. Если моя помощь вам по-прежнему нужна, я готов ее оказать. Что стряслось? Инспектор, поначалу раздосадованный тем, что Кэмпион так запросто выдал его юной особе, быстро успокоился. Девушка обезоруживающе улыбнулась и сказала: – Полицию лучше не вовлекать. Ничего, что я так говорю? Вы не обижаетесь? Оутс засмеялся. – Напротив, я очень рад! Мы с Кэмпионом давние друзья, только и всего. Похоже, сдается, он-то вам и нужен. Приехали! Я вас покидаю, Альберт. Мистер Кэмпион беззаботно взмахнул рукой. – Давайте, бегите! Если я попаду в беду, то обещайте на всякий случай посадить меня за решетку – до тех пор, пока опасность не минует. Инспектор отбыл. Кэмпион стал расплачиваться с таксистом, а девушка тем временем оглядывалась по сторонам. Они стояли в глухом переулке рядом с Пикадилли, прямо возле полицейского участка. Справа от входа в участок была дверь со стеклянными вставками (сквозь нее виднелась деревянная лестница) под номером 17А. – Когда я сюда приехала днем, – сказала мисс Блаунт, – то испугалась, что вы пригласили меня в полицейский участок. А потом с облегчением поняла, что вы живете над ним. – Она помедлила. – Знаете… дверь мне открыл весьма странный человек. Он объяснил, где вас найти. Мистер Кэмпион ничуть не смутился. – В старой форме, не так ли? Лагг надевает ее только в том случае, если хочет произвести впечатление. Девушка уверенно посмотрела ему в глаза. – Маркус вам сказал, что я – с заскоками, верно? И вы решили меня развлечь? – Не будем смеяться над ошибками великих, – произнес мистер Кэмпион, провожая наверх свою спутницу. – Даже пророк Иона допустил неловкую оплошность, если помните. Я сейчас совершенно серьезно говорю. Через два пролета на лестнице появился ковер, а на стенах – деревянные панели. Мистер Кэмпион и мисс Блаунт остановились на третьем этаже перед тяжелой дубовой дверью. Молодой человек извлек из кармана ключ, открыл дверь и провел свою новую знакомую через узкий коридор в небольшую гостиную, чем-то похожую на комнату кембриджского общежития, но уютно и со вкусом обставленную. Впрочем, на стенах висели трофеи самого диковинного рода: таких не могло быть ни у одного, даже самого одаренного и многообещающего студента. Девушка села в мягкое кресло у камина. Мистер Кэмпион нажал кнопку звонка. – Давайте поедим, – предложил он. – У Лагга есть любопытнейшая теория: вечерний чай с обильной закуской – это единственный прием пищи, ради которого стоит жить. Мисс Блаунт хотела было воспротивиться, но в эту секунду в гостиной появился Лагг, слуга, камердинер мистера Кэмпиона и вообще мастер на все руки. То был высокий здоровяк с бледным, весьма мрачным, даже скорбным лицом, украшенным невероятно пышными черными усами. Он был без пиджака, в одной рубашке, и оттого страшно сконфузился, увидев гостью. – Ох ты ж, я не знал, что у вас компания! – пробормотал он и одарил девушку неким подобием улыбки. – Простите, мисс, я не одет… – Ерунда какая, – отрезал Кэмпион. – На вас же усы! Это, кстати, недавнее приобретение, – добавил он, оборачиваясь к Джойс. – Нам идет, не находите? В попытке передать свою детскую радость Лагг приобрел еще более скорбный вид. – Очень красиво! – выдавила девушка, не вполне понимая, какого ответа от нее ждут. Мистер Лагг едва ли не покраснел. – Мне тоже нравится, – скромно признал он. – Чаю? – обратился Кэмпион к своему слуге. – Эта юная леди со вчерашнего вечера ничего не ела. Сообразите что-нибудь на стол, Лагг. На мрачном лице здоровяка отразилось подобие оживления. – Не беспокойтесь, я все устрою в лучшем виде. За массивными очками мистера Кэмпиона мелькнула легкая тревога. – Только никакой селедки! – Будь по-вашему. Ох уж мне эти барские замашки… – заворчал Лагг, удаляясь на кухню. На пороге он вдруг обернулся и спросил гостью: – Уж вы-то наверняка не отказались бы от консервированной селедки в томатном соусе, а? Увидев гримасу на ее личике, он молча прошаркал в коридор и закрыл за собой дверь. Джойс поймала взгляд мистера Кэмпиона, и оба рассмеялись. – Какой чудесный! – воскликнула она. – Само очарование, особенно когда узнаешь его поближе. Между прочим, бывший вор. Дела давно минувших дней… нынче он совсем потерял хватку. Все ворчит, что к плохому быстро привыкаешь: если изо дня в день покидать дом только через дверь, волей-неволей утратишь навыки. Лагг работает у меня уже несколько лет. И вновь девушка обратила на мистера Кэмпиона серьезный проницательный взгляд. – Послушайте, вы действительно готовы мне помочь? Боюсь, случилось нечто ужасное – или вот-вот случится. Вы мне поможете? Вы… в самом деле… как это лучше сказать… Мистер Кэмпион кивнул. – Профессионал я или просто валяю дурака? Понимаю ваши сомнения. Смею вас заверить, что я – первоклассный профессионал. На мгновение его взгляд за стеклами массивных очков стал таким же серьезным, как ее собственный. – Без шуток. Не сказать, что мой дружелюбный идиотизм совсем уж напускной, вовсе нет. Но это непременная составляющая моего успеха. Я честен, аккуратен и темен, как следующий победитель скакового дерби. И я сделаю для вас все, что в моих силах. Но сначала вы должны рассказать, в чем, собственно, дело. Он вытащил из кармана письмо и быстро пробежал его глазами. – Пропал ваш дядюшка, не так ли? И вы обеспокоены его исчезновением, я прав? Мисс Блаунт кивнула. – Знаю, звучит странно… Мой дядя – взрослый человек и вполне способен о себе позаботиться, но в доме творится не пойми что, и меня не покидают дурные предчувствия. Я так перепугалась, что заставила Маркуса дать мне ваш адрес. Понимаете, мне нужен человек, который еще не успел испортить отношения с моей семьей, но при этом не питал бы излишних восторгов по отношению к Кембриджу и моей двоюродной бабке. Кэмпион сел в кресло напротив. – Начнем с вашей семьи, – сказал он. – Они ведь ваши дальние родственники, не так ли? Она наклонилась вперед и чуть прищурила карие глаза, всей душой желая как можно доходчивей рассказать о своем деле. – Вы, конечно, сразу всех не запомните, но общее представление о нашем семействе должны составить. Первым делом расскажу о моей двоюродной бабушке, Каролине Фарадей. Описать ее очень трудно, но пятьдесят лет тому назад она блистала в обществе и была женой доктора Фарадея, возглавлявшего тогда колледж Святого Игнатия. В прошлом году ей исполнилось восемьдесят четыре, и она по-прежнему полна жизни – в отличие от остальных обитателей поместья, – и безраздельно властвует в доме, как королева Елизавета и Папа Римский, вместе взятые. Слово миссис Каролины – закон. Еще есть дядя Уильям, ее сын, – продолжала Джойс. – Ему шестьдесят с небольшим, много лет назад он вложил все свое состояние в какую-то аферу и прогорел. Пришлось вернуться в родные пенаты, под мамино крыло. Миссис Каролина обращается с ним как с нерадивым семнадцатилетним подростком, и ему это порядком надоело. Дальше – тетя Джулия, его сестра, дочь миссис Фарадей. Замужем никогда не была, всю жизнь прожила в поместье и никуда толком не выезжала. Ну, вы знаете таких женщин. Мистер Кэмпион принялся что-то чиркать на обратной стороне извлеченного из кармана конверта. – Ей под пятьдесят, как я понимаю? – уточнил он. Девушка задумалась. – Трудно сказать наверняка. Она… в общем, такая типичная старая дева. Мистер Кэмпион благожелательно взглянул на гостью. – И наверняка с тяжелым характером? Джойс кивнула. – Немножко. Еще есть тетя Китти, младшая сестра тети Джулии. Она была замужем, но муж погиб и оставил ее без денег. Через нее-то я и попала в семью. Моя мама приходилась ей золовкой. Родители рано умерли, и тетя Китти взяла меня к себе. Когда с ее мужем случилась беда, я нашла работу, но миссис Каролина сама послала за мной, и с тех пор – уже года полтора – я работаю в доме компаньонкой или вроде того… Оплачиваю счета, ухаживаю за цветами, читаю вслух и все такое. Иногда играю с дядей Уильямом в шахматы. – Словом, весело проводите время, – пробормотал мистер Кэмпион. Она засмеялась. – Я не жалуюсь. – Погодите, а дядя Эндрю здесь при чем? У него фамилия Сили. – Я как раз хотела рассказать. Понимаете, он мне не родной дядя. Он – сын младшего брата миссис Каролины. Эндрю потерял все деньги в той же афере, что и Уильям, и примерно в то же время переехал в поместье. Это случилось лет двадцать назад. – Двадцать лет! – поразился мистер Кэмпион. – И что же, они все это время бездельничали? Простите, но я очень удивлен. Джойс помедлила. – С работой у них как-то не складывалось… И мой двоюродный дед, по всей видимости, это понимал: потому-то и оставил все жене, а не детям, хотя у той и так было приличное состояние. Я должна еще кое-что объяснить, пока не перешла к главному: миссис Каролина действительно всем заправляет. Уклад жизни в особняке не менялся с тех пор, как она в нем поселилась – году в 1870-м. Там все работает как часы. Никто не опаздывает к обеду, режим строжайший. По воскресеньям все едут в церковь – большинство в «Даймлере» 1917 года, но кто-то один едет с миссис Фарадей в «Виктории», если на дворе лето, или в «Брогаме», если зима. Старику Кристмасу, кучеру, примерно столько же лет, сколько ей самой. Разумеется, их знает вся округа, поэтому движение приостанавливают, и они не испытывают никаких неудобств. Глуповатое лицо мистера Кэмпиона озарилось. – О! Так я же их видел! Мы с Маркусом вместе учились в Кембридже, как вы знаете. Я не раз заставал на дороге торжественную процессию. Но ведь это было тысячу лет назад! – Если вы помните серого коня, так это тот же самый. Пекер. Незаменимый Пекер. Итак, на чем я остановилась… Ах да. Мы все живем в старом доме дедушки Фарадея на Трампингтон-роуд, сразу за городом. Такой большой особняк в форме буквы «Г», что стоит на углу Орфей-лейн. Вокруг возведена высокая каменная стена. Миссис Фарадей хочет сделать ее еще выше, потому что в наше время пассажиры двухэтажных автобусов могут заглянуть внутрь. – «Обитель Сократа», – произнес мистер Кэмпион. Она кивнула. – А вы откуда знаете? – Ну что вы, это же достопримечательность. По крайней мере, раньше была – когда я учился. Да-да, я хорошо помню дом. Итак, теперь расскажите о дяде Эндрю. Его гостья сделала глубокий вдох. – Все случилось на прошлой неделе, за ужином. Мне неловко это говорить, но вы, думаю, поймете. Моя двоюродная бабка со всеми домочадцами обращается одинаково: как с нерадивыми детьми. А поскольку они уже в возрасте и довольно обидчивы, то без конца вступают в перепалки. Все, кроме тети Китти. Она просто милая беспомощная старушка. Тетя Джулия ею распоряжается, как хочет. Заодно она пытается помыкать двумя дядями, и те ее на дух не переносят, как и друг друга. Бывает, они по нескольку дней подряд ругаются и препираются, слушать это невыносимо. В ту субботу как раз произошла такая ссора, и она бы разразилась прямо за столом, если бы не миссис Каролина: ссоры за едой у нее под строгим запретом, как утренние чаепития или музыка по воскресеньям. Так вот, за ужином – восемь блюд сменяют друг друга в полной тишине, ну, вы представляете, – когда обстановка накалилась почти до предела и дядя Уильям, плюнув на материнские запреты, вот-вот ударил бы дядю Эндрю ложкой по лбу, когда тетя Китти тихо рыдала над салатом, а тетя Джулия была на грани истерики, прямо посреди гостиной что-то оглушительно грохнуло. Я такого грохота в жизни не слышала. Тетя Китти завизжала, как маленький паровоз и выскочила из-за стола. Дядя Уильям громко выругался. Тетя Джулия едва не ударилась в истерику, а дядя Эндрю выронил вилку. Миссис Фарадей спокойно сидела за столом и постукивала по нему пальцами. У нее твердые костлявые пальцы, и звук получается такой, словно она надевает на них маленькие наперстки из слоновой кости. Она тихо сказала: «Сядь, Китти», а потом повернулась к дяде Уильяму и изрекла: «Как нехорошо! Ты прожил в моем доме столько лет, а до сих пор не усвоил, что я не терплю непристойностей за столом. Пора бы вам всем запомнить, что каждые пятнадцать лет в часах падают гири». Дядя Уильям только пробормотал: «Да, матушка», и до конца ужина никто больше не произнес ни слова. – После ужина вы открыли дверцу напольных часов и увидели, что гири в самом деле упали, – сказал мистер Кэмпион. – Вот так работают настоящие ищейки – быстро. Джойс кивнула. – В деревянном дне была порядочная вмятина. Я спросила Элис – горничную, которая проработала в доме чуть ли не всю жизнь, – и она подтвердила, что со дня последнего падения гирь как раз минуло пятнадцать лет. А еще в тот вечер она была последней, кто видел гири, – они бесследно пропали! Знаю, вам это покажется ненужной подробностью, но я рассказываю все по порядку, иначе и сама собьюсь, и вас запутаю. Тут она была вынуждена остановиться: в гостиную вошел Лагг в великолепном сером кардигане. Он катил перед собой сервировочный столик, заставленный множеством его излюбленных яств. – А вот и закуски, – с простительной гордостью произнес он. – Креветки в горшочках, паштет из анчоусов, яйца и превосходная ветчина. Я заварил чаю. Сам-то я люблю какао, но вам заварил чаю. Приятного аппетита. Кэмпион жестом попросил его удалиться, и Лагг ушел, по дороге бурча что-то про неблагодарных хозяев. – Из вашего описания «Обители Сократа» я делаю вывод, что Лагга туда лучше не пускать, – заметил мистер Кэмпион. Джойс мрачно взглянула на него. – Да уж, пожалуй. За едой она продолжила свой рассказ. Лицо у нее было оживленное, но нервы давали о себе знать: заподозрить ее во лжи или любви к распространению сенсационных слухов было невозможно. – Дядя Эндрю исчез в воскресенье. Если бы вы были хорошо знакомы с укладом нашей жизни, то поняли бы, что это само по себе удивительно. В воскресенье все домочадцы находятся под неусыпным наблюдением миссис Каролины, и если уж кто захочет незаметно исчезнуть, то выберет для этого другой день. В тот раз был мой черед ехать с ней в карете. Миссис Каролина до конца мая катается в «Виктории». Мы выезжаем минут за двадцать до остальных, а они потом делают еще круг по окрестностям, чтобы приехать на место после нас. В то воскресенье тетя Джулия и тетя Китти были уже дома, когда мы вернулись. Миссис Каролине это пришлось не по душе: она убеждена, что автомобильные прогулки идут им на пользу. Оказалось, дядя Эндрю и дядя Уильям пошли домой пешком. Опять странность: эта парочка всю неделю была на ножах. Миссис Каролина заинтересовалась случившимся и выразила надежду, что после такой прогулки они наконец научатся жить в мире, как подобает джентльменам. К обеду они оба не явились, хотя тетя Китти до последнего тянула с началом трапезы. Конечно, миссис Каролина была недовольна. Когда подали второе, в столовую вошел дядя Уильям, запыхавшийся и очень злой. Он был весьма удивлен тем, что дяди Эндрю до сих пор нет за столом. Если верить его рассказу, они с Эндрю пошли разными дорогами: последний хотел отправиться пешком и выбрал какой-то безумный маршрут – вроде бы через Шипс-грин, если не ошибаюсь. В конце концов они разругались и разошлись. Джойс умолкла и виновато поглядела на мистера Кэмпиона. – Вы же знаете, из-за какой ерунды порой ссорятся люди, которые друг друга недолюбливают. Он понимающе кивнул, и она продолжала: – Дядя Уильям не очень-то вдавался в подробности ссоры, потому что размолвки такого рода всегда стыдно вспоминать. Но, как мы поняли, виноват был дядя Эндрю. Он хотел вернуться домой через Гранчестерcкие луга – это огромный крюк. Дядя Уильям замерз и проголодался, поэтому вскоре не выдержал и заявил (или якобы заявил): «Отправляйся хоть ко всем чертям, я пойду один». Они расстались, и Уильям пришел домой, а Эндрю – нет. Больше мы его не видели. Он просто исчез – бесследно. Уехать дядя не мог, у него не было денег: в церкви ему даже нечего было положить в блюдо для пожертвований, пришлось брать в долг у тети Китти. Миссис Каролина ему много не дает, иначе он все спускает у букмекеров. – Еще не факт, что денег у него не было, – вставил мистер Кэмпион. – Он ведь мог выиграть на скачках. Иногда такое случается, знаете ли. – Нет, нет, тогда он еще ничего не выиграл! – пылко запротестовала Джойс. – Я вам не все рассказала. Моя двоюродная бабка считает, что ставить деньги на лошадей не только безнравственно и глупо, но и в первую очередь неприлично. Чтобы не выслушивать ее бесконечные нотации по этому поводу, мы все скрывали от нее дядино увлечение, как могли. Но время от времени она устраивала ему жуткие головомойки. Дядя Эндрю в какой-то момент терял терпение и начинал язвить, так что она, окончательно взбеленившись, отправляла его в свою комнату – подумать о своем поведении. Как несносного мальчишку. И он уходил. Вам, наверно, странно все это слышать… – виновато произнесла она. – Отнюдь, – вежливо ответил мистер Кэмпион. – Продолжайте. – Так вот, каждый вечер я обхожу спальни и проверяю, правильно ли Элис застелила кровати. Она всегда застилает их правильно, но миссис Каролина настаивает на проверке. Когда в то воскресенье я вошла в комнату дяди Эндрю, на его столе лежало три запечатанных письма, готовых к отправке, и одно недописанное. Видимо, он над ним работал, когда всех позвали вниз – ехать в церковь. Значит, он не собирался никуда уезжать, верно? Как бы то ни было, запечатанные письма я отправила по почте, а недописанное прикрыла блокнотом. Одно из посланий было адресовано его букмекеру, про остальные ничего не могу сказать, я не обратила внимания. Дядя Эндрю не появился и в понедельник, за завтраком миссис Каролина была очень сурова и зла. «Дурная кровь, Джойс, – сказала она мне. – Никакого понятия о личной дисциплине. Как только твой дядя явится домой, сразу же отправь его ко мне». Тетя Джулия и тетя Китти степенно молчали, хотя, помнится, тетя Китти сказала что-то про «бедного непутевого Эндрю», но Джулия тут же закрыла ей рот. Дядя Уильям вел себя образцово. Мне кажется, он даже рад тому, что дядя Эндрю пропал. Он прямо раздулся от собственной важности – осадить-то его теперь некому. К концу недели мы все, разумеется, порядком забеспокоились, и тетя Джулия предложила обратиться в полицию и объявить розыск, если это возможно. Но миссис Каролина пришла в ужас от этой идеи, и дядя Уильям ее поддержал. Она сказала, что потерять память Эндрю не мог, потому что ни с кем из семейства Фарадеев ничего подобного не случалось. Никакой полиции в своем доме она не потерпит, а если уж тетя Джулия так волнуется, то пусть разошлет письма родственникам и спросит, не видел ли кто Эндрю. Тут тетя Китти, ко всеобщему изумлению, заявила, что сделала это еще во вторник и никто ничего не знает. На некоторое время вопрос закрыли. Щеки у Джойс раскраснелись, и она заговорила быстрее: – А потом, в понедельник, произошло нечто очень странное. Дяде Эндрю пришла телеграмма. Элис принесла ее мне, такая у нас была договоренность: если помните, мы не хотели, чтобы миссис Каролина знала про ставки. В отсутствие дяди все телеграммы, пришедшие на его имя, приносили мне. Там было написано вот что: «Турецкий Ковер победил 75:1. Мои поздравления. Чек вышлю письмом. Сид». Послание от букмекера вряд ли помогло бы разрядить обстановку в доме, поэтому я молча положила телеграмму в ящик дядиного стола, а на следующее утро стала поджидать письмо с чеком. – Джойс уверенно и открыто посмотрела на мистера Кэмпиона. – Не только из любопытства. Я не держала конверт над паром – просто вскрыла, и все. Рассуждала я так: если деньги небольшие, то, скорее всего, дядя не станет за ними возвращаться, чтобы лишний раз не ругаться с матерью. Но если сумма крупная, то он наверняка следил за результатами скачек и захочет во что бы то ни стало забрать выигрыш. Увидев чек, я была потрясена. Дядя Эндрю выиграл почти семьсот пятьдесят фунтов! С легким сердцем я положила чек в тот же ящик, что и телеграмму. Теперь я была уверена, что дядя в ближайшее время вернется. А днем случилось еще кое-что – пустяк, в сущности, но я почему-то пришла в ужас. К нам наконец-то пришел часовщик. О напольных часах долго никто не вспоминал, и мастера вызвали не сразу. Так вот: гири бесследно исчезли. Джойс в нерешительности посмотрела на молодого человека. – Вы, наверное, думаете, что это не имеет отношения к делу? Мистер Кэмпион с самым серьезным видом откинулся в кресле. – Нет, почему же. Напротив, я с вами согласен. Неприятное происшествие. Вы, разумеется, стали искать гири? Расспрашивать домочадцев? – Да, конечно. Мы все обыскали. Они словно под землю провалились. А ведь гири – не иголка. – Прямо скажем, – кивнул Кэмпион. – Все это очень интересно. Когда вы решили обратиться за помощью? – Вчера, – ответила Джойс. – Я прождала весь вечер понедельника, потом весь вторник и все вчерашнее утро… С каждой минутой мне становится страшнее. Я пошла к миссис Каролине, но она по-прежнему не желает иметь дела с полицией. Тогда я убедила ее доверить дело Маркусу. Он, конечно, отнесся к моему рассказу снисходительно, однако, в конечном счете, дал мне ваш адрес. И вот я здесь. – Ох уж этот Маркус! – произнес мистер Кэмпион. – А он-то вообще при чем? Разве он еще не слишком молод и зелен, чтобы быть адвокатом столь почтенного семейства? Девушка улыбнулась. – Да, наверное. Вы только ему это не говорите. Вообще-то бабушкин солиситор – его отец, Хью Фезерстоун, но он уже настолько стар, что почти всю работу за него делает Маркус. – Понимаю. А почему, собственно, вы так хотите найти дядю Эндрю? Неожиданный вопрос слегка огорошил его гостью, и ответила она лишь через некоторое время. – Если откровенно, не очень-то хочу, – наконец вымолвила она. – В том смысле, что личных симпатий я к нему не испытываю. Дядя Эндрю – не самый приятный человек на свете. Впрочем, остальные члены семейства тоже недалеко ушли, кроме, наверное, бедной тетушки Китти и самой миссис Каролины, которая действительно заслуживает восхищения. В доме стало тише и спокойней без Эндрю. Но я ищу его, потому что мне страшно. Я хочу убедиться, что с ним все хорошо и не случилось что-нибудь ужасное. – Хм, – медленно произнес мистер Кэмпион. – Полагаю, вы предприняли какие-то шаги – начали наводить справки, к примеру? Он точно не лежит в ближайшей канаве с растянутой лодыжкой или не отсиживается в таверне «Кабан»? Она поглядела на него с укоризной. – Да, разумеется, мы начали поиски. Говорю же: он пропал. Я стараюсь не шуметь понапрасну, чтобы не привлекать лишнего внимания: в городках вроде Кембриджа сплетни распространяются очень быстро. Я боялась, что вы сочтете мою просьбу глупой и наглой, ведь еще ничего толком не случилось… Но… Ах, не знаю! Мне страшно… Мистер Кэмпион кивнул. – Вы боитесь, что с ним стряслась беда, не просто несчастный случай, а что-то страшное, – сказал он и вдруг без всяких обиняков спросил: – И вас гложет что-то еще, верно? Теперь инспектора с нами нет. Расскажите: почему вас так напугал тот человек в подворотне? Девушка вздрогнула и залилась краской. – Вы правы, я солгала. Я действительно его узнала. Но он тут совершенно ни при чем. Пожалуйста, поверьте мне и забудьте! Мистер Кэмпион несколько секунд молчал, отрешенно глядя перед собой. Затем посмотрел на гостью. – Возможно, вы и правы. Но мне нужно знать все досконально. Не могу же я вслепую ввязываться в такую историю! Она перевела дух. – Он не имеет к делу никакого отношения. Умоляю, забудьте про него! Вы согласны мне помочь или нет? Мистер Кэмпион встал. Джойс уже подумала, что он хочет вежливо ей отказать и раздумывает, как лучше это сделать, но тут в комнату вошел Лагг. – Телеграмма. Посыльный ждет. Отвечать будете? Кэмпион надорвал оранжевый конверт и развернул тонкий листок бумаги. – Ну надо же, это от Маркуса! Настоящая телеграмма из Кембриджа. Наверняка стоила целое состояние. Слушайте: «Бери Джойс и быстро сюда. Произошло нечто ужасное. Буду признателен за профессиональную помощь. Для тебя уже готовят комнату. Читайте вечерние газеты – “Комету”, например. Маркус». Джойс вскочила и заглянула ему через плечо. – «Произошло нечто ужасное…» – хрипло прочитала она. – Боже, что случилось? Что случилось? Кэмпион обернулся к Лаггу, который стоял на пороге и наблюдал за происходящим с явным профессиональным интересом. – Ответа не будет. И выскочите, пожалуйста, на улицу – купите свежий номер «Кометы». – Экстренный выпуск уже ждет на кухне, – величественно произнес мистер Лагг. – И я даже догадываюсь, какая вам нужна страница. Одну секундочку. Спустя две минуты он вернулся. – Вот. Лагг указал пальцем на первый абзац передовицы. Джойс и Кэмпион вместе прочли заголовки: ЗАСТРЕЛЕН ПЛЕМЯННИК ИЗВЕСТНОГО УЧЕНОГО ПРОПАЛ БЕЗ ВЕСТИ ДЕСЯТЬ ДНЕЙ НАЗАД Кембридж, четверг (Репортаж нашего специального корреспондента) Тело мужчины со связанными руками и ногами и пулевым отверстием в голове извлекли сегодня утром из реки Гранты неподалеку от университетских купален. Вскоре личность утопшего опознали: им оказался мистер Эндрю Сили, племянник покойного доктора Фарадея, возглавлявшего в прошлом колледж Святого Игнатия. Десять дней назад мистер Сили ушел из своего дома на Трампингтон-роуд и не вернулся. Полиция графства Кембриджшир еще не решила, обращаться ли к Скотленд-Ярду за помощью в расследовании дела, которое имеет все шансы стать одной из самых громких сенсаций этого года. Как эксклюзивно сообщалось в предыдущем выпуске нашей газеты, труп был найден двумя индийскими студентами Университета. Глава 3 «Нечто ужасное…» – Если можно, я выйду здесь. Мы приехали. Слова эти Джойс виновато пробормотала на ухо мистеру Кэмпиону, когда его престарелый «Бентли» мчался по Лондон-роуд навстречу башням и шпилям пустовавшего в каникулы Кембриджа. Мистер Кэмпион послушно затормозил и с любопытством взглянул сквозь кованые ворота на величественную темную махину старого дома, стоявшего за высокой стеной. На бледном лице мистера Кэмпиона обозначилось удивление. – Снаружи он ничуть не изменился. – Да и внутри тоже. Что-то в нем есть… жуткое, не находите? К облегчению Джойс, удивительный молодой человек принял ее слова в высшей степени серьезно – или, по крайней мере, сделал вид. Он вновь повернулся к дому и несколько секунд задумчиво его разглядывал. Особняк почти целиком был погружен в темноту, если не считать сияющего над входной дверью желтого полукруга, но даже в туманных сумерках все можно было хорошо рассмотреть. Построенный в начале прошлого века внушительный дом в форме буквы «Г» c остроконечной крышей, маленькими окошками и увитыми плющом стенами действительно выглядел мрачно и неприветливо. На фоне ночного неба вырисовывались фантастические силуэты кедров. Строго говоря, ничего жуткого в особняке не было, но от его мрачных царственных стен и слепых, наглухо задернутых окон веяло холодом. Мистер Кэмпион взглянул на девушку. – Может, сперва заедете со мной к Маркусу? Она помотала головой. – Нет-нет, я должна вернуться. Они без меня как без рук, такие беспомощные… Сейчас наверняка сидят и ждут, когда им принесут грелки. До свидания. Спасибо, что согласились приехать. В следующий миг она выскочила из машины и поспешила к воротам, а оттуда – по подъездной аллее к особняку. Он дождался, пока откроется входная дверь: яркий прямоугольник света загорелся в темноте и тут же проглотил Джойс целиком. Только тогда Кэмпион поехал дальше, в город. Густой болотный туман окутал всю долину. Большой автомобиль Кэмпиона осторожно полз по узким улочкам, призрачным и совершенно безлюдным, если не считать двух-трех пешеходов, спешивших укрыться от влажного промозглого воздуха в домашнем тепле. Кэмпиона невольно постигло разочарование: то был совсем не его Кембридж, не шумный студенческий город, а холодная средневековая громада, под резными каменными портиками которой таились лишь запертые двери. Свернув с Квинс-роуд на небольшую аккуратную Соулс-корт, он обнаружил, что площадь также полностью погружена в темноту, хотя все дома на ней жилые. Это был последний английский оплот обособленности, где еще не успел прижиться современный кодекс добрососедства. Ставни на окнах плотно закрывали – не столько затем, чтобы укрыться от любопытных взглядов, сколько из вежливого желания не смущать окружающих и знакомых какими-либо проявлениями своей частной жизни. Изящный фасад дома времен королевы Анны, к которому подъехал Кэмпион, был так же черен, как и фасады всех соседних домов. Ни единый лучик света не просачивался сквозь старомодные деревянные ставни. Молодой человек вышел из машины и позвонил в железный колокольчик. Почти сразу в коридоре раздались тяжелые шаги, дверь распахнулась, и на него повеяло странным, ни с чем не сравнимым ароматом порядка и уюта – мебельным лаком, теплом и табачным дымом. Перед Кэмпионом стояла высокая тощая горничная преклонного возраста и в строгой форме, вид которой не претерпел никаких изменений в связи с недавней эмансипацией женщин. Современному человеку ее кружевной накрахмаленный чепец показался бы головным убором далекой древности. Горничная одарила гостя единственной невыразительной улыбкой. – Мистер Кэмпион, – сказала она. – Мистер Маркус ждет в столовой. Для вас подали холодный ужин. Кэмпион, слегка потрясенный тем, сколь мало изменился домашний уклад Фезерстоунов за минувшие десять лет, с учтивой улыбкой снял пальто и шляпу. – Как ваш ревматизм? – спросил он, не сумев выудить из глубин памяти имя горничной, но зато вспомнив про ее недуг. В награду за его чуткость на щеках горничной появился бледный румянец. – Да все никак не отпустит, сэр. С этими словами она скрылась в коридоре, обитом деревянными панелями: лишь похрустывал ее белый фартук да стучали по плитке каблуки тяжелых туфель. Кэмпион последовал за ней и секундой позже вошел в столовую, где увидел своего давнего приятеля. Маркус Фезерстоун сидел у камина на стуле с высокой спинкой. Он встал и с улыбкой шагнул навстречу Кэмпиону. Ему было лет двадцать восемь, и внешний облик выдавал в нем человека определенного круга, воспитания и возраста. Костюм сидел хорошо, однако был свободного кроя, вьющиеся рыжевато-каштановые волосы слишком отросли и непокорно торчали в стороны – словом, во всем чувствовалась сознательная небрежность и попытка казаться старше. Маркус Фезерстоун мог похвастаться сухой аскетичной красотой, но сейчас, несмотря на смутное чувство собственного превосходства, он явно был на грани паники. Он подскочил к Кэмпиону и пожал ему руку. – Здравствуй, дружище, как я рад, что ты приехал, как рад! Похоже, моя муха все-таки оказалась слоном. Поешь, ладно? – Он махнул рукой в сторону обеденного стола. Говорил он сбивчиво, почти робко, что плохо вязалось с его панибратскими замашками. В ярком свете огромной хрустальной люстры, висевшей над столом, вид у мистера Кэмпиона был даже более отрешенный и глупый, чем обычно. – Перед приездом сюда я прочитал заметку в газете… – растерянным и неубедительным тоном произнес он. – Скверное дело. Маркус бросил на него проницательный взгляд, но не увидел в лице собеседника ни малейшего намека на юмор. – Я высадил мисс Блаунт рядом с «Обителью Сократа». Очаровательная девушка. Мои поздравления, Маркус, – продолжал он в той же отрешенной манере, которая раздражала столь многих его знакомых. Чересчур яркий свет, блеск полированного дерева и серебра, стылый, чуть промозглый воздух в комнате – все это придавало встрече двух однокурсников необычайную формальность и чинность. Кэмпион говорил все рассеянней и неопределенней, а Маркус в силу своей природной холодности по большей части молчал. Мистер Кэмпион с ритуальной торжественностью отведал ветчины; Маркус мрачно и вежливо за ним ухаживал, следуя одному из главнейших правил этикета – гостя необходимо как можно скорее накормить, предпочтительно чем-нибудь холодным. Гостю же все происходящее казалось совершенно нормальным: его как будто каждый день вызывали на места катастроф и кормили холодной ветчиной. Деловито расправившись с ужином и благоговейно выкурив предложенную сигару, он наконец взглянул на хозяина дома, вежливо улыбнулся и непринужденно осведомился: – И много у вас убийств происходит в это время года? Маркус уставился на него, затем очаровательно покраснел. – А тебя по-прежнему хлебом не корми – дай дурака повалять! – воскликнул он. – Я прямо как чувствовал, что ты надо мной потешаешься. – Отнюдь. Я пытаюсь кое-что вспомнить. У тебя ведь была похвальная грамота за манеры и поведение, да? Маркус позволил себе улыбнуться и оттого сразу стал похож на живого человека, но в следующий миг снова погрузился в прежнее состояние духа: мрачное и тревожное. – Послушай… только не подумай, что я завлек тебя сюда обманом… но у меня сейчас туговато с деньгами. Мистер Кэмпион отмахнулся и с укоризной произнес: – Брось, друг! Я сделаю все, что в моих силах. Лицо молодого адвоката просветлело. Тут пришла ревматичная горничная – убирать со стола, и Маркус предложил Кэмпиону пойти в кабинет, где можно было спокойно поговорить с глазу на глаз. Когда они поднимались по узкой дубовой лестнице, Маркус вновь обратился к приятелю виноватым тоном: – Ты, как я понимаю, привык к подобным происшествиям? – смущенно пробормотал он. – Я, признаться, жутко струсил. – У меня редко бывает больше одного трупа за квартал, – скромно ответил мистер Кэмпион. Они вошли в комнату – типичный рабочий кабинет кембриджского выпускника, безукоризненный с эстетической точки зрения и лишенный каких бы то ни было элементов уюта, если не считать двух кресел у камина. С коврика им навстречу вальяжно поднялся кудрявый фокстерьер – явно с непогрешимой родословной. Маркус торопливо его представил: – Фун. Полная кличка Фезерстоунхаф. К легкому недоумению хозяина, мистер Кэмпион пожал псу лапу. Последнему это явно понравилось: он прошел вслед за гостем к камину, сел на коврик и в течение всего разговора сохранял то же породисто-благородное выражение морды, что отличало и его хозяина. Маркус Фезерстоун являл собой печальное зрелище. Все неприятные мелочи жизни он привык встречать с одним и тем же равнодушием, позволяющим экономить умственные и душевные силы, однако сегодня он столкнулся с чем-то таким, что выбило бы из колеи даже самого бывалого человека. – Видишь ли, Кэмпион, – вдруг сказал он, когда оба устроились в креслах. – Джойс угодила в самое сердце этой заварухи, что крайне неприятно – в частности, для меня. Кэмпион кивнул. – Понимаю. Выкладывай всю историю. Вы с мистером Сили были друзья? Маркус удивленно поднял голову. – Ну что ты. Разве Джойс не рассказывала? Сили был пренеприятным типом. Сомневаюсь, что он вообще с кем-нибудь дружил. Я не знаю ни единого человека, который бы хорошо к нему относился. Оттого все происходящее вдвойне неудобно. – Он умолк и нахмурился, однако через несколько мгновений взял себя в руки и продолжил: – Впервые я услышал о несчастье сегодня днем. Старуха Фарадей послала за моим отцом, но тот в отъезде, слава богу. Зимой он предпочитает другие места обитания. Я отправился в особняк и обнаружил все семейство в состоянии ажитации. Вернее, усиленно подавляемого брожения. Маркус подался вперед и сверлил своего собеседника взглядом. – Миссис Фарадей, разумеется, держала себя в руках. Это удивительная старуха, Кэмпион, удивительная! В гостиной, когда я приехал, сидели два инспектора сыскной полиции Кембриджшира, оба дрожали, как чистильщики ножей на балу. Ладно, рассказываю по порядку. Как ты знаешь, учеба начинается только в следующую среду, но даже во время каникул здесь трется пара-тройка каких-нибудь индийских студентов. Двое из них сегодня утром отправились на берег реки искать насекомых – и случайно нашли неподалеку от купален утопленника. Труп застрял в ивовых корнях. Возможно, он там пролежал несколько дней: погода стоит мерзкая и на речку никто в здравом уме не ходит. Студенты подняли тревогу. Приехала полиция, тело отвезли в морг. В бумажнике обнаружили визитную карточку с именем и часы с гравировкой. Разумеется, на всякий случай послали за родственниками, и Уильям Фарадей опознал тело. Маркус умолк и мрачно улыбнулся. – Это поразительно, но миссис Фарадей настояла на том, чтобы тоже поехать. Пока шло опознание, она сидела в машине. Подумать только! Ей восемьдесят четыре года. Тираниха и дракон, я сам ее боюсь. Но в морг поехала. Короче, Уильяма вызвали в полицейский участок, чтобы сделать заявление. И уже потом, когда мы все собрались дома, нам рассказали про пулевое отверстие. До того мы думали, что он утонул. Кэмпион тоже подался вперед. Его светлые глаза за стеклами очков словно бы затуманились, тон по-прежнему был отсутствующий. – Да, насчет пули… Что все-таки случилось? Его собеседник помрачнел и весь скривился от воспоминаний. – Эндрю прострелили голову. Я видел труп… Стреляли вплотную. Самоубийство, скажешь? Не-ет. Его связали по рукам и ногам, да и револьвер нигде не могут найти. Я сегодня встречался с главным констеблем графства. Он папин друг, чудесный старикашка – англо-индийская семья, все такое. Мы беседовали неофициально, разумеется, но он мне намекнул, что это совершенно точно убийство. Цитирую дословно: «Это убийство, мой мальчик, гнусное убийство». На губах мистера Кэмпиона заиграла призрачная, едва уловимая улыбка, и он закурил сигарету. – Послушай, Фезерстоун, я должен тебя предупредить. Я не сыщик, но готов помочь. Объясни только, какой помощи ты от меня ждешь. Хозяин дома немного помедлил. – Как бы это лучше объяснить… дело довольно щекотливое и тонкое, – наконец сухо произнес он. – Поначалу я надеялся, что ты поможешь мне избежать крайне неприятного скандала. – Он горько улыбнулся. – Видишь ли, Кембридж – одно из немногих в мире мест, где таинственное убийство твоего родственника или клиента до сих пор считается не только бедой, но и жутким моветоном. Конечно, дело давно вышло за рамки простого скандала, – поспешно добавил Маркус, – однако мне бы очень пригодился знакомый, который с нашей стороны оказывал бы помощь полиции, не будучи при этом связанным по рукам и ногам принятыми условностями и традициями. Эдакий поверенный, который бы внимательно следил за расследованием и при этом был бы – ты уж прости меня за столь возмутительное словцо, Кэмпион, – был бы джентльменом. Иными словами… – Он вдруг расслабился и заговорил почти непринужденно, даже искренне: – …отцу почти восемьдесят, работать он толком не может, а я порядком струсил. Кэмпион засмеялся. – Понял. Эта роль удается мне лучше всего – умелец на все руки. Надеюсь, я понравлюсь полиции. Они, как правило, не очень любят всяких наблюдателей и «помощников». Впрочем, у меня есть связи, как говорит многоуважаемый Лагг. Я готов помочь, но мне необходимо знать все о почтенном семействе и его членах. Как я понял, сейчас все подозрения лежат на дядюшке Уильяме? Маркус не ответил, и он продолжал: – Выкладывай все неприятные подробности. Я охоч до любой информации. Да и потом, не дай бог я ненароком, мотая хвостом и громко мяукая, вытащу на свет божий какой-нибудь семейный скелет. Маркус взял кочергу и стал задумчиво тыкать ею в обугленное полено. От его чопорности не осталось и следа: перед Кэмпионом был голый беззащитный человек, скинувший броню хороших манер. – Не будь мы хорошо знакомы, Кэмпион, – кстати, до сих пор не возьму в толк, почему ты так себя называешь, – я бы и не подумал тебя привлекать. Но меня просто до дрожи пугает почтенное семейство. В его устах эти слова прозвучали многозначительно и зловеще. – Там живет какое-то зло, – внезапно добавил Маркус, сверля собеседника взглядом ярких глаз. Искренность, с которой он это говорил, окончательно смыла остатки его напускной холодности. – Представь себе эту семью. Они лет на сорок отстали от жизни, по темпераменту все очень энергичные и напористые люди, но, увы, обделенные мозгами (не считая самой миссис Фарадей, разумеется). И вот эту пеструю толпу загнали в мавзолей, иначе не скажешь, где их держит в ежовых рукавицах престарелая мать – необыкновенная, ошеломительная старуха. Она установила в доме такие строгие порядки, что нам с тобой и не снилось, – такой муштры нет ни в одном учебном заведении. А деваться этим людям некуда, и никакой отдушины для подавляемых желаний, порывов, зависти, неприязни нет. Излить душу некому. Старуха распоряжается деньгами, ее слово – закон и истина в последней инстанции. Причем никто из домочадцев даже уехать не может: иначе им грозит голодная смерть. Зарабатывать себе на хлеб они не умеют. Страшно вообразить, что может случиться в такой атмосфере. – То есть ты положительно уверен, что убийцу надо искать среди Фарадеев? Прямо Маркус не ответил. Он провел рукой по волосам и вздохнул. – Это ужасно. Эндрю даже не ограбили. Если бы у него забрали бумажник, от меня была бы хоть какая-то польза. Если бы он случайно свалился в реку по дороге домой, никто бы особо не расстроился. Но все это теперь исключено, я видел труп. Кто-то связал его по рукам и ногам и практически отстрелил ему голову. За полчаса до твоего приезда полиция сообщила, что пистолет до сих пор не найден. Боюсь, никаких сомнений быть не может. Как сказал главный констебль, «это гнусное убийство». – Почему? – спросил Кэмпион. Маркус вытаращил глаза. – Ну как же… все факты на это указывают. – Нет-нет, я не про то. Почему его могли убить? С какой целью? Насколько я понял, он был обыкновенный неприятный старикан – как и большинство дядюшек. И притом практически нищий. Уже одно это должно было обеспечить ему долгую жизнь. Маркус кивнул. – В том-то и загвоздка. Да, от букмекера пришел чек на крупную сумму, но судмедэксперт убежден, что тело пролежало в воде минимум неделю. Так что деньги тут ни при чем. Серьезных долгов у него тоже не было, так, все по мелочи. Денег нет ни у кого из семьи, кроме самой старухи. Словом, явного мотива я не вижу. – Кроме одного, – заметил мистер Кэмпион. – Чем меньше претендентов на наследство, тем больше достанется остальным. Маркус опять начал задумчиво ворошить угли в камине. – Тоже не годится. Строго между нами – впрочем, я убежден, что вся семья давно в курсе, – некоторое время назад старуха Фарадей изменила завещание. Эндрю Сили, племяннику ее мужа, она не оставила вообще ничего. После ее смерти ему пришлось бы либо умереть с голоду, либо жить на подачки не слишком-то щедрых родственников. Сам виноват. De mortuis nil nisi bonum, о мертвых или хорошо, или ничего… Но Эндрю, как ни крути, был гнусный человечек. Вздорный мелочный тип с физиономией пройдохи. Меня самого регулярно подмывало ему врезать. А с другой стороны… они все не сахар. Сама старуха – да, благородная великосветская дама, да и Кэтрин – добрая душа, хотя глупых женщин я не уважаю. Но меня пугает вот что: в подобной обстановке меня самого начала бы обуревать жажда крови… – А Джулия, – проговорил мистер Кэмпион, потрясенно внимавший тираде Маркуса, обычно неразговорчивого и приземленного, – что можешь рассказать про Джулию? Мне про нее почти ничего не известно. По словам Джойс, она – старая дева с трудным характером. Маркус призадумался. – Она меня всегда сбивает с толку. То ли она крайне умна и оттого сварлива… или же просто сварлива. Но связать взрослого мужчину по рукам и ногам, застрелить его и сбросить в реку – причем сделать это буквально за несколько минут, по дороге из церкви домой, – ну уж нет, друг, не глупи! – Кто-то же это сделал, – с сомнением в голосе проговорил Кэмпион. Маркус пожал плечами. – Как знать? Последним его видел Уильям. Если бы полиция нашла орудие убийства, он бы уже сидел под замком. – Он резко вскинул голову. Из коридора донеслись тяжелые шаги, а затем в дверь тихо постучали. Горничная внесла небольшой серебряный поднос с визитной карточкой. На ее лице читалось неодобрение. Маркус в некоторой растерянности принял карточку, прочел и передал Кэмпиону. Мистер Уильям Фарадей «Обитель Сократа», Трампингтон-роуд, Кембридж Оба были крайне удивлены, увидев на карточке имя человека, которого они только что обсуждали. С обратной стороны Кэмпион обнаружил записку, сделанную размашистым почерком и оттого с трудом поместившуюся на небольшом квадратике плотной бумаги. «Буду премного благодарен, если вы уделите мне несколько минут своего времени. В.Ф.» Маркус приподнял брови и растерянно убрал карточку в карман. – Ведите его сюда, Харриет. Глава 4 Плут – Что же, есть над чем призадуматься, – пробормотал Кэмпион. – Какая здесь подойдет ремарка: «Входит убийца» или же «Появляется Невинность в обличье Марса»? Ответить Маркус не успел. Дверь открылась, и в комнату вошел дядюшка Уильям. Точнее не вошел, а практически ворвался, разом перевернув сложившиеся представления мистера Кэмпиона о своей персоне. Мистер Уильям Фарадей был невысокий господин лет пятидесяти пяти, розовощекий, с брюшком, в смокинге устаревшего фасона, с желтовато-седыми волосами и яркими жадными глазками. Его усы, явно подстриженные на военный манер, не производили задуманного впечатления. Руки у него были пухлые, а лакированные ботинки с квадратными носами подчеркивали самодовольство и щеголеватость хозяина. Он быстро прошел через комнату, пожал руку Маркусу и обернулся к Кэмпиону – тот как раз поднялся с кресла. При виде молодого человека проблеск радушия в маленьких голубых глазках Уильяма поразительно быстро сменился откровенным изумлением, и он даже невольно нацепил на нос пенсне, что висело на широкой черной ленте. Маркус коротко представил их друг другу, и старик едва не разинул рот от удивления. – Кэмпион? Кэмпион? Не тот ли самый… э-э… Кэмпион? – Один из рода, не сомневайтесь, – ляпнул в ответ молодой человек. Мистер Фарадей натужно закашлялся, затем примирительно протянул ему руку. – Рад знакомству, – произнес он, после чего вновь обратился к Маркусу: – Ваша очаровательная невеста, Джойс, только что вернулась домой, – порывисто заметил он, – и от нее я узнал, что вы, вероятно, сегодня вечером никуда не уйдете, вот я и решил… кхм… заглянуть. – Он погрузился в предложенное Маркусом кресло и тут же закричал Кэмпиону, который начал было вежливо ретироваться к двери: – Нет-нет, не уходите, сэр! Никаких тайн. Я пришел поболтать с Маркусом об этом гнусном скандале. Свирепость его тона в любой другой ситуации была бы потешной, но в глазках Уильяма читался страх, и вообще вид у него был жалкий, как у пресловутой лягушки в кипятке. – Скверное дело, Маркус, мой мальчик, – пыхтя и отдуваясь, продолжал он. – Крайне скверное! Нужны хорошие мозги, чтобы расхлебать эту кашу без лишнего шума. А шум поднимется, как пить дать… Ох уж мне этот Эндрю, – внезапно повысил голос Уильям, изрядно напугав этим собеседников, – даже умереть спокойно не мог, всем досадил. Я по его милости целый час просидел в полицейском участке, отвечал на вопросы… Он недоверчиво посмотрел на мистера Кэмпиона, явно гадая, какая польза может быть от этого странного молодого человека в столь критической ситуации. Затем вновь обратился к Маркусу: – Что ж, мой мальчик, раз ваш отец до сих пор не вернулся – да и, признаться, он уже малость староват для таких дел, верно? – что вы планируете делать? Я рассказал полиции все, что знаю – то есть почти ничего, как вы понимаете. Они, по правде говоря, остались не слишком довольны моим рассказом. Даже как будто подозревают меня в чем-то – хотя совершенно непонятно, как меня можно в чем-то подозревать. Ох уж этот Эндрю… – повторил Уильям. – Сидит сейчас в своем подземном царстве – или куда он там угодил, – и посмеивается над нами. Вот, мол, в какое неприятное положение я загнал любимых родственничков! Маркус, слегка смущенный столь откровенно недобрыми речами дяди Уильяма, предостерегающе кашлянул. Но тот даже не подумал отклониться от намеченного курса. – Не знаю, что вы сказали мистеру… э-э… Кэмпиону про наше с Эндрю возвращение домой из церкви и его идиотскую прихоть пойти пешком. Я немного задержался у входа – беседовал с миссис Берри, – а когда вышел, мой братец уже отпустил водителя. Иначе бы я его уговорил поехать, и мы бы благополучно избежали неприятностей. Я, правда, не очень понимаю, почему полиция убеждена, что все случилось именно в тот день: никаких улик, подтверждающих это, попросту нет. Впрочем, вы все уже знаете, верно? И про мой разговор с ненормальным братцем тоже? Конечно, я его пересказал полиции… Удивительное дело! Они с трудом поверили, что два взрослых человека могли разругаться по такому пустяковому поводу – как лучше возвращаться домой. «Черт подери, – сказал я этому гнусному хаму в форме, – нормальные люди просто не любят, когда им перечат, взрослые они или нет». И потом, у меня бы разболелись ноги. Вешу-то я изрядно, не то что Эндрю. Он у нас был хилый, знаешь ли. Ладно, о покойниках плохо не говорят… Дядя Уильям замолк и свирепо уставился на собеседников. Маркус, видимо, не нашелся с ответом, а мистер Кэмпион сидел, аккуратно сложив руки на коленях, и сохранял прежнее отсутствующее выражение лица. Тогда дядя Уильям продолжил громогласную тираду, решив наконец перейти к делу: – Я пришел к тебе по трем причинам, Маркус. Первая, я волнуюсь за эту нашу прелестную девицу – и твою, между прочим. Сейчас «Обитель Сократа» – не лучшее для нее место. Конечно, молодым нынче никто не указ, но было бы очень хорошо, если бы ты проявил твердость и отправил Джойс жить к ее хорошенькой американской подружке, что недавно поселилась в городе. Маркус был явно ошарашен этим недвусмысленным намеком на то, что он пренебрегает обязанностями жениха. Дядя Уильям решил сыграть на этом и продолжал: – Лично я бы не позволил девушке, которую удостоил предложением своей руки и сердца, впутываться в эдакие грязные дела. Завтра же об этом позаботься. Ладно, перейду к следующему пункту. Я кое-что забыл сказать полиции – вернее, я уже начал говорить, да они сменили тему. Про предполагаемое время смерти… на мой взгляд, это немаловажный вопрос, как считаете? Он обратил свирепое красное лицо на мистера Кэмпиона. Молодой человек приветливо улыбнулся. – Да-да, конечно. Безусловно! – В общем, они себе вбили в голову, что Эндрю помер – или, по крайней мере, упал в воду, – в десять минут второго. Потому что именно в это время остановились его часы. Ну, а я сказал – вернее, сказал бы, если бы они соизволили выслушать, – что часы у моего братца всегда показывали десять минут второго. Или любое другое время, но только не правду. Часы были сломаны, понимаете? Не знаю, зачем он их надел в тот день, я уже несколько лет на нем их не видел. Раньше я частенько над ним потешался по поводу этих часов. – А вы уверены, что это были именно те часы? – вдруг спросил Маркус. – Конечно. Я их опознал в морге. К тому же на них была гравировка – его инициалы. Когда Эндрю потерял все состояние в той афере, компания ему подарила часы и еще какие-то сувениры… это все, что он получил за свои деньги. «Смотри, они не поскупились», – бывало, подкалывал я Эндрю. Его это порядком злило. – Уильям задумчиво улыбнулся. – Так, с этим разобрались, верно? Перейду к третьей причине. – Он кашлянул и осмотрелся по сторонам. Все поняли, что он хочет сделать важное заявление. – Я знаю, кто убийца. Это ясно как белый день. Если он надеялся произвести впечатление на своих собеседников, то ему это удалось – по крайней мере, на Маркуса. Тот побледнел, выпрямился и ошарашенно посмотрел на Уильяма. – Кузен Джордж, – откинувшись в кресле, самодовольно произнес дядюшка Уильям. – Я еще никому не говорил, ни единой живой душе. Нормальные люди на родственников не наговаривают, пусть и на дальних. К тому же я забочусь о матушке. Она на дух не переносит этого малого. Даже имени его слышать не желает. Впрочем, оно и понятно: таких подлецов еще поискать. Кстати, попрошу вас обоих не болтать насчет того, кто вам сдал убийцу. Не хочу, чтобы старуха узнала. Она женщина непреклонная; никому не пожелаю попасть ей под горячую руку. Собеседники по-прежнему вопросительно смотрели на Уильяма, и он повторил имя: – Кузен Джордж. Джордж Мейкпис Фарадей. Сын папиного распущенного братца и неисчерпаемый источник беспокойства для всей семьи с того самого дня, когда старик преставился – царствие ему небесное. Маркус озадаченно посмотрел на Кэмпиона. – Первый раз о нем слышу… – Неудивительно! – засмеялся дядя Уильям. – У такого почтенного семейства, как наше, скелетов в шкафу завались. Хотя ваш отец наверняка в курсе. Не знаю, правда, откуда – матушка даже имя этого плута и шантажиста не может вслух произнести. – Попрошу вас рассказать об этом поподробнее, сэр, – с некоторым раздражением в голосе проговорил Маркус. Уильям откашлялся. – Особо и рассказывать-то нечего. С кузеном Джорджем связан какой-то семейный скандал, но я про него ничего не знаю. И Эндрю не знал. С Кэтрин и Джулией я почти не разговариваю, но и они вряд ли про него слыхали: первая молчать не умеет по глупости, а у второй такой скверный характер, что она бы уже всем душу вынула, если бы знала. Это матушкина тайна. Я сам про кузена слыхом не слыхивал, пока не переехал сюда после того… кхм… досадного случая, когда чертов пройдоха Эндрю уговорил меня отдать все денежки мошенникам. – Уильям громко высморкался и продолжил рассказ: – Потом-то я выяснил, что малый имеет обыкновение сваливаться как снег на голову – и обычно под хмельком. Уж не знаю, что происходило в его прошлые визиты, но при мне он заходил в комнату матери эдак на полчаса, а выходил страшно довольный, как кот, объевшийся сметаной. Ручаюсь, он ее либо шантажирует, либо попросту клянчит деньги. Понятия не имею, как ему это удается… Меня бы она погнала поганой метлой. – В тоне дяди Уильяма послышалось неприкрытое сожаление. Тут Маркусу удалось вставить словечко: – Все это крайне интересно, сэр, но даже если Джордж Фарадей в самом деле не заслуживает доверия, что натолкнуло вас на мысль, будто он убил мистера Сили? – А вот что! – ликующе ответил Уильям. – За день до смерти Эндрю он к нам наведывался. Я это хорошо помню, потому что гири в напольных часах упали буквально за минуту до его прихода. Кошмар. Мы еще и очухаться толком не успели, а Джордж уже вошел в столовую, и потом они с мамой долго о чем-то беседовали. Сразу после этого он отбыл. Но из города не уехал: в воскресенье, по дороге в церковь, я его видел из окна машины – пьяного в стельку. Надеюсь, газетчики до него не доберутся. В этом городе зазорно иметь родню, не имеющую отношения к армии или университету, что уж говорить о пузатом небритом типе, который разгуливает по городу в компании бродяг и оборванцев! Мистер Кэмпион выпрямился, в его глазах горел интерес. Что-то в речи мистера Уильяма освежило в его памяти полузабытые воспоминания. – Мистер Фарадей, простите, что обращаюсь к столь деликатной теме… Правильно ли я понял, что ваш кузен много пьет? – Не то слово! – с жаром ответил дядя Уильям. – Я таких пьяниц встречал в Южной Африке. Им никто не указ, и кончают они всегда плохо. Между прочим, этот проходимец имеет наглость носить галстук колледжа Святого Игнатия! Лицо мистера Кэмпиона приобрело почти осмысленное выражение. – У него одутловатая красная физиономия, ярко-голубые глаза, очень низкий голос и грамотная речь? Рост около пяти футов четырех дюймов и крепкое телосложение? Печать утраченной респектабельности на лице? Дядя Уильям с неприкрытым восхищением уставился на молодого человека. – Ну вы даете! Высший пилотаж! Я, конечно, всякое слыхал про частных сыщиков… как они за милю – причем без бинокля – могут определить, что человек водопроводчик или садовод-любитель. Но как вы точно описали Джорджа Фарадея! Особенно про печать утраченной респектабельности верно подметили. Только это заблуждение – насчет респектабельности. Он негодяй и пройдоха до мозга костей. Впрочем, – смиренно добавил дядюшка Уильям, – в семье не без урода. Мистер Кэмпион хитро взглянул на Маркуса. Тот был настолько потрясен, что Кэмпион не нашел в себе сил прояснить ситуацию. Вместо этого он расплылся в блаженной улыбке; Альберт Кэмпион, профессиональный искатель приключений, мгновенно вырос в глазах компании. Дядя Уильям даже насторожился. – От вас, смотрю, ничто не ускользнет, сэр, – несколько растерянно пробормотал он. – У меня всюду шпионы. – Объяснение так и просилось с губ мистера Кэмпиона, но он сдержался. – А после того воскресенья Джорджа видели в городе? Дядя Уильям подался вперед и сделал, как ему казалось, крайне важное заявление: – Нет! Мерзавец исчез без следа. Признаться, я не представляю, какой у него мог быть мотив. Да и уж будем говорить начистоту, я вообще не вижу тут мотивов – кроме очевидного: ненависти. Но в таком случае кто угодно мог прикончить старика Эндрю. Люди его на дух не выносили. Мерзкий склочный тип. Тридцать пять лет назад мы вместе учились в колледже Святого Игнатия. Он дважды завалил предварительный экзамен на степень бакалавра, потом дважды завалил итоговые, пошел в медицину, но и с медициной дело не заладилось, хотел было уйти в армию, да здоровье подвело. Оставалось только в священники податься. А это не по его части – не то жил бы сейчас припеваючи где-нибудь в глуши, а не лежал в морге и не вредил родне. Уильям умолк и обвел комнату свирепым взглядом. – Я, может, зря так говорю, но я терпеть не мог этого негодяя. Дилетант и неудачник. Получив состояние, он тут же его потерял – и мое заодно, – в какой-то дьявольской афере. А в благодарность получил сувенирные часы, да и от тех беспокойства было больше, чем пользы. – Он встал. – Вот такие дела, Маркус. Если посчитаете нужным передать эту информацию о Джордже полиции, передайте, только меня в это дело не впутывайте – не хочу расстраивать старушку. А она расстроится, если узнает, что я болтаю про дорогих родственничков направо и налево. Надеюсь, завтра вы к нам зайдете – и вы тоже, сэр. Уильям повернулся к Кэмпиону, стиснул ему руку и предпринял – как это свойственно людям чересчур благородного происхождения, – неуклюже-грубоватую попытку загладить свою вину перед молодым человеком, чьи сверхъестественные способности он только что лицезрел. – Знаете, когда нас представили друг другу, я был слегка ошарашен. Я не понял, что у вас такая… э-э, маскировка. Но когда вы продемонстрировали нам с Маркусом свои выдающиеся способности, я осознал, на какие чудеса способны люди вроде вас. Перед самым уходом дядя Уильям вновь обратился к Кэмпиону: – Мальчик мой, я к вам однажды наведаюсь. Есть одно дельце. Но оно подождет… подождет. Когда Маркус вернулся, мистер Кэмпион и Фун смотрели на огонь – причем с одинаковым выражением праздной задумчивости на лице. – Что ж, – проговорил Маркус, присоединяясь к ним, – как хорошо, что бог послал нам кузена Джорджа. Но ты и впрямь проявил чудеса дедукции, дружище. Как тебе это удалось? – Все благодаря астрономии, – добродушно произнес мистер Кэмпион. – Правильно себя подашь – считай, полдела в кармане. Что же мне, вечно строить из себя недоумка? На самом деле все очень просто: я этого Джорджа уже один раз видел. Он весьма похож на Уильяма, а когда тот начал описывать кузена, я быстро сообразил, что к чему. Маркус поднял на него вопросительный взгляд, но Кэмпион не стал распространяться о сегодняшней встрече с Джорджем и мисс Блаунт в лондонской подворотне. Вместо этого он задал вопрос: – А ты-то сам слышал про Джорджа? Маркус помедлил. – Я знал, что у них есть какой-то родственник, – уклончиво ответил он. – Между прочим, слышал от Джойс. Мистер Кэмпион задумчиво посмотрел на бывшего однокурсника. Положение было весьма щекотливое. – А ты не знаешь, почему мисс Блаунт могла бы помалкивать о Джордже, боясь впутать его в это дело? – как бы невзначай спросил он. – Нет, – удивился Маркус. – Ей-то что? За всю жизнь они с Джорджем, наверное, и двумя словами не обменялись. – Он облегченно вздохнул. – Все-таки судьба бывает благосклонна. Конечно, Уильям и Сили не очень-то ладили, но появление этого проходимца снимает подозрение со старикана, верно? В конце концов, раз явного мотива ни у кого не было, собак теперь должны спустить на подозрительного типа. – Если бы все было так просто, – сказал мистер Кэмпион, пожимая лапу Фуну, который вдруг изъявил желание это сделать. – Хотя, может, ты и прав. В голове у него крутились три вопроса, на которые ответов пока не было: зачем Джорджу Фарадею преследовать инспектора Оутса на улицах Лондона, если он и есть убийца? Почему он сбежал, увидев Джойс Блаунт? А самое удивительное – почему она утверждает, что незнакома с этим человеком? Невольно пришли на ум ужасы безотрадной жизни в особняке Фарадеев, столь красочно описанные Маркусом. Кроме того, мистер Кэмпион гадал, зачем связывать по рукам и ногам жертву, которую планируешь застрелить в упор. Он беспокойно поежился в кресле: ужасы его никогда не манили. А на следующее утро, разумеется, пришла весть о втором убийстве в «Обители Сократа». Глава 5 Тайная страсть тетушки Китти Мистер Кэмпион никогда не был жаворонком; спустившись наутро в столовую, он обнаружил, что Маркус не только его опередил, но и уже вовсю развлекает там гостью. Кэмпион сразу понял, сколь невиданное это дело в Соулс-корте, и с легким потрясением взглянул на рыжеволосую девушку с беличьими чертами лица и глазками-бусинками, озадаченно смотревшими на него поверх чашки кофе. Несмотря на происходящее, вид у Маркуса был бодрый и оживленный. Когда Кэмпион вошел, он встал и представил друга гостье. – Знакомься, Кэмпион, это мисс Энн Хельд. Энн, перед вами тот самый человек, на которого мы возлагаем большие надежды: он должен вытащить нас из этой заварухи. – Ах, ну надо же! – вежливо воскликнула мисс Энн Хельд. – Доброе утро! На вид ей было лет двадцать пять; личико бойкое и приятное, хотя и не сказать, что красивое в общепринятом смысле этого слова. Она вела себя так естественно и так по-американски, что мистер Кэмпион сразу перестал удивляться оживлению друга, которого должно было вогнать в ступор столь раннее появление гостьи в его доме. Мисс Хельд объяснила причину своего визита: – Утром я увидела газеты и тут же отправилась к Маркусу – узнать, чем я могу помочь Джойс. Мы с ней очень дружны. Видите ли, в особняке Фарадеев телефона нет, а заходить к ним неудобно – вряд ли они сейчас пускают в дом чужих людей, учитывая обстоятельства. – А я как раз говорил Энн, – вставил Маркус, – что был бы очень признателен, если бы она позволила Джойс некоторое время пожить у нее. По правде говоря, совет Уильяма Фарадея не лишен смысла. Мистер Кэмпион промолчал. Обеспокоенность дядюшки Уильяма – себялюбца каких поискать – душевным благополучием Джойс еще вчера показалась ему странной. – Верно, а я ответила Маркусу, – продолжала мисс Хельд, взглянув на Кэмпиона блестящими карими глазками, – что обязательно ее приглашу, вот только она вряд ли согласится. Конечно, Маркус может настоять на своем… – Она перевела взгляд на последнего и хитро улыбнулась. – Но вряд ли выпускник лучшего учебного заведения Англии позволит себе такой поступок – особенно теперь, когда нам, женщинам, предоставили столько свободы. – Хм, ну почему же, – благодушно произнес мистер Кэмпион, – на Маркуса иногда и не такое находит. Кто, по-вашему, снабдил памятник Генри VIII на площади Игнатия одним из полезнейших бытовых изобретений современности? Столь доблестного подвига не совершали в Кембридже с тех самых пор, когда мой почтенный дядюшка, епископ Девайзский, проделал то же самое туманной ночью, переодевшись в некую миссис Блумер, которая якобы остановилась в городе проездом. Это я к чему? Выдержки и силы духа Маркусу не занимать. Маркус посмотрел на Кэмпиона с возмущением и укоризной. – Если ты вздумал предаваться воспоминаниям – а я искренне надеюсь, что это не так, – то поверь, дружище, я тоже могу рассказать порочащую тебя историю. И не одну. Мистер Кэмпион удивленно вытаращил глаза, и мисс Хельд засмеялась. – У Маркуса есть такая мания – все должно быть по справедливости, – сказала она. – Это даже не инстинкт, это страсть. Маркус, ты, пожалуйста, передай Джойс, что я страх как соскучилась и буду очень рада ее видеть. Разумеется, я не хочу совать нос в чужие дела, но если я могу как-то помочь, пусть только скажет слово – и я со всех ног помчусь выполнять. Она говорила совершенно искренне, и мистер Кэмпион светился от удовольствия. В этом деле, насколько он уже мог судить, беседы с милыми барышнями будут большой редкостью, и ему было радостно в первое же утро оказаться в обществе такого персонажа. Внезапно дверь в столовую распахнулась; на пороге вместо сухопарой ревматичной Харриет показалась сама Джойс Блаунт. Завидев ее, все трое вскочили на ноги. Она была невероятно бледна и, казалось, вот-вот лишится чувств. – Дорогая моя, что стряслось? – Энн Хельд обняла подругу за талию и усадила на стул. Джойс перевела дух. – Со мной все нормально, – выдавила она. – Тетя Джулия… Маркус замер, наливая ей кофе. – Что такое с Джулией?! – вопросил он. – Она умерла! – воскликнула Джойс и разрыдалась. В комнате на несколько мгновений воцарилась тишина: присутствующие пытались переварить услышанное. Энн Хельд, привыкшая мыслить рационально, сразу же сделала логичный вывод: – Бедняжка… Столько переживаний – сердце не выдержало? Джойс громко высморкалась и помотала головой. – Нет! Ее, по-видимому, отравили. Миссис Фарадей послала меня за вами. Внезапно она умолкла, и в комнате стало очень холодно. Ужасное заявление, сделанное посреди драмы, разыгравшейся вокруг убийства Эндрю Сили, произвело пусть временный, но все же ошеломительный эффект. Такого поворота не ожидали ни Кэмпион, ни Маркус. Первый, впрочем, не был лично знаком с покойной, так что известие Джойс потрясло его лишь отчасти. Он быстро взял ситуацию в свои руки и проговорил. – Послушайте, – мягко произнес он, – а не могли бы вы рассказать поподробней, что все-таки произошло? Его спокойный деловой тон помог Джойс взять себя в руки. Она вытерла глаза и ответила: – Не знаю, когда это случилось – наверное, минувшей ночью или сегодня рано утром. В семь утра Элис заглянула в спальню тети Джулии и не смогла ее разбудить. Решив, что та переутомилась, она просто тихонько закрыла дверь и ушла. К завтраку тетя не вышла, и где-то полдевятого я понесла ей поднос с едой… Открыв дверь, я сразу поняла, что ей плохо. Она так страшно дышала, и глаза у нее закатились. Я унесла еду и отправила Кристмаса-младшего – сына старика Кристмаса, нашего кучера и водителя, – за доктором Лавроком. Он пришел не сразу. Видимо, его помощница что-то напутала, и он по дороге к нам зашел навестить другого пациента. До нас он добрался около половины десятого. И почти сразу же она умерла. Мы с тетей Китти присутствовали. Она на миг умолкла, чтобы перевести дух, и все терпеливо ждали, пока она закончит рассказ. – Тетя Джулия не успела сказать ни слова и даже в сознание не приходила. Просто перестала дышать – и все. Самое ужасное, что миссис Каролина ни о чем не догадывалась: она обычно встает около одиннадцати, а мы до последнего думали, что все обойдется, и не хотели ее будить… – Почему ты думаешь, что ее отравили? – вдруг спросил Маркус. – Доктор Лаврок так сказал… Он был не слишком многословен, но я и по лицу все поняла. Ты ведь его знаешь, Маркус? Это не старик Лаврок, «почетный доктор Кембриджа», а его младший сын, бородатый такой. Он знает нашу семью с детства; теперь старик Лаврок приходит к миссис Каролине, а остальных лечит молодой Генри. Утром он только взглянул на тетю Джулию, осмотрел ее глаза и тут же велел увести плачущую тетю Китти из комнаты – она и так была на грани истерики. Потом доктор повернулся ко мне и сердито спросил: «Когда вы про это узнали?!» Я рассказала ему все то же, что и вам. Потом он спросил, не страдала ли тетя Джулия депрессией и как она приняла известие о смерти дяди Эндрю – конечно, мне пришлось объяснить, что покойный был ей совершенно безразличен, даже неприятен, она скорее тайно радовалась… – Джойс вздрогнула. – Это было ужасно. Тетя Джулия лежала рядом, мертвая, а он все задавал мне вопросы. Завтракала ли она? Нет. Я ведь узнала, что ей плохо, только когда принесла ей завтрак… Потом пришлось нести все обратно на кухню. И тогда доктор спросил, не оставила ли она записки. Я, конечно, сразу поняла. Мы стали вместе искать записку, и тут вошла Элис: миссис Каролина просила нас обоих немедленно явиться в ее комнату. Доктор велел Элис стоять у двери и никого не пускать к тете. Когда мы вошли к миссис Каролине, она уже разговаривала с Китти и успела все узнать. Доктор говорил без обиняков, хотя, разумеется, голоса не повышал и вел себя почтительно. Миссис Каролина все выслушала с поразительным спокойствием: на ней был большой кружевной чепец, и она неподвижно сидела в своей кровати под балдахином. Когда доктор объяснил, что мы должны немедленно известить о случившемся полицию, она послала меня сюда, за твоим отцом, Маркус, а если он до сих пор в отъезде – за тобой. Еще она сказала, что будет очень рада увидеть мистера Кэмпиона – видимо, дядя Уильям ей уже про вас рассказал. Джойс взглянула на подругу. – Лучше тебе не вмешиваться в это дело, Энн. Будет жуткий скандал. Я уверена, что тетя Джулия не могла совершить самоубийство. Не из тех она людей. К тому же вчера вечером, перед сном, она велела мне убедиться, что Элен, наша кухарка, «прекратила истерику по поводу случившегося и больше не напортачит с хлебным соусом». Ни в коем случае не лезь в это дело, дорогая! Энн фыркнула. – Прекрати нести чушь! Если ты думаешь, что я начну задирать нос из-за чужой беды, то ты ошибаешься. Знаю, теперь-то уже нет смысла просить тебя переехать ко мне, но имей в виду, что двери мои открыты. Захочешь спрятаться от этого ужаса – приходи в любое время дня и ночи. Я тебя никогда не прощу, если ты не попросишь меня о помощи в трудный миг. Пока девушки разговаривали, Маркус и Кэмпион готовились к выходу. В коридоре молодой адвокат переглянулся с другом. – Джойс думает, это убийство, – сухо молвил он. Мистер Кэмпион промолчал. Через несколько секунд девушки тоже вышли на улицу, и все сели в большой современный автомобиль Фезерстоунов. Отвезя Энн на улицу Кинг-Парейд, они помчались дальше. Джойс от пережитого ужаса притихла – она сидела, съежившись, рядом с Маркусом, который вел машину, и молчала до самых ворот «Обители». В утреннем свете дом производил куда менее гнетущее впечатление, нежели в сумерках. Плющ и дикий виноград слегка смягчали суровые черты особняка, он выглядел нарядным и по-викториански ухоженным – большая редкость во времена подорожавшей рабочей силы. У входа стоял небольшой автомобиль доктора, и они остановились неподалеку. В дом их впустила пухлая горничная в чепце и фартуке. Вид у нее был слегка растрепанный и заплаканный; она натянуто улыбнулась Джойс и зашептала: – Миссис Фарадей еще не спустилась, мисс. Она просила джентльменов любезно подождать ее в малой гостиной. Мистер Уильям и его сестра уже там. – Хорошо, Элис, спасибо, – тихим усталым голосом ответила Джойс. Передняя, в которой они оказались, была просторная и темная. Однако в самом доме стоял викторианский уют: его создавали турецкие ковры, блеклые картины в резных золоченых рамах, красные жаккардовые обои и великолепные медные украшения. По меньшей мере двум пришедшим сразу стало не по себе: они-то знали подноготную этого дома, уютный особняк полнился для них неведомыми ужасами и странными следами жизни большой семьи, обитавшей здесь со времен постройки дома. В их глазах то было не просто красивое викторианское жилище, но жуткое логово, рассадник темных порождений цивилизованного разума, которые ученые называют естественным следствием непрестанного угнетения и подавления душевных порывов. Эти двое сознавали, что в доме творится нечто доселе невиданное, извергается вулкан давно бродивших страстей, и им было страшно при мысли о том, что может вот-вот открыться их взору. Они раздевались, когда дверь напротив отворилась и в холл выглянул дядя Уильям с багровым лицом. Он с преувеличенным радушием бросился к пришедшим. – Рад вас видеть – вас обоих, – сказал он. – Вы уже знаете жуткую новость? Теперь Джулия! Проходите, проходите, мать спустится через минуту-другую. Она сейчас наверху, разговаривает с Лавроком. Парень явно знает свое дело. Уильям проводил их в гостиную, которая в утренний час была бы залита солнцем, если бы не легкие рулонные шторы на двух окнах, выходивших во двор. Именно в этой комнате, судя по всему, обычно собирались домочадцы, хотя она и предназначалась для завтраков – здесь стояли натертые до блеска большой стол и буфет красного дерева. Набивной блестящий ситец слегка выцвел от частых стирок, а на зеленых кожаных креслах у огромного мраморного камина виднелись потертости и царапины: ими явно пользовались часто и очень давно, причем у каждого был свой хозяин. На стенах, как и в холле, висели старомодные акварели, которые благодаря своему наивному очарованию начали стремительно возвращаться в моду. В утреннем свете дядя Уильям имел потрепанный и даже запущенный вид, от его напускной военной выправки не осталось и следа. – Это Китти, – представил он свою сестру и оглушительно прошептал: – Я пытаюсь утешить бедняжку! С кресла встала Кэтрин Фарадей, сбитая с толку как трагическими утренними событиями, так и необходимостью встречать гостей в растрепанном виде. То была жалкая старушка, выглядевшая намного старше своих лет – ей не исполнилось и шестидесяти, – суетливая и нервная, одетая в черное платье с крошечными рюшками на воротнике и манжетах. Кэмпион еще ни разу в жизни не видел, чтобы женщина носила бы на груди огромные золотые часы (они крепились к платью золотой брошкой). Глаза у Кэтрин раскраснелись, как и кончик носа – единственная не покрытая морщинами часть ее лица. Весь ее облик был олицетворением забитой добродетели, не знающих границ мягкости и кротости. Опустив глаза, она поздоровалась с Кэмпионом и тут же повернулась к Маркусу, демонстрируя всем свой мокрый носовой платок. – Ах, мальчик мой, как это ужасно! – пролепетала она. – Бедная Джулия еще вчера была такой бодрой и полной сил, такой властной – просто образец выдержки и силы духа. А сегодня она лежит наверху… – Тетя Китти громко сглотнула слезы, и маленький кружевной платочек вновь взлетел к ее глазам. Положение было неловкое, но Маркус блестяще бы из него вышел, если бы в этот момент не вмешался дядя Уильям. – Ну ладно, ладно, Китти, перестань, – сказал он, усаживаясь возле камина и входя в свое привычное – неистовое и шумное – состояние. – Внезапная кончина Джулии всех нас потрясла, но давай не будем лицемерить! Конечно, это удар для семьи и мне тоже жаль сестренку. Ее отсутствие трудно будет не заметить – уж слишком сильная личность. Но признай, характер у нее был чертовски скверный. Это факт. Тетя Китти отняла платок от лица и посмотрела на брата. Она была неприятно похожа на загнанного в угол кролика: бледные щеки чуть порозовели, в заплаканных голубых глазах вспыхнул праведный гнев. Остатки присутствия духа старушка потратила на то, чтобы упрекнуть брата в возмутительном кощунстве. – Вилли! Это же твоя сестра! Она лежит наверху, а ты… ты говоришь такое… да ты бы никогда не посмел сказать ей это в лицо! Дяде Уильяму хватило порядочности, чтобы на миг смутиться, но темперамент не позволил ему ответить на упреки сестры благородно или хотя бы вежливо. Он надул щеки, дважды или трижды привстал на носки и заорал на Китти, которая и без того была слегка потрясена собственной дерзостью: – Это я-то не посмел бы? Ха! Еще как посмел бы! И не раз говорил! Джулия была сущей фурией. И Эндрю ей под стать. Два сапога пара! Без этих двоих в доме станет куда тише и спокойней – попробуй-ка с этим поспорить! И никогда не называй меня «Вилли». Маркус, смущенный этим проявлением чувств и вопиющей нехваткой такта в тяжелое для семьи время, отвернулся и стал разглядывать выцветшую акварель с изображением старых ворот колледжа Святого Игнатия, в то время как мистер Кэмпион глядел на брата и сестру с привычным дружелюбно-глуповатым выражением лица. Тетя Китти дрогнула, но, осмелившись однажды сказать слово поперек брату, уже не могла остановиться: – Джулия была хорошим человеком. Тебе до нее далеко, Уильям. И я не желаю слушать, как ты порочишь доброе имя покойной. Мы ее даже похоронить не успели, а ты… Ох, Вилли, нет у тебя ничего святого, и господь тебе не поможет. Даже думать страшно, что это все для тебя закончится. Дядя Уильям взорвался. Он был желчный и вспыльчивый человек и, как многие люди его типа, считал любые разговоры о своей бессмертной душе неприличными. – Оскорбляй меня сколько вздумается, Китти, – проорал он, – но не смей лицемерить! Джулия тебе жить не давала! Да и нам с Эндрю тоже. Вспомни, как она из кожи вон лезла, чтобы нам досадить, – язвила, жадничала! Кто велел слугам приносить «Таймс» ей в комнату и никому не отдавать до трех часов дня? Кто вечно оставлял открытой дверь и выставлял напоказ свои мерзкие привычки? Тетя Китти собрала остатки сил и, дрожа всем телом от обуревающего ее негодования, выпалила: – Пусть так! Но, по крайней мере, она никогда не позволяла себе тайком от всех… набираться! Дядя Уильям совсем ошалел. В его голубых глазках появилось загнанное выражение, и он свирепо водил ими из стороны в сторону. Казалось, его одолело удушье и он не может вымолвить ни слова. Через некоторое – весьма продолжительное – время он наконец обрел дар речи и заговорил (куда более высоким и громким голосом, чем намеревался): – Это ложь, черт подери! Гнусная ложь! У тебя испорченный и развращенный ум, сестренка. Как будто нам мало неприятностей – теперь ты еще меня обвиняешь во всех смертных грехах… – Его голос дрогнул, и он замолк. Эта тирада внезапно оказалась последней каплей для тети Китти. Она резко осела на стул, закатила глаза, открыла рот и испустила жуткий истерический полусмех-полувопль, после чего принялась раскачиваться из стороны в сторону, обливаясь горькими слезами. Дядя Уильям, окончательно забывшись, начал кричать, чтобы она заткнула рот. Первым ожил мистер Кэмпион: он подошел к старушке и шлепнул ее по руке, одновременно выбранив самым решительным тоном, так не похожим на его привычный бессвязный лепет. Маркус двинулся к дяде Уильяму, еще не очень понимая, что собирается делать, а Джойс бросилась помогать Кэмпиону. В этот безумный миг, когда всю гостиную огласили вопли и крики, дверь распахнулась, и на пороге появилась хозяйка особняка – миссис Фарадей собственной персоной. Человек с надменным и властным характером не может прожить на свете больше восьмидесяти лет, не приобретя хотя бы налета царственности. Миссис Каролина Фарадей, вдова доктора Джона Фарадея, главы колледжа Святого Игнатия, была царственность во плоти. Несмотря на почтенные лета, в ее облике не было ни единой безобразной черты, какие с возрастом неизбежно уродуют подобные – деспотичные и волевые – лица. Стоит заметить, что спустя две секунды после появления миссис Фарадей в гостиной воцарилась мертвая тишина. Хозяйка дома была невысокого роста, но держалась на удивление прямо. Завороженному мистеру Кэмпиону привиделось, что основная часть ее тела под строгим черным платьем состоит из пластин китового уса. На плечах старухи лежала невесомая кремовая паутина из игольного кружева, закрепленная спереди крупной сердоликовой брошью. Ее безмятежное морщинистое лицо, на котором ярко, совсем как у молодой девушки, сверкали черные глаза, было обрамлено коротким кружевным шарфом, который она повязала как косынку и закрепила на голове при помощи черной бархатной ленты. Ношение кружев было, пожалуй, единственной слабостью миссис Фарадей. У нее имелась обширная коллекция разнообразных воротничков, шарфов и пелерин; каждый день она надевала какой-нибудь экспонат из своей коллекции. В последующие дни, трудные и полные невзгод для всего семейства, мистер Кэмпион ни разу не видел, чтобы она надела одно и то же кружево дважды (а он умел подмечать такие мелочи). Миссис Фарадей держала в одной руке тонкую черную трость, а в другой – большую синюю чашку на блюдечке. Стоя на пороге гостиной и окидывая взглядом своих нерадивых детей, она была похожа на небольшого, но весьма свирепого и опасного орла. – Доброе утро, – сказала она на удивление юным голосом. – Скажи, пожалуйста, Уильям, неужели нельзя оправдываться чуть тише? Тебя слышно даже наверху. Почему я обязана напоминать, что в доме случилось несчастье? После неловкой паузы Маркус шагнул вперед. К его облегчению, миссис Фарадей улыбнулась. – Как я рада, что ты пришел. Твой отец все еще в отъезде, полагаю? Ты привел мистера Кэмпиона? В ее голосе не было ни намека на дрожь. Эта дама, невзирая на почтенный возраст, полностью сохранила свои физические и умственные способности. Маркус пихнул вперед мистера Кэмпиона и представил их друг другу. Поскольку руки у миссис Фарадей были заняты тростью и чашкой, она лишь грациозно поклонилась и одарила молодого человека одной из тех улыбок, что столь редко озаряли ее лицо. – Через минуту, – произнесла она, – я попрошу вас обоих пройти в мой кабинет. Но сперва мы должны разобраться с этой чайной парой. Поскольку все уже собрались, лучше сделать это прямо сейчас. Со слугами я уже поговорила. Маркус, закрой, пожалуйста, дверь. Она прошла в гостиную – тонкая, хрупкая, но прямая как штык. – Джойс, подай мне сервировочную салфетку, будь добра. Девушка открыла ящик буфета, достала оттуда расшитый полотняный кружок и положила его на отполированный до блеска стол. Миссис Каролина поставила на него чашку и блюдце. – Это, – произнесла она с легкой, но отчетливой укоризной в голосе, – я обнаружила в комнате Джулии. Чашка стояла прямо под кроватью. Я нашла ее с помощью трости, а Элис помогла ее достать. Здесь следы чая. Все присутствующие до сих пор стояли, и Кэмпион со своего места хорошо разглядел несколько чаинок и осадок на дне чашки. Его слегка удивил инквизиторский тон миссис Фарадей, и он не сразу понял, что дело было в вопиющем нарушении домашнего уклада. Еще больше его поразило то, что последовало за словами миссис Фарадей. Тетя Китти, которая до сих пор тихонько всхлипывала в носовой платок, вдруг разразилась горькими слезами раскаяния. Затем она шагнула вперед и замерла перед матерью. – Это я сделала, – трагически произнесла она. – Я заварила чай. Миссис Фарадей хранила молчание; никто не осмелился заговорить, и тогда тетя Китти виновато пояснила: – Джулия любила утром выпить чаю. И я тоже. Покойный Роберт меня к этому приучил. Джулия однажды предложила… или я, не помню… что раз по утрам здесь подавать чай не принято, почему бы нам не купить себе в «Бутсе» маленькую горелку и чайничек? Каждое утро, еще до того, как Элис приносила горячую воду, я готовила чай и относила одну чашку Джулии. Сегодня утром тоже… Она прекрасно себя чувствовала. Ох, мама! Если она что-то подсыпала себе в чашку и выпила, я никогда себя не прощу, никогда! После этого признания последовал очередной приступ безутешных рыданий, и Джойс принялась успокаивать тетю – впрочем, безрезультатно. Миссис Фарадей смотрела на дочь со смесью неодобрения, удивления и насмешки. Наконец она обратилась к Джойс: – Дорогая, отведи тетю в спальню. Если доктор Лаврок еще не ушел, пусть даст ей снотворное. Однако тетушка Китти решила, что еще не достигла глубин самоуничижения. Как у многих забитых людей, у нее была склонность все драматизировать – к месту и не к месту. – Матушка, простите меня! Скажите, что прощаете, не то я буду до конца жизни кусать себе локти! Будь старуха Фарадей физически способна краснеть, несомненно, сейчас она именно это бы и сделала. Ее лицо, покрытое тонкой сетью морщинок, приобрело чуть более темный оттенок слоновой кости, а в блестящих глазах промелькнуло смущение. – Кэтрин, голубушка, – проговорила она, – тебе нездоровится. Вероломное употребление чая по утрам беспокоит нас с доктором Лавроком меньше всего. У нас есть другие заботы. Маркус, возьми чашку и неси ее очень осторожно. Мистер Кэмпион, позвольте вашу руку. Уильям, останься здесь – я за тобой пошлю. Глава 6 Царица особняка Странная процессия медленно шествовала по коридору из холла в маленький, залитый солнцем кабинет на южной стороне дома – личные покои миссис Фарадей. Мистер Кэмпион прекрасно отдавал себе отчет в том, какую честь оказывает ему старуха, белые пальцы которой легко покоились на его руке. Маркус шагал следом, бережно неся чашку. Миссис Фарадей подняла трость. – Нам сюда. Кэмпион открыл дверь и сделал шаг в сторону, чтобы пропустить хозяйку дома. Комната, в которой они оказались, была оформлена в стиле королевы Анны – весьма неожиданное решение для викторианской крепости. На стенах – белые панели и изящные гравюры. Темно-розовый китайский ковер на полу сочетался с парчовыми шторами на большом полукруглом окне. Старинная мебель орехового дерева мягко отражала пылавший в камине огонь. Всюду стояли серебристые свечи, а обивку кресел и дивана украшала искусная вышивка. Словом, комната была обставлена красиво, уютно и в совсем ином вкусе, нежели остальная часть солидного и мрачного особняка. Миссис Каролина в нарядных кружевах смотрелась в кабинете как нельзя более органично: только такая хозяйка и могла быть у этого дивного образца давно ушедшей эпохи. Она села за бюро, положила руку, будто бы выточенную из слоновой кости, на итальянский бювар и повернулась к своим гостям. – Маркус, поставь чашку на мой письменный стол, пожалуйста. Спасибо. Лучше вот на этот листок бумаги. Чтобы удалить влажный след от чашки, оставшийся на орехе, нужно полировать мебель три года. Можете присесть, джентльмены. Оба послушно устроились на широких стульях «шератон», которые были сделаны для другого поколения людей, обладавших куда более могучим телосложением. – А теперь, – сказала миссис Фарадей, поворачиваясь к Кэмпиону, – дайте мне на вас взглянуть, Рудольф. Вы не слишком похожи на свою почтенную бабушку, но в ваших жилах явно течет благородная кровь. Мистер Кэмпион зарделся. Язвительность и властность исчезли из голоса старушки, и в нем появился даже намек на веселое удивление. – Милый друг, – пробормотала она, – старушки сплетничают только между собой. Я вас никому не выдам. В теории я разделяю мнение вашей родни, но, в конце концов, пока ваш невыносимый брат еще жив и семейные обязательства лежат на нем, вы имеете право называться как угодно. Мы с вдовой Эмили ведем переписку на протяжении сорока пяти лет, поэтому я все про вас знаю. Мистер Кэмпион на удивление спокойно отнесся к разоблачению своих частных дел. – Мы с бабушкой – подельники. По крайней мере, в глазах семьи. Мать считает, что она – мой главный пособник и подстрекатель. Миссис Фарадей кивнула. – Я уже поняла, – чопорно произнесла она. – А теперь перейдем к этому ужасному делу. Из рассказа Джойс я сделала вывод, что Маркус обратился к вам за помощью. Я попрошу вас выступать непосредственно от моего имени. Для вас приготовят комнату в доме, и контора Фезерстоуна выплатит вам сто гиней – в том случае, если мы будем пользоваться вашими услугами меньше месяца. Помолчите, – буркнула она, когда Кэмпион хотел что-то сказать, – отказаться вы еще успеете. Я не договорила. Мне восемьдесят четыре года. Как вы понимаете, в неприятных ситуациях подобного рода я вынуждена полагаться на собственный ум и физические силы окружающих. Я также обязана ограждать себя от чрезмерных волнений, гнева, горя и прочих сильных эмоций, ибо у меня уже нет на них сил. Она умолкла и воззрилась на гостей с царственным спокойствием, придававшим ее облику что-то нечеловеческое. Мистер Кэмпион понял, что перед ним женщина редкой силы воли и характера. Безмятежность миссис Фарадей покоробила бы его, если бы не внезапная откровенность ее следующего замечания. – Видите ли, – тихо произнесла она, – в этом доме должен быть человек, который мог бы трезво и разумно оценивать происходящее. Увы, природа обделила моих бедных детей мозгами, и поэтому я вынуждена экономить свои умственные и душевные силы. Моя реакция на ужасную гибель Джулии может показаться вам чрезмерно скупой, однако я уже давно не в том возрасте, когда человек обязан соблюдать приличия и условности, обманывая самого себя. То ли потому, что Джулия была моим старшим ребенком и провела со мной больше времени, чем остальные, то ли потому, что она пошла в мою свекровь – несказанно глупую женщину даже в век, когда женская глупость приветствовалась… словом, не знаю почему, Джулия всегда казалась мне чересчур неумной и злобной. Безусловно, ее кончина потрясла меня до глубины души, но убиваться по этому поводу я не готова. В моих летах смерть уже не воспринимается так остро, как в молодости. Понятно ли я выражаюсь? – Более чем, – ответил мистер Кэмпион, снимая очки (без них его лицо мгновенно лишилось глуповатого выражения). – Я вас понял. Вы хотите, чтобы я выступил в роли рессоры, смягчающей удары, которые неизбежно посыплются на всех вас в ходе расследования. Миссис Фарадей бросила на него быстрый взгляд. – Эмили права, вы весьма умны и сообразительны. Значит, с этим мы разобрались, перейдем к следующему вопросу. Я хочу, чтобы вы понимали: мне совершенно нечего скрывать от полиции и я готова оказывать всяческое содействие следствию. Опыт подсказывает, что из отчаянных попыток скрыть неприглядную истину ничего хорошего не выходит. И потом, чем быстрее все закончится, тем быстрее люди забудут про этот неприятный скандал. Да, и пресса… Репортеры уже начали осаждать мой дом. Слугам велено помалкивать, разумеется, но держать прессу в полном неведении едва ли разумно. Это их раздражает, и они начинают тиражировать куда менее приятные, часто ложные сведения, нежели те, которые мы могли бы сообщить им сами. Миссис Фарадей вновь окинула своих слушателей пронзительным орлиным взглядом – те кивнули в знак согласия, – и она продолжала: – Я не собираюсь лично беседовать с этими людьми, как вы понимаете, – произнесла она с едва заметной улыбкой: даже мысль об общении с репортерами была ей смешна. – И Уильяма к ним пускать нельзя ни в коем случае. Надеюсь, вы уладите и это, «мистер Кэмпион». Кроме того, вам следует выяснить, на ком лежит ответственность за эти преступления. Я не жду, что вы возьмете на себя обязанности полицейского, – это было бы глупо и оскорбительно с моей стороны. В первую очередь от вас требуется постоянно держать меня в курсе дел, чтобы в один прекрасный момент скопившаяся информация не застала меня врасплох. И заодно мне нужен умный человек, который был бы в состоянии предоставить некоторую защиту моей семье, ведь если убийства совершает член семьи – а это наверняка так и есть, – то лишь одному из нас ничего не грозит. И если в обозримом будущем ничего не решится, очень скоро мы можем стать свидетелями очередного убийства. Это лишь вопрос времени. Она умолкла. Маркус и Кэмпион в безмолвном потрясении смотрели на невозмутимую старуху, что сидела в своей великолепной комнате и вела столь необыкновенные речи. Наконец миссис Фарадей обратилась к Маркусу: – Я решила не ждать возвращения твоего отца и начать принимать меры. Утром я посчитала, сколько тебе лет: уже почти тридцать. От тебя сейчас будет даже больше пользы, чем от него. Признаться, он ничего не смыслит в искусстве старения. И потом, – добавила она с холодком в голосе, – если человек не в состоянии делать свое дело в тридцать лет, едва ли он когда-нибудь будет его достоин. Уильям и Эндрю – наглядные тому примеры. Помню, как много лет назад я сказала то же самое мистеру Глэдстоуну, на что он ответил: «Мадам, если я с вами соглашусь, это будет значить, что мне вообще не следовало становиться политиком». Впрочем, после ужина, в гостиной, он признал, что я права. На несколько мгновений Маркусу и Кэмпиону померещилась блистательная Каролина Фарадей 80-х, превратившая своего мужа – раздражительного и желчного, но весьма эрудированного человека – в видного университетского деятеля. Но вот наваждение прошло: перед ними сидела та же невозмутимая и рассудительная черная орлица. – Я должна вам сообщить – полагаю, конфиденциально, – что вчера у меня состоялась короткая беседа с сыном моего давнего друга, главным констеблем графства. Он пообещал предпринять все возможные меры, чтобы раскрыть убийство Эндрю. Поэтому, полагаю, сегодня же утром к делу подключится Скотленд-Ярд. Это во-первых. Теперь перейдем ко второму насущному вопросу – к смерти бедной Джулии. Миссис Фарадей ненадолго замолчала. Все терпеливо ждали, когда она заговорит вновь. – Доктор Лаврок, – наконец промолвила она, – которому кроме как долгожительством гордиться нечем, убежден, что это самоубийство. Несомненно, он уже решил, что бедная Джулия, убив Эндрю, не выдержала угрызений совести и свела счеты с жизнью. Такая идея могла родиться лишь у полного болвана, ничего не знающего об Эндрю или Джулии. Однако, – добавила она, переводя взгляд с Маркуса на Кэмпиона и обратно, – если никаких других улик и версий не возникнет и полиция тоже придет к такому выводу, я не вижу причин разубеждать их в этом – по крайней мере, насчет самоубийства Джулии. Мистер Кэмпион слегка подался вперед. – Миссис Фарадей, – несмело произнес он, – а почему, собственно, вы так убеждены, что мисс Джулия не могла покончить с собой? – Джулия и Эндрю друг друга на дух не выносили, и если бы Эндрю убил Джулию, а потом совершил самоубийство, я бы ничуть тому не удивилась. Но Джулия попросту не способна на самоубийство. Она так любила жизнь, так цеплялась за нее… было бы за что цепляться. И потом, бедняжка при всем желании не смогла бы связать и застрелить Эндрю, а потом сбросить его труп в реку. Она ведь была на год старше Кэтрин. Тучная и неповоротливая, она боялась даже ноги промочить! Но хватит теоретизировать. Доктор Лаврок диагностировал у покойной отравление болиголовом, и остатки яда должны быть в этой самой чашке. Как видите, на дне образовался осадок. Тонкой сухонькой рукой она показала на большую синюю чашку. – Доктор Лаврок хотел ее унести, но я ему четко дала понять, что со мной чашка в полной безопасности и я отдам ее полицейским, как только те прибудут на место. А это случится с минуты на минуту. Мрачная улыбка, заигравшая на ее губах, свидетельствовала об очередной одержанной победе. Никто не осмелился заговорить, и миссис Фарадей тем же тихим безразличным тоном продолжала: – В результате расспросов, часть которых вы слышали, я получила одно разумное объяснение и узнала один факт, любопытный или нет – вам решать. Кэтрин призналась – пусть и в излишне театральной манере, – что последние два года она каждое утро заваривала чай в своей комнате и относила одну чашку Джулии. Их спальни находятся рядом. Элис, наша горничная, знала об этом обычае. Судя по всему, они оставляли чашки под кроватями, а Элис их забирала, мыла и возвращала в шкафчик, где Китти хранит свои принадлежности. В голосе старухи отчетливо слышалось презрение. Предвосхищая недоуменные вопросы гостей, она проговорила: – Питье чая по утрам всегда виделось мне привычкой бесхребетных натур. В моем доме чай никогда не подают до завтрака – и никогда не будут подавать. Прояснив этот вопрос, миссис Фарадей вернулась к главному: – Кроме того, я узнала нечто странное. Элис, самая надежная и умная служанка, какую только можно найти в этой стране, сказала, что на протяжении полугода обнаруживала осадок на дне чашки Джулии. Следовательно, пока полиция не исследует содержимое чашки, мы не можем знать наверняка, когда именно отравили Джулию: сегодня утром или раньше. Я должна вас заверить, что никаких лекарств она не принимала. Уж подобных секретов в моем доме точно быть не может. Итак… – Она умолкла, и быстрый взгляд ее черных глаз остановился на мистере Кэмпионе. – Сегодня вечером мы вас ждем? Ужин ровно в восемь. Кэмпион встал. – Я буду рад сделать для вас все, что в моих силах, – пылко проговорил он. – Но чтобы не поставить всю семью в глупое положение, я должен знать о подводных камнях. Помимо ваших ближайших родственников и слуг, бывал ли в доме кто-нибудь еще – накануне или в день исчезновения Эндрю Сили? Миссис Фарадей на секунду задумалась и поджала губы. Наконец ответила: – Как я понимаю, вы уже знаете о Джордже Фарадее. Я опасалась, что этот факт может всплыть в ходе расследования. Да, он приходил к нам вечером накануне исчезновения Эндрю. И на следующее утро я видела его в городе, когда ехала в церковь. На ее морщинистом лице появилось суровое выражение. – Если этого можно избежать, не упоминайте, пожалуйста, его имени полиции. Он не имел решительно никакого отношения к убийству Эндрю. Выгоды в этом никакой не было. Единственный человек, чья смерть может быть ему выгодна, – это я. Согласно моему завещанию, он будет получать небольшие ежегодные выплаты – но только при условии его переезда в Австралию. В воскресенье Джордж явился, чтобы взять у меня взаймы денег, и даже получил десять фунтов. Больше мне сказать нечего – кроме того, что его адрес мне неизвестен. Обоим присутствующим стало ясно, что дальнейшие расспросы не имеют смысла. Впрочем, мистер Кэмпион как будто удовольствовался услышанным и задал следующий щекотливый вопрос: – Мистер Уильям Фарадей… Вновь хозяйка дома поспешила ему на помощь: – Уильям иногда пьет. И Эндрю тоже пил. Она говорила вполне спокойно; только тут Маркус и Кэмпион поняли, что она уже обдумала свое положение во всех его аспектах и решила полностью довериться помощникам и союзникам: лишь так она смогла бы найти в себе достаточно сил, чтобы встретить разразившуюся над ее головой бурю. – Конечно, они оба свято верят, будто я ничего не знаю. Уильям, судя по всему, пьет больше. Существует так же вероятность, что ему что-то известно об убийстве Эндрю. – Она понизила голос и говорила с расстановкой, взвешивая каждое слово. – Уильям не имеет ни физических, ни умственных способностей, чтобы совершить убийство или хотя бы быть причастным к нему, однако он может что-то знать. В воскресенье он опоздал к ужину почти на двадцать минут и до сих пор не предоставил мне сколько-нибудь правдоподобного объяснения. Я хочу встретиться с твоим отцом сразу же, как он приедет, Маркус, а вас, мистер Кэмпион, я жду сегодня к ужину. Это явно был сигнал к окончанию беседы; оба молодых человека послушно встали и покинули комнату. В коридоре Маркус покосился на Кэмпиона и пробормотал: – Что думаешь? Едва уловимая улыбка заиграла на лице его приятеля. – Надеюсь, пригожусь, – шепотом ответил он. В холле они успели заметить, как некий высокий мрачный господин идет следом за Элис в библиотеку, а два его подчиненных флегматично стоят в проходе. Мистер Кэмпион просиял. – О, господа в форме! И возглавляет расследование Станислав Оутс собственной персоной. Что ж, в кои-то веки нам улыбнулась удача. Глава 7 Фокусник Мистер Фезерстоун-старший долго молчал после того, как рассказ его сына подошел к концу. Встав с кресла, он медленно прошел в другой конец своего просторного личного кабинета; на его лице царило выражение глубочайшей скорби. И Кэмпион, и Маркус – единственные присутствующие – были потрясены его тихими словами: – Стало быть, свершилось. Я давно гадал, когда в семье Фарадеев проявится дурная кровь. Сорок семь лет работаю – и надо же было этому случиться под самый занавес! Ладно, сегодня же днем схожу к миссис Фарадей. Говорите, она по-прежнему там всем заправляет? Потрясающая женщина, удивительная – и всегда такой была. С годами она не утратила ума и проницательности, но, сдается, в ее теле ни разу не вспыхнуло ни единой искры чувства – разве что вот к твоей возлюбленной, Маркус. Ужасное дело, ужасное. Он остановился у высокого окна и посмотрел на Риджент-стрит. Свет с улицы подчеркивал удивительное благородство его черт. Прекрасная внешность мистера Фезерстоуна-старшего – его тайная гордость – отчасти была причиной его долгой и успешной карьеры в юриспруденции. Сейчас, в семьдесят, он производил впечатление высокого мудрого старца, едва ли не пророка. Седые волосы и борода были словно из чистого серебра. В серых, как у сына, глазах сквозил холодок; очки мистер Фезерстоун носить отказывался и потому многое упускал из виду. Внезапно он повернулся к молодым людям. – Вы, конечно, не помните старика Фарадея. Ему бы сейчас было… дайте-ка посчитаю… больше ста лет. Он был старшим сыном в большой семье и единственным, кто чего-то стоил. Остальные сбились с пути еще в молодости. Джон был ученый человек. Все хорошее в нем, полагаю, сводилось к этому. И в жены он себе выбрал умную женщину. Ум – совсем другое дело, никогда не путайте его с ученостью. – Мистер Фезерстоун умолк на несколько мгновений, затем продолжал: – Нет, я не думаю, что в их семье царил разлад. Она глубоко его уважала, в каком-то смысле даже преклонялась перед ним. По сей день, заходя в их библиотеку, я боюсь ненароком сесть в его желтое кресло. Кэмпион вопросительно поглядел на Маркуса, и тот пояснил: – Забыл тебя предупредить. В библиотеке стоит большое желтое парчовое кресло. Не смей в него садиться, даже близко к нему не подходи! Это кресло старика Фарадея, и после его смерти никто в нем не сидел – по крайней мере, в присутствии миссис Фарадей. Жуткая западня для несведущих гостей, надо бы на него повесить табличку с предупреждением. К счастью, в библиотеку посторонних водят только по торжественным случаям. – Спасибо, буду иметь в виду эту желтую угрозу, – сказал Кэмпион. Старик Фезерстоун c подозрением покосился на молодого человека. – Хм, Кэмпион! Какая от вас может быть польза для миссис Фарадей? Понятия не имею, чем вы можете пригодиться в этом деле. По моему – да и по чьему угодно – опыту, единственный способ сделать сложившееся положение хоть мало-мальски выносимым – действовать по накатанной схеме. Дилетантские фокусы еще никого ни к чему хорошему не приводили. Мистер Кэмпион принял это необоснованное оскорбление как приятный комплимент и учтиво улыбнулся. – Я должен выступить в роли рессоры – механического устройства для смягчения смертоносной силы удара. Как у железнодорожных вагонов. Словом, я буду кем-то вроде личного секретаря. Старик Фезерстоун бросил в его сторону холодный близорукий взгляд. – Не надо вести себя так, словно вы учились в Оксфорде, юноша, – процедил он. – Дураков выпускают из обоих университетов, но, слава небесам, мы стараемся разводить особую разновидность. Маркус сконфуженно покосился на Кэмпиона. – Боюсь, отец забыл про твою репутацию, – виновато прошептал он. Однако старшего Фезерстоуна никакой репутацией было не удивить – кроме той, что прошла испытание временем и продержалась минимум полвека. – Я всех предостерегаю: дело это крайне скверное. Все, кто имеет к нему отношение, рискуют замарать руки. Я по долгу службы вынужден это сделать, но бывают случаи, когда человек имеет право на эгоизм, – и это как раз такой случай. Ты, Маркус, увяз еще глубже. Нельзя ли забрать оттуда Джойс? Она ведь им даже не родня… так, седьмая вода на киселе. Впервые за долгие годы знакомства Кэмпион увидел в глазах Маркуса проблеск гнева. – Джойс поступит так, как сочтет нужным, а я поддержу любое ее решение, – безапелляционно заявил он. Старик пожал плечами. – Хуже дурака только юный дурак, – заметил он. – Или как там говорится. Мистер Кэмпион уже свыкся с напряженной обстановкой, царившей в этой семье, и морально приготовился стать свидетелем долгой перепалки между отцом и сыном, когда внезапно в комнату вошел пожилой секретарь и доложил, что машина уже подана. После недолгой возни с пальто, шляпой и большим шерстяным шарфом старик благополучно спустился на улицу и сел в автомобиль. Проводив его, Маркус вернулся к другу. На лице его явственно читалось облегчение. – Слушай, Кэмпион, пойдем-ка в мою комнату, а? Там гораздо удобней. Отца не будет несколько часов. Кстати, когда должен прийти этот твой полицейский? – Полагаю, уже скоро, – ответил мистер Кэмпион. – Он наверняка прочел мою записку; сразу после предварительного слушания, ручаюсь, он явится сюда. Тебе он понравится. Один из лучших детективов страны. Мы знакомы много лет. Кстати, вы нарочно клеите на коробки имена известных людей, чтобы впечатлять ничего не подозревающих клиентов? – Другой рекламы нам не позволено, – ответил Маркус без улыбки. – Мы пришли. Кабинет, в который они попали, был самым маленьким из трех комнат, составляющих контору «Фезерстоуна и Фезерстоуна». Дом – перестроенный георгианский особняк – полностью принадлежал семье, но значительная его часть сдавалась в аренду другим фирмам, исключительно благонадежным и престижным. Это был небольшой, но уютный и светлый кабинет; вдоль стен стояли книжные шкафы полированного красного дерева и такая же мебель. Маркус сел за письменный стол, а Кэмпион устроился в кожаном кресле у огня. – Здесь нас никто не побеспокоит, – заверил его Маркус. – Важных клиентов ведут сразу в кабинет старика, тот пороскошнее. Полпятого Джойс встречается здесь с Энн, я обещал напоить их чаем. – Он обеспокоенно провел рукой по волосам. – Это жуткое дело все перевернуло вверх тормашками! Когда сталкиваешься с подобным, невольно смотришь на жизнь под новым углом, верно? – Газетчики всегда смотрят на жизнь под этим углом, – заметил мистер Кэмпион. – Дядя Уильям уже наверняка стал «человеком дня». – Чертовы журналюги! – злобно воскликнул Маркус. – Я и сам, признаться, всегда читаю криминальные новости, но видеть на странице имена знакомых и близких тебе людей – это совсем другое дело. Мистер Кэмпион отрешенно кивнул. – Хотелось бы мне знать, как эта несчастная умудрилась отравиться. – Думаешь, все-таки самоубийство? А я понял, что… Кэмпион помотал головой. – Нет-нет, ни в коем случае. Но совершенно ясно, что мисс Фарадей каким-то образом, сама того не зная, приняла большую дозу яда. Это довольно сложно сделать по ошибке – в привычном смысле слова. Ядовитые вещества, используемые в хозяйстве: нашатырный спирт, кислоты, карболка, – все это обычно отмечается яркими этикетками с надписью «не принимать внутрь». И потом, когда человек сводит счеты с жизнью, он запирается изнутри на замок. Люди имеют обыкновение убивать себя в одиночестве. Это дело требует уединения, знаешь ли. – Да уж, – ответил Маркус и замолчал. В этот самый миг на пороге комнаты появился тот же престарелый секретарь и доложил, что некий мистер Оутс хочет видеть некоего мистера Кэмпиона. Когда названный гость вошел в кабинет, оба молодых человека вскочили на ноги. Высокий, худощавый, меланхоличного вида инспектор Оутс удрученно топтался на пороге комнаты. Кэмпион просиял. – Явились за телом? Лицо инспектора медленно расплылось в искренней, почти детской улыбке, которая полностью изменила его облик и сразу же разрядила обстановку. – Я получил вашу записку, Кэмпион, – сказал он. – Рад вас видеть, мистер Фезерстоун. – Инспектор снял плащ и сел в предложенное Маркусом кресло, с облегчением и удовольствием откидываясь на спинку. Затем он посмотрел на Кэмпиона и улыбнулся еще шире. – Вас я тоже рад видеть, если уж на то пошло. Полагаю, на сей раз вы на стороне закона? – Да, на этой неделе я никогда не убил, если вы это имеете в виду, – с достоинством ответил мистер Кэмпион. Маркус был слегка потрясен их беседой, и инспектор Оутс поспешил объяснить: – Мне часто приходится встречать этого человека по долгу службы. Как правило, его роль в происходящем столь таинственна, а ситуация – столь щекотлива, что я вечно гадаю: показывать людям, что мы знакомы, или нет. – Он повернулся к Кэмпиону. – Миссис Фарадей сказала, вы – ее личный представитель, что бы это ни значило. Это правда? Кэмпион кивнул. Инспектор замолчал, и Маркус, сообразив, что они не хотят разговаривать в его присутствии, тактично удалился в кабинет отца. Когда дверь за ним затворилась, инспектор Оутс испустил облегченный вздох и выудил из кармана курительную трубку. – Это ваша новая роль представителя старушки обязывает вас… э-э… хранить молчание относительно некоторых вопросов? – Нет, – ответил мистер Кэмпион. – По всей видимости, у меня единственная благородная цель, которой я и должен посвятить все свои силы: «задержать лицо, совершившее это злостное преступление, и убедиться, что его покарают по всей строгости закона». Инспектор хмыкнул. – Что, правда? – Чистая правда! От вас у меня нет никаких тайн, как говорят у нас в Сенате, – ляпнул Кэмпион. – Ну, что думаете об этом дельце? Уже что-нибудь пронюхали? Инспектор угрюмо потер подбородок. – Черт подери! Я чувствовал, что удача вот-вот от меня отвернется. Уже несколько дней меня не покидало дурное предчувствие. А вчера я как раз наткнулся на вас и эту девицу Джойс Блаунт. Подобные совпадения всегда приносят несчастье – по крайней мере, мне. Это моя личная плохая примета. Кэмпион сидел в кресле и недоуменно разглядывал друга. Он понял, что сейчас ему лучше помалкивать об очередном странном совпадении, имеющем отношение к делу. – Только потому, что я говорю на двенадцати диалектах идиша и могу поддержать беседу с пьяным шведским матросом – эти умения особенно ценятся в Ист-Энде, как вы знаете, – меня повысили и тут же отправили расследовать это дело, – продолжал ворчать инспектор. – Говорю вам, Кэмпион, какая-нибудь старая ведьма с Ист-лейн, в жилах которой течет китайская и чешская кровь, – просто божий одуванчик по сравнению с этой старухой Фарадей. Она разговаривает на неизвестном мне языке. Поначалу все было нормально. Когда она вошла в библиотеку, я даже думал, что она мне по душе. Но как только она увидела меня и открыла рот… – А сидели вы, бьюсь об заклад, в желтом парчовом кресле, – вставил Кэмпион. – Да, – рассеянно согласился инспектор, а в следующий миг сощурился и подозрительно воззрился на друга. – Эй! Что еще за фокусы, а? Как вы узнали, что я сидел в желтом парчовом кресле? Оно было такое солидное – вот я его и выбрал. – Полицейский допускает роковую ошибку, – хохотнул Кэмпион и поспешил объяснить тайну желтого кресла. – Ну все, мне конец, – скорбно заметил инспектор. – Да кто же знал, что в него нельзя садиться? Табличку бы повесили! Ладно, а вы что-нибудь откопали? Мысли уже есть? Эта сегодняшняя смерть… точнее, убийство, если верить доктору… Логично было бы заподозрить вторую сестру, Кэтрин Берри. Но вряд ли это нас к чему-то приведет. – Он замолчал и потряс головой, как озадаченный пес. – Что же касается первого убийства, то виновника было бы разумно искать в семье. Есть Уильям, помпезный розовощекий оболтус, есть сама старуха и есть Джойс Блаунт. Как по-твоему, способен кто-нибудь из них совершить убийство? Или, может, слуги? Ерунда какая-то, ей-богу. Кто из них в состоянии связать и пристрелить взрослого мужчину? Или сперва пристрелить, а потом связать? Чертовщина. Утром я только успел немного осмотреться на месте и взять показания у пары человек. Кое-что в доме меня заинтересовало, но по людям ничего сказать не могу. – Он нахмурился и, поскольку Кэмпион молчал, продолжил: – Кажется, я примерно представляю, как было совершено сегодняшнее убийство, но говорить ничего не буду – пока не найду подтверждения своим догадкам. Что ж, Кэмпион, мы с вами аж с двадцать шестого вместе не работали. Признаюсь, я очень рад. – Взаимно, – ответил его друг. – Что у вас на уме? Каких откровений вы от меня ждали? Инспектор достал блокнот. – Мой помощник записал устные показания. Это мои личные записи, так что не взыщите. – Разрисованные потешными рожицами, как я вижу, – заметил мистер Кэмпион, заглянув через плечо инспектору. Станислав хмыкнул. – Так, значит, насчет кузена… Джордж Мейкпис Фарадей. Про него мне рассказал Уильям. Этот Джордж был где-то поблизости, когда умер первый малый. Мистер Кэмпион сел обратно в кресло и откинулся на спинку. По своему опыту он знал, что, если уж Станиславу Оутсу что-то взбрело в голову, надо дать ему выговориться. – Послушайте, доказательств у меня нет, так что не смейтесь. Помните, вчера за вами плелся какой-то странный человек? Он еще сбежал, как только увидел мисс Блаунт? Так вот, сдается, это и есть кузен Джордж. Вы заметили, как он похож на Уильяма? Полицейский ошарашенно посмотрел на Кэмпиона. – Быть не может! Но если вы правы, то это опять совпадение, да еще какое… Ох, не к добру все это. Впрочем, мы проверим. Девица тоже какая-то подозрительная. Что она скрывает? Не могла ли она?.. – Дорогой друг, зачем бы ей это понадобилось? В любом случае она должна получить львиную долю наследства, – поспешно ответил Кэмпион. – Нет, мисс Блаунт тут ни при чем. Мы слишком рьяно взялись за дело. Не забывайте, что с кузеном Джорджем связан некий скандал, а скандалы в этих кругах играют большое значение. Вероятно, обычному человеку случившееся показалось бы сущим пустяком. Например, кузен Джордж в детстве болел туберкулезом или рахитом, а может, по молодости лет неудачно женился и развелся. Вы ведь его уже изучаете? – Боудич занимается, ага. Кстати, неглупую особь мне дали в помощники. – Инспектор беспокойно поерзал в кресле. – Ох, чувствую, дело – труба. А ведь это влиятельные люди… – Так и до работного дома недалеко, – кивнул Кэмпион. – Молодая жена пойдет по кабакам, а моему бедному крестнику не видать высшего образования. При упоминании сына инспектор внезапно расцвел. – Всего четыре годика – а поет как соловей! – похвастался он. Впрочем, его улыбка быстро померкла, и он вернулся к делу: – Ох и чудна?я это семейка, Кэмпион. Что-то там неладно, ей-богу, чертовщина какая-то творится. Конечно, мы имеем дело с безумцем, причем «замаскированным» – его все принимают за нормального. В прошлом году мне такой попался в Степни. Ученый и филантроп, между прочим. Я на него шесть недель угрохал, да и то ничего толком не накопал. Пришлось его малость прижать – он сам раскололся, всю историю нам выдал. Но тут у нас явный случай «фокусничества», как я это называю. – Инспектор подался вперед, прикрыл глаза, и Кэмпион, любивший и уважавший своего давнего приятеля, стал внимательно слушать. – Когда тебе показывают фокус – настоящий фокус, вроде тех, когда красотку распиливают пополам или негра засовывают в корзину, а корзину потом протыкают кинжалами, – то тебе будто бы предъявляют косвенные доказательства самого натурального убийства. И вместе с тем никто не удивляется, когда красотка или негр вылезают на сцену целые и невредимые. Итак, – оживленно продолжал он, – в нашем случае косвенные доказательства похожи, только мы уже знаем, что бедный Сили не вернется домой после пешей прогулки, а мисс Джулия Фарадей сейчас не заглянет к нам на огонек. Миссис Кэтрин Берри утром отнесла сестре чашку чая. Сестра почти сразу умерла от отравления болиголовом, следы которого, несомненно, будут найдены на дне чашки. Уильям Фарадей отправился погулять со своим двоюродным братом Эндрю Сили, и Эндрю Сили бесследно исчез. Косвенные доказательства весьма убедительны – опровержимы, но убедительны. К тому же родственники не ладят. Однако ни миссис Берри, ни Уильям не похожи на убийц; тут нельзя забывать, что лишь четыре процента казненных душегубов похожи на душегубов. Кузен Джордж вызывает больше подозрений, но я не понимаю, как он мог это провернуть. Инспектор Оутс вздохнул и задумчиво посмотрел на Кэмпиона. – Знаете, что самое неприятное? Я не понимаю, как работают мозги у этих людей, что ими движет. Мы к такому контингенту непривычные. Сколько убийств подобного рода совершается в Англии за год? Моряки, воришки, грабители, угонщики, мелкие торговцы – да, с этими ребятами я могу говорить. Я их понимаю. А как разговаривать с этой старухой – ума не приложу. Вот сидел я в этом желтом кресле, слушал ее – и половину не понимал, хотя она отнюдь не дура. Знаете, кого она мне напоминает? Видели когда-нибудь верховного судью Адамса за работой? Так вот старуха Фарадей – его копия, особенно в этой кружевной косынке. Кэмпион ухмыльнулся, а инспектор достал из кармана аккуратно сложенный листок бумаги. – Может, хоть вы мне поможете с этим разобраться. – Он вручил листок Кэмпиону. – Как, по-вашему, это понимать? Я нашел письмо в комнате Эндрю Сили, в верхнем ящике письменного стола. Мисс Блаунт сказала, что положила его туда в воскресенье вечером. Может, я что-то упустил? Посмотрите. Кэмпион развернул листок. То было незаконченное письмо, написанное убористым почерком с большим количеством ненужных завитушек. Наверху красивым старинным шрифтом был выведен адрес – «Обитель Сократа». Послание, датированное 30 марта, гласило: Моя дражайшая Нетти! Я так давно не получал от тебя весточек, что даже неудобно писать. Жизнь здесь очень трудна. Полагаю, мы все с возрастом становимся невыносимы; впрочем, тетушка бодра, полна сил и почти не изменилась с тех пор, как ты ее видела. Меня слегка тревожит У. Здоровье его с каждым днем все хуже, и он становится крайне раздражителен – особенно его раздражаю я. Так оно и бывает: самые незаметные и тихие люди почему-то вызывают у других особую неприязнь. Когда я представляю твой чудесный сад и Фреда, который курит трубку на террасе, мне сразу хочется собрать чемодан и уехать к вам, хотя бы на выходные. Сейчас я вынужден прерваться – мне пора в церковь, где преподобный П. будет сипло пересказывать 42-ю главу Бытия, об Иосифе и его братьях (что весьма кстати, если помнишь). Закончу письмо, когда вернусь. Слава богу, сегодня не моя очередь ехать с тетей. Au revoir. Кэмпион сложил письмо и вернул его инспектору; вместо того чтобы убрать его в бумажник, тот угрюмо уставился на листок. – Что ж, на предсмертную записку непохоже, так? – спросил он. – И на письмо человека, который чувствует, что его могут убить, тоже. А вы как считаете? Может, я что-то упустил? Вы ничего больше не видите? – В каком смысле? – настороженно спросил Кэмпион. – Не думаете же вы, что я определю характер по почерку? Касательно же самого письма у меня сложилось впечатление, что Эндрю просто напрашивался к кому-то в гости. По почерку можно сказать, что автор писал впопыхах, имел несдержанную и притом скрытную натуру, был полон сил и имел пристрастие к спиртному. Еще больше интересного вы найдете в моей маленькой розовой книжке под названием «Характер букв или характер в буквах? Узнай все про своего избранника по его почерку». Но вас, полагаю, это не интересует… Инспектор, все еще растерянно глядя на письмо, пробормотал: – Ну, это не улика, если вы про то. А наш Сили, похоже, был изрядный зубоскал. Люди его на дух не выносили. Кстати, если удастся, осмотрите его комнату, хорошо? Я разрешаю. У меня воображение не слишком богатое, однако, судя по обстановке, тип был явно неприятный. Спальня мисс Джулии тоже производит не лучшее впечатление. Но комната Сили вообще ни на что не похожа. Странный дом, ей-богу, и странные люди. Ах да, кстати, с этим письмом есть еще одна закавыка. Никто понятия не имеет, кому оно адресовано. Про эту Нетти вообще никто не слышал. – Инспектор покачал головой. – Что за семья! Ничего друг про друга не знают. – А миссис Фарадей вы спрашивали? Станислав Оутс кивнул. – Первым делом ее спросил – старушка ведь в письме упомянута. Она не смогла – или не захотела – мне помочь. Да еще ехидно отметила, что живет на свете восемьдесят четыре года и в свое время имела более чем широкий круг общения, всех не упомнить. Мол, никто в своем уме не станет ждать от нее настолько феноменальной памяти. После подобных замечаний желание задавать вопросы как-то отпадает… Ладно. – Инспектор сунул листок обратно в бумажник. – Мы только начали. Предварительное слушание по делу Сили намечено на завтра. Нам за один день не управиться, будем просить отсрочку – дадут еще пару дней, надеюсь. Как я понимаю, власти хотят как можно быстрее все замять, потому что через неделю начинается учеба. Странные тут люди, доложу я вам! Заместитель коронера и коронерский суд – все злющие как черти, так что нам придется допрашивать свидетелей прямо в актовом зале. Разместить бы эти университеты и колледжи где-нибудь в глуши, чтобы не мешали работать! Кэмпион засмеялся, и инспектор тоже. – М-да, рано или поздно нервы сдают у всех, – заметил он. – Понять бы, как этот чертов болиголов оказался в чашке! Я, конечно, комнату осмотрел, но там как раз тело выносили: скорбящие родственники и доктор все истоптали, ясное дело. Им я не понравился, но я вообще мало кому нравлюсь. Никаких улик я не нашел – ни клочка бумаги, ничего. Может, еще найдем, – с надеждой добавил инспектор. – Спальня страшно захламленная, даже у кровати есть нижняя юбка! Но пока все идет к тому, что яд внесли прямо в чашке – а это уже выше моего понимания. – Он встал. – Ладно, пойду. Да, кстати, насчет кузена Джорджа. Я попросил его фотографию, но ни у кого нет. Пожалуй, надо поговорить с этой девицей. – Она, возможно, уже здесь, – сказал Кэмпион. – Мы как раз ее ждем, и я вроде бы слышал снаружи женские голоса. Подождите минутку. Он вышел из комнаты и через некоторое время вернулся уже в компании Джойс. Она все еще была бледна, но держала себя в руках. Инспектору она лишь холодно кивнула, и на ее лице, в спокойных глазах отразилась открытая неприязнь. Инспектор храбро бросился в бой: – Мисс Блаунт, мы с вами познакомились не далее как вчера, у могилы Томаса Лиллипута. Пока мы беседовали, во двор вошел некий человек. Увидев вас, он тут же скрылся. Вы были явно встревожены его появлением. Помните? Джойс взглянула на Кэмпиона, но молодой человек хранил полную невозмутимость. Инспектор по-прежнему ждал ответа, и она кивнула. – Помню. Станислав Оутс откашлялся. – Итак, мисс Блаунт, подумайте хорошенько: человек, прервавший вчера нашу беседу, был Джордж Мейкпис Фарадей, которого в «Обители Сократа» называют кузеном Джорджем? Джойс с трудом удержалась, чтобы не вскрикнуть, и снова с надеждой посмотрела на Кэмпиона. – Я обязана ему ответить? Тот учтиво улыбнулся. – Боюсь, что да. На щеках девушки тут же вспыхнул румянец. – Миссис Фарадей убеждена, что от полиции ничего скрывать не нужно. Вчера в городе мы повстречали того самого кузена Джорджа, так ведь? Признаюсь, это моя догадка. Он был так поразительно похож на Уильяма, что я не удержался и разыграл вчера перед Маркусом презабавную сценку, выставил себя настоящим детективом. Я описал внешность вчерашнего незнакомца – и Уильям подтвердил, что это кузен Джордж. Мы лишь хотим удостовериться. Девушка повернулась к инспектору. – Да, – едва слышно промолвила она. – Это был кузен Джордж. Но вам не нужно его искать. Это погубит миссис Каролину. И потом, я уверена, что он не убивал Эндрю. Сами посудите: как он мог? Глава 8 Рассказ мистера Чито Даже удивительная, неизъяснимая атмосфера священнодействия, которая сопровождает любое кембриджское чаепитие, не смогла развеять царившего в маленькой компании уныния. После ухода инспектора они собрались выпить чаю в кабинете Маркуса и теперь молча прихлебывали горячий напиток. Два убийства подряд – после такого кто угодно остановится и задумается. Неукротимая мисс Хельд и та хранила скромное молчание, однако спустя несколько минут именно она подняла вопрос о мистере Чито. – Мистер Кэмпион, – начала она. – Мне бы не хотелось лезть к вам со всякой ерундой, и если я говорю лишнее – остановите меня. Я хотела кое-что рассказать насчет того индийского студента, который обнаружил труп; разумеется, он уже дал показания полиции, но если вдруг вы хотите выслушать его историю из первых уст, в неофициальной обстановке, то я могу это устроить прямо сейчас. – Я бы с удовольствием послушал, – ответил мистер Кэмпион. – И кстати, я думал, что их было двое. – Верно, – кивнула мисс Хельд. – Но один пошел в полицию, а второй остался с телом. Об этом сегодня писали в газетах. Имя мистера Чито сразу бросилось мне в глаза. Вы ведь знаете, почему я приехала в Кембридж? Я пишу курсовую. Кэмпион с относительно умным видом кивнул, и мисс Хельд продолжила: – Так вот, сегодня днем я заглянула в ежедневник, чтобы посмотреть, сколько у меня осталось свободных дней, и увидела, что в полпятого я должна встретиться с мистером Чито. Вы себе не представляете, какой он болтун. В жизни не слышала, чтобы человек столько говорил – да с каким апломбом! Он о себе такого высокого мнения, что не может даже на минуту сосредоточиться на учебе или работе. Сегодня, несомненно, я услышу почти дословную версию того, что он говорил полиции. Если хотите, идемте со мной – послушаете. Маркус бросил на друга вопросительный взгляд. – А что, мысль стоящая, – сказал он. – Мы с Джойс можем подождать тебя тут. Потом ты соберешь вещи, и я вас обоих отвезу в «Обитель Сократа». Вот как вышло, что мистер Кэмпион теперь шагал по Паркерс-Пис в компании мисс Энн Хельд на встречу с человеком, который нашел тело. Энн снимала комнаты в доме на Чешир-стрит, принадлежавшем двум пожилым преподавательницам; уже на пороге молодых людей встретил холодный академический дух. – Обратите внимание: это запах эмансипации, – прошептала мисс Хельд. – Давайте поскорее уйдем из этого ледника. Она открыла дверь справа от лестницы, и мистер Кэмпион очутился в самом очаровательном женском кабинете из всех, что ему доводилось видеть. Здесь не было ни открыток с видами Флоренции в рамочках, ни черно-белых изображений Ники Самофракийской или Персея, ни цветных набросков кабинета Джона Рескина. У мисс Хельд оказался весьма своеобразный вкус. На стенах, оклеенных светло-желтыми обоями, висели современные американские офорты, включая две работы Розенберга. Мебель – добротная и удобная – не загромождала пространство. Вдоль одной стены разместились книжные шкафы, шторы на окнах были яркие, но не вычурные. Словом, эта уютная и необычная комната как нельзя лучше подходила для молодой исследовательницы. Они вошли за пять минут до назначенной с мистером Чито встречи; не успел Кэмпион толком устроиться у камина, как горничная объявила о приходе ожидаемого гостя. Мистер Чито производил не слишком приятное первое впечатление. Казалось, европейскую культуру он принял и усвоил с чрезмерным пылом и долей неразборчивости. К обыкновенным студенческим брюкам он зачем-то надел изящный светло-зеленый пиджак, сшитый по парижской моде и явно в Париже. Водрузив стопку книг на стол, он чопорно кивнул Энн. Девушка представила его мистеру Кэмпиону, которого он удостоил таким же кивком. Щекотливую тему даже не пришлось поднимать: мистер Чито буквально раздувался от собственной важности и чуть ли не с порога сам заговорил о случившемся. – Вы уже читали газеты? – спросил он, быстро переводя взгляд с Энн на Кэмпиона и обратно. В его глазах светилась неприкрытая гордость. – Именно я нашел тело! Энн села за стол, а он устроился напротив. Было совершенно ясно, что ему не до работы, и следующие слова хозяйки привели его в полнейший восторг. – Мистер Кэмпион, – сказала она, – друг семьи погибшего. Ему бы хотелось как можно больше узнать об этой трагедии. Я подумала, вас не затруднит рассказать о своей… э-э… находке. Мистер Чито одарил Кэмпиона улыбкой. – О, ничуть не затруднит! Я буду только рад. Видите ли, я крайне наблюдателен. Кроме того, я человек ученый и сделал немало выводов касательно этого дела. Полиция не оценила их по достоинству. По-моему, они не слишком-то спешат раскрыть преступление. Мистер Кэмпион учтиво кивнул, и его светлые глаза за стеклами больших очков вспыхнули. Этот тип свидетелей был ему хорошо знаком, и он невольно замер в предвкушении. – Вы ведь были не одни, когда обнаружили тело, мистер Чито? – Нет, – с некоторым сожалением признал наблюдательный студент. – Но я остался с телом, а мой приятель пошел за полицейскими. Завтра меня приглашают на слушание. Однако мне уже дали понять, что мои наблюдения и выводы коронера не интересуют. – Какая жалость, – вежливо сказала мисс Хельд. Мистер Чито кивнул и повернулся к Кэмпиону: – Вам-то, я знаю, будет интересно послушать. Мы с другом гуляли по берегу реки в поисках редких растений. Он, видите ли, изучает ботанику. Когда мы подошли к ивовым зарослям сразу за мостом, я заметил, что в воде что-то темнеет. И там стоял характерный… – он виновато покосился на Энн, – …запах. – Понятно, – закивал Кэмпион. Мистер Чито решил доказать свою наблюдательность. – Я не стану вдаваться в подробности, которые вы и сами можете легко представить, – сказал он. – Мой друг к трупу даже не притронулся. Но я, – с гордостью добавил он, – я наполовину вытащил тело из воды. Все-таки я западный человек, и притом весьма широких взглядов. Поначалу мой друг не решался даже подойти, его нельзя назвать храбрецом. Он такой впечатлительный и щепетильный… – Мистер Чито умолк. Кэмпион взглянул на Энн и, к своему облегчению, не увидел на ее лице явного отвращения к неприятным подробностям, которые должны были непременно последовать. Мистер Чито продолжал: – Итак, я отправил друга за полицией, а сам стал изучать тело. У меня пытливый ум настоящего изыскателя. Первым делом я заключил, что утопленник – бродяга. Тут я ошибся. Борода, как я теперь знаю, растет даже после смерти человека. Зрелище было крайне неприятное: голову наполовину разнесло пулей. Я стал искать характерные для огнестрельных ранений подпалины. Но вода, как вы понимаете… Мистер Кэмпион откашлялся. – Тело было связано, не так ли? – Да, это я также отметил, – ничуть не смутившись, кивнул мистер Чито. – Ноги были крепко связаны тонкой веревкой, да и руки тоже, но шнур порвался – только вокруг запястий остались его обрывки. Из этого я заключил, что тело некоторое время находилось на стремнине. Шнур зацепился за корни ив и не позволил телу уплыть дальше. Вы должны понимать, что зрелище было пренеприятное. Труп распух в воде. Веревка была насквозь мокрая и уже начала гнить. За эту веревку мистер Кэмпион, образно говоря, и уцепился: – Что это был за шнур? Новый – если не считать воздействия воды? Мистер Чито задумался. По всему было ясно, что он любит предаваться такого рода размышлениям. – Любопытный вопрос. Я тоже себе его задавал. После осмотра шнура выяснилось, что он легко рвется – очевидно, им уже пользовались. Думается, шнур был из разряда бельевых веревок. Кэмпион виновато взглянул на Энн. – Послушайте… надеюсь, вы не будете против, если я попрошу мистера Чито любезно продемонстрировать нам, как именно был связан труп? – Ну что вы, – слегка растерянно, но в целом спокойно ответила мисс Хельд. Мистер Чито пришел в восторг и с готовностью вскочил на ноги. Энн открыла ящик стола, из которого достала моток шпагата. – Бельевых веревок у меня нет, но это должно сгодиться. Мистер Чито взял шпагат и торжественно отмотал необходимое количество. В других обстоятельствах он был бы откровенно смешон – да и в этих тоже. – Я на глаз прикинул, сколько веревки было использовано для связывания тела, – сказал он, строго глядя на Кэмпиона. – По моей оценке – около пяти ярдов, возможно, с половиной. Ноги убийца связал более коротким куском веревки. Он нагнулся к ногам Кэмпиона и мгновенно обмотал их шпагатом. – Вот. Я потом и на друге это демонстрировал. Как видите, ноги крепко прижаты друг к другу, узел спереди. А руки, стало быть, были связаны вот так. Руки мистера Кэмпиона завели за спину и там скрутили. Он стоял на коврике мисс Хельд, нелепый, улыбчивый и стянутый шпагатом, как куриная тушка. Мистер Чито гордо отошел в сторону. – Готово. Полюбуйтесь! В ярких глазах Энн Хельд затанцевал озорной огонек. – Связан на совесть! – Да, – поспешно добавил мистер Чито, – но чувствуется рука любителя. Это обычные узлы, не морские. Мистер Кэмпион проверил свои путы на прочность. – Однако, когда тело обнаружили, руки были свободны, верно? – Верно, – согласился мистер Чито. Он прыгнул за спину Кэмпиону и одним махом разрезал шпагат. – Вот так! Шнур, уже и без того изношенный, не выдержал веса отяжелевших рук утопленника. Когда я его нашел, он был связан следующим образом. – Он указал на запястья Кэмпиона: на правом осталась одна-единственная петля с простым скользящим узлом, на левом – три петли. Данное открытие произвело большое впечатление на мистера Кэмпиона. – Позвольте вас поздравить, мистер Чито. У вас настоящий талант. Вам впору работать детективом. А что-нибудь еще интересное вы заметили? Мистер Чито вновь задумался. – Вероятно, стоит рассказать о пальто. На утопленнике было теплое синее пальто, застегнутое под самое горло. Словно бы, – добавил он с театральной торжественностью, – словно бы он предчувствовал надвигающуюся бурю и решил встретить стихию во всеоружии. Кэмпион замер, прекратив развязывать путы. – Застегнулся на все пуговицы, говорите? Это точно? На миг ему и мисс Хельд показалось, что уж теперь-то мистер Чито смертельно обидится. – Я – наблюдатель. Я обращаю внимание на подобные вещи. Я сразу заметил, что пальто застегнуто под горло. Кэмпион аккуратно смотал шпагат и положил на стол. – Как странно, – наконец проговорил он. – А его шляпа – она была поблизости? Эндрю ведь вышел из церкви в шляпе – в котелке, если мне не изменяет память. – Шляпы я нигде не увидел, – уверенно ответил мистер Чито. – В сегодняшней газете я прочел, что ее до сих пор не нашли. Эти два незначительных обстоятельства как будто заинтересовали мистера Кэмпиона больше, чем все услышанное. Он так и стоял на коврике у камина, глядя в пустоту, и на лице его царило привычное глуповатое выражение. Мистер Чито тоже задумался. – Из своих наблюдений, – вдруг сказал он, – я сделал вывод, что бедолага недалеко уплыл от места, где его убили. И вновь мистер Кэмпион обратил на студента пристальный взор. – Правда? Почему же? – Объясню. Выше по течению есть небольшой пешеходный мостик. Возле него образовался водоворот, и в этом месте утопленник болтался бы по сей день, если бы его сбросили в реку еще выше. Вы можете легко в этом убедиться. Я сегодня утром снова туда ходил и сделал несколько наблюдений. На мой взгляд, тело скинули в реку где-то между мостом и ивовыми зарослями. Никаких следов борьбы на берегу нет, но с тех пор прошло дней десять – притом весьма дождливых дней. Также хочу отметить, что в это время года в низине возле берега всегда стоит легкий туман. Итак, я закончил. Вы, несомненно, узнали много нового? – О да, – закивал мистер Кэмпион. – Я бы вряд ли узнал больше, даже если сам нашел бы тело. – Разумеется, – сказал Чито. Кэмпион, решив, что и так слишком надолго оторвал своего осведомителя от получения высшего образования, сердечно поблагодарил всех за встречу и вежливо удалился. Энн проводила его до двери. – Что ж, надеюсь, на вас снизошло подлинное озарение, – прошептала она. Кэмпион заулыбался. – Воистину, теперь-то мне все ясно! Представляю, сколько удовольствия он получит на слушании. Все же правду говорят, нет худа без добра… Однако, шагая по Паркерс-Пис, Кэмпион никак не мог избавиться от крутившихся в голове неприятных мыслей. Что делал дядя Уильям те двадцать пять минут, за которые не смог отчитаться перед матерью? Возможно ли, что в роковой день старик не расстался с Эндрю Сили, а дошел вместе с ним до реки и под прикрытием тумана связал его, застрелил и швырнул труп в реку, после чего преспокойно отправился обедать? Почти сразу Кэмпиону стало ясно, что это невозможно сразу по нескольким причинам. Будь его нелепая догадка верна, это бы означало, что дядя Уильям спрятал пятнадцать футов веревки и револьвер где-то на себе и высидел с ними полуторачасовую службу. А прежде чем связать злополучного Эндрю, он зачем-то застегнул ему пальто на все пуговицы и присвоил себе котелок. Мистер Кэмпион был раздосадован. Здесь явно приложил руку упомянутый инспектором фокусник. Глава 9 Грязное белье В девять часов вечера мистер Кэмпион пришел к выводу, что к классическим испытаниям огнем и водой следует добавить испытание семейным ужином в «Обители Сократа». Он уже давно понял, что никакое заурядное бедствие не способно изменить заведенный в доме порядок; мало того, трагедия никак не отразилась даже на ходе сей повергающей в трепет трапезы. То был не ужин, а катастрофа. Столовая представляла собой просторный квадратный зал с алыми узорчатыми обоями и красными бархатными портьерами. Темная краска и турецкий ковер отнюдь не освежали обстановку, и, как справедливо заметила Джойс, любой входивший в комнату сразу чувствовал, что уже переел. Большой овальный стол размером с каток был накрыт парчовой скатертью, а на ней громоздился внушительный сервиз – вся жизнь одного несчастного мальчика из обслуги уходила на мытье и натирку этих многочисленных тарелок и чашек. Именно здесь мистер Кэмпион впервые увидел воочию посеребренный рог изобилия, который в викторианские времена наполнялся горячей водой с единственной целью: чтобы гости могли согреть в нем ложку для поедания жирного яства под названием «густой суп». В тот вечер большая столовая казалась очень пустой. Кэмпион сразу понял почему: несмотря на отсутствие двух человек, все остальные члены семьи остались на своих местах, которые занимали, по-видимому, на протяжении многих лет. Миссис Каролина сидела во главе стола. На ней было черное тафтяное платье с рукавами до локтя; кремовые хонитонские кружева прикрывали ее тонкие предплечья, на груди было жабо из таких же кружев, а на голове – чепец. На противоположном конце стола сидел Уильям – их с матерью разделяло приличное расстояние и огромная фруктовая ваза в стиле барокко, которая в своей верхней части чудесным образом превращалась в вазу для цветов. Тетя Китти сидела справа от Уильяма, Джойс – слева от миссис Каролины, а мистер Кэмпион удостоился места справа от хозяйки дома. Оставшиеся стулья неприятно и многозначительно пустовали. Черное платье тетушки Китти – с квадратным и глубоким декольте, какие носили году в 1909-м, – имело совершенно похоронный вид, да и простой черный наряд Джойс подчеркивал траурность мероприятия. Мистер Кэмпион невольно стал воспринимать и свой смокинг как траурную одежду, а румянец дяди Уильяма – как признак возмутительного легкомыслия среди всеобщей скорби. Длинный ужин – полное пятничное меню миссис Битон для некатолических семей – скорее наводил тоску, чем подкреплял силы, а железные правила, установленные миссис Каролиной для ведения бесед за столом, едва ли не на корню уничтожили жизнерадостный настрой мистера Кэмпиона. Зато во время долгих молчаливых пауз он мог сколько угодно наблюдать за почтенным семейством. Ему невольно бросилось в глаза несколько особенностей, отличавших сию величественную трапезу. Например, рядом с тарелкой каждого едока стоял отдельный набор приправ, что усугубляло царившую за столом атмосферу отчужденности и холодности. Мистер Кэмпион обратил внимание на кое-что еще, чуть более радующее глаз. Прямо напротив него, под большой гравюрой с изображением Илийского собора, висела совершенно неуместная картина в красной бархатной раме: подкрашенный и увеличенный фотопортрет джентльмена с усами и баками, в ритуальном одеянии некоего – явно плебейского – ордена или общества. Мистер Кэмпион с восторгом заметил в руке у джентльмена большую оловянную кружку с подрисованной белой пеной. Такой портрет просто не мог висеть в доме Фарадеев, и молодой человек стал гадать, как он здесь очутился. Когда наконец ужин подошел к концу, вся компания отправилась в большую гостиную – знаменитую гостиную «Обители Сократа» 80-х годов прошлого века. Хотя с тех пор здесь ничего не изменилось, комната по-прежнему была великолепна: всюду выцветшая парча и аляповатые украшения, мебель жесткая, бесформенная и неудобная. Впрочем, явная принадлежность к ушедшей эпохе придавала гостиной определенный шарм и очарование. Миссис Каролина села за столик и повернулась к тете Китти. – Давайте, как обычно, поиграем в шахматы, – предложила она. Тетушка Китти послушно села за стол, а Уильям с чинным серьезным видом направился к шкафчику, расписанному цветочными букетами, – казалось, их рисовал не любитель цветов, а ботаник. Из этого шкафа Уильям достал шахматную доску и коробку с резными фигурами слоновой кости. Мистер Кэмпион понял, что стал свидетелем ежевечернего ритуала. Но какая роль в этом обряде была отведена ему? В некоторой растерянности он сел и стал ждать, что будет дальше. Дядя Уильям не выказывал ни малейших признаков тревоги или беспокойства. Он стоя наблюдал, как его мать тонкими белыми пальцами расставляет по доске черные фигуры. Наконец он заговорил: – Может, мы с Кэмпионом выкурим по сигаре в библиотеке, матушка? Миссис Каролина подняла на сына черные глаза. – Конечно, Уильям. Мистер Кэмпион, если к вашему возвращению я уже поднимусь к себе, то подъем у нас в четверть восьмого по удару гонга. В вашей комнате есть все необходимое? Вам больше ничего не нужно? Мистер Кэмпион вскочил на ноги и машинально поклонился. – Все просто чудесно! Миссис Каролина сочла его ответ достойным, улыбнулась и кивнула Уильяму. Тот явно не ожидал от матери такой благосклонности и с облегчением повел Кэмпиона из гостиной. – Малая гостиная гораздо удобней, – сипло прошептал он. – Библиотека всегда напоминает мне об отце, царствие ему небесное. Обычно я заставал его там в скверном расположении духа. Они прошли по коридору в библиотеку, где в камине до сих пор ярко горело пламя. – Простите, что не предлагаю вам выпить, – смущенно отдуваясь, сказал Уильям. – Ключ от буфета, как видите, снова убрали. С возрастом людям в голову начинают приходить всякие идеи… Я сам не большой любитель выпить, но… Что ж, давайте покурим. Угощайтесь. Он протянул Кэмпиону ящик с сигарами. Когда маленькая церемония раскуривания была завершена, Уильям уселся в зеленое кожаное кресло и взглянул на гостя маленькими голубыми глазками, странно смотревшимися на столь широком и румяном лице. – В вашем кресле раньше сидел Эндрю, – вдруг сказал он. – Полагаю, похороны состоятся в понедельник? Цветов в это время года немного… – Тут Уильям опомнился, пресек поток своих мыслей и выдал подобающее случаю замечание: – Бедный Эндрю! Мистер Кэмпион молчал и в синем сигарном дыму выглядел еще растеряннее, чем обычно. Однако дяде Уильяму не терпелось выговориться; его мысли в фантастическом танце перескакивали с одной темы на другую. – Склочный и злобный был тип вообще-то, – проворчал Уильям. – Слава богу, сумасшедших в нашем роду никогда не было, но человек посторонний и несведущий мог бы подумать, что он малость того. – Помолчав немного, он карикатурно прищурил мешковатое веко и добавил: – Пил как сапожник – тайком, разумеется. Малая гостиная не отличалась уютом. Люстры были без абажуров: из плафонов в форме кувшинок вверх торчали голые лампочки; яркий электрический свет создавал атмосферу стерильного холода, которую не мог развеять даже пылавший в камине огонь. Мистер Кэмпион начал понимать слова Маркуса о том, что в такой обстановке он и сам мог бы кого-нибудь убить. Изо дня в день сдерживать душевные порывы – что особенно мучительно для молодых – здесь приходилось взрослым людям, и Кэмпион невольно поежился: под твердой скорлупой внешних приличий человеческая природа начинала бродить, разлагаться. Невозможно было сказать, какую страшную тайну хранит этот старинный дом, однако ее существование не вызывало сомнений. На землю мистера Кэмпиона спустило появление рослой Элис: она внесла в комнату серебряный поднос с графином, сифоном и бокалами. Даже не взглянув на присутствующих, она безмолвно поставила все на стол и поспешно удалилась. Только тут Кэмпион обратил внимание на лицо Уильяма – и сразу повеселел. Дядюшка Уильям, по-видимому, воспринял приход горничной как явление некоего волшебного духа. С почти детским восторгом и удивлением он вскочил на ноги и прошел к столу, чтобы исполнить обязанности хозяина дома. – Старуха еще помнит, как надо встречать гостей, – слава богу! – Наполнив стаканы, Уильям вновь уселся в кресло. – Черт возьми! После такого дня грех не выпить. Я скоро пойду прогуляться – вы ведь не против? Он с надеждой поглядел на Кэмпиона и заметно обрадовался, когда тот помотал головой. Проглотив целый стакан виски с содовой, он уже хотел сказать что-нибудь на прощание, когда в комнату заглянула Джойс. – Здравствуйте, – удивленно сказала она. – Вы уходите? Дядя Уильям откашлялся. – Хотел совершить моцион перед сном. Засиделся, знаете ли! Этот чертов полицейский меня все утро продержал в четырех стенах. Джойс проводила Уильяма потрясенным взглядом, а затем села в его кресло. Кэмпион заметил у нее в руке портсигар и поспешно достал свой. – Неужели это здесь разрешено? – спросил он, подавая ей огонь. – Если пожелаете, я вас за пять дней избавлю от дурной привычки. В карри мое снадобье никто не отличит от чеснока. Джойс вежливо засмеялась. – Моя маленькая слабость. Иногда владыка милостиво разрешает мне выкурить сигаретку. Знаете, это даже мило: после ужина миссис Каролина говорит, что теперь можно пойти наверх писать письма. Поначалу я не понимала, но она мне однажды намекнула: мол, сегодня молодые люди курят весьма ароматные сигареты. Это считается приличным. Говорят, даже сама королева покуривает. Но я должна это делать у себя в комнате, чтобы не подавать плохой пример тетушкам. – Джойс умолкла и покосилась на Кэмпиона. – Ужас какой, правда?.. – Да, живете вы странновато, – осторожно ответил тот. – Наверно, ваш дом – последний в своем роде? Девушка пожала плечами. – Очень надеюсь. Ужин был кошмарный, верно? Так всегда и бывает, только обычно… ну, вы понимаете… раньше нас было больше. – Ужин мне понравился, – мужественно солгал мистер Кэмпион. – Однако учебник по этикету меня подвел. В моем говорится, что за столом непринужденную светскую беседу можно начать, к примеру, во время передачи графинчика для уксуса. Тут я, конечно, дал маху, поскольку графинчик для уксуса у каждого был свой. Иначе, поверьте, я имел все шансы стать душой компании. Джойс покраснела. – Да уж, отдельные солонки и перечницы выдают в нас мизантропов, правда? Это все Эндрю виноват. Когда я только сюда переехала, за ужином разразилась жуткая ссора: Эндрю отказался передать тете Джулии перец, притворившись, что не слышит ее просьб. А когда она стала упорствовать, он надул щеки и заявил, что с перцем ей пора завязывать – мол, характер и без того не сахар. Джулия пожаловалась миссис Каролине… в общем, поссорились, как дети малые! На следующее утро у каждого стоял свой набор приправ – и стоит по сей день. Даже удивительно, насколько подобные глупости и пустяки могут раздражать. Мистер Кэмпион был куда более потрясен этим забавным рассказом, чем дал понять, и от греха подальше спрятался в густом облаке дыма. Девушка рассеянно смотрела на огонь, легонько сжимая сигарету двумя пальцами. – Полагаю, фотопортрет дяди Роберта вы тоже заметили? – Кого-кого? – переспросил Кэмпион. Мысль о том, что у Фарадеев, возможно, есть еще один родственник, привела его в ужас. На лице девушки мелькнула улыбка. – О, не волнуйтесь. Бедняга давным-давно умер. Это был муж тети Китти. И брат моей матери, – добавила она с некоторым вызовом в голосе. – Портрет сделали, когда он был еще молод – тогда, наверное, подобное считалось смешным. Его избрали президентом какого-то сообщества пеносдувателей – или что-то в этом роде. – Джойс умолкла и посмотрела мистеру Кэмпиону в глаза. – Семья всегда считала, что тетя Китти неудачно вышла замуж, вступила в неравный брак. Мне, кстати, так не кажется. Дядя Роберт был доктором, но дела у него шли неважно. После его смерти тетя Китти сохранила эту фотографию, увеличила и вставила в раму, а потом привезла сюда. Она бы так и стояла у нее на туалетном столике, если бы не дядя Эндрю. Однажды он увидел портрет и заявил, что такой памятный шедевр должен непременно висеть в столовой. Тетушка Китти была польщена. Впервые в жизни кто-то проявил интерес к ее покойному мужу, а она его очень любила, бедняжка. – Джойс вздохнула. – Конечно, все остальные увидели то, что так насмешило Эндрю, – вульгарность дяди Роберта. За спиной у тети Китти он называл портрет «унизительной мазней». – И никто не попытался его снять? – Нет. Видите ли, тетушка Китти очень гордится этим портретом. Она ведь совсем глупенькая, не понимает и половины происходящего. Миссис Каролина сделала вид, что вообще не заметила портрет, зато Эндрю радовался, что сумел досадить остальным. Знаю, нельзя плохо говорить о покойниках, но вы должны понимать, что это был за человек. – Отнюдь не благородный рыцарь, – пробормотал мистер Кэмпион. – Чудовище! – с неожиданным жаром заявила девушка. – К счастью, остальным иногда удавалось его утихомирить – общими усилиями. В него как будто бес вселялся, если вы меня понимаете, – пылко продолжала она. – Ему нельзя было давать спуску, иначе он всех до единого свел бы с ума. Даже самые робкие и слабые по его милости иногда зверели. Джойс немного помолчала; ее губы подрагивали от волнения. Ясно было, что она хочет в чем-то признаться. Наконец она не выдержала и заговорила: – Послушайте, я жутко напугана. Мне бы следовало помалкивать, но, когда такое случается, становится как-то не до семейных тайн, согласны? Я думаю, один из нас лишился рассудка. Не знаю кто. Может, слуга, а может… да кто угодно! Этот человек убил Эндрю, потому что просто больше не мог его выносить. – Тетя Джулия? – мягко спросил мистер Кэмпион. – Это самое страшное, – уже тише ответила Джойс. – Если бы погиб только Эндрю, я бы не слишком волновалась – по крайней мере теперь, когда я узнала, что с ним произошло. Но вот и Джулия убита… Я просто в ужасе! Началось то, чего я боялась с самого начала. Когда безумец начинает убивать, он не в состоянии остановиться, так ведь? Его следующей жертвой может стать кто угодно! Кэмпион пристально посмотрел на девушку. Эту мысль он уже слышал от миссис Фарадей. – Послушайте, вам лучше временно пожить у Энн Хельд. Джойс странно на него посмотрела, и он стал гадать, что сейчас произойдет: рассмеется она или разозлится? К счастью, она улыбнулась и спокойно ответила: – Нет-нет. За себя я не боюсь. Не знаю почему, но мне кажется, я тут ни при чем. Это все дела старшего поколения, а я просто невольный свидетель происходящего… Ох, не могу объяснить! Мистер Кэмпион бросил окурок в огонь. – Хорошо бы мне сегодня вечером взглянуть на обе спальни: дяди Эндрю и тети Джулии. Вы могли бы это устроить? Джойс тревожно взглянула на него. – Можем прямо сейчас тайком туда сходить. Миссис Каролина поднимется к себе не раньше чем через час. Ой, погодите! Совсем забыла. Полиция же велела запереть двери. Ее бледный молодой собеседник улыбнулся. – Если вы мне найдете шпильку, мы это быстро уладим. Не бойтесь: я заручился благословением Главной Ищейки города. Он мой хороший друг. Джойс потрясенно взглянула на него. – Вы же не всерьез, правда? – Сгодится шпилька или любой кусок проволоки, – сказал мистер Кэмпион. – В этом доме наверняка полным-полно шпилек. Подойдут гвоздодеры тетушки Китти – ваши, боюсь, тонковаты. Джойс встала. – Тогда пойдемте. Не смейтесь, но лучше идти на цыпочках, потому что слуги начеку и изрядно встревожены. По саду до сих пор разгуливают двое в штатском, и к тому же сегодня вечером всех слуг допросили. – Какой ужас, – посочувствовал Кэмпион. – Полицейские нынче пошли невоспитанные: так и рвутся на кухню. Полагаю, всему виной комиксы, которые теперь лежат в вестибюле Скотленд-Ярда. Свет на втором этаже был приглушен. Планировка здесь оказалась примерно такой же, как внизу: прямо над большой гостиной – спальня миссис Каролины, над малой – комната Джойс. Над личным кабинетом хозяйки дома, оформленным в стиле королевы Анны, располагалась уборная, а комнаты Джулии и Китти занимали пространство над библиотекой. В другом крыле поместились спальни Уильяма, Эндрю и гостевая, которую отвели Кэмпиону, под ними были столовая, кухня и лестница для слуг. Двери всех комнат выходили в коридор, а его окна смотрели на подъездную аллею. На третьем этаже был чердак и комнаты прислуги. Джойс положила руку на плечо Кэмпиона. – Подождите здесь, ладно? Я раздобуду шпильку. Возьму у тети Китти – она не будет возражать. Оставшись один в плохо освещенном коридоре с толстым ковром на полу, темными стенами и тяжелой дубовой мебелью, Кэмпион – человек отнюдь не слабонервный – вдруг испытал внезапную необъяснимую дурноту. Это был не столько страх перед неизвестным, сколько чувство, будто он угодил в душное темное пространство, например, под огромный чехол для чайника – причем вместе с ним под этим же чехлом оказалось что-то нечистое, омерзительное. Девушка явно испытывала похожие ощущения: когда минуту спустя она вышла в коридор, лицо у нее было бледное, а сама она то и дело вздрагивала. – Куда сначала? – прошептала она. – В комнату Эндрю, – ответил Кэмпион. – Вы со мной? Она помедлила. – Разве от меня будет какой-то прок? Не хочу путаться под ногами. – Вы не помешаете. Если хотите – пойдемте. – Хорошо. Они молча двинулись по коридору, и через несколько мгновений Джойс остановилась перед центральной дверью из трех. – Пришли, – сказала она. – Ваша комната слева, дяди Уильяма – справа. Мистер Кэмпион достал шпильку и присел на корточки рядом с замочной скважиной. – Только не судите меня строго за этот маленький фокус. Некоторые люди смеются, когда его видят, другие – выдворяют меня из дома. Поэтому я нечасто его показываю. Пока он это говорил, его пальцы быстро-быстро крутили шпильку; когда резкий щелчок вознаградил его за труды, он встал и смущенно посмотрел на Джойс. – Только не говорите Маркусу, – пробормотал он. – Этот точно смеяться не будет. Она улыбнулась. – Знаю. Кто первый? Мистер Кэмпион медленно приоткрыл дверь, они прокрались внутрь и бесшумно затворили дверь за собой. Джойс включила свет. В комнате стояла неприветливая, душная атмосфера запертой комнаты в старом доме. Кэмпион даже вздрогнул, настолько обстановка не соответствовала его ожиданиям. Если не принимать во внимание книжный шкаф во всю стену и небольшой письменный стол, можно было подумать, что спальня принадлежит современному отшельнику. Она была просторная и невыразимо пустая. Белые стены, никаких ковров на полу, кроме маленького пенькового коврика у кровати, – нет, то была даже не кровать, а выдвижной жесткий матрас на колесах, на каких обычно спят слуги. Рядом стояла простая деревянная тумба с небольшим зеркалом, служившая туалетным столиком, – на ней помещалось штук пять фотографий и больше ничего. Аскетичная, если не сказать бедная обстановка никоим образом не вязалась с роскошным убранством самого дома и производила впечатление театральных декораций. Для хранения одежды, по всей видимости, служил небольшой, встроенный в стену шкаф, а камин был закрыт огромным чугунным экраном. Девушка заметила потрясенное лицо Кэмпиона. – Знаю, что вы подумали. То же, что и все остальные. Эндрю любил выставить себя бедным родственником и поиграть на нервах у родных. Эта комната – один из многочисленных изощренных плевков нам в душу. Уют он ценил не меньше остальных: раньше его спальня была одной из самых шикарных в доме. Но где-то год назад Эндрю взбрело в голову все поменять. Он убрал ковер, мебель и оставил практически голые стены, как в тюремной камере. Представляете, – с досадой проговорила Джойс, – он даже водил сюда гостей – чтобы показать, как плохо с ним обращаются. Конечно, домашние приходили в ярость, но он был хитрее остальных и умел подать все так, словно его принуждали к бедной жизни. Конечно, никто его не принуждал. Ох ну и намучились мы с ним… Кэмпион подошел к книжному шкафу и заглянул на полки, края которых были украшены кожаной бахромой. Названия книг его удивили. Весьма богатая библиотека почти целиком состояла из избранных работ определенной тематики. В своих литературных предпочтениях дядюшка Эндрю склонялся к классическому эротизму; впрочем, на полках присутствовали и труды современных ученых-психологов. Взяв в руки старинный трактат «Влечение и разум», Кэмпион обнаружил, что книга была собственностью медицинской библиотеки Эдинбурга, взятой там лет тридцать назад. Он поставил томик на место и отвернулся от книжного шкафа. Тут его взгляд случайно упал на единственный objet d’art[3 - Произведение искусства (фр.).] в комнате: рельеф с изображением Лаокоона и его сыновей, удушаемых змеями. Скульптор вложил в классический сюжет собственное видение: вместо ощущения благородной нереальности происходящего рельеф рождал в душе зрителя чувство невыразимого ужаса. Несмотря на скромные размеры, изображение приковывало взгляд и, казалось, занимало главенствующее положение в комнате. Джойс поежилась. – Ненавижу эту штуковину. Тетя Китти говорила, что она снится ей в кошмарах, и Эндрю хотел повесить рельеф в ее комнате: пусть, мол, привыкает. Он пускался в длинные разглагольствования о том, как важно бороться со страхами, и почти уговорил бедняжку, но тут вмешалась тетя Джулия. Она вообще любила вмешиваться в чужие дела. Ох, да в этом доме все хороши!.. Миссис Каролина, конечно, строгая, но это благородная строгость. Кэмпион продолжил осмотр комнаты. Он заглянул в шкаф с одеждой, открыл ящик письменного стола и наконец замер перед туалетным столиком. C его губ сорвался приглушенный крик, и он взял в руки фотографию некоего священника c серебристыми волосами и благожелательным лицом. Снимок был подписан: «Моему давнему другу Эндрю Сили на память о Праге. Уилфред». Джойс заглянула Кэмпиону через плечо. – Он епископ. Эндрю тайно гордился знакомством с этим человеком и любил вспоминать «лихие деньки», которые провел с ним вместе. А почему вы так удивились? Вы тоже его знали? – Знал, – кивнул мистер Кэмпион. – Бедный старик умер. Это мой покойный дядя, епископ Девайзский. Он, безусловно, был не из тех весельчаков, что любят покутить в Праге, зато о ловле рыбы нахлыстом знал больше, чем любой ныне живущий рыбак. Но мне странно отнюдь не это. На фотографии – не его почерк. И подпись не совсем его. Это подделка. Девушка вытаращила глаза. – Эндрю говорил… – Она умолкла, и ее лицо презрительно скривилось. – Впрочем, это как раз в его духе. Мистер Кэмпион вернул фотографию на место. – Полагаю, здесь мы больше ничего интересного не увидим. Да и время поджимает. Пойдемте дальше, хорошо? Она кивнула, и они на цыпочках вышли в коридор. На повторное запирание двери ушло несколько минут, зато дверь в комнату тети Джулии открылась почти сразу. Эта спальня по сравнению с берлогой дяди Эндрю казалась невыносимо захламленной. Какой только мебели здесь не было! На окнах висело по три комплекта разнообразных штор и занавесок: ноттингемское кружево сменялось муслиновым тюлем с рюшками, а тюль – желтыми парчовыми портьерами с прихватами в виде канатов – такие подошли бы и для швартовки океанского лайнера. Ключевым элементом декора в неприятной аляповатой комнате покойной Джулии был текстиль. Камин обрамляли драпировки из той же желтой парчи, а кровать в стиле рококо – центральный элемент спальни – тонула в рюшах и оборках. Именно она сразу же захватила внимание мистера Кэмпиона, и несколько секунд он молча и почтительно ее разглядывал. – Называется «итальянская латунная кровать» – уж не знаю почему. Может, из-за этих створок со шторами. Их можно открывать и закрывать, чтобы сквозняк не задувал. Впрочем, никаких сквозняков в этом доме не бывает. Молодой человек подошел к латунному чудовищу и положил руку на один из четырех огромных набалдашников, венчающих стойки кровати. Некоторое время он рассматривал гобелены, висевшие на поручнях по другую сторону стеганого пухового покрывала, затем отвернулся и окинул взглядом комнату. Как человек опытный, он сразу увидел, что спальню жертвы уже тщательно обыскали. Вот этот огромный гардероб с четырьмя дверцами – размером с товарный вагон – наверняка привлек внимание полиции как возможный источник улик. Кэмпион знал, что после полиции искать что-либо на месте преступления бесполезно. И все-таки он чувствовал, что где-то здесь должны быть следы яда, погубившего тетю Джулию. Джойс прервала его размышления: – Вы ведь не успели с ней познакомиться? Все это – ее фотопортреты. – Она указала на каминную полку, где стояло множество фотографий в резных рамках – с изображением одной и той же женщины на разных стадиях взросления: начиная от наглухо закутанной в кружева девочки с крупными чертами лица и заканчивая суровой дородной дамой лет пятидесяти. От носа к губам пролегли глубокие морщины – верный признак скверного нрава, который не удалось скрыть даже фотографу. – За последнее время она очень похудела, – сказала Джойс. – И характер у нее совсем испортился. Тяжелая болезнь? Может быть. Вдруг она в самом деле покончила с собой… – Не исключено, – согласился мистер Кэмпион. – Именно это мы должны сейчас установить. Нам потребуется включить мозги и немного ими поработать. В конце концов, метод дедукции основан на элементарной логике. Вот послушайте. Тетя Джулия была не из тех людей, которые могут совершить самоубийство. Насколько мы знаем, она отравилась болиголовом – или цикутой, – одним из древнейших и простейших ядов, известных человеку. Он имеет слабый вкус и практически не заметен в чае. – Молодой человек умолк и пристально взглянул на Джойс. – Итак, тетя Джулия, по всей видимости, имела привычку добавлять что-то в свой чай: на протяжении полугода Элис замечала в ее чашке некий осадок. Нетрудно предположить, что именно так она приняла яд – под видом какого-нибудь полезного снадобья. Нам с вами необходимо установить, сама она совершила эту ошибку или кто-то подстроил все так, чтобы она ее совершила. Джойс кивнула. – Понимаю. – Лично я, – сказал Кэмпион, снимая очки, – не представляю, как можно ошибиться с болиголовом. Раздобыть его нетрудно, однако перед употреблением необходимо особым образом приготовить. Сейчас важно понять, что же тетя Джулия добавляла в чай по утрам. Наверняка какое-нибудь патентованное снадобье. Так думает и инспектор Оутс. Но что это за вещество и где оно находится, мы не знаем. Найти его не удалось. Тетя Китти и Элис никогда не слышали, чтобы она регулярно принимала какие-нибудь лекарства. А вы? Джойс помотала головой. – Нет, тоже не слышала. Между прочим, все лекарства выдает миссис Каролина: аптечка находится у нее в комнате. Кроме этой аптечки, наверху есть только набор для оказания первой помощи. А про какое снадобье вы подумали? Кэмпион задумался. – Не знаю, какие-нибудь чудодейственные соли. Из разряда «ежедневно принимайте в любых количествах – и уже через несколько дней вы почувствуете небывалый прилив сил»… – смотри газеты. Вот только никаких солей полиция не обнаружила, равно как и пустых пакетиков, пузырьков или склянок. Инспектор уже осмотрел эту комнату, а от его взгляда, поверьте, точно не ускользнул бы тайник, способный вместить хотя бы сигаретную пачку. Завтра его молодчики возьмутся за остальной дом – если только мы сегодня не отыщем таинственное снадобье. Девушка беспомощно осмотрелась по сторонам. – Какое-то бессмысленное занятие… Мы даже не знаем, что ищем! – Она с интересом взглянула на Кэмпиона. Без очков он выглядел намного умнее, чем в них. – Послушайте, – сказал он, – Элис ведь не могла принести в комнату яд? Все-таки она была единственной, кто свободно здесь разгуливал с утра пораньше. Джойс помотала головой. – Нет-нет. Она человек добрейшей души и проработала в этом доме тридцать лет. Она на такое не способна. – Элис что-то знает, – заметил мистер Кэмпион. – От нее за милю разит тайнами. Но вряд ли эти тайны имеют отношение к нашему делу. – Вот именно, – подтвердила девушка и тут же залилась краской, сообразив, что выдала себя с головой. Всего на долю секунды светлые глаза мистера Кэмпиона замерли на ее лице, а потом он тут же вернулся к своим рассуждениям: – Итак, об искомом снадобье. Раз его никто не видел, значит, прятала его сама тетя Джулия. Это уже что-то. Давайте представим себя на ее месте. Допустим, я – ленивая тучная женщина, которая лежит утром в постели. Мне приносят чашку чая. Я хочу тайком добавить что-то в чай, а потом вернуть пакетик или склянку обратно в тайник – причем с максимальным удобством и за максимально короткое время. Стало быть, искать надо рядом с кроватью. Мистер Кэмпион присел на стул возле кровати. – Воссоздание картины преступления на французский манер, – пробормотал он. – Эта штука может быть где угодно. Не в подушках и не под матрасом – их регулярно двигают, когда меняют постельное белье. Ее могли вшить в подрубленный край подзора, например… Он осмотрел оборки на кровати и растерянно помотал головой. – Не повезло. Здесь тесьма, а не подрубленный край. – Тут его взгляд упал на латунную стойку с необычайно большой круглой шишкой наверху. – Ну конечно! Ведь я и сам в детстве прятал всякую мелочь в таких тайниках. Девушка нервно хихикнула. – Точно! У моей кровати было четыре таких набалдашника. Они внутри полые и откручиваются, верно? Я там прятала кусочки грифеля. Мистер Кэмпион уже откручивал одну из гигантских шишек. – Скорее всего это здесь. Поближе к прикроватной тумбочке. Шар был размером почти с кокосовый орех и венчал собой стойку толщиной в два мужских пальца. Он открутился почти сразу, и двое с нетерпением заглянули внутрь. – Встряхните! – не своим голосом проговорила Джойс. – Если там что-то есть, мы услышим. Мистер Кэмпион повиновался – и оба услышали характерный стук. – Как же это достать?.. Ах да, тут должно быть… – Он засунул палец внутрь, нащупал кончик аптечного шпагата, потянул за него, и ему в ладонь выпал деревянный цилиндр около трех дюймов в длину. Шпагат был продет в дырочку на крышке и закреплен с двух сторон при помощи двух бисерин. Кэмпион вернул набалдашник на место и поднял цилиндр за веревочку. – Осторожно, не трогайте! – предостерег он Джойс. – Теперь это вещественное доказательство. Ищейки ужасно не любят, когда трогают улики. – Он поднес деревянный цилиндр к настольной лампе, стоявшей на туалетном столике. На голубой этикетке обнаружилась надпись мелким шрифтом, прочесть которую удалось лишь с большим трудом. Тайна тети Джулии была раскрыта. «Жиросжигатель с гормонами щитовидной железы. Одна пилюля в день – и лишние килограммы начнут таять на глазах! Добавляйте одну пилюлю нашего средства в утреннюю чашку чая, и результат не заставит себя ждать. Безопасно, эффективно и клинически испытано. Тысячи благодарных пациентов». Кэмпион и девушка переглянулись. – Вы были правы, – сказала она. – Но как она могла ошибиться? – Самоубийство мы исключили, – проговорил мистер Кэмпион. – Давайте все же откроем цилиндр. – Он достал носовой платок и с его помощью аккуратно отвинтил крышку. Внутри оказалась трубочка из вощеной бумаги, сложенная зигзагом в несколько раз. В каждом кармашке лежало по одной белой пилюле. Больше половины кармашков пустовали. Кэмпион молча рассмотрел пилюли, после чего осторожно вернул их на место и закрутил крышку. – Что ж, дело сделано. Завтра это отправится в лабораторию, но, полагаю, остальные пилюли совершенно безвредны. Лишь сегодняшняя доза содержала болиголов или иной яд. Девушка с ужасом посмотрела на него. – Значит, мы все выяснили? Это на самом деле было убийство? Мистер Кэмпион надел очки и, завернув цилиндр в носовой платок, сунул его в карман. – Боюсь, что да. Причем убийца знал то, чего не знал никто в доме: тетя Джулия пыталась похудеть. Глава 10 Дядю Уильяма грызет совесть Проведя в гостиной пятнадцать минут с миссис Каролиной, мистер Кэмпион вернулся к Джойс. Та, свернувшись клубочком, сидела в кресле у камина – необычайно бледная и напуганная. Он предложил ей сигарету и закурил сам. – Как думаете, в восемьдесят четыре года я смогу быть таким же, как миссис Фарадей? – спросил он. – Нет, не отвечайте. В жизни не встречал таких потрясающих женщин. Я решил, что должен сперва доложить о находке ей, а уж потом – Оутсу, поскольку она меня наняла именно для этих целей. Новость она приняла прекрасно. Какое величие, какая выдержка! Станислав прав: она похожа на Верховного судью. Послушайте, – вдруг сказал Кэмпион, поворачиваясь к девушке, – я не слишком вас напугал? Мне показалось, вам лучше быть в курсе. Любое знание, даже самое неприятное, лучше неведения… Джойс закивала. – Да-да, полностью согласна. Нет, я вам очень признательна, честное слово! Я боялась, что вы окажетесь из тех умников в книжках, которые с самого начала все знают, а рассказывают только в самом конце, когда получат все необходимые доказательства – словно фокусники на детском празднике. Мистер Кэмпион с мрачным видом помотал головой. – Увы, на этом празднике фокусник – не я. Он сел к камину. – Как ищейка ищейке, скажите, что за тайну хранит Элис? Я не хочу принуждать вас к откровенности. Моя роль в этой истории очень проста – я нахожусь в услужении вашей двоюродной бабушки. Но хотя бы ответьте: тайна Элис имеет какое-то отношение к делу или это очередной скелет в шкафу, каких множество в любой большой семье? Несколько мгновений девушка молча смотрела прямо перед собой, нахмурившись. – Не знаю, – наконец проговорила она. – Пожалуй, вам лучше кое о чем знать. Это сущий пустяк, который наверняка ничего не значит. Элис рассказала мне про него сегодня утром, когда принесла горячую воду, и полиции еще ничего не говорила. Так вот: пропал шнур, с помощью которого открывали и закрывали потолочное окно в бывшей детской наверху. Вернее, его основная часть. Элис заметила это на днях, когда хотела проветрить комнату. Конечно, сперва она не придала никакого значения пропаже, но когда Эндрю нашли связанным по рукам и ногам чем-то вроде бельевой веревки… Она просила не рассказывать полиции – боится, что это снова привлечет их внимание к семье. Вот и все. Мистер Кэмпион помолчал. – Говорите, часть веревки осталась на месте? Это важно. При необходимости два фрагмента можно будет сравнить. Послушайте, раз в доме нет телефона, я пойду спущусь в сад и поговорю с ребятами в штатском. Наверняка они знают, где в округе есть телефон. Хочу перекинуться парой слов со Станиславом, благо время еще не позднее: всего половина одиннадцатого. Джойс встала. – Хорошо. Элис ведь ничего за это не будет? Ну, за молчание? – Конечно, нет. Торжественно клянусь. Девушка улыбнулась. – Я рада, что вы здесь. Не знаю, что бы мы без вас делали! Сейчас мне пора наверх. Миссис Каролина в это время ложится спать, а я должна убрать ее кружева и достать новые на завтра. Спокойной ночи! – Спокойной ночи, – попрощался мистер Кэмпион. – Ничего не бойтесь. На полпути к двери Джойс замерла и обернулась. – Как вы научились читать мысли людей? – спросила она. Мистер Кэмпион поправил очки. – Я несколько лет проработал в налоговой, – тихо ответил он. – О новых подробностях моего грязного прошлого – в следующей части. На лице Джойс появилась чуть раздосадованная улыбка. – Простите мне эти слова… но вам не кажется, что ваша манера держать себя… производит несколько отталкивающее впечатление на потенциальных клиентов? Кэмпион сделал вид, что оскорблен. – Горбатого только могила исправит! Я – это я, уж извините. Джойс засмеялась. – Ладно, спокойной ночи, Горбатый! – сказала она и вышла. Кэмпион дождался, пока дверь в гостиную закроется и миссис Каролина с внучатой племянницей уйдут к себе. Затем он тихо спустился в холл и направился к двери. Как раз в этот миг она отворилась, и в дом вошли Маркус с дядей Уильямом – лицо у последнего было уже не розовое, а нежно-лиловое. Оба застыли как вкопанные, увидев перед собой Кэмпиона, и Маркус многозначительно посмотрел на своего спутника. Под его ледяным, несколько зловещим взглядом дядя Уильям собрался с мыслями и заговорил: – А, Кэмпион! Рад вас видеть. Не знаете, матушка уже легла? По всему было ясно: что-то случилось. Между Маркусом и Уильямом чувствовалось какое-то напряжение. Маркус явно склонял старика к неким активным действиям, а тот из последних сил сопротивлялся. – Миссис Фарадей только что поднялась к себе. Вы хотели ее видеть? – Боже мой, нет-нет! – вскричал Уильям и сразу захлопнул рот, стыдливо покосившись на Маркуса. Тот всплеснул руками и, поняв, что от Уильяма ждать решительных действий не приходится, сам обратился к Кэмпиону: – Послушай, мы хотим с тобой поговорить. Наедине. В малой гостиной ведь никого нет? – Он принялся снимать пальто, и дядя Уильям, моргая от яркого света, последовал его примеру – впрочем, без особой охоты. Они отправились обратно в малую гостиную. Когда все вошли, Маркус тихо затворил дверь. Лицо у него было мрачное и осунувшееся – Кэмпион с некоторой тревогой понял, что его друг только что испытал глубокое потрясение. В мистере Фарадее тоже произошли значительные перемены: он будто состарился, одряхлел, и хотя в его манерах еще чувствовалась некоторая доля свирепости, то была свирепость человека, которого уже вывели на чистую воду. Маркус беспокойно откашлялся. – Кэмпион… Как солиситор, я посоветовал мистеру Фарадею все тебе рассказать. Я объяснил, почему не могу выполнить его просьбу, но ты, как профессиональный советник миссис Фарадей, наверняка сможешь ему помочь. – Хорошенькое дело! – проворчал дядя Уильям. – Да вы меня практически за шкирку сюда притащили. Маркус с досадой посмотрел на него, но ответил терпеливо и снисходительно, словно ребенку: – Мистер Фарадей, как я вам уже говорил, Кэмпион – не полицейский. Он сможет сохранить вашу тайну, не переживайте. Уильям развел руками. – Хорошо. Просто я не хочу по собственной воле лезть в петлю! Не помню, чтобы хоть раз в жизни оказывался в столь щекотливом положении. Вы как будто не понимаете: я ни в чем не виноват! У меня есть недуг – только и всего, вроде колченогости или глухоты. Черт подери, неужели нельзя было просто выполнить мою просьбу?! Маркус помотал головой. – Это вы ничего не понимаете, уж простите мне такие слова… У этого дела есть правовой аспект, а вы его не видите – или отказываетесь видеть. Ваши собственные взгляды на… кхм… преступление и наказание не имеют никакого отношения к существующим законам. Закон весьма категоричен в этом вопросе. Я повторяю свою просьбу. Выполните ее – или у вас могут возникнуть серьезные проблемы, мистер Фарадей. – Ладно, ладно… – пробубнил дядя Уильям. – Валяйте, рассказывайте. Можете трепаться о моей беде сколько душе угодно, я разрешаю. Ну, не молчите. Хочу послушать вашу точку зрения. Как по мне, так это все совершенно естественно. Недуг есть недуг. Молодой адвокат достал из нагрудного кармана листок бумаги и показал Кэмпиону. – Мистер Фарадей сейчас принес мне это заявление – хотел заверить. Прочитаю вслух: «Я, Уильям Роберт Фарадей, настоящим заявляю, что в последние полтора года страдаю расстройством нервов. Иногда я имею склонность терять память, обычно на короткий промежуток времени – не больше получаса. Во время этих приступов я не помню, кто я и где я, а значит, не могу нести ответственности за содеянное». Дядя Уильям поднял голову. – Не нравится мне это слово – «содеянное». Лучше «за свои действия». – «За свои действия», – повторил Маркус и внес поправку карандашом. – Все равно это не официальный документ, да будет вам известно. Далее: «Клянусь, что все вышесказанное – правда и только правда. Подпись: Уильям Р. Фарадей». – Пустяки какие! – воскликнул мистер Фарадей. – От вас только и требуется, что выступить свидетелем и поставить дату, какую я вам сказал. Ничего дурного мы не совершаем. Я уже несколько месяцев собирался сделать это заявление, вот вы и датируйте его февралем – все будет в лучшем виде! Маркус покраснел. – Мистер Фарадей, как вы не понимаете, чем чреваты подобные действия в столь неподходящее время? Если бы кто другой пришел ко мне с такой просьбой, я вышвырнул бы его за дверь! А сюда я привел вас лишь потому, что вы убедили меня в правдивости своих слов. Мистер Кэмпион, который все это время стоял молча и слушал их разговор с совершенно отсутствующим выражением лица, сел и сложил руки на груди. – Будьте добры, мистер Фарадей, опишите поподробнее свои приступы, – попросил он. Дядя Уильям сердито уставился на него. – Опишу! Хотя тут и описывать-то нечего. Просто я забываюсь – а через некоторое время прихожу в себя. Обычно приступ длится пять-десять минут. У моего недуга есть научное название – «амнезия», что ли. Обычно это происходит, когда я утомляюсь или перетруждаюсь. Мистер Кэмпион явно ему поверил. – Ну надо же, какая незадача. И часто с вами такое случалось? – Нет, нечасто, – настороженно ответил мистер Уильям. – Но в последнее время мне становится хуже. Первый приступ был в прошлом июне. Да, кстати, Маркус, внесите-ка еще одну поправку: с тех пор не полтора года прошло, верно? – Нет, – ехидно ответил Маркус. – Всего лишь девять месяцев. – Подумаешь! – Дядя Уильям всплеснул руками. – Вам, адвокатам, лишь бы придраться… В общем, дело было так: в прошлом июне – день выдался ужасно жаркий – я шел по Петти-Кери, и вдруг рассудок мой помутился… В следующий миг я уже стоял напротив католической церкви со стаканом в руке, а как я там очутился – не помню. Вы представляете, как глупо и скверно я себя чувствовал. Прохожие косились на меня с любопытством и подозрением. Стакан был самый обыкновенный, вроде как из бара. Я его засунул в карман, а потом выбросил в поле, когда вышел из города. Ужасно неприятный случай. – Еще бы, – серьезно кивнул мистер Кэмпион. – А потом сколько раз с вами это случалось? – Дважды, – поколебавшись немного, ответил дядя Уильям. – Один раз под Рождество, когда я уже и думать забыл об этой истории. Мы устраивали званый ужин. Когда гости разошлись, я отправился с Эндрю подышать свежим воздухом – и пришел в себя уже в холодной ванне. Чуть не помер тогда, ей-богу! Холодные ванны я не принимаю. В моем возрасте человеку уже надо немного беречься. В юности я всерьез занимался спортом – теперь вот расплачиваюсь. Маркус, прекрасно знавший, что все спортивные достижения дяди Уильяма были представлены единственным кубком, полученным еще в младших классах, недовольно нахмурился, однако старик не обратил на это никакого внимания и продолжал тараторить: – Потом я спрашивал Эндрю, не заметил ли он чего-нибудь странного. Он даже не понял, что я имею в виду. К тому времени он уже нахлестался вдрызг и вряд ли мог что-то заметить. – Хорошо, а третий приступ? – поинтересовался мистер Кэмпион. – А третий приступ… – проворчал дядя Уильям, – третий приступ случился со мной в самый неподходящий момент. Ровно в то воскресенье, когда исчез Эндрю, и примерно в то же время. Ох и незадача… Маркус вскинулся. – Мистер Фарадей! Вы мне этого не говорили! – Я не привык трепать языком о своих болячках, – ответил мистер Уильям чуть заплетающимся языком. – Ну, теперь я все рассказал. Помню только, как стоял на дороге к Гранчестерским лугам и спорил с Эндрю, как нам лучше вернуться домой. Глупости, конечно… Любому болвану было бы ясно, как лучше идти. Я был не в себе, в голове не укладывалось, что взрослый человек может так дурить… И потом я потерял память. В себя я пришел уже рядом с домом, а домой я добрался только к концу обеда. – На двадцать пять минут позже, чем вы сказали полиции, – внезапно уточнил мистер Кэмпион. Щеки дяди Уильяма вспыхнули. – И что с того… Эта их дотошность сбила меня с толку. Ну, я закончил. Теперь вы все знаете. Маркус напрасно пытался поймать взгляд Кэмпиона: тот смотрел в пустоту с обычным глуповатым выражением лица. – Не хочу докучать вам расспросами, мистер Фарадей, но почему вы не рассказали родным об этой своей болезни? Вы ведь рискуете жизнью. Вас могла сбить машина, к примеру. Дядя Уильям сгорбился в кресле и уткнулся взглядом в пол. – Не люблю болтать о семейных делах с чужими людьми, – пробурчал он, – но моя матушка, если вы не заметили, уже стара. – Он умолк, достал из кармана носовой платок и громко высморкался. – Ей иногда такое взбредет в голову! Например, некоторое время назад она решила, что я… Кхм, как бы это лучше выразиться… что я пью. Безусловно, трезвенником меня не назовешь, и не так давно жизнь среди сварливых дураков настолько мне осточертела, что я начал время от времени топить горе в вине. – Дядя Уильям умудрился произнести эти слова с апломбом человека, благородно признающегося в собственных грешках. – Ну, и до меня дошло, что, если я расскажу про недуг родным, которые ничего не смыслят в медицине, они, чего доброго, спишут эти провалы в памяти на мою маленькую слабость. Конечно, мне этого не хотелось. Понимаете? Мистер Кэмпион кивнул, но Маркус не унимался: – Уважаемый мистер Фарадей, разве вы не видите, в какое положение себя поставили? Неужели совсем никто не может подтвердить ваши слова? Дядя Уильям вскочил на ноги. – Юноша, уж не сомневаетесь ли вы в моей честности? Маркус хотел ответить на это, что он всего лишь человек, но Кэмпион поспешил ему на помощь: – Эти приступы должны были вас встревожить, мистер Фарадей. Вы не подумали обратиться к врачу? Дядя Уильям обернулся к Кэмпиону. В его мутных глазах отражалась лихорадочная работа мысли. – Конечно, подумал. Только вот к старому Лавроку я пойти не мог. Он хороший врач, свое дело знает и болтать почем зря не будет, но не обращаться же мне к семейному доктору… – Очень жаль, что вы не обратились хоть к кому-нибудь, – заметил Маркус. Его покоробило, что дядя Уильям практически расписался в собственной нечестности. – Да я обратился! – обиженно возразил тот. – Обратился я! Молодые люди напряженно замерли. – К кому? Дядя Уильям будто потерял дар речи. – Силы небесные, да не молчите же! – воскликнул Маркус. – Вы что, не понимаете, как это важно? – Гм… Мне теперь совсем неловко, но раз вы так настаиваете… Я обратился к сэру Гордону Вудторпу с Харли-стрит. Маркус вздохнул – на его лице отразилась смесь недоумения и облегчения. – Что ж, тогда мы можем проверить вашу историю. Когда вы его посещали? – В конце июня, – проворчал дядя Уильям. – Его мнение вам знать вовсе не обязательно. Я никогда не доверял этим мозгоправам, вечно они из себя строят всезнаек… Что ж, теперь вы в курсе. Вот только Вудторп не сможет подтвердить, что я его посещал. – Почему? – вновь насторожившись, спросил Маркус. – Объясняю, – с огромным достоинством и расстановкой произнес дядя Уильям. – Я счел разумным назваться чужим именем. И, раз уж вы полезли в мои личные дела, знайте: расплатиться с ним я так и не смог. Конечно, он наверняка меня вспомнит, – предупредил Уильям возможные вопросы, – но я не позволю открыть этому докторишке мою истинную личность: его адвокаты станут писать мне письма с угрозами, или что там обычно делают эти мошенники. Я закончил! – Дядя Уильям захлопнул рот и обиженно отвернулся. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/mardzheri-allingem/policiya-na-pohoronah-cvety-dlya-sudi/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Горничная (фр.). – Здесь и далее примеч. пер. 2 «О, если бы я был» (греч.). Из эпиграмм Платона, цитируемых Диогеном Лаэртским. 3 Произведение искусства (фр.).