Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Подвиги Геракла. После похорон (сборник)

Подвиги Геракла. После похорон (сборник)
Подвиги Геракла. После похорон (сборник) Агата Кристи Эркюль Пуаро «Подвиги Геракла» Имя сыщика Пуаро – Эркюль (Hercule) – происходит от имени древнегреческого героя Геракла (Hercules). И пусть маленький усатый бельгиец внешне не похож на мифологического гиганта, но дела сыщику приходится вершить не менее великие. В сборнике «Подвиги Геракла» каждая из двенадцати новелл о расследованиях Эркюля Пуаро перекликается с соответствующим подвигом Геракла. «После похорон» Съехавшиеся на похороны миллионера-холостяка родные и близкие делят наследство. Причины смерти определены врачами как естественные. Однако адвоката семьи настораживает фраза, брошенная одной из родственниц: «Но ведь его же убили, нет?» А следующей ночью женщину, произнесшую эти слова, зверски убивают топором. Адвокат в замешательстве. Разумеется, ни о каком оглашении последней воли усопшего в такой ситуации не может быть и речи. Наконец он приходит к выводу, что только великому сыщику Эркюлю Пуаро по силам вычислить убийцу среди многочисленной родни… Агата Кристи Подвиги Геракла. После похорон © Петухов А.С., перевод на русский язык, 2014 © Ибрагимова Н.Х., перевод на русский язык, 2014 © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017 Подвиги Геракла С любовью посвящаю Эдмунду Корку, чьи труды на благо Эркюля Пуаро я высоко ценю Предисловие Квартира Эркюля Пуаро была обставлена в основном современной мебелью. Она сияла хромом. Кресла с откидывающимися спинками, комфортабельные и мягкие, имели квадратные, четкие очертания. В одном из таких кресел сидел Эркюль Пуаро, точно на середине сиденья. Напротив него, в другом кресле, сидел доктор Бёртон, член совета «Колледжа всех душ», и с удовольствием пил маленькими глотками вино Пуаро марки «Шато Мутон-Ротшильд». Доктор Бёртон не отличался аккуратностью. Он был толстый, неопрятный, и его румяное лицо под густой шевелюрой седых волос освещала добродушная улыбка. Он смеялся низким, хриплым смехом и имел привычку посыпать себя и все вокруг табачным пеплом. Тщетно Пуаро расставлял вокруг него многочисленные пепельницы. – Скажите мне, почему Эркюль?[1 - H e r c u l e s (греч.) – Геркулес или Геракл, по-французски произносится «Эркюль».] – задал вопрос доктор Бёртон. – Вы имеете в виду имя, данное мне при крещении? – Это вряд ли христианское имя, – усомнился гость. – Определенно языческое. Но почему? Вот что я хочу знать. Каприз отца? Прихоть матери? Семейные причины? Если я правильно помню – хотя моя память уже не та, что прежде, – у вас был брат по имени Ашиль[2 - История Ашиля – вымышленного брата Эркюля Пуаро (Ашиль – французская транскрипция имени Ахилл) – рассказывается в романе А. Кристи «Большая четверка».], не так ли? Пуаро быстро перебрал в памяти подробности карьеры Ашиля Пуаро. Неужели все это действительно произошло на самом деле? – На протяжении короткого отрезка времени, – ответил он. Доктор Бёртон тактично ушел от разговора об Ашиле Пуаро. – Люди должны проявлять больше осторожности, давая имена своим детям, – продолжал размышлять он. – У меня есть внуки. Я знаю. Бланш, так зовут одну из них, – черная, как цыганка[3 - По-французски blanche – «белая».]. Потом еще Дейрдре, Дейрдре Печальная, – она оказалась веселой и жизнерадостной[4 - Древнее ирландское имя, на языке кельтов означало «с разбитым сердцем», «убитый горем». Дейрдре Печальная – героиня ирландской саги «Три сына Уснаха».]. Что касается юной Пейшенс, то ее лучше было бы назвать Импейшенс[5 - По-английски Пейшенс означает «терпение», Импейшенс – «нетерпеливость».] и покончить с этим! А Диана – ну, Диана… – Старый специалист по античной филологии содрогнулся. – Она уже сейчас весит около ста семидесяти фунтов, а ведь ей всего пятнадцать лет! Говорят, это с возрастом пройдет, но мне так не кажется. Диана! Ее хотели назвать Еленой, но тут уж я решительно воспротивился. Зная, как выглядят ее отец и мать… И ее дед, если уж на то пошло! Я изо всех сил настаивал на Марте, или Доркас, или другом разумном имени, но все было напрасно, пустая трата слов. Странные люди эти родители… Он тихо, с присвистом, хихикнул, и его маленькое пухлое личико сморщилось. Пуаро вопросительно посмотрел на него. – Представил себе эту воображаемую беседу. Как ваша мать и покойная миссис Холмс сидят и шьют или вяжут маленькие одежки и перебирают имена: Ашиль, Эркюль, Шерлок, Майкрофт… Пуаро не разделял юмора своего друга. – Как я понимаю, вы хотите сказать, что моя внешность не напоминает внешность Геракла? Доктор Бёртон окинул взглядом Эркюля Пуаро, его маленькую, аккуратную фигурку в полосатых брюках, соответствующий черный жакет и изящный галстук-бабочку, окинул сыщика взглядом снизу вверх, от лакированных туфель до яйцевидной головы и огромных усов, украшающих верхнюю губу. – Откровенно говоря, Пуаро, – ответил доктор Бёртон, – нет! Догадываюсь, – прибавил он, – что у вас никогда не хватало времени на изучение античной литературы? – Это правда. – Жаль. Жаль. Вы много упустили. Если б это зависело от меня, то всех надо было бы заставить изучать античную литературу. Пуаро пожал плечами. – Eh bien[6 - Итак; ну, хорошо (фр.).], я и без нее добился больших успехов. – Добился успехов! Фокус не в том, чтобы добиться успехов. Это совершенно неправильная точка зрения. Античная литература – не лестница, ведущая к быстрому успеху, как курсы заочного обучения! Не рабочие часы человека важны, а часы его досуга. Мы все совершаем эту ошибку. Например, вы сами – вы стареете, скоро вам захочется отойти от дел, отдохнуть от забот; и что вы собираетесь делать со своим досугом? На это у Пуаро был готов ответ: – Я собираюсь заняться – серьезно – выращиванием кабачков. – Кабачков? – поразился доктор Бёртон. – Что вы хотите сказать? Этих больших раздутых зеленых плодов, водянистых на вкус? – Ах, – с энтузиазмом заговорил Пуаро, – но в этом же все дело. Они не должны иметь водянистый вкус. – О! Их посыпают сыром, или мелко нарезанным луком, или подают с белым соусом… – Нет-нет, вы ошибаетесь. Моя идея заключается в том, что можно улучшить вкус самих кабачков. Им можно придать, – он прищурил глаза, – букет… – Господи боже, послушайте, это же не кларет. – Слово «букет» напомнило доктору Бёртону о стоящем рядом бокале, и он сделал глоток, наслаждаясь вкусом. – Очень хорошее вино. Очень качественное. Да. – Он одобрительно кивнул. – А эти кабачки – вы же не серьезно? Вы не хотите сказать, – он заговорил с подлинным ужасом, – что сами будете наклоняться, – его руки легли на его собственный пухлый живот с ужасом и сочувствием, – наклоняться и вилами разбрасывать навоз на эти штуки, и подкармливать их прядями шерсти, смоченной в воде, и все остальное в этом роде? – По-видимому, – заметил Пуаро, – вы хорошо знакомы с выращиванием кабачков? – Видел садовников, которые этим занимались, когда жил в деревне. Но, серьезно, Пуаро, что за хобби! Сравните его с… – тут его голос превратился в восхищенное мурлыкание, – креслом перед камином, где горят дрова, в длинной комнате с низким потолком, с книгами по стенам, – это должна непременно быть длинная комната, не квадратная. Книги по всем стенам. Бокал портвейна, открытая книга в руке… Время катится назад, когда вы читаете… – Далее последовала звучная цитата по-гречески, а за нею – перевод: – «…Кормчий уменьем своим // По виноцветному морю ведет корабль, ветру наперекор…» Разумеется, невозможно передать полностью дух оригинала. В этот момент, охваченный энтузиазмом, он забыл о Пуаро. А тот, наблюдая за ним, внезапно ощутил сомнение, некоторую неловкость. Есть ли нечто такое, что он упустил? Некое богатство духа? Его постепенно охватила печаль. Да, ему следовало познакомиться с античной литературой… Давно… Теперь, увы, уже слишком поздно… Доктор Бёртон прервал его меланхоличные размышления: – Вы хотите сказать, что всерьез думаете отойти от дел? – Да. Его собеседник хихикнул: – Вы этого не сделаете! – Но я уверяю вас… – Вы не сможете этого сделать, приятель. Вы слишком увлечены своей работой. – Нет, действительно, я уже обо всем договорился. Еще несколько дел – особых, специально отобранных дел, не тех, вы понимаете, которые сами подворачиваются, – только те проблемы, которые привлекают лично меня. Доктор Бёртон усмехнулся: – Так оно и бывает. Всего одно-два дела, всего еще одно дело… и так далее. Прощальная гастроль примадонны – так будет и с вами, Пуаро! Он рассмеялся и медленно встал: дружелюбный, седовласый гном. – Подвиги Геракла не для вас, – сказал ученый. – Для вас – подвиги любви. Вы увидите, прав ли я. Держу пари, что через двенадцать месяцев вы все еще будете здесь, а кабачки, – он содрогнулся, – по-прежнему останутся кабачками. Доктор Бёртон покинул хозяина дома, оставив его в скупо обставленной прямоугольной комнате. Он покидает эти страницы и больше не вернется. Нас интересует только то, что он оставил после себя, а оставил он Идею. Ибо после его ухода Эркюль Пуаро снова медленно сел, как человек во сне, и прошептал: – Подвиги Геракла… Да, это идея… На следующий день Пуаро можно было увидеть листающим большой том в телячьей коже и другие, более тонкие книги. Иногда он быстро заглядывал в различные листы бумаги с напечатанным на машинке текстом. Его секретарша, мисс Лемон, получила задание собрать сведения о Геракле и представить их ему. Без всякого интереса (она не принадлежала к тем людям, которые задают вопрос «зачем?»), но весьма эффективно мисс Лемон выполнила задание. Эркюль Пуаро с головой погрузился в сбивающее с толку море античных мифов, проявляя особый интерес к «Гераклу, прославленному герою, который после смерти занял место среди богов, и ему оказывали божественные почести». Вначале все шло хорошо, но постепенно он погружался все глубже. В течение двух часов Пуаро прилежно читал, делал пометки, хмурился, сверялся со своими листочками и с другими справочниками. В конце концов он откинулся на спинку кресла и покачал головой. Настроение предыдущего вечера исчезло. Что за люди! Возьмем этого Геракла – этого героя… Герой, в самом деле! Кем он был, как не крупным мускулистым существом с низким интеллектом и преступными наклонностями? Геракл напомнил Пуаро некоего Адольфа Дюрана, мясника, которого судили в Лионе в 1895 году, – тот был силен как бык и убил нескольких детей. Защита настаивала на эпилепсии (которой он, несомненно, страдал, хотя в тяжелой форме или в легкой – это было предметом обсуждения в течение нескольких дней). Этот древний Геракл, вероятно, страдал ею в тяжелой форме. Нет, покачал головой Пуаро, если древние греки так представляли себе героя, то по современным меркам это никуда не годится. Весь этот античный пантеон его шокировал. Эти боги и богини… по-видимому, у них было много разных имен, как у современного преступника. Действительно, они казались определенно преступными типами. Пьянство, дебоши, кровосмешение, насилие, грабежи, убийства и кляузы – достаточно, чтобы у следственных и судебных органов постоянно была работа. Никакой нормальной семейной жизни. Никакого порядка, никакого метода. Даже в их преступлениях – ни порядка, ни метода! – Геракл, в самом деле! – произнес Эркюль Пуаро, поднимаясь с кресла разочарованный. Он с одобрением огляделся. Квадратная комната с добротной квадратной современной мебелью. Даже с хорошей современной скульптурой, изображающей один куб, поставленный на другой, а над ним – геометрическая фигура из медной проволоки. А посередине этой сверкающей, упорядоченной комнаты – он сам! Пуаро посмотрел на себя в зеркало. Вот современный Геракл, весьма отличающейся от того неприятного изображения обнаженной фигуры с рельефными мускулами, потрясающей дубинкой. Вместо него – маленькая, компактная фигурка, одетая в подобающую городскую одежду, с усами – с такими усами, какие Геракл и не мечтал отрастить, – пышными, но изысканными. И все же между этим Эркюлем Пуаро и Гераклом из древнегреческих мифов было одно сходство. Оба они, несомненно, служили орудием избавления мира от бедствий. Каждого из них можно было назвать благодетелем того общества, в котором он жил… Что сказал доктор Бёртон вчера вечером, когда уходил? «Подвиги Геракла не для вас…» А вот тут он ошибался, это древнее ископаемое. Геракл должен снова совершить свои подвиги – современный Геракл. Своеобразное и забавное сравнение! За время, оставшееся до его окончательного ухода в отставку, он возьмется за двенадцать дел, не больше и не меньше. И эти двенадцать дел следует отобрать по их сходству с двенадцатью подвигами древнего Геракла. Да, это будет не только забавно, это будет артистично, это будет одухотворенно… Пуаро взял «Словарь античной литературы» и еще раз погрузился в мифы Древней Греции. Он не собирался слишком точно следовать своему прототипу. Не должно быть никаких женщин, никакой туники Несса. Подвиги, и только подвиги. Значит, первый подвиг – это немейский лев. – Немейский лев, – повторил Пуаро, пробуя эти слова на язык. Естественно, он не надеялся, что появится дело, связанное со львом из плоти и крови. Было бы слишком большим совпадением, если б к нему обратился директор зоосада и попросил решить проблему с участием настоящего льва. Нет, здесь должны участвовать символы. Первое дело должно касаться какого-нибудь известного общественного деятеля, оно должно быть сенсационным и иметь первостепенную важность! Какой-нибудь выдающийся преступник или, наоборот, человек, который является львом в глазах общества. Какой-нибудь известный писатель, или политик, или художник – или даже член королевской семьи? Ему понравилась идея о члене королевской семьи… Он не будет спешить. Он подождет, подождет этого чрезвычайно важного дела, которое станет первым из назначенных им себе Подвигов. Подвиг первый Немейский лев I – Есть что-нибудь интересное сегодня утром, мисс Лемон? – спросил Пуаро, входя в комнату на следующее утро. Он доверял мисс Лемон. Она была женщиной, лишенной воображения, но наделенной инстинктом. Все, что мисс Лемон считала стоящим внимания, обычно стоило внимания. Она была прирожденной секретаршей. – Ничего особенного, месье Пуаро. Есть всего одно письмо, которое, по-моему, может вас заинтересовать. Я положила его сверху. – И что за письмо? – Он с любопытством шагнул вперед. – Оно от человека, который хочет, чтобы вы расследовали исчезновение собаки-пекинеса его жены. Пуаро замер, уже подняв ногу для следующего шага. И с горьким упреком взглянул на мисс Лемон. Она, не заметив этого, уже начала печатать. Эта женщина печатала со скоростью и точностью новейшего танка. Пуаро был потрясен, потрясен и обижен. Мисс Лемон, компетентная мисс Лемон, его подвела! И это после того сна, который приснился ему прошлой ночью… Он покидал Букингемский дворец, получив личную благодарность Его Величества, как раз когда королевский камердинер вошел с утренним шоколадом! Слова уже готовы были сорваться с его губ – остроумные, едкие слова. Но он не произнес их, так как мисс Лемон громко и ловко стучала по клавишам и не услышала бы его. С недовольным ворчанием он взял верхнее письмо из маленькой стопки, лежащей на краю письменного стола. Да, оно было именно таким, как сказала мисс Лемон, – краткая, неучтивая, деловая просьба. Тема – похищение собаки породы пекинес. Одного из этих избалованных, пучеглазых домашних любимцев богатых женщин. Эркюль Пуаро кривил губы, читая письмо. В нем не было ничего необычного. Ничего из ряда вон выходящего, кроме… Да-да, кроме одной детали. Мисс Лемон права. В одной маленькой детали действительно было нечто необычное. Пуаро сел, затем медленно и внимательно перечитал письмо. Это было не то дело, которое ему нужно. Не то дело, которое он себе обещал. Его ни в каком смысле нельзя было считать значительным делом, оно было крайне незначительным. Оно не было – и в этом заключалось главное возражение, – оно не было настоящим подвигом Геракла. Но, к сожалению, ему стало любопытно… Да, ему стало любопытно… Он повысил голос, чтобы мисс Лемон услышала его за стуком своей машинки. – Позвоните сэру Джозефу Хоггину, – распорядился он, – и договоритесь для меня о встрече в его офисе, как он предлагает. Как обычно, мисс Лемон была права. * * * – Я человек простой, мистер Пуаро, – сказал сэр Джозеф Хоггин. Эркюль Пуаро сделал правой рукой неопределенный жест. Он выражал (если б вы предпочли придать ему такой смысл) восхищение большими успехами в карьере сэра Джозефа и его скромностью, выраженной таким определением, данным им самому себе. Его также можно было истолковать как любезное отрицание такого утверждения. Во всяком случае, он не выдавал мысли, которая в тот момент занимала главенствующее положение в мозгу у Эркюля Пуаро: что сэр Джозеф, несомненно, не отличается красотой. Сыщик критическим взглядом окинул второй подбородок, маленькие поросячьи глазки, нос картошкой и рот с поджатыми губами. Весь облик собеседника напоминал ему о ком-то или о чем-то, но он пока не мог вспомнить, кто это был или что это было. Что-то смутно зашевелилось в его памяти. Давным-давно… в Бельгии… это имело отношение к мылу… А сэр Джозеф продолжал: – Я не признаю никаких экивоков. Всегда говорю напрямик. Большинство людей, мистер Пуаро, бросили бы это дело. Списали бы его, как невозвращенный долг, и забыли о нем. Но это не для Джозефа Хоггина. Я богатый человек – и, так сказать, двести фунтов для меня ничего не значат… Пуаро быстро прервал его: – Я вас поздравляю. – А? Сэр Джозеф замолчал. Его маленькие глазки еще больше прищурились. Наконец он резко произнес: – Я не хочу сказать, что имею привычку разбрасываться деньгами. Я плачу за то, что мне нужно. Но плачу рыночную стоимость – не больше. – Вы знаете, что я беру большой гонорар? – спросил Пуаро. – Да-да. Но это дело очень небольшое, – ответил сэр Джозеф и хитро посмотрел на него. Эркюль Пуаро пожал плечами: – Я не торгуюсь. Я – эксперт. За услуги эксперта нужно платить. Сэр Джозеф откровенно сказал: – Я знаю, что вы самый лучший в подобных делах. Я навел справки, и мне сказали, что вы самый лучший из имеющихся специалистов. Я намерен добраться до самого дна этого дела и не пожалею никаких расходов. Вот почему я попросил вас приехать ко мне. – Вам повезло, – заметил Пуаро. – А? – снова произнес сэр Джозеф. – Очень повезло, – твердо произнес сыщик. – Скажу без ложной скромности: я достиг вершины своей карьеры. Очень скоро я намерен уйти на покой – поселиться в деревне, иногда путешествовать, чтобы повидать мир, а также, возможно, возделывать свой сад, обратив особое внимание на улучшение сорта кабачков. Великолепные овощи, но им недостает аромата… Однако дело не в этом. Я просто хотел объяснить, что перед отставкой я поставил себе определенную задачу. Я решил взяться за двенадцать дел – не больше и не меньше. Совершить самостоятельно назначенные себе «подвиги Геракла», если можно их так назвать. Ваше дело, сэр Джозеф, – первое из двенадцати. К нему меня привлекла его поразительная незначительность. – Значительность? – Незначительность, я сказал. Меня привлекали к расследованию различных дел: убийств, необъяснимых смертей, грабежей, краж драгоценностей. Но впервые меня попросили применить мой талант, чтобы раскрыть похищение пекинеса. – Вы меня удивляете! – проворчал сэр Джозеф. – Я считал, что к вам без конца пристают женщины с просьбами найти своих любимых собачек. – Да, конечно. Но впервые меня нанимает по такому делу супруг. Маленькие глазки сэра Джозефа прищурились; он с уважением посмотрел на Пуаро. – Я начинаю понимать, почему мне вас рекомендовали. Вы хитрый человек, мистер Пуаро. Сыщик тихо произнес: – Прошу вас теперь изложить мне факты этого дела. Когда исчезла собака? – Ровно неделю назад. – И ваша жена теперь просто вне себя, я полагаю? Сэр Джозеф удивленно посмотрел на него: – Вы не понимаете. Собаку вернули. – Вернули? Тогда, позвольте спросить, какова моя роль в этом деле? Хоггин сильно покраснел. – Потому что будь я проклят, если дам себя обжулить! Послушайте, мистер Пуаро, я вам расскажу всю эту историю. Пса украли неделю назад – стащили в Кенсингтонском саду, где он гулял с компаньонкой моей жены. На следующий день у жены потребовали двести фунтов. Подумать только – двести фунтов! За этого проклятого, вечно тявкающего маленького негодяя, который вечно лезет под ноги! – Вы, естественно, не одобрили выплату такой суммы? – уточнил Пуаро. – Конечно, не одобрил… вернее, не одобрил бы, если б что-то об этом знал! Милли – моя жена – хорошо это понимала. Она ничего не сказала мне. Просто отослала деньги – в купюрах по одному фунту, как потребовали, – на указанный адрес. – И собаку вернули? – Да. В тот же вечер раздался звонок в дверь, и этот маленький негодяй сидел на пороге. И вокруг не было ни души. – Прекрасно. Продолжайте. – Потом, конечно, Милли призналась, что она сделала, и я немного вышел из себя. Однако через какое-то время успокоился. В конце концов, все уже было сделано, и нельзя требовать от женщины, чтобы она проявила здравый смысл. Смею сказать, я так и оставил бы все это, если б не встретил в клубе старого Сэмюэлсона. – Да? – Будь все проклято, это, должно быть, настоящее мошенничество! Точно то же самое случилось и с ним. Триста фунтов они выманили у его жены! Ну, это было уже слишком. Я решил, что негодяев нужно остановить. И послал за вами. – Но, несомненно, сэр Джозеф, правильнее – и намного дешевле – было бы послать за полицией? Хоггин потер нос. – Вы женаты, мистер Пуаро? – Увы, – ответил сыщик. – Не имею этого счастья. – Гм, – хмыкнул сэр Джозеф. – Не знаю, как насчет счастья, но если б вы были женаты, то знали бы, что женщины – странные создания. Моя жена устроила истерику при одном упоминании о полиции: она вбила себе в голову, что с ее драгоценным Шань Туном что-нибудь случится, если я к ним обращусь. И слышать об этом не хотела; и могу сказать, что ей не слишком понравилась даже идея пригласить вас. Но я держался твердо, и она в конце концов сдалась. Однако имейте в виду, ей это не нравится. – Ситуация, как я вижу, деликатная, – мягко произнес Пуаро. – Может быть, я могу побеседовать с вашей женой и узнать дальнейшие подробности от нее, одновременно заверив ее в том, что ее собаке ничего не грозит? Сэр Джозеф кивнул и, встав, сказал: – Я сейчас же отвезу вас на машине. II В большой, жарко натопленной, красиво обставленной гостиной сидели две женщины. Когда вошли сэр Джозеф и Эркюль Пуаро, маленький пекинес бросился вперед с яростным лаем и завертелся в опасной близости от щиколоток Пуаро. – Шань, Шань, иди сюда. Иди к маме, красавчик… Возьмите его на руки, мисс Карнаби. Вторая женщина поспешно подошла, а Эркюль Пуаро пробормотал: – Действительно, настоящий лев. Слегка задыхаясь, захватившая в плен Шань Туна женщина согласилась с ним: – Да, правда, он такой хороший сторожевой пес… Ничего и никого не боится. Умный мальчик. Представив женщинам Пуаро, сэр Джозеф сказал: – Ну, мистер Пуаро, я вас покину, чтобы вы могли работать. И, коротко кивнув, он вышел из комнаты. Леди Хоггин была полной женщиной, раздражительной на вид, с окрашенными хной рыжими волосами. Ее компаньонка, суетливая мисс Карнаби, пухлое, дружелюбное создание лет сорока-пятидесяти, с большой почтительностью относилась к леди Хоггин и явно боялась ее до смерти. – А теперь расскажите мне, леди Хоггин, обо всех обстоятельствах этого чудовищного преступления, – предложил Пуаро. Женщина вспыхнула: – Я очень рада, что вы это сказали, мистер Пуаро. Потому что это настоящее преступление. Пекинесы ужасно чувствительны, как дети. Бедняжка Шань Тун мог умереть от одного испуга. Мисс Карнаби, слегка задыхаясь, поддержала ее: – Да, это было безнравственно, безнравственно! – Сообщите мне факты, прошу вас. – Ну, вот как это было. Шань Тун гулял в парке с мисс Карнаби… – Ох да, это была целиком моя вина, – подхватила компаньонка. – Как я могла быть такой глупой, такой беспечной… – Не хочу вас упрекать, мисс Карнаби, – ядовито сказала леди Хоггин, – но я действительно считаю, что вы могли бы проявить большую бдительность. Пуаро перевел взгляд на компаньонку: – Что произошло? Мисс Карнаби разразилась многословной и взволнованной речью: – Ну, это было ужасно необычно! Мы прошлись вдоль клумб – Шань Тун был на поводке, разумеется, он уже немного побегал по травке, – и я только собиралась повернуть обратно и отправиться домой, как мое внимание привлек младенец в коляске. Такой милый младенец, он улыбался мне, прелестные розовые щечки и такие кудряшки… Я просто не могла устоять и не заговорить с няней, не спросить, сколько ему. Она сказала – семнадцать месяцев, и я уверена, я поговорила с ней всего минуту или две, а потом вдруг посмотрела вниз, и Шаня там уже не было. Поводок просто перерезали… – Если б вы с должным вниманием относились к своим обязанностям, – заметила леди Хоггин, – никто не смог бы подкрасться и перерезать этот поводок. Кажется, мисс Карнаби готова была расплакаться. Пуаро поспешно вмешался: – И что произошло дальше? – Ну, конечно, я искала повсюду. И звала! Я спросила смотрителя парка, не видел ли он человека, несущего пекинеса, но смотритель не заметил ничего подобного. Я не знала, что делать, и продолжала искать, но в конце концов мне пришлось вернуться домой… Тут мисс Карнаби замолчала. Пуаро хорошо представил себе сцену, которая ждала ее дома. – А потом вы получили письмо? – спросил он. Рассказ продолжила леди Хоггин: – С первой почтой на следующее утро. В нем говорилось, что если я хочу увидеть Шань Туна живым, я должна послать двести фунтов в однофунтовых банкнотах в незарегистрированной посылке на имя капитана Кёртиса по адресу Блумсбери-Роуд-сквер, тридцать восемь. И если деньги будут помечены полицией или мы сообщим полиции, тогда Шань Туну отрежут уши и хвост! Мисс Карнаби зашмыгала носом. – Какой ужас! – пробормотала она. – Как люди могут быть такими извергами! Леди Хоггин продолжила: – В нем было сказано, что, если я отправлю деньги сразу же, Шань Туна вернут в тот же вечер живым и невредимым, но если… если я потом пойду в полицию, именно Шань Тун за это поплатится… Мисс Карнаби прошептала сквозь слезы: – О господи, я так боюсь этого даже сейчас… Конечно, месье Пуаро – не совсем полицейский… – Поэтому вы понимаете, мистер Пуаро, – с тревогой сказала леди Хоггин, – вам придется быть очень осторожным. Сыщик быстро ее успокоил: – Но я ведь не из полиции. Я наведу справки очень тихо, очень тактично. Можете быть уверены, леди Хоггин, что Шань Туну ничего не грозит. Это я вам гарантирую. Обе дамы, казалось, почувствовали облегчение, услышав это волшебное слово. – У вас есть это письмо? – продолжил Пуаро. Леди Хоггин покачала головой: – Нет, мне было велено вложить его в пакет с деньгами. – Вы так и сделали? – Да. – Гм… жалко. Мисс Карнаби весело сказала: – Но у меня остался собачий поводок. Принести его? Она вышла из комнаты. Пуаро воспользовался ее отсутствием, чтобы задать несколько относящихся к делу вопросов. – Эйми Карнаби?.. О, с ней всё в порядке. Добрая душа, хоть и глупая, конечно. У меня было несколько компаньонок, и все они были полными дурами. Но Эйми предана Шань Туну, и она была очень расстроена всем этим происшествием – и не зря: болтала с гуляющими в парке няньками и не обращала внимания на моего маленького любимца! Эти старые девы все одинаковы – превращаются в идиоток при виде младенцев! Нет, я совершенно уверена, что она не имеет к этому никакого отношения. – Это кажется мне маловероятным, – согласился Пуаро. – Но так как собака исчезла, когда она ее выгуливала, следует быть совершенно уверенным в ее честности. Она давно у вас работает? – Почти год. У нее были отличные рекомендации. Она работала у старой леди Хартингфилд до ее смерти… по-моему, лет десять. А после этого некоторое время ухаживала за сестрой-инвалидом. Она превосходное существо – но полная дура, как я уже сказала. Эйми Карнаби вернулась через минуту, запыхавшись, и со всей торжественностью вручила Пуаро разрезанный собачий поводок, с надеждой глядя на сыщика. Эркюль Пуаро внимательно его осмотрел. – Mais oui[7 - Ну да (фр.).], – сказал он. – Он перерезан, без сомнения. Две женщины с надеждой ждали. – Я его возьму, – сказал сыщик и торжественно положил поводок в карман. У обеих женщина вырвался вздох облегчения. Он явно сделал то, что от него ожидали. III Эркюль Пуаро не привык оставлять что-то непроверенным. Хотя на первый взгляд вероятность того, что мисс Карнаби окажется не такой глупой и бестолковой женщиной, какой выглядит, была невелика, Пуаро тем не менее удалось поговорить с довольно неприятной дамой, племянницей покойной леди Хартингфилд. – Эта Карнаби? – спросила мисс Малтраверс. – Конечно, очень хорошо ее помню. Она добрая душа и полностью устраивала тетю Джулию. Очень любит собак и отлично читает вслух. К тому же тактична, никогда не спорит с инвалидом… Что с ней случилось? Надеюсь, ничего плохого. Я дала ей рекомендацию примерно год назад, для какой-то женщины, ее имя начинается с буквы «Х»… Пуаро поспешно объяснил, что мисс Карнаби все еще на прежней работе. Были небольшие неприятности, сказал он, связанные с пропавшей собакой. – Эйми Карнаби очень любит собак. У моей тети был пекинес. Она оставила его мисс Карнаби, когда умерла, и та очень его любила. Думаю, она очень горевала, когда собачка умерла… О да, она добрая душа. Конечно, ее не назовешь интеллектуалкой… Эркюль Пуаро согласился, что мисс Карнаби, вероятно, нельзя назвать интеллектуальной личностью. Его следующим шагом было найти смотрителя парка, с которым миссис Карнаби разговаривала в тот роковой день. Это не представило большой трудности. Смотритель запомнил тот инцидент. – Дама средних лет, довольно полная; она была очень взволнована – потеряла своего пекинеса… Ее внешность мне хорошо знакома: она почти каждый день приводит сюда этого пса. Я видел, как она пришла с ним… Да, так эта дама была необычайно взволнована, когда потеряла его. Прибежала ко мне и спросила, не видел ли я кого-нибудь с таким пекинесом… Что за странный вопрос! Могу вам сказать, что здесь полно собак всевозможных пород: терьеры, пекинесы, таксы, даже борзые, каких только нет… Вряд ли я отличил бы одного пекинеса от другого. Эркюль Пуаро задумчиво кивнул и отправился на Блумсбери-Роуд-сквер, 38. Дома номер 38, 39 и 40 вместе были объединены под названием «Частный отель “Балаклава”». Пуаро поднялся по ступенькам и распахнул входную дверь. Внутри его приветствовал сумрак и запах вареной капусты, смешанный с оставшимся после завтрака запахом копченой селедки. Слева от сыщика стоял стол из красного дерева с печального вида хризантемой в горшке. Над столом висела большая, обитая сукном полка, куда клали письма. Пуаро несколько минут задумчиво смотрел на эту полку, потом толкнул дверь справа. Она вела в помещение вроде гостиной, с маленькими столиками и так называемыми мягкими креслами, обтянутыми кретоном с унылым узором. Три пожилые дамы и один сурового вида старый джентльмен подняли головы и с ненавистью уставились на незваного пришельца. Эркюль Пуаро покраснел и удалился. Он пошел дальше по коридору и подошел к лестнице. Направо коридор под прямым углом вел, очевидно, в столовую. Немного дальше по этому коридору была дверь с надписью «Офис». Пуаро постучал в нее. Не получив ответа, он открыл дверь и заглянул внутрь. В комнате стоял большой письменный стол, заваленный бумагами, но никого не было видно. Сыщик вышел, снова закрыл дверь и вошел в столовую. Грустного вида девушка в грязном переднике шаркающей походкой ходила по комнате с корзинкой ножей и вилок, которые выкладывала на столики. – Простите, – извинился Эркюль Пуаро, – но не могу ли я видеть заведующую? Девушка взглянула на него тусклыми глазами и ответила: – Не знаю, эт точно. – В офисе никого нет, – сказал Пуаро. – Ну, я не знаю, где она может быть, эт точно. – Может быть, – терпеливо и настойчиво произнес сыщик, – вы можете это выяснить? – Ну, посмотрим, что я смогу сделать. Пуаро поблагодарил ее и снова вышел в прихожую, не рискуя встретить злобные взгляды обитателей гостиной. Он смотрел на обитую сукном стойку для писем, когда шуршание и сильный запах девонширских фиалок возвестили о появлении заведующей. Миссис Харт была сама любезность. – Мне так жаль, что вы не нашли меня в офисе, – воскликнула она. – Вы спрашивали комнаты? – Не совсем так, – тихо ответил Эркюль Пуаро. – Я хотел узнать, не проживал ли здесь недавно один из моих друзей. Некий капитан Кёртис. – Кёртис! – воскликнула миссис Харт. – Капитан Кёртис? Погодите, где я слышала это имя? Пуаро ей не помог. Она раздраженно покачала головой. – Значит, у вас здесь не живет капитан Кёртис? – уточнил сыщик. – В последнее время – точно нет. И все-таки, знаете, это имя мне, безусловно, знакомо… Вы можете описать своего друга? – Это было бы сложно. Полагаю, – продолжал он, – иногда бывает так, что сюда приходят письма на имя людей, которые фактически не живут здесь? – Конечно, такое случается. – Что вы делаете с такими письмами? – Ну, мы храним их некоторое время… Понимаете, это может означать, что данный человек скоро приедет сюда. Конечно, если письмо или посылка здесь уже долго, невостребованные, их возвращают на почту. Эркюль Пуаро задумчиво кивнул: – Я понимаю. – И прибавил: – Дело в том, что я послал моему другу сюда письмо… Лицо миссис Харт прояснилось. – Это все объясняет. Я, должно быть, заметила это имя на конверте. Но у нас останавливается или бывает проездом так много бывших военных… Сейчас посмотрю. – Она глянула на полку. – Его сейчас там нет, – сказал Эркюль Пуаро. – Наверное, его вернули почтальону. Мне очень жаль. Ничего важного, надеюсь? – Нет-нет, письмо было совсем не важное. Когда он пошел к выходу, миссис Харт, окутанная своим резким запахом фиалок, последовала за ним: – Если ваш друг приедет… – Это очень маловероятно. Должно быть, я ошибся. – Наши расценки, – сказала миссис Харт, – весьма умеренные. В стоимость номера входит кофе после обеда. Я бы хотела, чтобы вы взглянули на пару наших номеров… Эркюль Пуаро с трудом спасся бегством. IV Гостиная миссис Сэмюэлсон была более просторной, более богато обставленной, и центральное отопление в ней было включено на еще большую мощность, чем у леди Хоггин. Эркюль Пуаро с трудом пробирался среди позолоченных столиков и больших скульптур. Миссис Сэмюэлсон ростом была выше леди Хоггин, и ее волосы были обесцвечены перекисью водорода. Ее пекинеса звали Нанки Пу. Его выпученные глазки с вызовом смотрели на Эркюля Пуаро. Мисс Кебл, компаньонка миссис Сэмюэлсон, оказалась худой и тощей в тех местах, где мисс Карнаби была пухлой, но она так же много говорила и слегка задыхалась. Ее тоже обвинили в исчезновении Нанки Пу. – Но, правда, мистер Пуаро, это было совершенно удивительно. Все случилось в одну секунду. У входа в «Хэрродс»[8 - «Хэрродс» – самый известный универмаг Лондона.]. Одна няня спросила у меня, который час… – Няня? – перебил ее Пуаро. – Больничная няня? – Нет-нет, няня ребенка. И малыш у нее такой славный! Просто прелесть! Такие милые розовые щечки… Говорят, младенцы в Лондоне не выглядят здоровыми, но я уверена… – Элен, – одернула ее миссис Сэмюэлсон. Мисс Кебл покраснела, запнулась и умолкла. Миссис Сэмюэлсон колко сказала: – И пока мисс Кебл склонялась над детской коляской, которая не имела к ней никакого отношения, этот наглый негодяй перерезал поводок Нанки Пу и ушел с ним. Мисс Кебл пробормотала сквозь слезы: – Все произошло в одну секунду. Я оглянулась, а дорогой мальчик исчез, у меня в руке остался только обрывок поводка… Может быть, вы хотите посмотреть на поводок, мистер Пуаро? – Ничуть, – поспешно возразил сыщик. У него не было намерения собирать коллекцию перерезанных собачьих поводков. – Как я понимаю, – продолжал он, – вскоре после этого вы получили письмо… История развивалась точно так же, как и первая: письмо, угрозы отрезать уши и хвост Нанки Пу. Только два момента отличались: потребовали другую сумму денег – 300 фунтов – и указали другой адрес, на который ее нужно будет послать. На этот раз – коммандеру Блэкли, в отель «Хэррингтон», Кенсингтон, Клонмел-Гарденс, 76. Миссис Сэмюэлсон продолжала: – Когда Нанки Пу благополучно вернулся домой, я сама пошла туда, мистер Пуаро. В конце концов, триста фунтов – это триста фунтов. – Несомненно. – Самое первое, что я увидела, было мое письмо с деньгами на чем-то вроде стойки в холле. Пока ждала хозяйку, я сунула его в свою сумку. К сожалению… – К сожалению, – перебил Пуаро, – когда вы его открыли, в нем оказались только чистые листы бумаги. – Откуда вы знаете? – Миссис Сэмюэлсон в изумлении посмотрела на него. Сыщик пожал плечами: – Очевидно, chere madamе[9 - Дорогая мадам (фр.).], вор непременно забрал бы деньги до того, как вернул собаку. Затем он заменил банкноты чистой бумагой и вернул письмо на полку, чтобы его отсутствие не заметили. – Там никогда не останавливался человек по имени коммандер Блэкли. Пуаро улыбнулся. – И конечно, мой муж был очень возмущен всей этой историей. Он просто вышел из себя от ярости! – Вы не… э… проконсультировались с ним перед тем, как отправили деньги? – осторожно спросил Пуаро. – Конечно, нет, – решительно ответила миссис Сэмюэлсон. Пуаро вопросительно посмотрел на нее. – Я бы не стала так рисковать, – объяснила дама. – Мужчины столь странно ведут себя, когда речь идет о деньгах… Джейкоб стал бы настаивать, чтобы мы обратились в полицию. Я не могла так рисковать. Мой бедный дорогой Нанки Пу… С ним могло случиться все что угодно! Конечно, потом мне пришлось сказать мужу, потому что я должна была объяснить, почему у меня перерасход в банке. – Именно так, именно так, – пробормотал Пуаро. – И я никогда не видела его таким сердитым. Мужчины, – сказала миссис Сэмюэлсон, поправляя свой красивый бриллиантовый браслет и поворачивая кольца на пальцах, – только о деньгах и думают. V Эркюль Пуаро поднялся на лифте в офис к сэру Джозефу Хоггину. Он передал свою карточку, и ему сообщили, что сэр Джозеф в данный момент занят, но скоро его примет. Наконец из кабинета сэра Джозефа выплыла высокомерная блондинка с охапкой бумаг. Проходя мимо, она бросила на своеобразного маленького человека презрительный взгляд. Сэр Джозеф сидел за громадным письменным столом из красного дерева. На его подбородке виднелся след губной помады. – Ну, мистер Пуаро, садитесь. У вас есть для меня новости? – Все это дело отличается приятной простотой. В каждом случае деньги посылали в один из частных отелей или в меблированные комнаты, где нет швейцара и дежурного администратора и где сменяется множество постояльцев, среди которых довольно много бывших военных. Нет ничего легче – для кого угодно, – чем войти туда, забрать письмо с полки и либо унести его, либо вынуть из него деньги и заменить их простой бумагой. Следовательно, в любом случае след резко упирается в стену. – Вы хотите сказать, что понятия не имеете, кто этот человек? – У меня есть определенные мысли, да. Потребуется несколько дней, чтобы их проверить. Сэр Джозеф с любопытством посмотрел на него. – Хорошая работа. Тогда, когда вам будет о чем мне сообщить… – Я приду с этим к вам домой. – Если вы доберетесь до самой сути дела, это будет очень хорошая работа, – заключил сэр Джозеф. – Вопрос о неудаче не стоит, – ответил сыщик. – У Эркюля Пуаро неудач не бывает. Сэр Джозеф Хоггин посмотрел на маленького человечка и улыбнулся. – Уверены в себе, а? – спросил он. – Для этого есть все основания. – Ладно, ладно. – Сэр Джозеф откинулся на спинку стула. – Гордыня до добра не доводит, как вам известно. VI Сидя у электрического обогревателя и ощущая удовлетворение от аккуратного геометрического узора решетки, Эркюль Пуаро инструктировал своего камердинера, мастера на все руки. – Вы понимаете, Джордж? – Полностью, сэр. – Вероятнее всего, квартира или маленький дом. И он будет находиться в границах определенного района. К югу от парка, к востоку от Кенсингтонской церкви, к западу от Кенсингтонских казарм и к северу от Фулхэм-роуд. – Я все понял, сэр. – Любопытное дельце, – пробормотал Пуаро. – Здесь все свидетельствует о явном таланте организатора. И здесь есть, конечно, удивительная незаметность главного актера – самого «немейского льва», если я могу его так обозначить. Да, интересное дельце… Я мог бы пожелать себе большей симпатии к своему клиенту, но он, к несчастью, очень похож на одного фабриканта мыла из Льежа, который отравил свою жену, чтобы жениться на блондинке-секретарше. Одно из моих первых успешных дел. Джордж покачал головой и мрачно сказал: – Эти блондинки, сэр, от них много неприятностей. VII Прошло три дня, и неоценимый Джордж доложил: – Вот адрес, сэр. Эркюль Пуаро взял протянутый ему клочок бумаги. – Отлично, мой добрый Джордж. А какой день недели? – По четвергам, сэр. – По четвергам… А сегодня четверг – очень удачно. Поэтому не нужно откладывать. Через двадцать минут Пуаро поднимался по лестнице мрачного многоквартирного дома на задворках небольшой улицы, выходящей на более фешенебельную улицу. Квартира номер 10 в Робинсон-мэншнс находилась на четвертом и последнем этаже, а лифт отсутствовал. Пуаро с трудом поднимался все выше и выше по узкой винтовой лестнице. На верхней площадке он остановился, чтобы отдышаться, и из-за двери квартиры номер 10 в тишине раздался новый звук: резкий лай собаки. Эркюль Пуаро с легкой улыбкой кивнул и нажал кнопку звонка квартиры номер 10. Лай зазвучал с удвоенной силой, к двери приближались шаги, она распахнулась… Мисс Эйми Карнаби отступила назад, ее рука взлетела к пышному бюсту. – Вы позволите мне войти? – спросил Пуаро и вошел, не дожидаясь ответа. Справа открытая дверь вела в гостиную, и он вошел. За ним, словно во сне, следовала мисс Карнаби. Комната оказалась очень маленькая и чересчур заставленная мебелью. Среди мебели можно было обнаружить человеческое существо – старую женщину, лежащую на диване, придвинутом к газовому камину. Когда вошел Пуаро, с дивана спрыгнул пекинес и, двинувшись вперед, еще несколько раз с подозрением гавкнул. – Ага, – произнес Пуаро. – Главный актер! Я тебя поздравляю, мой дружок. Он нагнулся, протягивая руку. Пес понюхал его, его умные глаза пристально смотрели в лицо человека. – Значит, вы знаете? – слабо прошептала мисс Карнаби. Эркюль Пуаро кивнул. – Да, знаю. – Он посмотрел на женщину на диване. – Ваша сестра, полагаю? – Да, – автоматически ответила мисс Карнаби. – Эмили, это… это мистер Пуаро. Эмили Карнаби охнула. – Огастес… – позвала Эйми. Пекинес посмотрел в ее сторону, вильнул хвостом, потом возобновил изучение руки Пуаро. Его хвост снова слабо шевельнулся. Сыщик осторожно поднял собачку на руки и сел, держа Огастеса на коленях. – Итак, я поймал немейского льва, – сказал он. – Моя задача выполнена. – Вы действительно всё знаете? – спросила Эйми Карнаби сухим и жестким голосом. Пуаро снова кивнул: – Думаю, да. Вы организовали этот бизнес – с помощью Огастеса. Вы вели собаку своей хозяйки на обычную прогулку, приводили ее сюда и шли в парк с Огастесом. Смотритель парка видел вас вместе с пекинесом, как обычно. Та няня, если б когда-нибудь нашли эту девушку, тоже подтвердила бы, что с вами был пекинес, когда вы с нею разговаривали. Во время разговора вы перереза?ли поводок, и Огастес, обученный вами, сразу же убегал – и бежал прямо домой. Через несколько минут вы поднимали тревогу и кричали, что собаку украли. Воцарилось молчание. Затем мисс Карнаби выпрямилась с достоинством, внушающим уважение, и сказала: – Да. Все это совершенно верно. Мне… мне нечего сказать. Женщина-инвалид, лежащая на диване, тихо заплакала. – Совсем нечего, мадемуазель? – спросил Пуаро. – Нечего, – ответила мисс Карнаби. – Я была воровкой, и теперь меня разоблачили. – Вам нечего сказать в свое собственное оправдание? – тихо уточнил сыщик. На белых щеках Эйми Карнаби внезапно проступили красные пятна. – Я… я не жалею о том, что сделала. Я думаю, вы добрый человек, мистер Пуаро, и что вы, возможно, поймете… Видите ли, я так ужасно боялась… – Боялись? – Да, наверное, джентльмену трудно это понять. Но, видите ли, я совсем не умная женщина, ничему не училась, я старею – и я так боюсь будущего… Я не смогла ничего отложить на черный день, да и как бы я смогла, ведь надо было ухаживать за Эмили… И когда я стану еще более старой и неловкой, я никому не буду нужна. Всем нужны более молодые и быстрые. Я… я знала много таких, как я: ты никому не нужна, и живешь в одной комнате, и не можешь позволить себе иметь камин и как-то согреться, и у тебя мало еды, и, в конце концов, ты даже не в состоянии платить за свою комнату… Есть, конечно, дома для престарелых, но попасть туда не так-то просто, если у тебя нет влиятельных друзей. А у меня их нет. Многие другие женщины в таком же положении, как и я: бедные компаньонки, необученные, бесполезные женщины, которым нечего ждать в будущем, кроме смертельного страха… Ее голос задрожал. – И поэтому некоторые из нас… объединились, и… я это придумала. Меня навел на эту мысль Огастес. Видите ли, для большинства людей один пекинес ничем не отличается от другого – точно так же, как для нас китайцы. В действительности, конечно, это смехотворно. Никто, кто в них разбирается, не мог бы принять Огастеса за Нанки Пу, или Шань Туна, или любого другого пекинеса. Во-первых, он гораздо умнее и намного красивее, но, как я сказала, для большинства людей пекинес – это просто пекинес. Огастес навел меня на эту мысль. И еще то обстоятельство, что так много богатых женщин заводят пекинесов… – Должно быть, это весьма прибыльный рэкет! – с легкой улыбкой произнес Пуаро. – Сколько человек в вашей… шайке? Или, возможно, мне лучше спросить, как часто ваши предприятия проходили успешно? Мисс Карнаби просто ответила: – Шань Тун был шестнадцатым. Эркюль Пуаро приподнял брови. – Я вас поздравляю. У вас, должно быть, просто отличная организация. – Эйми всегда была хорошим организатором, – сказала Эмили Карнаби. – Наш отец – он был викарием в Келлингтоне, в Эссексе, – всегда говорил, что Эйми просто гений планирования. Она всегда занималась организацией мероприятий, благотворительных базаров и тому подобного. Пуаро слегка поклонился: – Я согласен. В качестве преступницы, мадемуазель, вы в первых рядах. – Преступница! – воскликнула Эйми Карнаби. – О господи, наверное, так и есть… Но… но я никогда не чувствовала себя преступницей. – А кем вы себя чувствовали? – Конечно, вы совершенно правы. Я нарушала закон. Но, видите ли, как мне объяснить… Почти все эти женщины, которые нас нанимают, такие грубые и неприятные. Леди Хоггин, например… все равно, что она мне говорит. Недавно она сказала, что ее тоник имеет неприятный вкус, и практически обвинила меня в том, что я что-то в него подмешала. И тому подобные вещи. – Мисс Карнаби покраснела. – Это очень неприятно. А от того, что нельзя ничего ответить или возразить, еще обиднее, если вы меня понимаете. – Я вас понимаю, – согласился Эркюль Пуаро. – И видеть, как напрасно расходуются деньги, – это так огорчает… А сэр Джозеф, он иногда описывал свой удачный ход в Сити, который казался мне – конечно, я понимаю, что у меня женские мозги, я не разбираюсь в финансах – совершенно бесчестным. Понимаете, мистер Пуаро, все это… все это выбивало меня из колеи, и я думала, что отобрать немного денег у этих людей, которые даже не заметят их отсутствия и которые получили их не слишком честным путем, – ну, мне это не казалось нехорошим. – Современный Робин Гуд!.. – тихо пробормотал Пуаро. – Скажите мне, мисс Карнаби, вам когда-нибудь приходилось осуществлять те угрозы, о которых вы писали в своих письмах? – Угрозы? – Вам когда-нибудь приходилось увечить животных так, как вы описывали? Мисс Карнаби с ужасом посмотрела на него: – Разумеется, мне и в голову не приходило сделать что-то подобное! Это было просто… художественное преувеличение. – Очень художественное. И оно работало. – Конечно, я знала, что оно сработает. Я знаю, как бы сама отнеслась к угрозе в адрес Огастеса; и потом, мне ведь надо было сделать так, чтобы эти женщины ни о чем не рассказали своим мужьям, пока все не закончится. Этот план каждый раз прекрасно срабатывал. В девяти случаях из десяти письмо с деньгами отдавали компаньонке, чтобы та отнесла его на почту. Мы обычно вскрывали его с помощью пара, вынимали деньги и заменяли их бумагой. Один или два раза женщина отправила его сама. Тогда, конечно, компаньонке пришлось пойти в отель и взять письмо со стойки. Но это тоже было очень просто. – А какова роль няни? Это всегда была няня? – Ну, видите ли, мистер Пуаро, старые девы, как известно, до глупости сентиментально относятся к младенцам. Поэтому то, что они поглощены ребенком и ничего не замечают, выглядит естественным. Сыщик вздохнул: – Ваши психологические обоснования превосходны, у вас первоклассная организация, и вы к тому же очень хорошая актриса. Ваша актерская игра в тот день, когда я разговаривал с леди Хоггин, была безупречной. Никогда не думайте о себе плохо, мисс Карнаби. Возможно, вас можно назвать женщиной без образования, но с вашими мозгами и с вашей смелостью всё в порядке. – И все же вы меня разоблачили, мистер Пуаро, – ответила Эйми со слабой улыбкой. – Только я. Это было неизбежно! Когда я беседовал с миссис Сэмюэлсон, я понял, что похищение Шань Туна – одно из целой серии. Я уже знал, что вам когда-то оставили в наследство пекинеса и что у вас есть сестра-инвалид. Мне нужно было лишь попросить своего неоценимого слугу поискать маленькую квартирку в определенном радиусе, где живет дама-инвалид с собакой-пекинесом и сестрой, навещающей ее раз в неделю в свой выходной день. Это было просто. Эйми Карнаби выпрямилась. – Вы были очень добры. Это дает мне смелость попросить вас об одном одолжении. Я понимаю, что не могу избежать наказания за то, что я делала. Меня отправят в тюрьму, полагаю. Но если можно, месье Пуаро, мне бы хотелось избежать огласки. Это так огорчительно для Эмили и для тех немногих людей, которые знали нас в прежние времена… Наверное, невозможно сесть в тюрьму под чужим именем? Или очень нехорошо просить об этом? – Думаю, я смогу сделать больше. Но сначала я должен дать ясно понять одну вещь. Это вымогательство должно прекратиться. Собаки больше не должны исчезать. Со всем этим покончено! – Да! Ох, да! – И деньги, которые вы выманили у леди Хоггин, нужно вернуть. Эйми Карнаби пересекла комнату, открыла ящик бюро и вернулась с пачкой банкнот, которую вручила Пуаро. – Я сегодня собиралась внести их в общий фонд. Пуаро взял деньги и пересчитал их. Потом встал. – Думаю, мне удастся убедить сэра Джозефа не доводить дело до суда, мисс Карнаби. – О, месье Пуаро! Эйми Карнаби захлопала в ладоши. Эмили вскрикнула от радости. Огастес залаял и завилял хвостом. – Что касается тебя, дружок, – сказал Пуаро, обращаясь к нему, – есть одна вещь, которой ты мог бы со мной поделиться. Это твоя мантия невидимости, которая мне необходима. Во всех этих случаях никто ни на мгновение не заподозрил, что тут участвует вторая собака. Огастес обладает львиной шкурой невидимки. – Конечно, мистер Пуаро. Легенда гласит, что пекинесы когда-то были львами; и у них по-прежнему сердце льва! – Огастес, полагаю, и есть тот пес, которого оставила вам леди Хартингфилд и который якобы умер? Вы никогда не боялись, что он не дойдет домой, один, сквозь уличное движение? – О нет, месье Пуаро, Огастес очень умный. Умеет правильно переходить дорогу… я хорошо его обучила. Он даже усвоил принцип одностороннего движения. – В таком случае, – сказал Эркюль Пуаро, – он превосходит большинство людей. VIII Сэр Джозеф принял сыщика в кабинете. – Ну, мистер Пуаро? Вы хвалились не напрасно? – Позвольте сначала задать вам вопрос, – сказал Эркюль Пуаро, усаживаясь. – Я знаю, кто преступник, и думаю, смогу представить достаточно доказательств, чтобы осудить этого человека. Но в этом случае я сомневаюсь, вернете ли вы когда-нибудь свои деньги. – Не получу своих денег? – Хоггин побагровел. Эркюль Пуаро продолжал: – Но я не полицейский. В данном случае я действую исключительно в ваших интересах. Думаю, я мог бы вернуть ваши деньги в целости, если не будет судебного преследования. – Э?.. – произнес сэр Джозеф. – Об этом надо немного поразмыслить. – Решение целиком зависит от вас. Строго говоря, я полагаю, что вам следует подать в суд, в интересах общества. Большинство людей так сказали бы. – Еще бы! – резко возразил Хоггин. – Ведь пропали не их деньги. Больше всего я ненавижу, когда меня надувают. Меня еще ни разу никто не надул безнаказанно. – Тогда что вы решаете? Сэр Джозеф стукнул кулаком по столу: – Я возьму деньги! Никто не скажет, что увел у меня двести фунтов моих денег. Эркюль Пуаро встал, подошел к письменному столу, выписал чек на двести фунтов и вручил его Хоггину. Тот слабым голосом произнес: – Ну, будь я проклят! Кто же этот человек, черт побери? Сыщик покачал головой: – Если вы принимаете эти деньги, вы не должны задавать вопросов. Сэр Джозеф сложил чек и положил его в карман. – Жаль. Но деньги – это главное. И сколько я вам должен, мистер Пуаро? – Мой гонорар будет небольшим. Это было, как я сказал, совершенно незначительное дело. – Он помолчал и прибавил: – В наши дни все мои дела – это дела об убийстве. Сэр Джозеф слегка вздрогнул. – Они, должно быть, интересны? – спросил он. – Иногда… Любопытно, вы напомнили мне о моем первом расследовании в Бельгии, много лет назад: главный подозреваемый был очень внешне похож на вас. Он был богатым мыловаром. Отравил жену, чтобы стать свободным и жениться на своей секретарше… Да, сходство поразительное… Слабый звук слетел с губ сэра Джозефа, они приобрели странный синий оттенок. Со щек сполз багровый румянец. Выпученные глаза уставились на Пуаро. Он почти сполз со своего кресла, затем дрожащей рукой полез в карман, достал чек и порвал его на кусочки. – Я его уничтожил, видите? Считайте это вашим гонораром. – О, но, сэр Джозеф, мой гонорар был бы совсем не так велик. – Это ничего. Оставьте его себе. – Я отошлю его достойному благотворительному обществу. – Посылайте куда хотите, черт побери. Пуаро подался вперед: – Думаю, вряд ли нужно говорить, сэр Джозеф, что в вашем положении разумно будет проявить крайнюю осмотрительность. – Вам незачем беспокоиться, – ответил Хоггин еле слышным голосом. – Я буду очень осмотрительным. Эркюль Пуаро ушел. Спускаясь по лестнице, он сказал себе: – Значит, я был прав. IX – Странно, у этого тоника совсем другой вкус, – сказала мужу леди Хоггин. – Он больше не горчит. Интересно, почему? – Аптекарь, – проворчал сэр Джозеф. – Они такие невнимательные. Всякий раз делают лекарства по-другому. – Наверное, дело в этом, – с сомнением произнесла леди Хоггин. – Конечно, в этом. В чем же еще? – Тот человек что-то выяснил насчет Шань Туна? – Да. Он вернул мне мои деньги. – И кто это был? – Он не сказал. Очень сдержанный человек, этот Эркюль Пуаро. Но тебе нечего беспокоиться. – Он забавный человечек, правда? Сэр Джозеф слегка вздрогнул и искоса взглянул вверх, словно почувствовал присутствие Пуаро у себя за правым плечом. У него возникло такое впечатление, что он всегда будет его чувствовать. – Он умный и хитрый черт! – сказал Хоггин. И подумал про себя: «Грета может убираться к дьяволу! Я не собираюсь рисковать своей головой ради какой бы то ни было платиновой блондинки!» Х – Ох! Эйми Карнаби с изумлением смотрела на чек в двести фунтов. – Эмили! Эмили! – закричала она. – Ты только послушай! Дорогая мисс Карнаби! Разрешите мне сделать вклад в ваш достойный фонд перед тем, как он окончательно закроется.     Искренне ваш     Эркюль Пуаро – Эйми, – сказала Эмили Карнаби, – тебе невероятно повезло. Подумай, где бы ты могла сейчас находиться. – В Уормвуд-Скраббз[10 - Лондонская тюрьма.] или в Холлоуэй?[11 - Тюрьма для женщин и подростков в Лондоне.] – пробормотала Эйми Карнаби. – Но все это теперь кончено, правда, Огастес? Больше никаких прогулок в парк с мамочкой или с ее подругами и маленькими ножничками… В ее глазах появилась глубоко спрятанная печаль. Она вздохнула: – Дорогой Огастес! Такая жалость. Он такой умный… Его можно научить чему угодно… Подвиг второй Лернейская гидра I Эркюль Пуаро ободряюще смотрел на сидящего напротив человека. Доктору Чарльзу Олдфилду было лет сорок. Его волосы слегка поседели на висках, голубые глаза выражали тревогу. Он немного сутулился и держался слегка неуверенно. Более того, казалось, ему трудно перейти к делу. – Я пришел к вам, месье Пуаро, – наконец сказал доктор, слегка заикаясь, – с довольно странной просьбой. И теперь, когда я уже здесь, мне страшно и хочется все отменить. Потому что, как я теперь хорошо понимаю, никто ничего не сможет с этим поделать. – Об этом вы должны предоставить судить мне. – Не знаю, почему я подумал, что, возможно… – тихо начал Олдфилд и умолк. – … Что я, возможно, сумею вам помочь? – закончил за него Пуаро. – Eh bien, возможно, сумею. Расскажите мне о вашей проблеме. Олдфилд выпрямился. Теперь сыщик заметил, какой у него изможденный вид. – Понимаете, нечего даже думать обращаться в полицию, – произнес доктор, и в его голосе звучала безнадежность. – Они ничего не смогут сделать. И все же – с каждым днем становится все хуже. Я… я не знаю, что делать. – Что становится хуже? – Слухи… О, это очень просто, месье Пуаро. Чуть больше года назад умерла моя жена. Несколько лет она была инвалидом. Они говорят, все говорят, что я ее убил, что я ее отравил. – Ага, – сказал Эркюль Пуаро. – А вы ее отравили? – Месье Пуаро! – Доктор Олдфилд вскочил на ноги. – Успокойтесь, – произнес сыщик. – И сядьте. Тогда будем считать, что вы не убивали свою жену. Но ваша практика, как я представляю себе, находится в сельском районе… – Да. Маркет-Лофборо, в Беркшире. Я всегда понимал, что это такой городок, где люди много сплетничают, но мне и в голову прийти не могло, что до такого дойдет. – Он чуть подвинул стул вперед. – Месье Пуаро, вы не можете себе представить, через что я прошел. Сначала я не понимал, что происходит. Я заметил, что люди ведут себя менее дружелюбно, что стараются избегать меня, но я списывал это на… мою недавнюю тяжелую утрату. Потом все стало более заметным. Даже на улице люди переходили на другую сторону, чтобы избежать разговора со мной. Моя практика сходит на нет. Куда бы ни шел, я слышу, как люди понижают голос, следят за мной недружелюбными глазами, а злобные языки шепотком льют яд. Я получил пару писем, мерзких писем… Он сделал паузу, а потом продолжил: – И… и я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, как бороться с этой… с этой мерзкой сетью лжи и подозрений. Как можно опровергнуть то, что никогда не говорится прямо в лицо? Я бессилен, я в ловушке, и меня медленно и методично уничтожают. Пуаро задумчиво покачал головой. – Да. Слух – это действительно девятиглавая лернейская гидра, которую невозможно уничтожить, потому что, как только ей отрубят одну голову, на ее месте вырастают две других. – Вот именно, – сказал доктор Олдфилд. – Я ничего не могу поделать, ничего! Я пришел к вам как к последнему средству спасения, но не верю, что даже вы сможете что-то сделать. Эркюль Пуаро пару минут молчал. Потом сказал: – Я в этом не так уверен. Ваша проблема заинтересовала меня, доктор Олдфилд. Я хотел бы попробовать уничтожить это многоголовое чудовище. Прежде всего расскажите мне чуть больше о тех обстоятельствах, которые стали причиной этих злобных сплетен. Ваша жена умерла, вы сказали, чуть больше года назад. Какова была причина смерти? – Язва желудка. – Вскрытие проводили? – Нет. Она болела довольно длительное время. Пуаро кивнул: – А симптомы воспаления желудка и отравления мышьяком очень похожи – сегодня это всем известно. За последние десять лет было по крайней мере четыре сенсационных дела об убийстве, в каждом из которых жертву похоронили, ничего не заподозрив, и было выдано свидетельство о гастрите. Ваша жена была старше или моложе вас? – Она была на пять лет старше. – Как долго вы были женаты? – Пятнадцать лет. – Она оставила какую-нибудь собственность? – Да. Жена была довольно состоятельной женщиной. Она оставила примерно тридцать тысяч фунтов. – Весьма пристойная сумма… Она оставила ее вам? – Да. – Вы с вашей женой хорошо ладили? – Конечно. – Никаких ссор? Никаких сцен? – Ну… – Чарльз Олдфилд заколебался. – У моей жены был, как говорится, трудный характер. Она была инвалидом и очень заботилась о своем здоровье и поэтому капризничала, ей было трудно угодить. Бывали дни, когда, что бы я ни делал, все выходило не так. Пуаро кивнул: – А, да. Я знаю этот тип. Она, вероятно, жаловалась, что ее не ценят, что ею пренебрегают, что муж устал от нее и будет рад, когда она умрет… Выражение лица Олдфилда подтвердило правдивость предположения сыщика. С кривой усмешкой он ответил: – Вы точно все описали! – У нее была медсестра из больницы, которая ее обслуживала? Или компаньонка? Или преданная горничная? – Медсестра-компаньонка. Очень здравомыслящая и компетентная женщина. Я не думаю, чтобы она стала сплетничать. – Даже здравомыслящим и компетентным людям Господь дал язык, и они не всегда разумно им пользуются. Не сомневаюсь, что медсестра-компаньонка болтала лишнее! У вас есть все ингредиенты для начала захватывающего деревенского скандала… А теперь я задам вам еще один вопрос. Кто эта дама? – Я не понимаю. – Доктор Олдфилд покраснел от гнева. – Думаю, понимаете, – мягко сказал Пуаро. – Я вас спрашиваю: кто та дама, с которой связывают ваше имя? Доктор Олдфилд вскочил. Его лицо застыло и стало холодным. – Нет никакой дамы, замешанной в этом деле. Мне очень жаль, месье Пуаро, что я отнял у вас так много времени. И он направился к двери. – Мне тоже очень жаль, – произнес сыщик. – Ваше дело действительно меня заинтересовало. Я бы хотел вам помочь. Но не смогу ничего сделать, если вы не скажете мне всей правды. – Я сказал вам правду. – Нет… Доктор Олдфилд остановился и обернулся: – Почему вы настаиваете, что в этом замешана женщина? – Mon cher docteur![12 - Дорогой доктор! (фр.)] Вы думаете, я не знаю женский менталитет? Деревенские сплетни всегда, всегда основаны на отношениях между полами. Если мужчина отравит жену, чтобы совершить путешествие на Северный полюс или чтобы наслаждаться покоем холостяцкой жизни, это ни на минуту не заинтересует его соседей по деревне! А вот если они убеждены, что убийство совершено для того, чтобы мужчина мог жениться на другой женщине, тогда слухи станут расти и распространяться. Это элементарная психология. – Я не отвечаю за то, что думает стая этих проклятых сплетниц! – с раздражением произнес Олдфилд. – Конечно, не отвечаете. Поэтому, – продолжал Пуаро, – вы можете с таким же успехом вернуться обратно, сесть и ответить мне на тот вопрос, который я вам только что задал. Медленно, почти неохотно Олдфилд вернулся и снова сел. – Полагаю, возможно, они распускали слухи о мисс Монкриф, – покраснев до корней волос, сказал он. – Джин Монкриф – моя фармацевт, очень славная девушка. – Как давно она с вами работает? – Три года. – Вашей жене она нравилась? – Э… нет, не совсем. – Она ревновала? – Это было абсурдно! Пуаро улыбнулся: – Ревность жен вошла в поговорки. Но я вам кое-что скажу. Мой опыт подсказывает, что ревность, каким бы неестественным и экстравагантным это ни казалось, почти всегда основана на реальности. Говорят ведь, что клиент всегда прав? Ну, то же справедливо и в отношении ревнивого мужа или жены. Как бы мало ни было конкретных доказательств, по существу они всегда правы. – Чепуха, – резко возразил Олдфилд. – Я никогда не сказал Джин Монкриф ничего такого, чего не должна была бы слышать моя жена. – Возможно, это так. Но это не меняет истинности того, что я сказал. – Эркюль Пуаро подался вперед; его голос звучал настойчиво, убедительно. – Доктор Олдфилд, я приложу все усилия, чтобы помочь вам в этом деле. Но вы должны быть со мной абсолютно откровенны, невзирая на общепринятые приличия или ваши собственные чувства. Ведь это правда, не так ли, что вы разлюбили свою жену за некоторое время до ее смерти? Олдфилд минуту или две молчал. Потом ответил: – Это дело меня убивает. Я должен надеяться… Так или иначе, я чувствую, что вы сумеете что-нибудь для меня сделать. Буду с вами честен, месье Пуаро: я не питал глубоких чувств к моей жене. Я считаю, что был ей хорошим мужем, но никогда по-настоящему не любил ее. – А эту девушку, Джин? На лбу доктора выступили мелкие капельки пота. – Мне… мне следовало раньше попросить ее выйти за меня замуж, если б не весь тот скандал и сплетни. Пуаро откинулся на спинку стула. – Теперь наконец-то мы пришли к истинным фактам! Eh bien, доктор Олдфилд, я возьмусь за ваше дело. Но запомните: я буду искать правду. – Правда не может мне навредить! – с горечью ответил Олдфилд. Затем поколебался и прибавил: – Знаете, я обдумывал возможность предпринять что-нибудь против клеветы. Если б я мог предъявить обвинение какому-то конкретному человеку, то, конечно, был бы оправдан? По крайней мере, иногда я так думаю… А иногда мне кажется, что это только все ухудшит, все это получит еще большую огласку и люди станут говорить: «Пусть это и не доказано, но нет дыма без огня»… – Он посмотрел на сыщика. – Скажите мне честно, есть ли выход из этого кошмара? – Выход всегда есть, – ответил Эркюль Пуаро. II – Мы едем за город, Джордж, – сказал Эркюль Пуаро своему камердинеру. – Неужели, сэр? – спросил невозмутимый Джордж. – И цель нашего путешествия – уничтожить чудовище о девяти головах. – В самом деле, сэр? Нечто вроде лохнесского чудовища? – Нечто менее осязаемое. Я говорю не о животном из плоти и крови, Джордж. – Я вас неправильно понял, сэр… – Если б оно было из плоти и крови, было бы легче. Я говорю о вещи настолько неосязаемой, настолько трудно уловимой, как источник слухов. – О да, действительно, сэр. Иногда бывает трудно понять, как что-то начинается. – Вот именно. Эркюль Пуаро не стал останавливаться в доме доктора Олдфилда. Вместо этого он отправился в местную гостиницу. Утром после его приезда состоялась его первая беседа с Джин Монкриф. – Значит, доктор Олдфилд все-таки обратился к вам… – произнесла она. – Я знала, что он подумывал об этом. В ее тоне не слышалось энтузиазма. – Вы его не одобряли? – спросил Пуаро. Их взгляды встретились. – Что вы можете сделать? – холодно ответила она вопросом на вопрос. – Возможно, есть способ справиться с этой ситуацией, – тихо произнес Пуаро. – Какой способ? – Мисс Монкриф с упреком бросила ему эти слова. – Вы собираетесь обойти всех этих старых сплетниц и сказать им: «В самом деле, пожалуйста, вы должны прекратить болтать. Это так вредит бедному доктору Олдфилду». И они вам ответят: «Конечно, лично я никогда не верила в эту историю!» Это самое худшее из всего. Они не говорят: «Моя дорогая, тебе никогда не приходило в голову, что, возможно, миссис Олдфилд умерла не совсем так, как казалось?» Нет, они говорят: «Моя дорогая, конечно, я не верю в эту историю насчет доктора Олдфилда и его жены. Лично я уверена, что он такого не сделал бы, хотя это правда, что он не так уж усердно заботился о ней, и я думаю, что не очень-то разумно с его стороны было взять совсем молодую девушку в качестве фармацевта. Разумеется, я совсем не хочу сказать, что между ними что-то было. О нет, я уверена, что все было вполне благопристойно…» Джин замолчала. Ее лицо раскраснелось, она учащенно дышала. – По-видимому, вы очень хорошо знаете, что именно говорят, – заметил Эркюль Пуаро. Мисс Монкриф резко закрыла рот. Затем сказала с горечью: – Хорошо знаю! – И какое решение вы сами приняли? – Лучшее, что он может сделать, – ответила Джин, – это продать практику и начать заново в другом месте. – Вы не думаете, что эта история может преследовать его? Она пожала плечами: – Ему придется рискнуть. Пуаро минуту или две сидел молча. Потом спросил: – Вы собираетесь выйти замуж за доктора Олдфилда, мисс Монкриф? Не удивившись этому вопросу, она коротко сказала: – Он не сделал мне предложения. – Почему? Ее голубые глаза встретились с глазами Пуаро и на мгновение сверкнули. Потом женщина ответила: – Потому что я заставила его замолчать. – А, как приятно найти человека, который умеет быть откровенным! – Я буду настолько откровенна, насколько вы захотите. Когда я осознала, что люди говорят, будто Чарльз избавился от своей жены, чтобы жениться на мне, мне показалось, что, если мы действительно поженимся, всему наступит конец. Я надеялась, что, если вопрос о нашей женитьбе не возникнет, этот глупый скандал, возможно, утихнет. – Но он не утих? – Нет. – Несомненно, – сказал Эркюль Пуаро, – это немного странно? Джин с горечью произнесла: – Им здесь почти нечем себя развлечь. – А вы хотите выйти замуж за Чарльза Олдфилда? – спросил Пуаро. – Да, хочу, – спокойно ответила мисс Монкриф. – Я хотела этого, как только познакомилась с ним. – Значит, смерть его жены была для вас весьма кстати? – Миссис Олдфилд, – сказала Джин, – была исключительно неприятной женщиной. Откровенно говоря, я очень обрадовалась, когда она умерла. – Да, – заметил Пуаро, – вы, несомненно, откровенны! Она ответила ему все той же насмешливой улыбкой. – У меня есть предложение, – произнес сыщик. – Да? – Здесь требуются решительные меры. Я предлагаю, чтобы кто-нибудь – может быть, вы сами – написал в Министерство внутренних дел. – Господи, что вы хотите этим сказать? – Я хочу сказать, что лучший способ раз и навсегда покончить с этой историей – произвести эксгумацию тела и сделать вскрытие. Джин сделала шаг назад. Рот ее приоткрылся, потом снова закрылся. Пуаро наблюдал за ней. – Ну, мадемуазель? – спросил он в конце концов. – Я с вами не согласна, – тихо сказала мисс Монкриф. – Но почему? Наверняка вердикт «смерть от естественных причин» заставил бы умолкнуть все языки? – Если вы получите этот вердикт – да. – Вы понимаете, на что намекаете, мадемуазель? – Я понимаю, о чем говорю, – нетерпеливо сказала Джин. – Вы думаете об отравлении мышьяком; вы могли бы доказать, что она не была отравлена мышьяком. Но есть и другие яды – растительные алкалоиды, например… Я сомневаюсь, можно ли найти спустя год какие-либо их следы, даже если эти яды использовали. И я знаю этих официальных экспертов. Они могут вынести неопределенный вердикт, сказать, что причину смерти установить невозможно, и тогда языки заработают еще быстрее, чем раньше! Некоторое время Эркюль Пуаро молчал, потом спросил: – Кто, по вашему мнению, больше всех распускает сплетни в деревне? Девушка задумалась. Наконец она сказала: – Я считаю, что старая мисс Летеран – самая ужасная сплетница из всех. – А! Вы не могли бы представить меня мисс Летеран, если это возможно, – как бы случайно? – Нет ничего проще. Все старые кошки в это утреннее время шныряют по деревне за покупками. Нам нужно только пройтись по главной улице. Как и сказала Джин, знакомство состоялось очень просто. Возле почтового отделения Джин остановилась и заговорила с высокой худой женщиной средних лет с длинным носом и острыми, любопытными глазами: – Доброе утро, мисс Летеран. – Доброе утро, Джин. Чудесный день сегодня, не так ли? Ее глаза с любопытством окинули острым взглядом спутника мисс Монкриф. – Позвольте мне представить вам месье Пуаро, – сказала Джин. – Он приехал к нам на несколько дней. III Деликатно откусывая маленькие кусочки от скона[13 - С к о н – небольшого размера британский хлеб быстрого приготовления, традиционно приготовляемый в Шотландии и на юго-западе Англии.] и удерживая на колене чашку с чаем, Эркюль Пуаро вел доверительную беседу с хозяйкой. Мисс Летеран любезно пригласила его на чай и теперь изо всех сил старалась выпытать, что именно этот маленький экзотичный иностранец делает в их деревне. Некоторое время сыщик ловко парировал ее выпады и тем самым разжигал аппетит пожилой дамы. Затем, когда решил, что плод созрел, он подался вперед и произнес: – Ах, мисс Летеран, я вижу, что вы слишком умны для меня! Вы разгадали мой секрет. Я здесь по поручению Министерства внутренних дел. Но, пожалуйста, – он понизил голос, – держите эту информацию в тайне. – Разумеется, разумеется! – Мисс Летеран была взволнована, потрясена до глубины души. – Министерство внутренних дел… вы не имеете в виду… речь не о бедной миссис Олдфилд? Пуаро несколько раз медленно кивнул. – Ну-у! – Мисс Летеран выдохнула это единственное слово, сложив в него всю гамму радостных чувств. – Дело это деликатное, вы понимаете, – подчеркнул сыщик. – Мне приказали представить отчет относительно наличия достаточных оснований для эксгумации. – Вы собираетесь выкопать эту бедняжку! – воскликнула мисс Летеран. – Как ужасно! Если б она сказала «как великолепно», а не «как ужасно», эти слова больше соответствовали бы ее тону. – А каково ваше мнение, мисс Летеран? – Ну, конечно, месье Пуаро, ходило много слухов… Всегда ходит так много сомнительных сплетен… Нет сомнений, что доктор Олдфилд вел себя очень странно с тех пор, как это произошло, но, как я неоднократно говорила, нам, конечно, не следует относить это на счет нечистой совести. Возможно, просто горе… Нет, конечно, они с женой не слишком любили друг друга. Это я точно знаю, из первых рук. Медсестра Гаррисон, которая ухаживала за миссис Олдфилд три или четыре года, до самого момента ее смерти, тоже это подтверждала. И я всегда чувствовала, знаете ли, что у медсестры Гаррисон были подозрения. Она ничего никогда не говорила, но это можно понять, ведь правда? По манере поведения… – Имеется так мало фактов, на которые можно опереться, – печально отозвался Пуаро. – Да, я понимаю, но наверняка, месье Пуаро, если тело эксгумируют, тогда мы всё узнаем. – Да, – согласился сыщик, – тогда узнаем. – Раньше были случаи, похожие на этот, конечно, – продолжала мисс Летеран; ее нос подергивался от приятного волнения. – Армстронг, например, и этот, другой мужчина – не могу вспомнить его имя… и потом Криппен, конечно. Я всегда гадала, была Этель Ле Нев его сообщницей или нет. Конечно, Джин Монкриф – очень милая девушка, я уверена… мне бы не хотелось говорить, что она подбила его на это, но мужчины становятся такими глупыми из-за девушек, правда? И конечно, они очень тесно общались! Пуаро молча смотрел на нее с невинным вопросительным выражением на лице, рассчитанным на то, чтобы вызвать дальнейший поток излияний. Про себя он забавлялся, подсчитывая, сколько раз она произнесла слово «конечно». – И конечно, благодаря вскрытию и прочему, столь многое должно проясниться, не так ли? Слуги и тому подобное… Слуги всегда так много знают, правда? И конечно, совершенно невозможно запретить им сплетничать. Беатрис, служанку Олдфилдов, уволили почти сразу же после похорон, и мне это всегда казалось странным, особенно учитывая то, как трудно в наше время найти служанку. Похоже, доктор Олдфилд боялся, что она что-то знает. – Несомненно, похоже, что есть основания для расследования, – торжественно заявил Пуаро. Мисс Летеран слегка вздрогнула от отвращения. – Мысль об этом так отталкивает, – сказала она. – Наша милая, тихая деревушка… ее вытащат на страницы газет… и вся эта огласка! – Вас это ужасает? – спросил Пуаро. – Отчасти. Я старомодна, знаете ли. – И, как вы говорите, это, вероятно, всего лишь сплетни. – Ну… я бы не хотела с уверенностью говорить так. Знаете, я думаю, что люди правы: нет дыма без огня. – Я и сам думал именно так, – сказал Пуаро, вставая. – Я могу довериться вашей скромности, мадемуазель? – О, конечно! Я никому не скажу ни слова. Сыщик улыбнулся и откланялся. На пороге он сказал маленькой служанке, которая подала ему шляпу и пальто: – Я здесь для того, чтобы расследовать обстоятельств смерти миссис Олдфилд, но я буду вам благодарен, если вы сохраните это в тайне. Глэдис, служанка мисс Летеран, чуть не упала назад, на стойку для зонтиков. – Ох, сэр, значит, доктор ее прикончил? – взволнованно выдохнула она. – Вы так уже давно думаете, не так ли? – Ну, сэр, это не я. Это Беатрис. Она была там, когда умерла миссис Олдфилд. – И она считает, что там была… – Пуаро нарочно подобрал мелодраматичное выражение, – «нечистая игра»? Глэдис взволнованно закивала: – Да. И она говорила, что и медсестра тоже так думает, – та, которая была там, медсестра Гаррисон. Она так любила миссис Олдфилд, эта медсестра, и так огорчилась, когда та умерла, и Беатрис всегда говорила, что сестра Гаррисон что-то знает об этом, потому что она потом так ополчилась на доктора, а она бы этого не сделала, если б там не было чего-то такого, правда? – Где сейчас сестра Гаррисон? – Она ухаживает за старой мисс Бристоу, ее дом в конце деревни. Вы его не пропустите, он с колоннами и крыльцом. IV Спустя очень короткое время Эркюль Пуаро уже сидел напротив женщины, которая, несомненно, должна была знать больше всех остальных об обстоятельствах, породивших слухи. Медсестра Гаррисон все еще была красивой женщиной лет сорока, обладавшей спокойными, безмятежными чертами лица Мадонны и большими темными глазами, полными сострадания. Она слушала его терпеливо и внимательно. Потом медленно произнесла: – Да, я знаю, по деревне ходят эти неприятные слухи. Я сделала все, что могла, чтобы прекратить их, но это безнадежно. Людям нравится волноваться по какому-нибудь поводу, знаете ли. – Но ведь должно было что-то вызвать появление этих слухов? – спросил Пуаро. Он отметил, что ее лицо стало еще более огорченным. Женщина только озадаченно покачала головой. – Может быть, – высказал предположение Пуаро, – доктор Олдфилд и его жена не слишком ладили и именно из-за этого возникли слухи? Сестра Гаррисон решительно покачала головой: – О нет, доктор Олдфилд всегда был удивительно добрым и терпеливым со своей женой. – Он ее действительно любил? Она заколебалась. – Нет, я бы так не сказала. Миссис Олдфилд была очень трудной женщиной, ей было нелегко угодить, она постоянно требовала сочувствия и внимания к себе, не всегда оправданного. – Вы хотите сказать, что она преувеличивала свою болезнь? Медсестра кивнула: – Да, ее слабое здоровье было по большей части в ее воображении. – И все-таки, – мрачно произнес Пуаро, – она умерла… – О, я знаю, знаю… Сыщик некоторое время наблюдал за ней, отмечая ее тревожное недоумение, ее ощутимую неуверенность. – Я думаю, – сказал он наконец, – я уверен, вы все же знаете, что породило все эти истории. Медсестра Гаррисон покраснела. – Ну, я могла бы, наверное, высказать догадку… Я думаю, это Беатрис, служанка, распустила все эти сплетни, и, мне кажется, я догадываюсь, что ее навело на эту мысль. – Что же? Медсестра Гаррисон заговорила, довольно бессвязно: – Понимаете, я кое-что случайно услышала… обрывок разговора доктора Олдфилда с мисс Монкриф… и я уверена, что Беатрис его тоже слышала, только она никогда в этом не признается. – Что это был за разговор? Медсестра Гаррисон помолчала, словно проверяла точность своих воспоминаний, потом сказала: – Это было недели за три до последнего приступа, который убил миссис Олдфилд. Они находились в столовой. Я спускалась по лестнице, когда услышала, как Джин Монкриф сказала: «Сколько еще это продлится? Я не выдержу, если придется ждать еще долго». И доктор ей ответил: «Теперь уже недолго, дорогая, я тебе клянусь». А она: «Я не могу вынести это ожидание. Ты действительно думаешь, что все будет в порядке?» А он: «Конечно. Ничего не может случиться. В следующем году в это время мы уже будем женаты». Пауза. – Тогда я впервые заподозрила, месье Пуаро, что между доктором и мисс Монкриф что-то есть. Конечно, я знала, что он ею восхищается и что они очень близкие друзья, но ничего больше. Я снова поднялась по лестнице – я испытала нечто вроде шока, – при этом заметила, что дверь на кухню открыта. И с тех пор я думаю, что Беатрис, должно быть, подслушивала. Вы ведь понимаете, правда, что их разговор можно истолковать в двух смыслах? Он мог просто означать, что доктор знал: его жена серьезно больна и не сможет прожить дольше; я не сомневаюсь, что именно это он имел в виду, но для такой женщины, как Беатрис, эти слова могли иметь другой смысл. Ей могло показаться, что доктор и Джин Монкриф определенно… ну, они определенно планировали покончить с миссис Олдфилд. – Но вы сами так не думаете? – Нет, нет, конечно, нет… Пуаро испытывающее посмотрел на нее: – Мадам Гаррисон, что еще вам известно? О чем еще вы мне не рассказали? Она вспыхнула и резко ответила: – Нет же, конечно, нет. Что еще может быть? – Не знаю. Но я подумал, что, может быть… что-нибудь? Женщина покачала головой. На ее лицо вернулось прежнее встревоженное выражение. – Возможно, – произнес Эркюль Пуаро, – Министерство внутренних дел распорядится произвести эксгумацию тела миссис Олдфилд. – Ох, нет! – Медсестра Гаррисон пришла в ужас. – Как это ужасно! – Вы считаете, что это было бы неправильно? – Я считаю, что это было бы ужасно! Подумайте о разговорах, которые это вызовет! Это будет кошмаром, настоящим кошмаром для бедного доктора Олдфилда. – Вы не считаете, что это могло бы быть полезным для него? – Как это может быть полезным? – Если он невиновен, – ответил Пуаро, – его невиновность будет доказана. Он умолк, наблюдая, как эта мысль проникает в сознание медсестры Гаррисон, как та озадаченно нахмурилась, а потом лицо ее прояснилось. Женщина глубоко вздохнула и посмотрела на него. – Я об этом не подумала, – просто сказала она. – Конечно, это единственное, что нужно сделать. С верхнего этажа донеслись глухие удары. Медсестра Гаррисон вскочила: – Это моя старая дама, мисс Бристоу. Она проснулась после дневного сна. Я должна пойти и успокоить ее перед тем, как ей принесут чай и я пойду на прогулку. Да, месье Пуаро, я думаю, вы совершенно правы. Вскрытие уладит это дело раз и навсегда. Оно пресечет все эти ужасные слухи о бедном докторе Олдфилде, они заглохнут. Она пожала ему руку и поспешно вышла из комнаты. V Эркюль Пуаро дошел до почты и позвонил в Лондон. Голос на другом конце провода звучал раздраженно: – Разве вам необходимо все это разнюхивать, мой дорогой Пуаро? Вы уверены, что это наш случай? Вы знаете, чего обычно стоят все эти деревенские сплетни – просто ничего не стоят! – Это случай особый, – ответил Эркюль Пуаро. – Ну, если вы так говорите… У вас такая утомительная привычка всегда оказываться правым. Но если все это яйца выеденного не стоит, мы будем вами недовольны, вы же понимаете. Эркюль Пуаро улыбнулся про себя и тихо ответил: – Зато я буду доволен. – Что вы сказали? Я не расслышал. – Ничего. Абсолютно ничего. И сыщик положил трубку. Войдя в помещение почтового отделения, он перегнулся через прилавок и сказал своим самым любезным тоном: – Вы случайно не могли бы сказать мне, мадам, где теперь живет служанка, которая раньше работала у доктора Олдфилда; ее зовут Беатрис… – Беатрис Кинг? Она с тех пор сменила два места. Сейчас она служит у миссис Марли, за банком. Пуаро поблагодарил ее, купил две открытки, блок марок и изделие местной гончарной мастерской. Делая эти покупки, он завел разговор о смерти покойной миссис Олдфилд. И успел заметить странное выражение, промелькнувшее на лице сотрудницы почты. – Внезапная смерть, правда? – сказала она. – О ней ходит много слухов, как вы, наверное, слышали… – В ее глазах зажглось любопытство. – Может быть, вы поэтому хотите увидеться с Беатрис Кинг? Нам всем показалось странным то, как внезапно ее уволили оттуда. Кое-кто думает, что она кое-что знала, – и, возможно, она знала. Она несколько раз прозрачно намекала на это… Беатрис Кинг оказалась низкорослой, пронырливой на вид девицей с аденоидами. Она притворялась очень тупой, но ее глаза свидетельствовали о большем уме, чем она хотела показать своим поведением. Однако казалось, что из Беатрис Кинг ничего выудить не удастся. – Я ничего не знаю… – повторяла она. – Не мне говорить о том, что там происходило… я не знаю, что вы имеете в виду, когда говорите о подслушанном разговоре между доктором и мисс Монкриф. Я не из тех, кто подслушивает под дверью, и вы не имеете права утверждать это. Я ничего не знаю. – Вы когда-нибудь слышали об отравлении мышьяком? На надутом лице девушки быстро промелькнул интерес. – Значит, вот что было в той бутылочке с лекарством… – В какой бутылочке с лекарством? – В одной из тех бутылочек с лекарством, которое мисс Монкриф готовила для мадам. Медсестра была очень расстроена, я это видела. Она попробовала его на вкус и понюхала, а потом вылила в раковину и наполнила бутылочку обычной водой из крана. Во всяком случае, это было бесцветное лекарство, похожее на воду. А однажды, когда мисс Монкриф принесла хозяйке чайник чая, медсестра отнесла его обратно вниз и заварила новый чай: сказала, что он залит не кипятком, но это только то, что я сама видела! Я думала, что это просто излишняя осторожность, свойственная всем медсестрам, но я не знаю, здесь могло быть нечто большее… Пуаро кивнул. – Вам нравилась мисс Монкриф, Беатрис? – Я ничего против нее не имела… Немного высокомерна. Конечно, я всегда знала, что ей нравится доктор. Стоило только увидеть, как она на него смотрит… Пуаро снова кивнул и вернулся в гостиницу, где отдал Джорджу некоторые распоряжения. VI Доктор Алан Гарсия, аналитик Министерства внутренних дел, потер ладони и подмигнул Эркюлю Пуаро: – Ну, полагаю, это вас устраивает, месье Пуаро, человек, который всегда прав… – Вы слишком добры, – сказал Пуаро. – Что вас на это навело? Сплетни? – Как вы говорите: «Входит Молва в одежде, сплошь разрисованной языками»[14 - У. Шекспир, «Генрих IV». Пер. В. Морица.]. На следующий день Пуаро снова сел в поезд, идущий в Маркет-Лофборо. Городок гудел, как пчелиный улей. Он тихо гудел с тех пор, как произвели эксгумацию. Теперь, когда просочились результаты вскрытия, возбуждение достигло стадии лихорадки. Пуаро пробыл в гостинице около часа и только что великолепно поужинал стейком и пудингом с почками, запив все это пивом, когда ему доложили, что одна дама ждет встречи с ним. Это была медсестра Гаррисон. Ее лицо было бледным, щеки ввалились. Она подошла прямо к сыщику: – Это правда? Неужели это правда, месье Пуаро? Он осторожно усадил ее в кресло. – Да. Обнаружили мышьяк; его более чем достаточно, чтобы вызвать смерть. Медсестра Гаррисона вскричала: – Я никогда не думала, я ни на мгновение не подумала… – И расплакалась. – Правда должна была выплыть наружу, вы же понимаете, – мягко сказал Пуаро. Женщина рыдала. – Его повесят? – Еще многое нужно доказать, – сказал Пуаро. – Возможность – доступ к яду – средство, при помощи которого его ввели. – Но, допустим, месье Пуаро, что он не имеет с этим ничего общего, совсем ничего… – В этом случае, – пожал плечами Пуаро, – его оправдают. – Есть нечто такое, о чем я должна была рассказать вам раньше, – медленно произнесла медсестра Гаррисон, – но я не думала, что в этом есть что-то такое. Это было просто странно. – Я знал, что там было еще что-то, – сказал Пуаро. – Лучше расскажите мне всё. – Ничего особенного. Просто однажды, когда я спустилась за чем-то в аптеку, Джин Монкриф делала что-то довольно… странное. – Да? – Это звучит так глупо… Просто она что-то клала в коробочку для пудры, в розовую коробочку с эмалью… – Да? – Но она клала в нее не пудру, не пудру для лица, я имею в виду. Она пересыпа?ла в нее что-то из бутылочки, которую взяла из шкафа с ядами. Когда она увидела меня, то вздрогнула, закрыла коробочку и сунула ее в свою сумку, а потом быстро поставила бутылочку в шкаф, чтобы я не увидела, что это такое. Это ничего не значит, конечно, но теперь, когда я узнала, что миссис Олдфилд действительно отравили… – Она умолкла. – Вы меня извините? – произнес Пуаро. Он вышел и позвонил детективу-сержанту Грею из полиции Беркшира. Потом вернулся, и они с медсестрой Гаррисон сидели молча. Сыщик мысленно видел лицо девушки с рыжими волосами и слышал ее ясный, категоричный голос: «Я не согласна». Джин Монкриф не хотела вскрытия. Она привела вполне разумное оправдание, но факт остается фактом. Компетентная, умелая, решительная. Влюбленная в мужчину, связанного вечно жалующейся женой-инвалидом, которая могла прожить еще много лет, так как, по словам медсестры Гаррисон, была не так уж нездорова… Эркюль Пуаро вздохнул. – О чем вы думаете? – спросила медсестра Гаррисон. – Я думаю: «Какая жалость». – Я ни на миг не поверю, что он знал об этом, – сказала медсестра Гаррисон. – Да, – согласился Пуаро. – Уверен, что он не знал. Дверь открылась, и вошел детектив-сержант Грей. У него в руке был какой-то предмет, завернутый в шелковый носовой платок. Он развернул его и осторожно положил на стол. Это была ярко-розовая пудреница с эмалью. – Это та самая пудреница, которую я видела, – подтвердила медсестра Гаррисон. – Найдена в самой глубине выдвижного ящика бюро мисс Монкриф, – сказал Грей. – В саше для носовых платков. Насколько я вижу, на ней нет отпечатков пальцев, но я буду осторожен. Взяв в руку платок, он нажал на пружинку. Пудреница открылась. – Это вещество – не пудра для лица, – сказал Грей. Затем окунул палец и осторожно попробовал его на вкус, взяв на кончик пальца. – Никакого особого вкуса. – Белый мышьяк не имеет вкуса, – заметил Пуаро. – Его сейчас же отправят на анализ, – сказал Грей и посмотрел на медсестру Гаррисон: – Вы сможете поклясться, что это та самая пудреница? – Да. Я уверена. Это та пудреница, которую я видела у мисс Монкриф в аптеке примерно за неделю до смерти миссис Олдфилд. Сержант Грей вздохнул, посмотрел на Пуаро и кивнул. Сыщик позвонил: – Пришлите сюда моего слугу, пожалуйста. Джордж, идеальный камердинер, молчаливый, незаметный, вошел и вопросительно посмотрел на своего хозяина. – Вы узнали эту пудреницу, мисс Гаррисон, – сказал Эркюль Пуаро, – как ту, которую вы видели у мисс Монкриф больше года назад. Вы бы удивились, если б узнали, что именно эта пудреница была куплена в магазине «Вулворт» всего несколько недель назад и что, более того, пудреницы с таким узором и такого цвета выпускают только в последние три месяца? Медсестра Гаррисон ахнула и уставилась на Пуаро круглыми черными глазами. – Вы видели эту пудреницу прежде, Джордж? – задал вопрос сыщик. Его камердинер вышел вперед: – Да, сэр. Я видел, как эта дама, медсестра Гаррисон, приобрела ее в магазине «Вулворт» в пятницу, восемнадцатого числа. Следуя вашим инструкциям, я следовал за этой дамой каждый раз, как она выходила из дома. Медсестра Гаррисон села в автобус до Дарнингтона в упомянутый мной день и купила эту пудреницу, а затем принесла ее домой. Позднее, в тот же день, она пришла в дом, где живет мисс Монкриф. Поступая в соответствии с вашими инструкциями, я уже находился в доме. Я видел, как медсестра Гаррисон вошла в спальню мисс Монкриф и спрятала этот предмет в глубине выдвижного ящика бюро. Я хорошо все видел через щель в двери. Затем она покинула дом, считая, что ее никто не заметил. Могу сказать, что в том доме никто не запирает двери, а уже наступили сумерки. Пуаро обратился к медсестре Гаррисон, и его голос звучал жестко и ядовито: – Вы можете объяснить эти факты?.. Я так не думаю. В этой пудренице не было мышьяка, когда она покинула магазин «Вулворт», но он там оказался, когда она покинула дом мисс Монкриф. – И он тихо прибавил: – С вашей стороны было неразумно держать у себя запас мышьяка. Медсестра Гаррисон закрыла лицо ладонями. А затем сказала тихим, тусклым голосом: – Это правда, все это правда… Я ее убила. И все напрасно… напрасно… Я сошла с ума. VII – Я должна просить у вас прощения, месье Пуаро, – сказала Джин Монкриф. – Я была так на вас сердита, так ужасно сердита… Мне казалось, что вы все делаете только хуже. – Так и было – поначалу – с улыбкой ответил Пуаро. – Это как в старом мифе о лернейской гидре. Каждый раз, когда отсекали одну голову, на ее месте вырастали две новых. Сначала слухи росли и множились. Но вы понимаете, моей задачей, как и задачей моего тезки Геракла, было добраться до первой, самой главной головы. Кто пустил этот слух? Мне не потребовалось много времени, чтобы обнаружить, что источником этой истории была медсестра Гаррисон. Я пошел ее повидать. Она казалась очень милой женщиной, умной и полной сочувствия. Но почти сразу же сделала большую ошибку: пересказала мне якобы подслушанный разговор между вами и доктором, и этот разговор, понимаете ли, был совершенно неправильным. Он был совершенно невероятным с психологической точки зрения. Если вы и доктор вместе планировали убить миссис Олдфилд, то вы оба слишком умны и расчетливы, чтобы вести подобную беседу в комнате при открытой двери, которую легко можно услышать, находясь на лестнице или в кухне. Более того, слова, приписываемые вам, не соответствовали вашему характеру. Это были слова гораздо более пожилой женщины, причем совсем другого типа. Такие слова могла бы сказать при похожих обстоятельствах сама медсестра Гаррисон. До того момента я считал все это дело довольно простым. Медсестра Гаррисон, понимал я, была довольно молодой и все еще красивой женщиной. Она тесно общалась с доктором Олдфилдом почти три года – доктор к ней очень хорошо относился и был благодарен ей за ее такт и сочувствие. У нее возникло впечатление, что, если миссис Олдфилд умрет, доктор, возможно, сделает ей предложение. Вместо этого после смерти миссис Олдфилд она узнала, что доктор Олдфилд любит вас. Под влиянием гнева и ревности медсестра Гаррисон сразу же начала распространять слух о том, что доктор Олдфилд отравил свою жену. Именно так, как я сказал, я и представлял себе эту ситуацию с самого начала. Это было дело о ревнивой женщине и лживом слухе. Но старая, банальная поговорка «нет дыма без огня» все время приходила мне на ум. Я спрашивал себя: медсестра Гаррисон просто распространяла сплетни или же сделала нечто большее? Кое-что из сказанного ею звучало странно. Она сказала мне, что болезнь миссис Олдфилд была в большой степени воображаемой, что в действительности она не сильно страдала. Но сам доктор не сомневался в реальности страданий жены. Его не удивила ее смерть. Незадолго до кончины миссис Олдфилд он вызвал другого доктора, и тот понял серьезность ее заболевания. Я высказал предположение о возможности эксгумации… Сестра Гаррисон сначала до смерти испугалась при мысли об этом. Потом, почти тотчас же, ею овладели ревность и ненависть. Пускай найдут мышьяк – ее-то никто не заподозрит. А вот доктор и Джин Монкриф пострадают. Оставалась одна надежда: заставить медсестру Гаррисон переоценить свои силы. Если б была возможность, что Джин Монкриф спасется, я думаю, медсестра Гаррисон напрягла бы все свои силы, дабы доказать ее участие в преступлении. Я отдал распоряжения своему верному Джорджу – самому неприметному из людей, внешности которого она не знала. Он должен был следовать за ней по пятам. И вот – все закончилось хорошо. – Вы были великолепны, – произнесла Джин Монкриф. – Да, действительно, – подхватил доктор Олдфилд. – Я никогда не смогу отблагодарить вас как следует. Каким слепым глупцом я был! – А вы были так же слепы, мадемуазель? – с любопытством спросил Пуаро. Мисс Монкриф медленно произнесла: – Я ужасно тревожилась. Понимаете, остаток мышьяка в шкафу с ядами не соответствовал расходу… – Джин, – воскликнул Олдфилд, – ты ведь не думала… – Нет-нет, не о тебе. Но я думала, что миссис Олдфилд каким-то образом добралась до него, что она его принимает, чтобы казаться больной и вызывать сочувствие, и что она нечаянно приняла слишком много. Но я боялась, что, если сделают вскрытие и найдут мышьяк, они даже не станут рассматривать такую возможность и придут к поспешному выводу, что это сделал ты. Вот почему я никогда ничего не говорила о пропавшем мышьяке. Я даже подделала книгу учета ядов! Но медсестра Гаррисон была бы последней, кого я заподозрила. – Я тоже, – признался Олдфилд. – Она была таким нежным, женственным созданием… Как Мадонна. – Да, вероятно, из нее вышла бы хорошая жена и мать… – грустно сказал Пуаро. – Просто ее чувства оказались слишком сильны для нее. – Сыщик вздохнул и снова еле слышно прошептал: – Какая жалость… Затем он улыбнулся счастливому мужчине средних лет и девушке с энергичным лицом, сидящим напротив него, и сказал себе: «Эти двое вышли из тени на солнечный свет… а я – я совершил второй подвиг Геракла». Подвиг третий Керинейская лань I Эркюль Пуаро топал ногами, стараясь согреть их. Затем подышал на пальцы рук. Снежные хлопья таяли и каплями стекали с кончиков его усов. Раздался стук в дверь, и появилась горничная. Коренастая, неторопливая деревенская девушка с большим любопытством уставилась на Эркюля Пуаро. Возможно, раньше она не видела никого, похожего на него. – Вы звонили? – спросила горничная. – Звонил. Будьте добры, затопите камин. Она вышла и сразу же вернулась с бумагой и растопкой. Затем опустилась на колени перед большой викторианской каминной решеткой и начала разводить огонь. Эркюль Пуаро продолжал топать ногами, махать руками и дуть на пальцы. Он был раздосадован. Его автомобиль – дорогой «Мессарро Грац» – функционировал не с тем механическим совершенством, какого сыщик ожидал от автомобиля. Его шоферу, молодому человеку, получающему приличную зарплату, не удавалось его наладить. Автомобиль окончательно отказал на местной дороге в полутора милях от всякого жилья во время начинающегося снегопада. Эркюлю Пуаро, обутому, как обычно, в щегольские лаковые туфли, пришлось пройти пешком эти полторы мили, чтобы добраться до деревушки Хартли-Дин у реки – деревушки, которая была весьма оживленной в летнее время, но совершенно вымирала зимой. В «Черном лебеде» появление постояльца вызвало нечто вроде смятения. Хозяин был почти красноречив, объясняя клиенту, что местный гараж мог бы предоставить автомобиль, на котором джентльмен сможет продолжить путешествие. Эркюль Пуаро отверг это предложение. Его европейская бережливость была оскорблена. Нанять автомобиль? У него уже есть автомобиль – большой и дорогой. На этой машине, и ни на какой другой, он намерен вернуться в город. И в любом случае, даже если ее быстро починят, он не собирается трогаться в путь в снегопад до следующего утра. Пуаро потребовал номер, камин и еду. Вздохнув, хозяин проводил его в номер, прислал горничную развести огонь, а потом вернулся, чтобы обсудить с женой проблему еды. Через час, вытянув ноги к приятному теплу камина, Эркюль Пуаро снисходительно вспоминал ужин, который только что съел. Правда, стейк был жесткий и жилистый, брюссельская капуста – бледная и явно водянистая, а картофелины в середине твердые, как камень; не слишком вкусным оказалась и порция тушеных яблок с заварным кремом, последовавшая за ними. Сыр был жестким, а сухое печенье – мягким. Тем не менее, думал Эркюль Пуаро, милостиво глядя на языки пламени и маленькими глотками прихлебывая из чашки жидкую грязь, именуемую здесь кофе, лучше быть сытым, чем голодным, а после прогулки по проселочным дорогам в лаковых туфлях сидение у камина казалось раем! Тут в дверь постучали и вошла горничная: – Сэр, пришел человек из гаража и хочет вас видеть. – Пускай поднимается, – любезно ответил Эркюль Пуаро. Девушка хихикнула и ушла. Сыщик добродушно подумал, что ее рассказ подругам о нем послужит им развлечением на много грядущих зимних дней. В дверь еще раз постучали – стук был другим, – и Пуаро крикнул: – Войдите! Он с одобрением взглянул на вошедшего и сразу остановившегося молодого человека; тот выглядел смущенным и мял в руках кепку. Вот, подумал Пуаро, один из самых красивых образцов человечества, какие он когда-либо видел, – простой молодой человек с внешностью греческого бога. Тот произнес тихим, хриплым голосом: – Насчет автомобиля, сэр, – мы его доставили. И нашли, в чем причина. Там работы на несколько часов. – Что с ним такое? – спросил Пуаро. Молодой человек с готовностью пустился в технические подробности. Маленький бельгиец мягко кивал, но не слушал. Идеальная внешность – вот чем он восхищался. Пуаро считал, что вокруг слишком много крыс в очках. Он с одобрением подумал про себя: «Да, греческий бог, молодой пастух из Аркадии». Молодой человек вдруг замолчал. Эркюль Пуаро на мгновение нахмурил брови. Его первая реакция была эстетической, вторая – психологической. Он поднял взгляд, с любопытством прищурил глаза и сказал: – Я понимаю. Да, понимаю. – Помолчав, он прибавил: – Мой шофер уже рассказал мне то, о чем вы только что говорили. Сыщик увидел, как покраснел его посетитель, как его пальцы нервно сжали кепку. – Да… э-э… да, сэр, – заикаясь, произнес молодой человек. – Я знаю. – Но вы подумали, что вам лучше самому прийти и рассказать мне? – плавно продолжал Эркюль Пуаро. – Э-э… да, сэр, я думал, так будет лучше. – Это было очень любезно с вашей стороны. Спасибо. В последних словах Пуаро прозвучала слабая, но явная нотка намека на то, что разговор окончен, однако он не думал, что молодой человек уйдет, – и оказался прав. Тот не двинулся с места. Его пальцы судорожно сжались, сминая твидовую кепку, и он произнес еще более тихим, смущенным голосом: – Э-э… простите сэр, но ведь это правда, что вы тот самый детектив, мистер Эркюль Пуарит? – Он очень старательно выговорил это имя. – Да, это так, – ответил Пуаро. Краска разлилась по лицу молодого человека. – Я прочел о вас заметку в газете. – Да? Парень стал почти пунцовым. В его глазах появилось отчаяние, отчаяние и мольба. Сыщик пришел ему на помощь и мягко произнес: – Да? О чем вы хотите меня спросить? Теперь слова хлынули потоком: – Я боюсь, вы можете подумать, будто это ужасно самонадеянно с моей стороны, сэр. Но вы вот так, случайно, приехали сюда… ну, невозможно было упустить такой шанс. Ведь я читал о вас и о том, как вы умно все делаете. Во всяком случае, я сказал себе, что могу ведь спросить у вас… Хуже от этого не будет, верно? Эркюль Пуаро покачал головой. – Вы хотите, чтобы я вам в чем-то помог? Молодой человек кивнул и сказал хриплым, смущенным голосом: – Это… это касается молодой женщины. Если б… если б вы могли найти ее для меня… – Найти? Значит, она исчезла? – Так и есть, сэр. Пуаро выпрямился в кресле и резко произнес: – Возможно, я бы сумел вам помочь, да. Но вам следовало бы обратиться в полицию. Это их работа, и в их распоряжении гораздо больше ресурсов, чем у меня. Парень, переступив с ноги на ногу, неловко ответил: – Я не могу сделать это, сэр. Все совсем не так. Все довольно странно, так сказать. Эркюль Пуаро пристально посмотрел на него. Потом указал на стул: – Eh bien, тогда садитесь… Как вас зовут? – Уильямсон, сэр, Тед Уильямсон. – Садитесь, Тед. И расскажите мне все об этом. – Спасибо, сэр. – Парень придвинул стул и осторожно сел на краешек сиденья. Его глаза сохраняли все то же трогательное собачье выражение. – Расскажите же, – мягко попросил Эркюль Пуаро. Тед Уильямсон глубоко вздохнул. – Ну, видите ли, сэр, дело было так. Я видел ее всего один раз. И не знаю ни ее настоящего имени, ни вообще ничего. Но все это так странно, и мое письмо вернулось обратно, и все прочее… – Начните с начала, – попросил Эркюль Пуаро. – Не торопитесь. Просто расскажите все, что случилось. – Да, сэр. Возможно, вы знаете «Грасслон», сэр, большой дом у реки за мостом? – Я здесь ничего не знаю. – Он принадлежит сэру Джорджу Сандерфилду. Он пользуется им по выходным в летнее время, устраивает вечеринки; как правило, у него там бывает веселая компания. Актрисы и прочие. Ну, это произошло в прошлом июне: у них испортилось радио, и меня отправили туда его починить. Пуаро кивнул. – И я пошел туда. Этот джентльмен был на реке с гостями, и кухарка ушла, а его слуга ушел с ними, чтобы подавать напитки и обслуживать их за ланчем. В доме находилась только эта девушка – камеристка одной из гостивших дам. Она впустила меня и проводила туда, где стоял радиоприемник, и была со мной, пока я работал. И мы разговорились, и все такое… Ее звали Нита, так она мне сказала, и она работала камеристкой у русской танцовщицы, гостившей в доме. – Какой национальности она была? Англичанка? – Нет, сэр, думаю, она француженка. У нее был забавный акцент. Она хорошо говорила по-английски. Она… она держалась дружелюбно, и через некоторое время я спросил ее, не сможет ли она вечером пойти со мной в кино, но она ответила, что будет нужна хозяйке. Но потом добавила, что сможет выбраться во второй половине дня, потому что они вернутся с реки поздно. Короче говоря, я без разрешения ушел с работы после обеда… меня чуть за это не уволили, – и мы пошли на прогулку вдоль реки. Он замолчал. Легкая улыбка играла на его губах, глаза стали мечтательными. – И она хорошенькая, да? – мягко спросил Пуаро. – Она самая милая девушка, какую я встречал. Волосы ее были как золото, они развевались за ее плечами, как крылья, и она так весело и легко шагала… Я… я сразу же в нее влюбился, сэр. Не хочу притворяться, что это не так. Пуаро кивнул. Молодой человек продолжил: – Она сказала, что ее хозяйка снова приедет сюда через две недели, и мы договорились опять встретиться. Но она так и не приехала. Я ждал ее на том месте, которое она указала. Но она не появилась, и в конце концов я осмелился пойти в тот дом и спросить о ней. Русская дама действительно приехала и ее камеристка тоже, так мне сказали. За ней послали, но, когда она пришла, это оказалась совсем не Нита! Просто темноволосая девушка, с насмешливым лицом, дерзкая, насколько я мог судить. Они называли ее Марией. «Вы хотели меня видеть?» – спросила она с такой самодовольной, глупой улыбкой. Должно быть, заметила, что я неприятно удивлен. Я спросил, служит ли она у русской дамы, и сказал что-то насчет того, что она не та, кого я видел раньше, и тогда она рассмеялась и сказала, что последнюю камеристку внезапно уволили. «Уволили? – спросил я. – За что?» Она пожала плечами, развела руками и ответила: «Откуда мне знать? Меня там не было…» Ну, сэр, это меня ошеломило. В тот момент я не сообразил больше ничего спросить. Но потом собрался с духом и опять пошел к этой Марии и попросил ее достать мне адрес Ниты. Я ей не сказал, что даже не знаю фамилии Ниты. Я пообещал ей подарок, если она выполнит мою просьбу: она из тех, кто ничего не сделает для тебя даром. Ну, она его достала, это был адрес в Северном Лондоне, и я написал Ните туда, но письмо вскоре вернулось обратно, его прислали по почте с пометкой: «По данному адресу больше не проживает». Тед Уильямсон замолчал. Его глаза, эти глубокие, синие глаза в упор смотрели на Пуаро. – Вы понимаете, как все получилось, сэр? Это дело не для полиции. Но я хочу найти ее. И не знаю, как взяться за это. Если б… если б вы смогли найти ее для меня… – Он покраснел еще сильнее. – У меня… Я немного скопил денег. Я мог бы заплатить пять фунтов или даже десять. – Нам пока не нужно обсуждать финансовую сторону дела, – мягко ответил Пуаро. – Сначала подумайте вот о чем: эта девушка, эта Нита, – она знала ваше имя и где вы работаете? – О да, сэр. – Она могла бы связаться с вами, если б захотела? – Да, сэр, – уже медленнее ответил Тед. – Тогда… вы не думаете… возможно… Тед Уильямсон перебил его: – Вы хотите сказать, сэр, что я полюбил ее, а она меня – нет? Может быть, это и правда, в каком-то смысле… Но я ей понравился, я ей точно понравился… это было для нее не просто развлечением… И я подумал, сэр, что должна быть какая-то причина всего этого. Понимаете, сэр, она жила среди странных людей. Может быть, с ней приключилась беда, если вы меня понимаете… – Вы хотите сказать, что она могла забеременеть? От вас? – Не от меня, сэр. – Тед вспыхнул: – Между нами ничего такого не было. Пуаро задумчиво посмотрел на него и тихо спросил: – А если то, что вы предполагаете, – правда, вы все равно хотите найти ее? Кровь прилила к лицу Теда Уильямсона. – Да, хочу, и точка! Я хочу жениться на ней, если она захочет выйти за меня. И неважно, в какую беду она попала! Если вы только постараетесь найти ее для меня, сэр. Эркюль Пуаро улыбнулся и пробормотал себе под нос: – Волосы, похожие на золотые крылья… Да, я думаю, это третий подвиг Геракла. Если я правильно помню, это случилось в Аркадии… II Пуаро задумчиво посмотрел на листок бумаги, на котором Тед Уильямсон старательно написал имя и адрес: Мисс Валетта, Аппер-Ренфрю-лейн, 17, № 15. Он гадал, узнает ли что-нибудь по этому адресу. Почему-то ему казалось, что нет. Но больше Тед ничем не мог ему помочь. Дом номер 17 по улице Аппер-Ренфрю-лейн выглядел респектабельным, но мрачным. На стук Пуаро дверь открыла полная женщина с мутными глазами. – Мисс Валетта?.. – Она уже давно уехала. Пуаро шагнул в дверной проем как раз в тот момент, когда дверь уже собирались захлопнуть. – Вы не можете дать мне ее адрес? – Конечно, не могу. Она его не оставила. – Когда она уехала? – Еще прошлым летом. – Вы не можете мне сказать точно, когда? Из правой руки Эркюля Пуаро послышался слабый звук – это дружески звякнули друг о друга две монеты по полкроны. Женщина с мутными глазами смягчилась почти как по волшебству. Она стала самой любезностью: – Ну, конечно, я хотела бы вам помочь, сэр. Дайте сообразить… В августе… нет, раньше, в июле… да, в июле, наверное. Примерно в первую неделю июля. Уехала поспешно, это точно. Вернулась в Италию, я полагаю. – Значит, она итальянка? – Именно так, сэр. – И она работала одно время камеристкой у русской танцовщицы, не так ли? – Правильно. У мадам Семулиной, какое-то такое имя. Танцевала в «Теспиане», в том балете, от которого все сходили с ума. Была одной из звезд. – Вы знаете, почему мисс Валетта бросила свое место? – спросил Пуаро. Женщина несколько мгновений колебалась, прежде чем ответила: – Я не знаю. – Ее уволили, не так ли? – Ну, я думаю, там были какие-то неприятности… Но имейте в виду, мисс Валетта почти ничего не рассказывала. Она была не из тех, кто делится с другими. Однако она была просто вне себя. У нее такой вспыльчивый характер – настоящая итальянка! Черные глаза так и сверкают, словно она готова пырнуть тебя ножом… Я бы не стала ей перечить, когда она в таком настроении! – И вы уверены, что не знаете теперешнего адреса мисс Валетта? Монетки по полкроны снова ободряюще звякнули. Ответ звучал вполне правдиво: – Хотела бы я его знать, сэр. Я была бы очень рада вам его дать. Но она уехала в спешке – вот и всё! «Да, вот и всё…» – задумчиво повторил про себя Пуаро. III Амброуз Вандел, которого оторвали от оживленного рассказа о декорациях, которые он создавал для будущего балета, с готовностью поделился сведениями: – Сандерфилд? Джордж Сандерфилд? Неприятный тип. Купается в деньгах, но, говорят, он мошенник. Темная лошадка! Роман с балериной? Ну, конечно, мой дорогой. У него был роман с Катериной. Катерина Самушенко. Вы наверняка ее видели? О, дорогой мой, она восхитительна. Прекрасная техника. «Лебедь Туолела» – это-то вы видели, конечно? Мои декорации! И эта, другая вещь Дебюсси, или это была «Лесная лань» Маннина? Ее партнером был Михаил Новгин. Он такой изумительный, правда? – И она дружила с сэром Джорджем Сандерфилдом? – Да, обычно проводила выходные в его доме у реки. Прекрасные приемы он устраивает, как я слышал. – Вы не можете представить меня мадемуазель Самушенко, mon cher? – Но, дорогой мой, ее больше здесь нет. Она уехала в Париж или еще куда-то, очень неожиданно. Знаете, говорят, что она была большевистской шпионкой или что-то в этом роде; я-то лично в это не верю – знаете, люди любят говорить такие вещи… Катерина всегда делала вид, что она из русских «белых», что ее отец был великим князем, обычное дело! Это дает большие преимущества. – Вандел помолчал и вернулся к увлекательной для себя теме: – Как я говорил, если вы хотите передать характер Вирсавии, вам придется окунуться в семитскую традицию. Я выражаю это… И он увлеченно продолжил свои рассуждения. IV Разговор, о котором Эркюлю Пуаро удалось договориться с сэром Джорджем Сандерфилдом, начался не слишком благоприятно. «Темная лошадка», как его назвал Амброуз Вандел, чувствовал себя немного неловко. Сэр Джордж оказался невысоким коренастым человеком с черными жесткими волосами и складкой жира на шее. – Ну, месье Пуаро, – сказал он, – что я могу для вас сделать? Э-э… мы ведь раньше не встречались? – Нет, мы не встречались. – В чем же дело? Признаюсь, мне очень любопытно. – О, это очень просто – мне нужна информация. Сэр Джордж смущенно рассмеялся: – Хотите, чтобы я открыл вам какие-то внутренние секреты, а? Не знал, что вы интересуетесь финансами… – Речь идет не о деловых вопросах. Речь идет об одной даме. – О, женщина… – Сэр Джордж Сандерфилд откинулся на спинку кресла; казалось, он испытал облегчение. Его голос стал менее напряженным. – Вы были знакомы, я думаю, с мадемуазель Катериной Самушенко? – спросил Пуаро. Сандерфилд рассмеялся: – Да. Очаровательное создание. Жаль, что она покинула Лондон. – Почему она покинула Лондон? – Мой дорогой, я не знаю. Поссорилась с начальством, полагаю. Она была темпераментна, знаете ли; типично русская вспыльчивость. Мне жаль, что я не могу вам помочь, но я не имею ни малейшего понятия, где она сейчас. Я не сохранил с ней никаких контактов. В его голосе прозвучал намек на завершение беседы, и он встал. – Но я хочу найти не мадемуазель Самушенко, – сказал Пуаро. – Неужели? – Речь идет о ее горничной. – О горничной? – Сандерфилд изумленно уставился на него. – Возможно, вы помните ее горничную? К сэру Джорджу вернулось все его смущение. Он неловко ответил: – Боже правый, нет, с чего бы это? Я помню, что у нее, конечно, была камеристка… Довольно неудачная к тому же. Все шныряла, вынюхивала… На вашем месте я бы не верил ни единому слову этой девушки. Она из тех девиц, которые рождаются лгуньями. – Так что, в действительности вы довольно хорошо ее помните? – пробормотал Пуаро. – Просто впечатление, вот и всё… – поспешно возразил Сандерфилд. – Я даже не помню ее имени. Дайте подумать… Мария какая-то… Нет, боюсь, я не помогу вам ее найти. Простите. Пуаро мягко произнес: – Я уже узнал имя Марии Хеллин в театре «Теспиан» и ее адрес. Но я говорю, сэр Джордж, о той горничной, которая была у мадемуазель Самушенко до Марии Хеллин. Я говорю о Ните Валетта. Сандерфилд широко открыл глаза. – Я совсем ее не помню, – сказал он. – Мария – единственная, которую я помню. Невысокая черноволосая девушка со злыми глазами. – Девушка, о которой я говорю, гостила в вашем доме у реки в июне. – Ну, все, что я могу сказать, – я ее не помню, – мрачно ответил Сандерфилд. – Не думаю, что тогда с ней была камеристка. Мне кажется, вы ошибаетесь. Эркюль Пуаро покачал головой. Он не считал, что ошибается. V Мария Хеллин быстро взглянула на Пуаро маленькими умными глазками и так же быстро отвела взгляд. И сказала ровным, спокойным тоном: – Но я точно помню, месье. Мадам Самушенко наняла меня в последнюю неделю июня. Ее прежняя горничная срочно уехала. – Вы когда-нибудь слышали, почему эта горничная уехала? – Она уехала неожиданно, вот и всё, что я знаю. Это могла быть болезнь, что-то в этом роде… Мадам не говорила. – Вам было легко ладить с вашей хозяйкой? – спросил Пуаро. Девушка пожала плечами: – У нее резко менялось настроение. Она попеременно плакала и смеялась. Иногда впадала в такое отчаяние, что не разговаривала и не ела. А иногда ее охватывало бурное веселье. Они такие, эти балерины. Темперамент. – А сэр Джордж? Девушка настороженно подняла глаза. В них загорелся неприятный блеск. – А, сэр Джордж Сандерфилд? Вы хотите узнать о нем? Может быть, именно это вы хотите знать в действительности? А она была только предлогом? Ах, сэр Джордж… я могла бы рассказать вам о нем кое-что любопытное, я могла бы рассказать… – В этом нет необходимости, – перебил ее Пуаро. Мария уставилась на него, открыв рот. В ее глазах появилось сердитое разочарование. VI – Я всегда говорил, что вы знаете все, Алексей Павлович. Эркюль Пуаро произнес эти слова с самой льстивой интонацией. Он размышлял про себя, что его третий подвиг Геракла потребовал больше путешествий и больше интервью, чем можно было вообразить. Это маленькое дело о пропавшей камеристке оказалось одним из самых длинных и самых сложных задач, за которые он когда-либо брался. В этот вечер оно привело его в ресторан «Самовар» в Париже, владелец которого, граф Алексей Павлович, гордился тем, что знает все, что происходит в артистическом мире. Сейчас он самодовольно кивнул: – Да, да, мой друг, я знаю, я всегда все знаю. Вы спрашиваете меня, куда она уехала, эта маленькая Самушенко, эта утонченная балерина? Ах, она была подлинной, эта малютка… – Он поцеловал кончики пальцев. – Какой огонь, какая самозабвенность! Она бы далеко пошла, она стала бы первой балериной своего времени, – и вдруг все это закончилось; она уползла на край света, и скоро, ах, очень скоро о ней забыли. – Так где же она? – спросил Пуаро. – В Швейцарии. В Вагре-лез-Альп. Именно туда они уезжают – те, у кого появляется сухой кашель и кто постепенно все больше худеет. Она умрет, да, она умрет! У нее характер фаталистки. Она, несомненно, умрет. Пуаро кашлянул, чтобы разрушить эти трагические чары. Ему нужна была информация. – Вы случайно не помните ее горничную? Горничную по имени Нита Валетта? – Валетта? Валетта… Я помню, что однажды видел горничную – на станции, когда провожал Катрину из Лондона. Она была итальянкой из Пизы, не так ли? Да, я уверен, что она была итальянкой. Родом из Пизы. Сыщик застонал. – В таком случае, – сказал он, – теперь я должен совершить путешествие в Пизу. VII Эркюль Пуаро стоял на кладбище Кампо-Санто в Пизе и смотрел на могилу. Значит, здесь заканчиваются его поиски, здесь, у этого скромного земляного холмика. Под ним лежит веселое создание, которое тронуло сердце и воображение простого английского механика. Возможно, это лучший конец внезапного, странного романа? Теперь девушка будет жить вечно в памяти молодого человека, какой он видел ее в те несколько волшебных часов июньского дня… Столкновение противоположных национальностей, разных понятий о жизни, боль разочарования – все это исключено навсегда. Эркюль Пуаро печально покачал головой. Его мысли вернулись к разговору с родными Валетта. Мать с широким крестьянским лицом, прямой, убитый горем отец, черноволосая сестра с плотно сжатыми губами. – Это произошло внезапно, синьор, очень внезапно. Хотя ее много лет мучили боли, то появлялись, то исчезали… Доктор не оставил нам выбора; он сказал, что нужно немедленно сделать операцию и удалить аппендицит. И сразу увез ее в больницу… Да, да, она умерла под наркозом. Так и не очнулась. Мать шмыгнула носом, пробормотала: – Бьянка всегда была такой умной девочкой. Ужасно, что она умерла такой молодой… Эркюль Пуаро повторил про себя: – Она умерла молодой… Эту весть он должен отнести молодому человеку, который так доверчиво попросил его о помощи. «Она не для вас, мой друг. Она умерла молодой». Его расследование закончилось здесь, где падающая башня силуэтом вырисовывалась на фоне неба и появлялись первые весенние цветы, бледные и бархатистые, обещая жизнь и радость впереди. Может быть, именно пробуждение весны вызвало в нем мятежное нежелание принять окончательный приговор? Или что-то другое? Что-то, шевельнувшееся в глубине его мозга: слова, фраза, имя? Разве все это не закончилось слишком аккуратно, не совпало слишком точно? Эркюль Пуаро вздохнул. Он обязан совершить еще одно путешествие, чтобы заглушить все возможные сомнения. Он должен поехать в Вагре-лез-Альп. VIII Здесь, подумал он, действительно край света. Этот снежный карниз, эти разбросанные там и сям хижины и приюты, в каждом из которых лежит неподвижное человеческое существо, сражающееся с коварной смертью. Так Пуаро наконец приехал к Катерине Самушенко. Когда он увидел ее, лежащую с ввалившимися щеками, на каждой из которых горело ярко-красное пятно, увидел длинные, исхудавшие руки, вытянутые поверх одеяла, в нем шевельнулось воспоминание. Он не помнил ее имени, но действительно некогда видел ее в танце и был захвачен и очарован чудесным искусством, которое заставляет людей забыть о самом искусстве. Он помнил Михаила Новгина в роли Охотника, прыгающего и вращающегося в том странном, фантастическом лесу, который создало воображение Амброуза Вандела. И вспомнил красивую летающую Лань, вечно преследуемую, вечно желанную, золотое, прекрасное создание с рожками на голове и сверкающими бронзовыми ножками. Он вспомнил, как она падала в финале, подстреленная, и как Михаил Новгин стоял растерянный, с телом убитой лани на руках. Катрина Самушенко смотрела на него с легким любопытством. – Я вас раньше никогда не видела, правда? – спросила она. – Что вам от меня нужно? Эркюль Пуаро слегка поклонился. – Сначала, мадам, я хочу поблагодарить вас – за ваше искусство, которое когда-то подарило мне прекрасный вечер. Она слабо улыбнулась. – Но я здесь также по делу. Я долго искал, мадам, одну вашу горничную; ее звали Нита. – Нита? – Она уставилась на него широко раскрытыми, испуганными глазами. – Что вы знаете о… Ните? – Я вам расскажу. Сыщик рассказал ей о том вечере, когда сломалась его машина, и о Теде Уильямсоне, который стоял, мял в руке кепку и говорил, заикаясь, о своей любви и своих страданиях. Балерина слушала очень внимательно. Когда он закончил, она сказала: – Это трогательно, да, это трогательно… Эркюль Пуаро кивнул: – Да. Это сказка Аркадии, не так ли? Что вы можете рассказать мне, мадам, об этой девушке? Катерина Самушенко вздохнула: – У меня была горничная, Хуанита. Она была хорошенькая, да… веселая, светлая душа. С ней случилось то, что так часто происходит с теми, кому благоволят боги. Она умерла молодой. Это были слова самого Пуаро – последние слова – окончательные слова… Теперь он опять их услышал – и все-таки упорствовал: – Она умерла? – Да, она умерла. Эркюль Пуаро минуту помолчал, потом сказал: – Мне не совсем понятен один момент. Я спросил у сэра Джорджа Сандерфилда об этой вашей горничной, и он, казалось, испугался. Почему это? На лице балерины промелькнуло выражение отвращения. – Вы просто сказали ему, что речь идет о моей горничной. Он думал, что вы имеете в виду Марию, ту девушку, которая появилась у меня после ухода Хуаниты. Она пыталась его шантажировать – по-моему, что-то узнала о нем. Она была мерзкой девицей, любопытной, вечно читала чужие письма и шарила в запертых ящиках. – Это все объясняет, – пробормотал Пуаро. Он минуту помолчал, потом продолжил, также настойчиво: – Фамилия Хуаниты была Валетта, и она умерла после операции аппендицита в Пизе. Правильно? Он отметил колебание Катерины, почти незаметное, но тем не менее она чуть помедлила, потом кивнула: – Да, это правда… Пуаро задумчиво произнес: – И все же… есть одна мелочь… ее родные называли ее не Хуанитой, а Бьянкой. Самушенко пожала худыми плечами: – Бьянка, Хуанита… разве это имеет значение? Полагаю, ее настоящее имя было Бьянка, но она считала, что имя Хуанита более романтично, и поэтому предпочитала называться этим именем. – А, вы так думаете? – Пуаро помолчал, а потом, уже другим голосом, сказал: – У меня есть другое объяснение. – Какое? Сыщик подался вперед и сказал: – У той девушки, которую видел Тед Уильямсон, были волосы, которые он назвал похожими на золотые крылья. Он придвинулся еще ближе. Его палец коснулся двух упругих волн волос Катерины. – Золотые крылья, золотые рожки… Все зависит от того, как на них смотреть, видит ли человек в вас дьявола или ангела! Вы можете быть и тем, и другим. Или, может быть, это всего лишь золотые рожки раненой лани? – Раненая лань… – прошептала Катерина, и ее голос был голосом человека, потерявшего надежду. Пуаро тем временем продолжил: – Все время описание Теда Уильямсона меня беспокоило – оно мне что-то напоминало, и это воспоминание было о вас, о вашем танце в лесу на сверкающих бронзовых ножках. Сказать вам, что думаю я, мадемуазель? Я думаю, что была одна неделя, когда у вас не было горничной, когда вы поехали в «Грасслон» одна, потому что Бьянка Валетта вернулась в Италию и вы еще не наняли новую горничную. Вы уже чувствовали ту болезнь, которая с тех пор овладела вами, и однажды остались дома, когда остальные отправились на целый день на реку. В дверь позвонили, вы пошли открывать и увидели… Сказать вам, что вы увидели? – Вы увидели молодого человека, простодушного, как ребенок, и красивого, как бог! И вы придумали для него девушку – не Хуаниту, а Инкогниту, – и несколько часов бродили вместе с ним по Аркадии… Последовала длинная пауза. Потом Катерина сказала тихим, хриплым голосом: – По крайней мере, в одном я вас не обманула. Я поведала вам правильный конец этой истории. Нита умрет молодой. – О нет! – Эркюль Пуаро ударил ладонью по столу. Внезапно он преобразился – стал прозаичным, земным, практичным. – В этом нет никакой необходимости! Вам не нужно умирать. Вы ведь можете сражаться за свою жизнь, не так ли, как любой другой человек! Она покачала головой – грустно, безнадежно… – Какая жизнь меня ждет? – Не на сцене, разумеется! Но подумайте, есть и другая жизнь. Ну же, мадемуазель, будьте честной: ваш отец действительно был великим князем или, скажем, генералом? Она неожиданно рассмеялась: – Он водил грузовик в Ленинграде. – Превосходно! Тогда почему бы вам не стать женой механика из гаража в деревне? И не родить детей, красивых, как боги, и, может быть, с вашими ножками, которые будут танцевать так же, как когда-то танцевали вы? Катерина ахнула: – Но это фантастическая идея! – Тем не менее, – сказал Эркюль Пуаро с огромным удовлетворением, – я думаю, что она станет реальностью. Подвиг четвертый Эриманфский вепрь I Поскольку третий подвиг Геракла привел Эркюля Пуаро в Швейцарию, он решил, что может воспользоваться этим и посетить некоторые места, до сей поры ему неизвестные. Пару дней сыщик приятно провел в Шамони, на день или два задержался в Монтрё, а затем поехал в Андерматт, место, о котором слышал восторженные отзывы нескольких друзей. Однако Андерматт произвел на него неблагоприятное впечатление. Это был конец долины, которую замыкали высокие горы со снежными вершинами. Пуаро почему-то чувствовал, что ему трудно дышать. «Здесь невозможно оставаться, – сказал он себе – и именно в этот момент заметил канатную дорогу. – Решительно, я должен подняться наверх». Фуникулер, обнаружил он, поднимался сначала в Лез-Авин, затем в Коруше и, наконец, в Роше-Неж, расположенный на высоте десять тысяч футов над уровнем моря. Пуаро не предполагал подниматься так высоко. Высоты Лез-Авина, подумал он, будет для него вполне достаточно. Но здесь сыщик не принял во внимание случай, который играет в жизни такую большую роль. Фуникулер уже тронулся, когда к Пуаро подошел кондуктор и потребовал у него билет. Проверив его и проколов устрашающей парой кусачек, он с поклоном вернул его. Одновременно Пуаро почувствовал, что вместе с билетом в его ладонь вложили маленький комочек бумаги. Маленький бельгиец слегка приподнял брови, после чего незаметно, не торопясь, расправил этот комочек. Им оказалась поспешно нацарапанная карандашом записка. Невозможно спутать эти усы! Приветствую вас, мой дорогой коллега. Если вы согласитесь, то сможете оказать мне огромную помощь. Несомненно, вы читали о деле Салле? Полагают, что убийца – Марраско – назначил членам своей банды встречу в Роше-Неж, в самом невероятном месте на свете! Конечно, все это может оказаться чепухой, но наши сведения надежны: всегда найдется какой-нибудь доносчик, верно? Поэтому держите глаза открытыми, мой друг. Свяжитесь с инспектором Друэ, который там находится. Он надежный человек, но не может сравниться с блистательным Эркюлем Пуаро. Очень важно, мой друг, взять Марраско, и взять его живым. Он не человек – он дикий вепрь, один из самых опасных убийц из всех существующих в наше время. Я не рискнул заговорить с вами в Андерматте, так как за мной могли наблюдать, а вы сможете действовать свободнее, если вас будут считать обычным туристом. Доброй охоты!     Ваш старый друг Лемантёй. Эркюль Пуаро задумчиво тронул свои усы. Да, действительно, невозможно спутать их ни с какими другими… Что все это значит? Он читал в газетах подробности «дела Салле», хладнокровного убийства известного парижского букмекера. Личность убийцы была известна. Марраско являлся членом знаменитой ипподромной банды. Его подозревали во многих других убийствах, но на этот раз его вина была точно доказана. Он сбежал – как считалось, покинул Францию, – и полиция всех стран Европы его выслеживала. Итак, говорят, что у Марраско назначена встреча в Роше-Неж… Эркюль Пуаро медленно покачал головой. Он был озадачен. Потому что Роше-Неж лежит выше линии снегов. Там есть гостиница, но она связана с остальным миром только фуникулером, так как стоит на длинном и узком карнизе, нависшем над долиной. Гостиница открывается в июне, но в ней редко кто-то появляется до июля-августа. В этом месте очень мало входов и выходов, и если человека здесь выследят, то он попадет в ловушку. Данное место выглядит фантастически неудачным для встречи банды преступников. И все же, если Лемантёй сказал, что его сведения надежны, то, скорее всего, он прав. Эркюль Пуаро уважал комиссара швейцарской полиции и знал его как способного и надежного человека. По какой-то неизвестной причине Марраско приедет на это место встречи высоко в горах, вдали от цивилизации… Пуаро вздохнул. Поимка безжалостного убийцы не соответствовала его представлению о приятном отпуске. Работать головой, сидя в кресле, размышлял он, подходит ему больше, чем заманивать в ловушку дикого вепря на склонах гор… Дикий вепрь – так его назвал Лемантёй. Это странное совпадение, несомненно… – Четвертый подвиг Геракла, – пробормотал Пуаро себе под нос. – Эриманфский вепрь… Незаметно, исподтишка, он внимательно оглядел поднимающихся вместе с ним пассажиров. На сиденье напротив него сидел американский турист. Стиль его одежды, его пальто, его саквояж, всё, до полного надежд дружелюбия и наивной увлеченности пейзажем, даже путеводитель в руке, – всё выдавало в нем американца из маленького городка, впервые попавшего в Европу. Еще пара минут, подумал Пуаро, и он заговорит. Об этом ясно свидетельствовало нетерпеливое, собачье выражение его лица. С другой стороны вагона высокий, довольно представительный мужчина с седеющими волосами и большим крючковатым носом читал немецкую книгу. У него были сильные, подвижные пальцы музыканта или хирурга. Еще дальше сидели трое мужчин одного и того же типа. Мужчины с кривыми ногами, внешность которых говорила об их принадлежности к миру лошадей. Они играли в карты. Вскоре, вероятно, они предложат кому-нибудь из незнакомых людей присоединиться к игре. Сначала этот человек выиграет, потом удача отвернется от него. В этих трех людях не было ничего необычного. Единственное, что было необычно, – место, где они находились. Их можно увидеть в любом поезде, направляющемся к месту проведения скачек, или на борту небольшого лайнера. Но в почти пустом фуникулере – нет! В вагончике ехал еще один пассажир – женщина. Она была высокой и черноволосой, с красивым лицом, которое могло бы выразить целую гамму эмоций, но вместо этого оно застыло и ничего не выражало. Она ни на кого не смотрела и не отрывала глаз от долины внизу. Вскоре, как и ожидал Пуаро, американец заговорил. Он сказал, что его зовут Шварц. Это его первая поездка в Европу. Пейзаж, сказал он, просто великолепен. На него произвел огромное впечатление Шильонский замок. Ему не очень понравился Париж как город – его чересчур расхваливают; он побывал в Фоли-Бержер, в Лувре и Нотр-Даме и заметил, что ни в одном из местных ресторанов и кафе не умеют правильно играть джаз. Елисейские поля, считает он, очень хороши, и ему понравились фонтаны, особенно когда они подсвечены. Никто не сошел в Лез-Авине или Коруше. Было ясно, что все пассажиры фуникулера едут в Роше-Неж. Мистер Шварц объяснил свои причины. Ему всегда хотелось, сказал он, побывать высоко в заснеженных горах. Десять тысяч футов – это очень хорошо; он слышал, что на такой высоте невозможно как следует сварить яйцо. В порыве своего простодушного дружелюбия американец попытался втянуть в разговор высокого седовласого джентльмена, сидящего на другой стороне вагончика, но тот лишь холодно посмотрел на него поверх пенсне и вернулся к чтению своей книги. Тогда мистер Шварц предложил поменяться местами с темноволосой дамой: так ей будет видно еще лучше, объяснил он. Вызывало сомнение, понимала ли она по-английски. Во всяком случае, женщина только покачала головой и глубже зарылась в меховой воротник своего пальто. Мистер Шварц прошептал Пуаро: – Мне представляется неправильным, что женщина путешествует одна и никто о ней не заботится. За женщинами нужно присматривать, когда они путешествуют. Вспомнив некоторых американок, которых он встречал на континенте, Эркюль Пуаро согласился с ним. Мистер Шварц вздохнул. Он находил, что мир лишен дружелюбия. И его карие глаза выразительно говорили о том, что немного дружелюбия не помешает окружающим, не так ли? II Их принял управляющий гостиницы, одетый, как положено, во фрак и лаковые туфли, что выглядело как-то смешно в этом месте на краю света, или, правильнее сказать, на крыше мира. Управляющий был крупным красивым мужчиной с важными манерами. Он непрерывно извинялся. Еще так рано, самое начало сезона… система подачи горячей воды неисправна… почти ничего не работает… Естественно, он сделает все возможное… Штат еще не укомплектован… Его сильно смутило неожиданно большое количество постояльцев. Все это управляющий произносил с профессиональной учтивостью, и все же Пуаро показалось, что за этим любезным фасадом он улавливает мучительную тревогу. Этот человек, несмотря на его непринужденные манеры, не был спокоен. Его что-то тревожило. Обед накрыли в длинной комнате, окна которой выходили на лежащую далеко внизу долину. Единственный официант по имени Гюстав действовал ловко и умело. Он метался из стороны в сторону, давал советы по поводу меню, размахивая картой вин. Три завсегдатая ипподрома сидели за столом вместе. Они смеялись, разговаривая по-французски, и голоса их становились все громче. «Добрый старый Жозеф!.. Как насчет малютки Денизы, старик?.. Ты помнишь эту вредную лошадь, которая всех нас подвела в Отейе?» Все это звучало очень искренне, соответствовало духу персонажей, но было совершенно неуместно. Женщина с красивым лицом сидела в одиночестве за столиком в углу. Она ни на кого не смотрела. Потом, когда Пуаро сидел в гостиной, к нему подошел управляющий и заговорил доверительным тоном. Месье не должен судить гостиницу слишком строго. Сезон еще не начался. Никто не приезжает сюда раньше конца июля. Та дама… возможно, месье ее заметил? Она приезжает сюда в это время каждый год. Ее муж погиб во время восхождения три года назад. Это крайне печально. Они были очень привязаны друг к другу. Она всегда приезжает до начала сезона, чтобы побыть в тишине. Это священное паломничество. А тот пожилой господин – известный врач, доктор Карл Лутц из Вены. Он приехал сюда, как было им сказано, ради тишины и покоя. – Да, здесь спокойно, – согласился Эркюль Пуаро. – А эти месье? – Он показал на троих мужчин. – Они также ищут отдохновения, как вы считаете? Управляющий пожал плечами. В его глазах снова появилось тревожное выражение. – Ах, эти туристы, им хочется всегда чего-то нового… – уклончиво ответил он. – Высота, она одна дает новые ощущения. Пуаро подумал, что это не слишком приятное ощущение. Он чувствовал, как у него самого сердце бьется быстрее. Строчки глупого детского стишка пронеслись у него в голове: «Высоко же ты над нами, как поднос под небесами»[15 - Пер. О. Седаковой.]. В гостиную вошел Шварц. Глаза его засияли, когда он увидел Пуаро. Американец сразу же подошел к нему: – Я беседовал с тем доктором. Он говорит по-английски, в каком-то смысле… Он еврей, его выгнали из Австрии нацисты. По-моему, эти люди просто сумасшедшие! Этот доктор Лутц был довольно большим человеком, как я понял, – невропатологом, психоаналитиком, чем-то в этом роде… Он перевел взгляд на высокую женщину, которая смотрела в окно на безжалостные горы, и сказал, понизив голос: – Я узнал ее имя у официанта. Это мадам Грандье. Ее муж погиб во время восхождения. Поэтому она приезжает сюда. У меня такое чувство, что мы обязаны как-то ей помочь, попытаться отвлечь ее от грустных мыслей, как вы считаете? – На вашем месте я не пытался бы этого делать, – ответил Пуаро. Но дружелюбие мистера Шварца не знало границ. Пуаро видел, как он попытался завязать разговор – и как получил безжалостный отпор. Эти двое постояли вместе минуту, их силуэты выделялись на светлом фоне. Женщина была ростом выше Шварца; голова откинута назад, выражение лица холодное и неприступное. Он не слышал, что она сказала, но Шварц вернулся к нему удрученным. – Бесполезно, – сказал он и прибавил печально: – Мне кажется, что раз мы, человеческие существа, собрались здесь вместе, нет оснований не быть дружелюбными друг с другом. Вы не согласны, мистер… Эй, а я ведь не знаю вашего имени! – Мое имя – Пуаро, – сказал сыщик. И прибавил: – Я торговец шелком из Лиона. – Я хотел бы вручить вам мою визитную карточку, месье Пуаро, и если вы когда-нибудь приедете в Фаунтин-Спрингз, буду рад вас принять. Пуаро взял карточку, похлопал себя рукой по карману и пробормотал: – Увы, у меня с собой нет карточки… В ту ночь, перед тем как сыщик лег спать, он внимательно еще раз прочел письмо Лементёя, а потом аккуратно сложил и спрятал в бумажник. И, ложась в постель, сказал себе: – Это любопытно – интересно, если… III Официант Гюстав принес Эркюлю Пуаро на завтрак кофе и булочки и извинился за кофе: – Месье понимает, не так ли, что на такой высоте невозможно получить по-настоящему горячий кофе? К сожалению, он закипает слишком быстро. – Необходимо стойко принимать разнообразные природные явления, – ответил Пуаро. – Месье – философ, – заметил Гюстав. Он направился к двери, но вместо того, чтобы выйти из комнаты, быстро выглянул наружу, потом снова закрыл дверь и вернулся к кровати маленького бельгийца. – Месье Эркюль Пуаро? Я – Друэ, инспектор полиции. – А! – сказал Пуаро. – Я это уже заподозрил. Друэ понизил голос: – Случилось нечто серьезное. На фуникулере произошел несчастный случай. – Несчастный случай? – Пуаро сел. – Какой несчастный случай? – Никто не пострадал. Это случилось ночью. Возможно, случайность, имеющая естественные причины, – маленькая лавина, которая несла с собой валуны и камни… Но, может быть, это дело рук человека. Неизвестно. Во всяком случае, в результате потребуется много дней на ремонт, и в это время мы здесь отрезаны от мира. В самом начале сезона, когда снег еще глубокий, невозможно поддерживать связь с долиной внизу. Эркюль Пуаро сел на кровати и тихо произнес: – Это очень интересно. Инспектор кивнул: – Да, – сказал он. – Это доказывает, что сведения нашего комиссара верны. У Марраско действительно назначена здесь встреча, и он позаботился о том, чтобы этой встрече никто не помешал. – Но это фантастика! – нетерпеливо воскликнул Эркюль Пуаро. – Согласен. – Инспектор Друэ вскинул руки вверх. – Это противоречит здравому смыслу, но это так. Этот Марраско, знаете ли, фантастическое создание! Лично я, – кивнул он, – думаю, что он сумасшедший. – Безумец и убийца? – спросил бельгиец. – Да уж, не смешно, – сухо ответил Друэ. – Но если у него назначена встреча, – медленно произнес Пуаро, – на этом снежном карнизе, высоко в горах, тогда отсюда также следует, что сам Марраско уже здесь, поскольку всякая связь прервана. – Я понимаю, – тихо ответил Друэ. Пару минут оба молчали. Потом Пуаро спросил: – Доктор Лутц? Он может быть Марраско? Инспектор покачал головой: – Я так не думаю. Существует настоящий доктор Лутц, я видел его фотографии в газетах; он выдающийся и хорошо известный человек. Наш доктор Лутц очень похож на те фотографии. – Если Марраско – мастер маскировки, он мог бы успешно сыграть эту роль, – пробормотал Пуаро. – Да, но так ли это? Я никогда не слышал, что он – мастер маскировки. У него нет хитрости и коварства змеи. Он – дикий вепрь, жестокий, устрашающий, который нападает со слепой яростью. – И все равно… – произнес Пуаро. Друэ быстро согласился: – Да, он скрывается от правосудия, поэтому вынужден притворяться кем-то другим. Он может – даже вынужден – более или менее маскироваться. – У вас есть его описание? Друэ пожал плечами: – Очень приблизительное. Фотографию по методу Бертильона и антропометрические данные должны были прислать мне сегодня. Я только знаю, что ему около тридцати лет, рост немного выше среднего и смуглый цвет лица. Никаких особых примет. Пуаро пожал плечами: – Такое описание подходит кому угодно. Как насчет американца, Шварца? – Я собирался спросить вас о нем. Вы с ним беседовали – и долго жили, по-моему, с англичанами и американцами. На первый взгляд он выглядит обычным американским путешественником. Его паспорт в порядке. Может показаться странным, что он захотел приехать сюда, но американские путешественники довольно непредсказуемы. А сами вы что думаете? Эркюль Пуаро озадаченно покачал головой: – На первый взгляд, во всяком случае, он кажется безобидным общительным человеком – немного слишком общительным. Он может досаждать, но трудно рассматривать его как источник опасности. Однако здесь есть еще три постояльца… Инспектор кивнул, его лицо вдруг оживилось. – Да, и они принадлежат к тому типу, который мы ищем. Я готов поклясться, месье Пуаро, что эти три человека, по крайней мере, члены банды Марраско. Это ипподромные жулики, уж я-то их повидал! И один из этих трех может оказаться самим Марраско. Эркюль Пуаро задумался, припоминая лица тех троих. Одно лицо было широким, с нависающими бровями и толстым подбородком, – лицо зверя, кабана. Другое лицо – худым и вытянутым, с острыми чертами и холодными глазами. Третий человек имел одутловатое лицо и немного походил на денди. Да, один из трех мог быть Марраско, но в этом случае напрашивался вопрос: зачем? Зачем Марраско и двум членам его банды путешествовать вместе и подниматься в эту мышеловку в горах? Встречу, несомненно, можно было организовать в более безопасном и менее фантастичном месте: в кафе, на железнодорожной станции, в многолюдном кинотеатре, в общественном парке – где-нибудь там, где много путей отхода, а не здесь, высоко над землей в заснеженной глуши. Этими соображениями он поделился с инспектором Друэ, и тот с готовностью с ним согласился: – Ну да, это фантастично, это противоречит здравому смыслу. – Если это встреча, почему они путешествуют вместе? Нет, в самом деле, это противоречит здравому смыслу. – В таком случае, – с тревогой сказал Друэ, – нам придется обдумать второе предположение. Эти три человека – члены банды Марраско, и они приехали сюда, чтобы встретиться с самим Марраско. Тогда кто же Марраско? – А как насчет служащих гостиницы? – спросил Пуаро. Друэ пожал плечами: – Служащих так мало, что о них и говорить не стоит. Есть старая кухарка и ее старик супруг Жак; они работают здесь уже пятьдесят лет, по-моему. Есть официант, чье место я занял. Вот и всё. – Управляющий – он, конечно, знает, кто вы такой? – спросил Пуаро. – Естественно. Мне необходимо его сотрудничество. – Вам не показалось, – спросил маленький бельгиец, – что у него встревоженный вид? Это замечание, кажется, удивило Друэ. – Да, это правда… – задумчиво ответил он. – Возможно, что его просто тревожит то, что им заинтересовалась полиция. – Но вы считаете, что дело не только в этом? Вы думаете, он может что-то знать? – Мне приходила в голову такая мысль, вот и всё. – Интересно… – мрачно произнес Друэ. Он помолчал, затем продолжил: – Вы думаете, можно выудить это из него? Пуаро с сомнением покачал головой: – Думаю, было бы лучше не позволить ему догадаться о наших подозрениях. Не спускайте с него глаз, вот и всё. Друэ кивнул и повернулся к двери. – У вас нет никаких предложений, месье Пуаро? Мне… мне известна ваша репутация. Мы слышали о вас здесь, в нашей стране. Пуаро озадаченно сказал: – В данный момент я ничего не могу предложить. Смысл всего этого ускользает от меня – смысл устроить встречу в этом месте. И даже смысл встречи вообще. – Деньги, – кратко объяснил Друэ. – Значит, его не только убили, но и ограбили, этого беднягу Салле? – Да, у него была с собой очень большая сумма денег, и она исчезла. – А встреча назначена, чтобы поделить эти деньги, считаете вы? – Это самая очевидная мысль. Пуаро покачал головой с недовольным видом. – Да, но почему здесь? – Он медленно продолжил: – Самое худшее из всех возможных мест для встречи преступников. Однако это место, куда можно приехать на встречу с женщиной… Друэ нетерпеливо шагнул вперед и взволнованно произнес: – Вы думаете… – Я думаю, – сказал Пуаро, – что мадам Грандье – очень красивая женщина. Я думаю, что любой мог бы подняться на высоту десять тысяч футов ради нее – то есть, если б она предложила сделать нечто подобное. – Знаете, – произнес инспектор, – это интересно. Я никогда не связывал ее с этим делом. В конце концов, она приезжала сюда несколько лет подряд. – Да, – мягко ответил Пуаро, – и поэтому ее присутствие не привлечет внимания. Это могло быть причиной того, почему выбрали именно Роше-Неж, не так ли? – Вы подали мне идею, месье Пуаро, – взволнованно произнес Друэ. – Я посмотрю на дело с этой точки зрения. IV День прошел без происшествий. К счастью, в гостинице было много провизии. Управляющий объяснил, что беспокоиться незачем, припасов хватит. Эркюль Пуаро предпринял попытку завести разговор с доктором Карлом Лутцем и получил отпор. Доктор ясно дал понять, что психология – это его профессия и что он не собирается обсуждать ее с дилетантами. Лутц сидел в углу и читал толстый том на немецком языке, посвященный подсознанию, делая выписки и аннотации. Эркюль Пуаро вышел наружу и забрел в помещение кухни, без определенной цели. Там он завел разговор со старым Жаком, который держал себя высокомерно и подозрительно. Его жена, кухарка, оказалась более приветливой. К счастью, объяснила она, у них имеется большой запас еды в консервах, но лично она невысокого мнения о еде в банках. Ужасно дорогая, а питательности никакой. Господь никогда не говорил людям, что те должны питаться из банок. Разговор зашел о служащих гостиницы. В начале июля приехали горничные и новые официанты. Но в следующие три недели не приедет никто или почти никто. В основном люди, поднимающиеся наверх, обедают, а потом снова спускаются вниз. Они с Жаком и один официант легко с этим справятся. – Здесь уже был официант до того, как приехал Гюстав, не так ли? – спросил Пуаро. – Ну да, действительно, только плохой официант. Ни мастерства, ни опыта. Совсем никакого класса. – Как долго он здесь пробыл до того, как его сменил Гюстав? – Всего несколько дней – в середине недели. Естественно, его уволили. Мы не удивились. Это должно было случиться. – Он не жаловался на несправедливость? – поинтересовался Пуаро. – О нет, напротив, уехал очень тихо. В конце концов, чего он мог ожидать? Это гостиница высокого класса. Здесь должно быть соответствующее обслуживание. Пуаро кивнул и спросил: – Куда он уехал? – Вы имеете в виду Робера? – Кухарка пожала плечами: – Наверняка вернулся в то неизвестное кафе, из которого приехал. – Он спустился вниз на фуникулере? Она с любопытством взглянула на него: – Естественно, месье. Каким еще путем можно отсюда уехать? – Кто-нибудь видел, как он уехал? – спросил Пуаро. Оба, муж и жена, уставились на него. – Ах! Неужели вы думаете, что кто-нибудь выходит проводить такого неумеху и что ему устраивают грандиозные проводы? Все заняты своими делами. – Вот именно, – заметил сыщик. Он медленно пошел прочь, глядя вверх, на здание над ним. Большая гостиница, и только одно ее крыло в настоящее время открыто. В других крыльях много комнат, запертых и с закрытыми ставнями, куда вряд ли кто-нибудь заходит… Эркюль Пуаро свернул за угол гостиницы и чуть не столкнулся с одним из картежников – с тем, у которого было бледное лицо и светлые глаза. Эти глаза без всякого выражения смотрели на бельгийца. Только губы слегка изогнулись, показывая зубы, словно у злобного коня. Пуаро прошел мимо него и пошел дальше. Впереди виднелась фигура – высокая грациозная фигура мадам Грандье. Сыщик слегка ускорил шаг и догнал ее. – Эта авария фуникулера, так неприятно, – сказал он. – Надеюсь, мадам, вам она не доставила неудобств? – Мне это безразлично, – ответила она. Ее голос был очень низким – звучное контральто. Не глядя на Пуаро, она свернула в сторону и вошла в гостиницу через маленькую боковую дверь. V Эркюль Пуаро рано лег спать и проснулся где-то после полуночи. Кто-то пытался открыть замок его двери. Он сел, включил свет. В тот же момент замок уступил усилиям и дверь распахнулась. Там стояли три человека, три картежника. Пуаро показалось, что они слегка пьяны. На их лицах было глуповатое, но злобное выражение. Он заметил, как блеснули лезвия бритв. Крупный плотный мужчина вышел вперед и прорычал: – Священная свинья детектив! Ба! И он разразился потоком ругательств. Все трое угрожающе надвигались на беззащитного человека, лежащего в постели. – Мы его порежем, парни. Да, лошадки? Мы порежем физиономию месье Пуаро. Сегодня ночью он будет не первым… Они приближались упорно, целеустремленно, лезвия сверкали… И тут раздался голос, который произнес с резким заокеанским выговором: – Руки вверх, ребята. Я стреляю очень хорошо. Человек нажал на спуск. Пуля просвистела мимо уха крупного мужчины и застряла в деревянной оконной раме. Три пары рук поспешно поднялись вверх. – Можно вас побеспокоить, месье Пуаро? – сказал Шварц. Сыщик с быстротой молнии спрыгнул с кровати, подобрал блестящие лезвия и провел рукой по телам трех мужчин, дабы убедиться, что они не вооружены. – А теперь шагом марш! Дальше по коридору есть большой шкаф. В нем нет окна. Как раз то, что нужно. Американец отвел их к шкафу и запер на ключ. Потом обернулся к Пуаро и произнес голосом, срывающимся от удовольствия: – Разве это не показательно? Знаете, месье Пурье, в Фаунтин-Спрингз некоторые смеялись надо мной, когда я сказал, что собираюсь взять с собой за границу оружие. «Куда, по-твоему, ты едешь? – спрашивали они. – В джунгли?» Ну, сэр, теперь я могу сказать, что смеюсь последним. Вы когда-нибудь видели такую неприятную шайку бандитов? – Мой дорогой мистер Шварц, – ответил Пуаро, – вы появились как раз вовремя. На этой сцене могла разыграться драма! Я в большом долгу перед вами. – Не стоит благодарности… Куда мы теперь пойдем? Нам следует сдать этих парней полиции, а именно этого мы и не можем сделать! Запутанная ситуация… Может быть, нам лучше посоветоваться с управляющим? – Ах, с управляющим, – сказал Пуаро. – Думаю, сначала мы посоветуемся с официантом Гюставом, он же инспектор Друэ. Да, официант Гюстав в действительности детектив. Шварц уставился на него: – Так вот почему они это сделали! – Кто и что сделал? – Эта банда мошенников напала на вас вторым. Они уже порезали Гюстава. – Что?! – Пойдемте со мной. Доктор сейчас им занимается. Друэ жил в маленькой комнатке на верхнем этаже. Доктор Лутц, в халате, бинтовал лицо раненого. Когда они вошли, он повернул голову: – А! Это вы, мистер Шварц? Неприятное дело… Какие-то мясники! Просто бесчеловечные чудовища! Друэ лежал неподвижно и тихо стонал. – Ему грозит опасность? – спросил Шварц. – Он не умрет, если вы это имеете в виду. Но ему нельзя говорить, и никаких волнений. Я забинтовал раны, так что риска инфекции нет. Трое мужчин вместе вышли из комнаты, и Шварц спросил у Пуаро: – Вы сказали, что Гюстав – сотрудник полиции? Бельгиец кивнул. – Но что он делал здесь, в Роше-Неж? – Он занимался слежкой за очень опасным преступником. Пуаро в нескольких словах объяснил ситуацию. – Марраско? – переспросил доктор Лутц. – Я читал об этом деле в газете. Мне очень хотелось бы познакомиться с этим человеком. Здесь есть какое-то большое отклонение от нормы! Мне бы хотелось узнать подробности его детства. – Что касается меня, – сказал Эркюль Пуаро, – я хотел бы знать, где он находится в данную минуту. – Разве он не один из тех троих, которых мы заперли в шкафу? – спросил Шварц. Пуаро ответил недовольным тоном: – Это возможно, да, но я не уверен… у меня есть идея… Он умолк, глядя вниз, на ковер. Тот был светло-коричневого цвета, и на нем виднелись ржаво-красные отметины. – Следы, – произнес Пуаро. – Кто-то наступил на кровь и оставил кровавые следы; по-моему, они ведут из нежилого крыла гостиницы. Пойдем, нам надо спешить! Они последовали за ним, через вращающуюся дверь, потом прошли по тускло освещенному пыльному коридору. Свернули за угол, все еще следуя отпечаткам на ковре, которые привели их к полуоткрытой двери. Пуаро толчком распахнул дверь и вошел. И резко вскрикнул от ужаса. Это была спальня. Постель смята, на столе поднос с едой. Посередине на полу лежал труп мужчины. Он был чуть выше среднего роста, и на него напали с невероятной яростью и жестокостью. На его руках и груди виднелась дюжина ран, а голова и лицо превратились в сплошное месиво. У Шварца вырвалось сдавленное восклицание, и он отвернулся; казалось, его сейчас стошнит. Доктор Лутц что-то в ужасе воскликнул по-немецки. – Кто этот человек? Кто-нибудь знает? – слабым голосом произнес Шварц. – Мне кажется, – произнес Пуаро, – что он был известен здесь под именем Робера, довольно неумелого официанта… Лутц подошел ближе, наклонился над телом. Потом показал пальцем. К груди мертвого человека была приколота бумажка. На ней чернилами было нацарапано несколько слов: «Марраско больше не будет убивать и больше не ограбит своих друзей!» – Марраско? – с трудом повторил Шварц. – Так это Марраско! Но что привело его сюда, в такое удаленное место? И почему вы говорите, что его зовут Робер? – Он находился здесь под видом официанта, – ответил Пуаро, – и, по всем отзывам, был очень плох в этой роли. Настолько плох, что никто не удивился, когда его уволили. Он уехал – предположительно вернулся в Андерматт. Но никто не видел, как он уезжал. Лутц своим громким голосом медленно спросил: – И что, по-вашему, произошло? – Думаю, здесь мы видим объяснение тревожного выражения на лице управляющего гостиницей, – ответил Пуаро. – Должно быть, Марраско предложил ему большую взятку за то, что тот позволил ему прятаться в неиспользуемой части гостиницы… – И задумчиво прибавил: – Но управляющему это не нравилось. О нет, ему это совсем не нравилось. – И Марраско продолжал жить в этом пустом крыле, и никто, кроме управляющего, об этом не знал? – По-видимому, да. Это вполне возможно, знаете ли. – А почему его убили? – спросил доктор Лутц. – И кто его убил? – Это же просто! – воскликнул Шварц. – Он должен был разделить деньги с членами банды. И не сделал этого. Обманул их. Он приехал сюда, в это удаленное место, чтобы отсидеться немного. Думал, что здесь его уж никак не станут искать. Но ошибся. Каким-то образом они узнали об этом и выследили его. – Американец носком туфли дотронулся до мертвого тела. – И свели с ним счеты – таким образом. – Да, это была не совсем такая встреча, как мы думали, – пробормотал Эркюль Пуаро. – Эти «как» и «почему» могут быть очень интересными, – раздраженно произнес доктор Лутц, – но меня волнует наше нынешнее положение. Здесь у нас мертвец. У меня на руках больной, а количество лекарств ограничено. И мы отрезаны от мира! На какой срок? – И трое убийц, запертых в шкафу! – прибавил Шварц. – Вот что я назвал бы интересной ситуацией. – Что же нам делать? – поинтересовался доктор Лутц. – Во-первых, мы найдем управляющего, – ответил Пуаро. – Он не преступник – просто человек, жадный до денег. И к тому же трус. Он сделает все, что мы ему скажем. Мой добрый друг Жак или его жена обеспечат нас веревкой. Трех наших преступников следует поместить туда, где мы сможем их надежно охранять, пока не придет помощь. Я думаю, что автоматический пистолет мистера Шварца поможет нам осуществить любые планы, которые мы придумаем. – А я? – спросил Лутц. – Что делать мне? – Вы, доктор, – серьезно заявил Пуаро, – сделаете все, что в ваших силах, для раненого. Остальные будут нести непрерывную вахту – и ждать. Больше мы ничего не можем сделать. VI Только через три дня, ранним утром, перед гостиницей появилась группка людей. И именно Эркюль Пуаро широко распахнул перед ними входную дверь: – Добро пожаловать, старина. Месье Лемантёй, комиссар полиции, обеими руками обхватил Пуаро: – Ах, друг мой, как я рад вас приветствовать! Какие ошеломляющие события, какие чувства вам пришлось пережить… А мы, внизу… наша тревога, наши страхи… ничего не знаем, всего опасаемся. Ни радио, никаких средств связи. Использовать гелиограф – это была гениальная находка с вашей стороны. – Нет-нет. – Пуаро постарался принять скромный вид. – В конце концов, когда человеческие изобретения терпят неудачу, приходится снова обращаться к природе. На небе всегда есть солнце… Маленький отряд вошел в гостиницу. Лемантёй сказал: – Нас не ждут? – Его улыбка была немного мрачноватой. Пуаро тоже улыбнулся: – О нет! Считается, что фуникулер еще не отремонтировали. Комиссар с чувством произнес: – Ах, это великий день! Вы думаете, сомнений нет? Это действительно Марраско? – Это Марраско, несомненно. Пойдем со мной. Он поднялись по лестнице. Дверь открылась, вышел Шварц в своем халате и изумленно уставился на новых людей. – Я услышал голоса, – объяснил он. – Что это значит? Эркюль Пуаро высокопарно ответил: – Помощь пришла! Идите с нами, месье. Это великий момент. Он начал подниматься по следующему лестничному пролету. – Вы идете к Друэ? – спросил Шварц. – Как он себя чувствует, кстати? – Доктор Лутц вчера вечером говорил, что он идет на поправку. Они подошли к двери в комнату Друэ. Пуаро распахнул ее и объявил: – Вот ваш дикий вепрь, джентльмены. Берите его живым и проследите, чтобы ему не удалось уйти от гильотины. Лежащий в постели человек, со все еще забинтованным лицом, вскочил. Но полицейские схватили его за руки и не дали ему пошевелился. Шварц закричал в изумлении: – Но это же официант Гюстав… то есть инспектор Друэ! – Да, это Гюстав, но это не Друэ. Друэ был первым официантом, по имени Робер, которого заперли в необитаемой части гостиницы и которого Марраско убил в ту ночь, когда на меня напали. VII За завтраком Пуаро мягко объяснял сбитому с толку американцу: – Понимаете, есть некоторые вещи, которые человек знает и в которых он уверен благодаря своей профессии. Например, человек знает разницу между детективом и убийцей! Гюстав не был официантом – это я сразу же заподозрил, – но он также не был и полицейским. Я всю жизнь имел дело с полицейскими, и я знаю. Он мог бы сойти за детектива для дилетанта, но не для того, кто сам полицейский. И поэтому я сразу же заподозрил его. В тот вечер я не стал пить свой кофе. Я его вылил. И поступил мудро. Поздно вечером в мою комнату кто-то вошел, вошел уверенно, как человек, который знает, что хозяин комнаты усыплен снотворным и можно спокойно ее обыскать. Он просмотрел мои вещи и нашел письмо в бумажнике, где я его оставил специально для него! На следующее утро Гюстав пришел в мою комнату с кофе. Он приветствовал меня по имени и играл свою роль очень уверенно. Но был встревожен, ужасно встревожен, потому что полиция каким-то образом напала на его след! Полиция узнала, где он, а это для него ужасная катастрофа. Это срывает все его планы. Он пойман здесь, как крыса в ловушке. – Чертовски глупо было вообще сюда приезжать! – воскликнул Шварц. – Зачем он это сделал? – Это не так глупо, как вам кажется, – мрачно ответил Пуаро. – Ему было необходимо срочно найти уединенное место, вдали от всего мира, где он мог бы встретиться с одним человеком и где могли произойти определенные события. – Какого человека? – Доктора Лутца. – Доктора Лутца? Он тоже преступник? – Доктор Лутц – это действительно доктор Лутц, но он не невропатолог и не психоаналитик. Он хирург, мой друг, хирург – специалист по операциям на лице. Вот почему он должен был встретиться здесь с Марраско. Он сейчас беден, его выгнали из его страны. Ему предложили огромные деньги за то, что он встретится здесь с человеком и изменит его внешность при помощи своего искусства. Возможно, доктор Лутц догадывался, что этот человек – преступник. Но если и так, он закрыл на это глаза. Поймите, они не посмели рисковать и отправиться в частную лечебницу в каком-нибудь зарубежном государстве. Нет, это место наверху, куда никто не приезжает до начала сезона, кроме случайных посетителей, где управляющий нуждается в деньгах и его можно подкупить, было идеальным. Но, как я сказал, все пошло не так. Марраско предали. Те три человека, его телохранители, которые должны были встретить его здесь и охранять, еще не прибыли, но Марраско действовал без промедления. Офицер полиции, который изображал официанта, был похищен, и Марраско занял его место. Банда устроила аварию на фуникулере – это был лишь вопрос времени. На следующий вечер Друэ убили, а к его трупу прикололи записку. Они надеялись, что к тому времени, как связь с миром восстановят, его похоронят как Марраско. Доктор Лутц сделал операцию, не откладывая. Но одного человека нужно было заставить замолчать – Эркюля Пуаро. Поэтому бандитов послали напасть на него. Благодарю вас, мой друг… Сыщик грациозно поклонился Шварцу, который сказал: – Значит, вы действительно Эркюль Пуаро? – Несомненно. – И вас ни на минуту не обманул труп? Вы все время знали, что он – не Марраско? – Конечно. – Почему же вы не сказали? Лицо Эркюля Пуаро внезапно стало суровым. – Потому что я хотел быть совершенно уверен, что передам настоящего Марраско полиции. И он пробормотал себе под нос: – Поймать живым дикого эриманфского вепря… Подвиг пятый Авгиевы конюшни I – Ситуация крайне деликатная, месье Пуаро. Легкая улыбка промелькнула на губах знаменитого сыщика. Он чуть было не ответил: «Как обычно!», но вместо этого придал своему лицу выражение проницательности и сдержанности, характерное для врача у постели больного. Сэр Джордж Конуэй продолжал авторитетно говорить. Фразы легко слетали с его губ: крайняя деликатность позиции правительства, интересы публики, солидарность партии, необходимость выступить единым фронтом, власть прессы, благосостояние страны… Все это звучало хорошо – и ничего не значило. Эркюль Пуаро почувствовал знакомое напряжение челюстей, когда хочется зевнуть, но вежливость не позволяет. Иногда он ощущал то же самое, когда читал отчеты о парламентских дебатах. Но тогда не было необходимости сдерживать зевок. Пуаро собрался с силами, чтобы терпеливо выслушать собеседника. В то же время он чувствовал симпатию к сэру Джорджу Конуэю. Этот человек явно хотел поведать ему о чем-то – и столь же очевидно утратил искусство просто излагать свои мысли. Слова стали для него средством маскировать факты, а не подавать их. Он был адептом искусства полезной фразы, то есть фразы, которая несет утешение слуху, но совершенно лишена смысла. Слова лились и лились, лицо бедного сэра Джорджа сильно покраснело. Он бросил отчаянный взгляд на другого мужчину, сидящего во главе стола, и этот мужчина пришел на помощь. – Ладно, Джордж, – сказал Эдуард Ферриер. – Я ему расскажу. Эркюль Пуаро перевел взгляд с министра внутренних дел на премьер-министра. Его очень интересовал Эдуард Ферриер, и этот интерес в нем пробудила случайная фраза одного восьмидесятидвухлетнего старика. Профессор Фергюс Маклауд, закончив рассуждать на тему химической сложности осуществления приговора убийце, на мгновение затронул политику. После ухода от дел прославленного и любимого Джона Хэммета (теперь лорда Корнуорти) его зятя, Эдуарда Ферриера, попросили сформировать кабинет. Для политика он был молодым человеком, ему не было и пятидесяти лет. Профессор Маклауд сказал: «Ферриер когда-то был моим студентом. Он человек надежный». Больше он ничего не сказал, но Эркюлю Пуаро это говорило о многом. Если сам Маклауд назвал человека надежным, это свидетельствовало о личности, по сравнению с которой никакой энтузиазм общественности и прессы не имел значения. Правда, эта оценка совпадала с оценкой общества. Эдуард Ферриер считался надежным. Именно так – не блестящим, не великим, не особенно красноречивым оратором, не хорошо образованным человеком; он был надежным человеком, воспитанным в рамках традиций, человеком, женившимся на дочери Джона Хэммета, который был правой рукой Джона Хэммета и на которого можно положиться. Под его руководством политика страны будет следовать традиции Джона Хэммета. Ибо Джон Хэммет был особенно дорог народу и прессе Англии. Он являлся олицетворением всех качеств, которые дороги англичанам. Люди говорили о нем: «Чувствуется, что Хэммет честен». Ходили анекдоты о простоте его семейной жизни, о его любви к работе в саду. Аналогом трубки Болдуина и зонтику Чемберлена был дождевик Джона Хэммета. Он всегда носил его, это потрепанное одеяние. Оно служило символом – английского климата, предусмотрительности расы англичан, их привязанности к старым вещам. Более того, Джон Хэммет был оратором, в своей грубовато-добродушной британской манере. Его речи, произнесенные спокойно и серьезно, содержали те простые сентиментальные клише, которые так глубоко укоренились в сердце англичан. Иностранцы иногда критиковали их как лицемерные и невыносимо благородные. Джон Хэммет ни в коем случае не возражал против благородства – в спортивном, несколько насмешливом духе привилегированной частной школы. Более того, он был человеком приятной внешности, высоким, прямым, со светлыми волосами и очень яркими голубыми глазами. Его мать была датчанкой, а сам он много лет служил первым лордом Адмиралтейства, откуда появилось его прозвище Викинг. Когда в конце концов слабое здоровье заставило его отдать бразды правления, все ощутили глубокое беспокойство. Кто станет его преемником? Блестящий лорд Чарльз Делафилд? (Слишком блестящий – Англия не нуждалась в блестящих политиках.) Айвен Уиттлер? (Человек такого сорта мог вообразить себя диктатором, а нам в нашей стране не нужны диктаторы, большое спасибо.) Поэтому все вздохнули с облегчением, когда в должность вступил спокойный Эдуард Ферриер. Он был в порядке. Его учил Старик, он женился на дочери Старика. По классическому британскому выражению, Ферриер «продолжит в том же духе». Теперь Эркюль Пуаро рассматривал спокойного смуглолицего человека с низким, приятным голосом. Худой, темноволосый, на вид усталый. – Возможно, месье Пуаро, – говорил Эдуард Ферриер, – вам знаком еженедельник под названием «Экс-рей ньюс»? – Я его просматривал, – признался сыщик, слегка краснея. – Тогда вы более или менее знаете, из чего он состоит, – продолжал премьер-министр. – Из почти клеветнических материалов. Колкие статьи, намекающие на сенсационные тайные истории. Некоторые из них говорят правду, некоторые безвредны, но все составлены в скандальном духе. Иногда… – Он помолчал, потом произнес слегка изменившимся голосом: – Иногда даже более того. Эркюль Пуаро молчал. Ферриер продолжил: – Уже в течение двух недель появляются намеки на скорую публикацию материала о первоклассном скандале в «самых высших кругах». «Потрясающие разоблачения коррупции и злоупотребления служебным положением». Пуаро пожал плечами: – Обычная уловка. Когда печатают эти разоблачения, они, как правило, вызывают разочарование у любителей сенсаций. – Эти их не разочаруют, – сухо произнес Ферриер. – Значит, вам известно, что это будет за разоблачение? – спросил сыщик. – И довольно точно. Эдуард Ферриер на минуту замолчал, потом начал говорить. Тщательно, методично он обрисовал эту историю. История выглядела некрасивой. Обвинения в бессовестном крючкотворстве, фальсификации акций, нецелевом использовании значительной доли партийных фондов. Обвинения были направлены в адрес бывшего премьер-министра, Джона Хэммета. Его рисовали бесчестным негодяем, который предал доверие и использовал свое положение для того, чтобы создать для себя большое личное состояние. Тихий голос премьер-министра наконец умолк. Министр внутренних дел, застонав, выпалил, брызгая слюной: – Это чудовищно – чудовищно! Этого человека, Перри, редактора этой газетенки, следует расстрелять! – Эти так называемые разоблачения должны напечатать в «Экс-рей ньюс»? – спросил Эркюль Пуаро. – Да. – Какие шаги вы намереваетесь предпринять в связи с этим? Ферриер медленно произнес: – Это персональная атака на Джона Хэммета. Ему предстоит подать на газету в суд за клевету. – Он это сделает? – Нет. – Почему? – Вероятно, газета только к этому и стремится, – ответил Ферриер. – Они получат колоссальную рекламу. Их защита будет строиться на добросовестном толковании и на том, что их заявления – правда. Все это в мельчайших подробностях будет рассматриваться в ярком свете прожекторов. – И все же, если это дело повернется против них, они понесут огромный ущерб. – Оно, возможно, не повернется против них, – медленно произнес Ферриер. – Почему? Сэр Джордж чопорно произнес: – Я действительно считаю, что… Но премьер-министр уже заговорил снова: – Потому, что то, что они собираются опубликовать, – правда. У сэра Джорджа Конвея вырвался стон ярости от такой непарламентской откровенности. – Эдуард, дорогой мой, – вскричал он. – Мы, конечно, не признаем… Тень улыбки пробежала по усталому лицу Ферриера. – К несчастью, Джордж, бывают случаи, когда нужно сказать голую правду. Этот случай – один из них. – Вы понимаете, месье Пуаро, – воскликнул сэр Джордж, – все это строго между нами. Ни одного слова… Ферриер перебил его: – Месье Пуаро это понимает. – И медленно продолжил: – А вот чего он, возможно, не понимает: все будущее Народной партии поставлено на карту. Джон Хэммет, месье Пуаро, и был Народной партией. Он выступал за то, что она олицетворяет для английского народа, – за Порядочность и Честность. Никто никогда не считал нас выдающейся партией. Мы допускали промахи и ошибки. Но мы выступали за сохранение традиций, а также за основополагающую честность. Наша катастрофа вот в чем: человек, являвшийся нашим номинальным главой, честный человек из народа в полном смысле этого слова, оказывается, был одним из самых больших мошенников этого поколения. У сэра Джорджа вырвался еще один вздох. – А вы ничего не знали об этом? – спросил Пуаро. Снова на измученном лице премьер-министра промелькнула улыбка. – Возможно, вы не поверите мне, месье Пуаро, но, как и все остальные, я оставался в полном неведении. Я никогда не понимал странного, сдержанного отношения моей жены к отцу. Теперь понимаю. Она знала сущность его характера. Он сделал паузу, потом сказал: – Когда правда начала выходить наружу, я пришел в ужас – и не поверил в это. Мы настояли на отставке моего тестя под предлогом слабого здоровья и принялись за работу – разгребать грязь, если можно так выразиться. – Авгиевы конюшни! – простонал сэр Джордж. Пуаро вздрогнул. – Эта задача, боюсь, для нас подобна подвигу Геракла, – сказал Ферриер. – Когда факты обнародуют, волна реакции на них захлестнет всю страну. Правительство рухнет. Будут всеобщие выборы, и, по всей вероятности, Эверхард и его партия вернутся к власти. А вы знаете политику Эверхарда. – Подстрекатель, настоящий подстрекатель, – пролепетал сэр Джордж. – У Эверхарда есть способности, – мрачно произнес Ферриер, – но он безрассуден, агрессивен и совершенно бестактен. Его сторонники нерешительны и некомпетентны – это будет практически диктатура. Эркюль Пуаро кивнул. – Если б только все это можно было замять… – жалобно произнес сэр Джордж. Пуаро медленно покачал головой. Это движение означало поражение. – Вы ведь не считаете, что это можно замять? – спросил он. – Я послал за вами, месье Пуаро, – сказал Ферриер, – потому что вы – наша последняя надежда. По моему мнению, это дело слишком большое и слишком много людей о нем знает, чтобы его можно было скрыть. Единственные два способа, доступные нам, – это, говоря откровенно, применение силы или подкупа, но они не позволяют надеяться на успех. Министр внутренних дел сравнил наши неприятности с чисткой авгиевых конюшен. Для этого, месье Пуаро, нужен напор реки в половодье, разрушительное воздействие великих сил природы, нечто, фактически равное чуду. – Здесь действительно необходим Геракл, – согласился Пуаро, кивая с довольным видом. И прибавил: – Вы помните, что меня зовут Эркюль? – Вы умеете творить чудеса, месье Пуаро? – спросил премьер-министр. – Вы ведь поэтому послали за мной, не так ли? Потому что считали, что умею? – Это правда… Я понял, что если можно найти спасение, то только при помощи какого-нибудь фантастического и совершенно необычного решения… – Пауза. – Но, возможно, месье Пуаро, вы смотрите на эту ситуацию с точки зрения этики? Джон Хэммет был мошенником – но легенда о нем не должна быть разрушена. Можем ли мы построить честный дом на бесчестном фундаменте? Я не знаю. Но знаю, что хочу попытаться. – Он внезапно горько улыбнулся: – Политик хочет остаться на своем посту – как обычно, из самых благородных побуждений. Эркюль Пуаро, встав, произнес: – Месье, мой опыт службы в полиции не позволил мне составить слишком высокое мнение о политиках. Если б Джон Хэммет сохранил свою должность, я и пальцем не пошевелил бы – даже мизинцем. Но о вас я кое-что знаю. Мне сказал человек – действительно великий человек, один из величайших ученых умов нашего времени, – что вы надежны. Я сделаю все, что смогу. Он поклонился и вышел из комнаты. – Ну что за дьявольское самомнение!.. – взорвался сэр Джордж. Но Эдуард Ферриер, по-прежнему с улыбкой, перебил его: – Это был комплимент. II По пути вниз Эркюля Пуаро перехватила высокая светловолосая женщина. – Пожалуйста, зайдите ко мне в гостиную, месье Пуаро, – сказала она. Он поклонился и последовал за ней. Женщина закрыла дверь, пригласила присесть и предложила сигарету. Сама она села напротив него и тихо произнесла: – Вы видели моего мужа, и он рассказал вам… о моем отце. Пуаро внимательно посмотрел на нее. Высокая леди, все еще красивая, лицо говорит об уме и характере. Миссис Ферриер была очень известной особой. Как жена премьер-министра, она, естественно, часто оказывалась в центре внимания, а как дочь своего отца пользовалась еще большей популярностью. Дагмара Ферриер слыла олицетворением идеала английской женственности. Преданная жена, любящая мать, разделяет любовь мужа к деревенской жизни. Интересуется только теми аспектами общественной жизни, которые считаются сферами, подходящими для женской деятельности. Одевается хорошо, но не нарочито модно. Большую часть времени посвящает участию в широкомасштабной благотворительной деятельности, инициировала особые программы помощи женам безработных. Ее уважал весь народ, и она была самым ценным достоянием Партии. – Должно быть, вы ужасно обеспокоены, мадам, – произнес Эркюль Пуаро. – О, вы даже не представляете себе, до какой степени. Много лет я с ужасом ждала – чего-то… – Вы понятия не имели о том, что происходит в действительности? Она покачала головой: – Нет, ни малейшего. Я только знала, что мой отец не такой, каким его все считают. Я понимала, с самого детства, что он… мошенник. – В ее низком голосе звучала горечь. – Из-за того, что Эдуард женился на мне, он может потерять все. – У вас есть враги, мадам? – тихо спросил Пуаро. Она удивленно посмотрела на него: – Враги? Не думаю. – А я думаю – есть… – задумчиво произнес сыщик. – У вас есть мужество, мадам? Развернута большая кампания – против вашего мужа и против вас самой. Вы должны быть готовы защищаться. – Но для меня это не имеет значения! – воскликнула миссис Ферриер. – Важно только то, что касается Эдуарда! – Одно включает второе, – возразил Пуаро. – Помните, мадам, вы – жена Цезаря. Он увидел, как женщина побледнела, затем подалась вперед и спросила: – Что именно вы пытаетесь мне сказать? III Перси Перри, редактор «Экс-рей ньюс» – маленький человечек, похожий на хорька, – сидел за своим письменным столом и курил. – Мы смешаем их с грязью, это точно, – сказал он мягким, маслянистым голосом. – Чудненько, чудненько! Вот увидишь! Его заместитель, худой юноша в очках, смущенно спросил: – Вы не боитесь? – Что ко мне подошлют убийцу? У них не хватит смелости. Да и это их не спасет. Учитывая, что мы выходим в свет и в нашей стране, и на континенте, и в Америке… – Они, наверное, попали в очень тяжелое положение. Разве они ничего не предпримут? – Пришлют кого-нибудь умаслить нас… Раздался звонок. Перси Перри взял трубку: – Кто, вы говорите? Хорошо, пусть войдет. Он положил трубку и ухмыльнулся: – Они подключили к этому делу того манерного бельгийского детектива. Сейчас он придет, чтобы выполнить свое задание. Хочет знать, не согласимся ли мы сотрудничать. Вошел Эркюль Пуаро. Он был безупречно одет, с белой камелией в петлице. – Рад познакомиться с вами, месье Пуаро, – сказал Перси Перри. – Заехали по дороге на королевскую трибуну в Аскоте?[16 - А с к о т – местечко в 40 км от Лондона, где ежегодно проходят престижнейшие Королевские скачки, которые традиционно посещает весь высший свет Англии.] Нет? Я ошибся? – Я польщен, – ответил Пуаро. – Человек надеется хорошо выглядеть. Это еще важнее, – он окинул невинным взглядом лицо редактора и его довольно неопрятную одежду, – когда у него мало преимуществ от природы. – О чем вы хотели со мной поговорить? – коротко спросил Перри. Пуаро подался вперед, похлопал его по колену и произнес с широкой улыбкой: – Шантаж. – Что вы хотите этим сказать, черт возьми? Какой шантаж? – Я слышал – мне принесла это на хвосте птичка, – что в некоторых случаях вы были готовы вот-вот опубликовать определенные, в высшей степени компрометирующие сведения в вашей высокодуховной газете. Затем ваш банковский счет вырастал на приятную небольшую сумму, и после этого сведения не публиковались. – Пуаро откинулся назад и удовлетворенно кивнул. – Вы понимаете, что ваше предложение граничит с клеветой? Сыщик уверенно улыбнулся: – Уверен, что вы не обидитесь. – А я обижаюсь! Что касается шантажа, нет никаких доказательств, что я когда-либо кого-то шантажировал. – Нет-нет, я в этом совершенно уверен. Вы меня неправильно поняли. Я вам не угрожал. Я готовился задать простой вопрос. Сколько? – Я не знаю, о чем вы говорите, месье Пуаро. – Дело национального значения, месье Перри. Они обменялись многозначительными взглядами. – Я реформатор, месье Пуаро, – сказал Перри. – Я хочу очистить политику. Я против коррупции. Вы знаете, в каком состоянии политика в нашей стране? Авгиевы конюшни, не больше и не меньше. – Подумать только! – воскликнул Пуаро. – Вы тоже произнесли эту фразу. – И чтобы вычистить эти конюшни, – продолжал редактор, – необходимо великое очистительное наводнение общественного мнения. Маленький бельгиец встал и сказал: – Я аплодирую вашим чувствам. – И прибавил: – Жаль, что вы не нуждаетесь в деньгах. – Погодите минуту, – поспешно возразил Перси Перри, – я этого не говорил… Но Эркюль Пуаро уже вышел за дверь. Позже он оправдывал дальнейшие события тем, что не любит шантажистов. IV Эверит Дэшвуд, веселый молодой сотрудник газеты «Бранч», любовно похлопал Эркюля Пуаро по спине и сказал: – Грязь бывает разная, приятель. Моя грязь – чистая, вот и всё. – Я не говорил, что вы на одном уровне с Перси Перри. – Чертов кровопийца… Он грязное пятно на нашей профессии. Мы все выступили бы против него, если б могли. – Случилось так, – объяснил Эркюль Пуаро, – что в данный момент мне поручено замять политический скандал. – Чистите авгиевы конюшни, а? – спросил Дэшвуд. – Вам это не по силам, приятель. Единственная надежда – направить Темзу в другое русло и смыть здание парламента. – Вы циничны, – сказал сыщик, качая головой. – Я знаю свет, вот и всё. – Вы, – сказал Пуаро, – именно тот человек, которого я ищу. Вы склонны к безрассудству, вы молодец, вам нравится все необычное. – И если вы правы?.. – Мне надо осуществить один небольшой план. Если мои идеи верны, то раскроется сенсационный заговор. Он станет сенсацией именно для вашей газеты. – Идет, – радостно отозвался Дэшвуд. – Речь пойдет об оскорбительном заговоре против одной женщины. – Еще лучше. Материал с сексуальным подтекстом всегда пользуется успехом. – Тогда садитесь и слушайте. V Ходили разговоры. В пабе «Гусь и перья» в Литтл-Уилмингтоне беседовали посетители. – Ну, я этому не верю. Джон Хэммет, он всегда был честным человеком, это точно. Не таким, как некоторые из этих политиков. – Так говорят обо всех мошенниках – до того, как их разоблачат. – Говорят, он сделал тысячи фунтов на нефтяном бизнесе в Палестине. Просто мошенническая сделка. – Все они одним миром мазаны. Грязные мошенники, все подряд. – Об Эверхарде такого не скажешь. Он представитель старой школы. – Да, но я не могу поверить, что Джон Хэммет способен на такое. Нельзя верить всему, что пишут газеты. – Жена Ферриера – дочь Джона Хэммета. Вы видели, что там пишут о ней? Они читали и перечитывали захватанный руками экземпляр «Экс-рей ньюс». «Жена Цезаря? Мы слышали, что одна леди-политик из очень высоких кругов была замечена недавно в странном окружении. Вместе со своим жиголо. Ох, Дагмара, Дагмара, как вы могли так согрешить?» Чей-то хриплый голос медленно произнес: – Миссис Ферриер не из таких. Жиголо? Один из этих паршивых итальяшек… Второй голос возразил: – С женщинами никогда нельзя знать наверняка. Они на все способны, если хотите знать мое мнение. VI Ходили разговоры. – Но, дорогой, я лично этому верю. Наоми слышала об этом от Пола, а ему сказал Энди. Она совершенно порочная женщина. – Но она всегда была такой немодно одетой и благопристойной и открывала благотворительные базары… – Всего лишь маскировка, дорогой. Говорят, она нимфоманка. Это всё описывали в «Экс-рей ньюс». О, не так прямо, но можно прочесть между строк. Не знаю, откуда они узнаю?т такие вещи… – Что ты думаешь обо всем этом политическом скандале? Говорят, ее отец украл фонды Партии… VII Ходили разговоры. – Мне неприятно об этом думать, это факт, миссис Роджерс. Я хочу сказать, что всегда считала миссис Ферриер очень хорошей женщиной. – Вы думаете, все эти ужасные слухи – правда? – Как я уже сказала, мне неприятно так о ней думать. Она только в прошлом июне открывала базар в Пелчестере. Я стояла от нее так близко, как сейчас от этого дивана. И у нее была такая приятная улыбка… – Да, но я говорю, что нет дыма без огня. – Ну, разумеется, это правда… О господи, кажется, никому нельзя верить! VIII Эдуард Ферриер, с бледным, напряженным лицом, сказал Пуаро: – Эти нападки на мою жену! Они оскорбительны, совершенно оскорбительны! Я подам в суд на эту грязную газетенку. – Я не советую вам этого делать, – ответил Эркюль Пуаро. – Но эту грязную ложь нужно остановить. – Вы уверены, что это ложь? – Да, черт вас побери! Пуаро слегка склонил голову к плечу: – Что говорит ваша жена? На мгновение показалось, что Ферриер неприятно поражен. – Она говорит, что лучше не обращать внимания… Но я не могу так поступить, ведь о ней все говорят. – Да, все говорят, – ответил Эркюль Пуаро. IX А затем во всех газетах появилось маленькое объявление: «У миссис Ферриер случился легкий нервный срыв. Она уехала на отдых в Шотландию». Домыслы, слухи – точные сведения о том, что миссис Ферриер находится не в Шотландии и никогда не была в Шотландии. Истории, скандальные истории о том, где в действительности находится миссис Ферриер… И снова разговоры. – Я вам говорю, Энди ее видел. В этом ужасном месте! Она была пьяна или обкурена, с этим ужасным аргентинским жиголо, Рамоном. Вы его знаете! Еще разговоры. Миссис Ферриер сбежала с аргентинским танцовщиком. Ее видели в Париже, под действием наркотиков. Она уже много лет на наркотиках. И пьет как сапожник. Постепенно мнение благочестивой Англии, сначала недоверчиво отнесшейся к этим слухам, ожесточилось против миссис Ферриер. Кажется, что-то в этом есть! Не такая женщина должна быть женой премьер-министра. «Иезавель, вот она кто, ничем не лучше Иезавели!»[17 - И е з а в е л ь – в Библии (Третья и Четвертая Книга Царств) жена израильского царя Ахава, олицетворение разврата и идолопоклонства.] А потом появились снимки. Миссис Ферриер сфотографировали в Париже: она сидит, развалившись, в ночном клубе, ее рука фамильярно обнимает за плечи темноволосого, смуглолицего, порочного на вид молодого человека. Другие снимки: в полуодетом виде на пляже, голова лежит на плече этого бездельника жиголо… И подпись внизу: «Миссис Ферриер развлекается…» Через два дня на «Экс-рей ньюс» был подан иск по обвинению в клевете. X Дело со стороны обвинения было открыто сэром Мортимером Инглвудом, королевским адвокатом. Он держался с достоинством и был полон справедливого негодования. Миссис Ферриер пала жертвой бесчестного заговора, который может сравниться лишь со знаменитым «Делом об ожерелье королевы», знакомым читателям Александра Дюма. Тот заговор был устроен с целью опорочить королеву Марию-Антуанетту в глазах народа. Нынешний заговор также был затеян с целью дискредитировать благородную и добродетельную леди, которая занимала в этой стране положение жены Цезаря. Сэр Мортимер с горечью обвинял фашистов и коммунистов: и те и другие стремились подорвать демократию всевозможными несправедливыми обвинениями. Потом он перешел к опросу свидетелей. Первым был епископ Нортумбрии. Доктор Хендерсон, епископ Нортумбрии, был одним из самых известных фигур английской церкви, человек большой святости и цельности характера. Он отличался широтой взглядов, терпимостью и был замечательным проповедником. Его любили и почитали все, кто его знал. Он занял место для дачи свидетельских показаний и поклялся, что между упомянутыми датами миссис Эдуард Ферриер гостила во Дворце вместе с ним и его женой. Она так устала от своей деятельности на почве благотворительности, что ей порекомендовали хороший отдых. Ее визит держали в тайне, чтобы избежать внимания журналистов. Знаменитый врач выступил после епископа и подтвердил, что предписал миссис Ферриер отдых и полное отсутствие волнений. Местный доктор вслед за епископом дал показания и засвидетельствовал, что наблюдал за здоровьем миссис Ферриер во Дворце. Следующей вызвали свидетельницу Тельму Андерсен. В зале суда поднялся возбужденный шум, когда она заняла место свидетеля. Все сразу же заметили поразительное сходство этой женщины и миссис Эдуард Ферриер. – Ваше имя Тельма Андерсен? – Да. – Вы датская подданная? – Да. Я живу в Копенгагене. – И вы раньше работали там в кафе? – Да, сэр. – Расскажите нам, пожалуйста, своими словами, что произошло восемнадцатого числа прошлого марта. – К моему столику подошел джентльмен, английский джентльмен. Он сказал мне, что работает на английскую газету «Экс-рей ньюс». – Вы уверены, что он назвал именно эту газету, «Экс-рей ньюс»? – Да, уверена, потому что, видите ли, сперва я подумала, что это медицинская газета[18 - «Экс-рей» (англ. Х-Ray) – рентгеновские лучи, рентген.]. Но нет, это было не так. Затем он сказал мне, что есть одна английская киноактриса, которая хочет подобрать себе «дублершу», и что я как раз нужного типа. Я не часто хожу в кино и не узнала названное им имя, но он сказал мне, что она очень знаменита и что она нездорова и поэтому хочет, чтобы кто-то появлялся вместо нее в публичных местах, и за это она заплатит очень большие деньги. – Сколько денег предложил вам этот джентльмен? – Пятьсот фунтов в английской валюте. Сначала я не поверила – подумала, что это какой-то трюк, – но он заплатил мне сразу же половину денег. И тогда я предупредила на работе, что увольняюсь. Она продолжала рассказывать. Ее отвезли в Париж, обеспечили красивыми нарядами и дали «сопровождающего». Очень милый аргентинский джентльмен, очень уважительный, очень вежливый. Было ясно, что эта женщина получила большое удовольствие. Она летала в Лондон, и там смуглый кавалер Тельмы водил ее в определенные «ночные клубы». Она фотографировалась с ним в Париже. Некоторые из тех мест, где они побывали, признала она, были не совсем приятными… Скажем прямо, они не были респектабельными! И некоторые из снимков, они тоже были не очень хорошими. Но такие вещи, сказали ей, необходимы для «рекламы», а сам сеньор Рамон всегда проявлял к ней уважение. В ходе допроса Тельма заявила, что имя миссис Ферриер никогда не упоминалось и что она понятия не имеет, что она – та самая дама, которую Тельма должна была изображать. Она не хотела ничего плохого. Она узнала некоторые свои фотографии, которые ей показали, как сделанные в Париже и на Ривьере. Тельма Андерсен производила впечатление абсолютно честного свидетеля. Она явно была приятной, но немного глуповатой женщиной. Всем было очевидно, что она огорчена всей этой историей теперь, когда та стала ей понятна. Выступление защиты было неубедительным. Яростное отрицание того, что обвиняемые вели какие-то дела с Андерсен. Вышеупомянутые снимки принесли в лондонский офис, и их сочли подлинными. Заключительная речь сэра Мортимера вызвала энтузиазм. Он описал всю эту историю как подлый политический заговор с целью дискредитировать премьер-министра и его жену. Все симпатии должны быть на стороне несчастной миссис Ферриер. Приговор, заранее известный, зачитали под небывалые выражения одобрения. Ущерб оценили в огромную сумму. Когда миссис Ферриер, ее муж и отец покидали суд, их приветствовал одобрительный рев громадной толпы. XI Эдуард Ферриер тепло пожал руку Пуаро и сказал: – Благодарю вас, месье Пуаро, тысячу раз. Да, это прикончит «Экс-рей ньюс». Грязная газетенка. Они полностью уничтожены. Так им и надо – за то, что они состряпали этот мерзкий заговор против Дагмары, самого доброго существа на свете! Слава богу, что вам удалось разоблачить этот злобный шантаж. Что навело вас на мысль, что они используют двойника? – Это идея не нова, – напомнил ему Пуаро. – Данный прием был успешно применен в деле Жанны де ла Мотт, когда та играла роль Антуанетты[19 - Это неточность. Марию-Антуанетту при встречах с кардиналом де Роаном изображала Николь д’Олива, которая якобы от имени королевы попросила кардинала приобрести бриллиантовое колье, стоившее огромную сумму. Афера вызвала скандал, которым воспользовались противники монархии для дискредитации ненавистной королевы-австриячки.]. – Я знаю. Надо будет перечитать «Ожерелье королевы»… Но как вам удалось найти женщину, которую они наняли? – Я искал ее в Дании, и я нашел ее там. – Но почему в Дании? – Потому что бабушка миссис Ферриер была датчанкой и она сама внешне – типичная датчанка. Были и другие причины. – Сходство действительно поразительное… Какая дьявольская идея! Интересно, как этот крысеныш смог такое придумать? Пуаро улыбнулся: – Но это не он придумал. – Сыщик постучал себя пальцем по грудной клетке: – Я это придумал! Эдуард Ферриер изумленно уставился на него. – Я не понимаю. Что вы имеете в виду? Пуаро ответил: – Мы должны вернуться к истории еще более древней, чем даже история «Ожерелья королевы», – к очистке авгиевых конюшен. Геракл использовал реку, то есть одну из великих сил Природы. Перенесите эту историю в современность! Что является великой силой Природы? Секс, не так ли? Именно взгляд под углом секса продает истории, делает новости. Дайте людям скандал, связанный с сексом, и он привлечет их гораздо сильнее, чем просто политическое крючкотворство или подлог. Ну, вот в этом и заключалась моя задача! Сначала окунуть собственные руки в грязь, подобно Гераклу, чтобы построить дамбу, которая изменит течение этой реки. Один журналист, мой друг, помог мне. Он обшарил Данию и нашел подходящую женщину, чтобы осуществить перевоплощение. Он познакомился с ней и небрежно упомянул газету «Экс-рей ньюс» в надежде, что она запомнит название. Она запомнила. Итак, что произошло? Грязь, огромное количество грязи! Ее брызги запятнали жену Цезаря. Это гораздо интереснее всем, чем любой политический скандал. И в результате – развязка! Реакция! Добродетель реабилитирована! Чистая женщина оправдана! Огромная волна Романтики и Чувства пронеслась сквозь авгиевы конюшни. Если все газеты в стране теперь опубликуют известие о растрате Джона Хэммета, никто этому не поверит. Все сочтут это еще одним политическим заговором с целью дискредитировать правительство. Эдуард Ферриер глубоко вздохнул. На мгновение Эркюль Пуаро оказался под угрозой физического нападения, как никогда раньше за всю свою карьеру. – Моя жена! Вы посмели использовать ее… Вероятно, к счастью, сама миссис Ферриер вошла в этот момент в комнату. – Ну же, – сказала она. – Все ведь прошло хорошо. – Дагмара, ты знала, с самого начала? – Конечно, дорогой, – ответила миссис Ферриер и улыбнулась мягкой, материнской улыбкой преданной жены. – И ты мне ничего не сказала? – Но, Эдуард, ты никогда не позволил бы месье Пуаро это сделать. – Действительно, я не позволил бы!.. Дагмара улыбнулась: – Мы так и думали. – Мы? – Мы с месье Пуаро. Она улыбнулась ему и мужу и прибавила: – Я очень приятно провела время у дорогого епископа и теперь чувствую себя полной энергии. В следующем месяце меня хотят пригласить на церемонию спуска на воду линкора в Ливерпуле – думаю, это прибавит нам популярности. Подвиг шестой Стимфалийские птицы I Гарольд Уоринг впервые заметил их, когда они шли по тропинке от озера. Он сидел на террасе отеля. День был прекрасный, озеро – голубое, а солнце – сияющее. Гарольд курил трубку и чувствовал, что мир – очень хорошее место. Его политическая карьера складывалась удачно. В тридцатилетнем возрасте должностью помощника министра можно по справедливости гордиться. Писали, будто премьер-министр сказал кому-то, что «молодой Уоринг далеко пойдет». Естественно, Гарольд пребывал в приподнятом настроении. Жизнь представлялась ему в розовом свете. Он был молод, достаточно хорош собой, отличался первоклассным здоровьем и не был обременен романтичными связями. Уоринг решил провести отпуск в Герцословакии, чтобы сойти с проторенной дороги и по-настоящему отдохнуть от всех и всего. Отель на озере Стемпка, хоть и небольшой, оказался комфортабельным и не слишком переполненным. Его немногочисленными постояльцами были в основном иностранцы. Пока что единственными англичанами, кроме Уоринга, были пожилая миссис Райс и ее замужняя дочь, миссис Клейтон. Обе они понравились Гарольду. Элси Клейтон отличалась довольно старомодной красотой. Она очень мало красилась или обходилась совсем без макияжа, была мягкой и несколько застенчивой. Миссис Райс можно было назвать женщиной с характером. Высокая, с низким голосом и властными манерами, она обладала чувством юмора, и общаться с ней было приятно. Ее жизнь явно была тесно связана с жизнью дочери. Гарольд провел несколько приятных часов в обществе матери и дочери, но они не пытались его монополизировать, и их отношения оставались дружескими и необременительными. Другие постояльцы отеля не привлекли внимания Гарольда. Обычно это были пешие туристы или участники автобусных туров. Они останавливались на одну-две ночи, а затем ехали дальше. Он почти не замечал других гостей – до этого дня. Они очень медленно шли от озера по дорожке, и случилось так, что в тот самый момент, когда Гарольд обратил на них внимание, солнце скрылось за облаком. Он слегка вздрогнул. Потом уставился на них. Несомненно, было нечто странное в этих двух женщинах. У них были длинные крючковатые носы, как у птиц, а их лица, странно одинаковые, выглядели застывшими. На плечах у них развевались свободные плащи, хлопающие на ветру, подобно крыльям двух больших птиц. «Они действительно похожи на птиц, – сказал себе Гарольд и почти невольно прибавил: – Которые предвещают беду». Женщины подошли к террасе и прошли совсем рядом с ним. Они были немолоды, возможно, ближе к пятидесяти годам, чем к сорока, и большое сходство между ними явно выдавало в них сестер. Выражение их лиц было замкнутым. Проходя мимо Гарольда, они обе на мгновение остановили на нем свой взгляд. Это был странный, оценивающий взгляд, – почти нечеловеческий. Гарольда еще сильнее охватило ощущение чего-то зловещего. Он заметил руку одной из сестер, длинную, похожую на когтистую лапу… Хотя солнце снова вышло из-за тучи, он опять вздрогнул. И подумал: «Ужасные существа. Похожи на хищных птиц…» От этой игры воображения его отвлекла миссис Райс, которая вышла из отеля. Уоринг вскочил и придвинул ей кресло. Не поблагодарив его, она села и, как обычно, начала энергично вязать. – Вы видели тех двух женщин, которые только что вошли в отель? – спросил Гарольд. – В плащах? Да, я прошла мимо них. – Необычные создания, вам не кажется? – Ну… да, возможно, они очень странные. Только вчера приехали, по-моему. Очень похожи; должно быть, близнецы. – Может быть, у меня разыгралось воображение, – сказал Гарольд, – но я ясно почувствовал, что в них есть нечто зловещее. – Как любопытно… Я должна присмотреться к ним повнимательнее; возможно, я с вами соглашусь. – И она прибавила: – Мы узнаем у консьержа, кто они такие. Думаю, не англичанки. – О нет. Миссис Райс взглянула на свои часики и сказала: – Пора пить чай. Вы не могли бы пойти в отель и позвонить, мистер Уоринг? – Конечно, миссис Райс. Он так и сделал, а затем вернулся на свое место и спросил: – Где сейчас ваша дочь? – Элси? Мы вместе ходили на прогулку. Частично обогнули озеро, а потом вернулись назад через сосновый лес. Это было очень приятно. Вышел официант и получил заказ на чай. Миссис Райс продолжала, энергично работая спицами: – Элси получила письмо от мужа. Возможно, она не спустится к чаю. – От мужа? – удивился Гарольд. – Знаете, я всегда считал ее вдовой. Миссис Райс бросила на него острый взгляд и сухо ответила: – О нет, Элси не вдова. – И прибавила с нажимом: – К сожалению. Гарольд был поражен. Миссис Райс, мрачно кивая, сказала: – Пьянство – причина многих несчастий, мистер Уоринг. – Он пьет? – Да. И делает еще многое другое. Он безумно ревнив и необычайно вспыльчив. – Она вздохнула: – Трудно жить в этом мире, мистер Уоринг. Я очень привязана к Элси, она мой единственный ребенок, и мне невыносимо видеть ее несчастной. – Она такое доброе существо, – с большим чувством ответил Гарольд. – Возможно, даже слишком доброе. – Вы хотите сказать… Миссис Райс медленно произнесла: – Счастливый человек более самоуверен. Доброта Элси, по-моему, порождена ощущением провала. Жизнь для нее слишком сложна. Слегка поколебавшись, Гарольд спросил: – Как… она вышла за этого своего мужа? – Филип Клейтон был очень привлекательным мужчиной. Он отличался – и сейчас отличается – большим обаянием и имел деньги, но некому было просветить нас насчет его настоящего характера. Я овдовела много лет назад. Две женщины, живущие вместе, не могут правильно судить о характере мужчины. – Да, это правда, – задумчиво согласился Гарольд. Он ощутил прилив негодования и жалости. Элси Клейтон не могло быть больше двадцати пяти лет. Уоринг вспомнил ясное дружелюбие ее голубых глаз, мягкую складку опущенных уголков губ – и внезапно осознал, что его интерес к ней несколько выходит за рамки чистой дружбы. А она связана с этим жестоким человеком… II В тот вечер Гарольд присоединился к матери и дочери после обеда. Элси Клейтон была одета в мягкое неярко-розовое платье. Глаза у нее покраснели, как он заметил. Очевидно, она недавно плакала. Миссис Райс быстро сказала: – Я выяснила, кто эти ваши две гарпии, мистер Уоринг. Польские дамы – из очень хорошей семьи, как говорит консьерж. Гарольд посмотрел в дальний конец комнаты, где сидели дамы из Польши. – Вон те две женщины? – заинтересованно спросила Элси. – С выкрашенными хной волосами? Они почему-то внушают ужас, не знаю почему. – Я тоже так подумал, – с торжеством произнес Гарольд. Миссис Райс рассмеялась: – Мне кажется, вы оба говорите чепуху. Нельзя определить, что это за люди, всего лишь глядя на них. Элси тоже рассмеялась и сказала: – Наверное, нельзя. И все равно я думаю, что они стервятники! – Выклевывают глаза у трупов, – прибавил Гарольд. – Ох, не надо! – воскликнула Элси. – Простите, – быстро извинился Уоринг. Миссис Райс с улыбкой заметила: – Во всяком случае, нам они не перейдут дорогу. – У нас нет никаких преступных тайн! – воскликнула Элси. – Возможно, они есть у мистера Уоринга, – подмигнула миссис Райс. Гарольд рассмеялся, запрокинув голову, и ответил: – Ни одной тайны. Моя жизнь – это открытая книга. И у него промелькнула мысль: «Как глупы люди, которые покидают прямую дорогу. Чистая совесть – больше ничего в жизни не нужно. С ней ты можешь смотреть в лицо миру и посылать всех, кто вмешивается в твои дела, к черту!» Внезапно он почувствовал себя очень живым, очень сильным – полным хозяином своей судьбы! III Гарольд Уоринг, как и многие другие англичане, не был полиглотом. Он говорил по-французски запинаясь, с интонациями англичанина, немецкого и итальянского же не знал совсем. До настоящего времени неспособность к языкам его не волновала. В большинстве отелей, которые он до сих пор находил на континенте, все говорили по-английски, так к чему беспокоиться? Но в этом отдаленном месте, где местные жители говорили на словацком диалекте и даже консьерж говорил только по-немецки, Гарольд чувствовал себя униженным, когда одна из двух его приятельниц выступала в роли его переводчицы. Миссис Райс любила языки и даже умела немного говорить по-словацки. Гарольд твердо вознамерился взяться за изучение немецкого языка. Он решил приобрести несколько учебников и каждое утро выделять пару часов на овладение языком. Утро было погожим, и, написав несколько писем, Гарольд посмотрел на часы и увидел, что у него есть еще час на прогулку до ланча. Он спустился к озеру, потом свернул в сторону, к сосновому лесу. Пройдя по нему минут пять, Уоринг услышал звуки, которые невозможно было ни с чем спутать. Где-то неподалеку плакала навзрыд женщина. Гарольд минутку постоял, затем пошел в направлении этих звуков. Женщиной оказалась Элси Клейтон; она сидела на упавшем дереве, закрыв лицо руками, и плечи ее сотрясались в горестных рыданиях. Поколебавшись минуту, Гарольд подошел к ней и мягко окликнул: – Миссис Клейтон, Элси! Она сильно вздрогнула и подняла на него глаза. Уоринг сел рядом с ней и сказал с неподдельным сочувствием: – Я могу для вас что-нибудь сделать? Хоть что-нибудь? Она покачала головой: – Нет-нет, вы очень добры. Но мне никто ничем не может помочь. – Это связано… с вашим мужем? – очень почтительно спросил Гарольд. Она кивнула. Потом вытерла глаза и достала пудреницу, стараясь справиться с собой, и ответила дрожащим голосом: – Я не хотела волновать маму. Она так расстраивается, когда видит меня несчастной. Поэтому я пришла сюда, чтобы хорошенько выплакаться. Это глупо, я понимаю. Слезы не помогут. Но… иногда просто чувствуешь, что жизнь совершенно невыносима. – Мне ужасно жаль, – сказал Гарольд. Она с благодарностью взглянула на него. Потом поспешно сказала: – Конечно, я сама виновата. Я вышла замуж за Филипа по собственной воле. И все сложилось плохо. Мне некого винить, кроме себя. – С вашей стороны очень мужественно так говорить. Элси покачала головой: – Нет, у меня нет мужества. Я совсем не храбрая. Я ужасная трусиха. Вот в чем отчасти беда с Филипом. Я его ужасно боюсь, просто ужасно, когда он впадает в ярость. – Вам следует уйти от него! – с чувством произнес Гарольд. – Я не осмелюсь. Он… он мне не позволит. – Чепуха! Как насчет развода? Элси медленно покачала головой: – У меня нет оснований. – Она расправила плечи. – Нет, я должна терпеть дальше. Я провожу много времени с мамой, знаете ли. Филип не возражает. Особенно когда мы уезжаем куда-нибудь в мало посещаемые места, вроде этого. – И Элси прибавила, заливаясь краской: – Понимаете, отчасти беда в том, что он безумно ревнив. Если я хотя бы заговорю с другим мужчиной, он устраивает ужасные сцены. Негодование Гарольда росло. Он много раз слышал, как женщины жалуются на ревность мужей, и хотя проявлял сочувствие к первым, но втайне считал, что у вторых есть все основания на это. Однако Элси Клейтон не принадлежала к таким женщинам. Она никогда не бросила на него ни одного игривого взгляда. Элси слегка задрожала и отодвинулась от него. Потом взглянула на небо. – Солнце зашло за тучу. Довольно холодно. Лучше нам вернуться в отель. Наверное, уже время ланча. Гарольд и Элси встали и повернули к отелю. Через минуту они догнали какую-то фигуру, шагающую в том же направлении, – и узнали ее по развевающемуся за спиной плащу. Это была одна из сестер-полячек. Они прошли мимо нее. Гарольд слегка поклонился. Она не ответила, но ее глаза минуту рассматривали их обоих, и было в этом взгляде нечто оценивающее, отчего Уоринга вдруг бросило в жар. Он спросил себя, не видела ли эта женщина, как он сидел рядом с Элси на стволе дерева. Если видела, она, наверное, подумала… Ну, у нее был такой вид, будто она подумала… Волна негодования окатила его. Какие грязные мысли бывают у женщин! Странно, что солнце скрылось и что они оба вздрогнули, вероятно, именно в тот момент, когда эта женщина смотрела на них. Почему-то Гарольд почувствовал себя неловко. IV В тот вечер Уоринг ушел в свой номер вскоре после десяти часов. Прибыла почта из Англии, и он получил много писем, некоторые из которых требовали немедленного ответа. Гарольд переоделся в пижаму и халат и сел за письменный стол, чтобы заняться корреспонденцией. Он написал три письма и как раз приступил к четвертому, когда дверь внезапно распахнулась и в комнату вошла, шатаясь, Элси Клейтон. Уоринг испуганно вскочил. Элси захлопнула за собой дверь и теперь стояла, вцепившись в комод. Она хватала ртом воздух, ее лицо было белым как мел. Женщина выглядела смертельно напуганной. Задыхаясь, она произнесла: – Это мой муж! Он неожиданно приехал. Я… я думаю, он меня убьет. Он безумен, совершенно безумен. Я пришла к вам. Не позволяйте ему меня найти. Она сделала пару шагов вперед, качаясь так, что чуть не упала. Гарольд протянул руку, чтобы поддержать ее. В этот момент дверь резко распахнулась и в дверях появился мужчина. Он был среднего роста, с густыми бровями и прилизанными черными волосами; в руке его был тяжелый гаечный ключ. Мужчина заговорил громким, высоким голосом, трясясь от ярости; он почти кричал: – Значит, та полячка была права! Ты путаешься с этим парнем! – Нет-нет, Филип! – воскликнула Элси. – Это неправда… Ты ошибаешься. Гарольд быстро заслонил собой женщину, а Филип надвигался на них обоих, крича: – Ошибаюсь, вот как? Я нашел тебя здесь, у него в номере! Ты дьяволица, я убью тебя за это… Быстрым движением он увернулся от вытянутой руки Гарольда. Элси с криком спряталась за Уоринга с другой стороны, а тот повернулся, чтобы отразить нападение. Но Филипом Клейтоном владела лишь одна мысль: добраться до жены. Он снова забежал с другой стороны. Элси в ужасе бросилась прочь из комнаты. Филип Клейтон рванулся за ней, а Гарольд, ни секунды не колеблясь, последовал за ним. Элси побежала назад в свою комнату в конце коридора. Гарольд услышал, как в замке повернулся ключ, но было уже поздно. Не успел замок закрыться, как Филип Клейтон распахнул дверь. Он исчез в комнате, и Уоринг услышал испуганный крик Элси. В следующую минуту Гарольд ворвался в номер вслед за ними. Элси стояла, подобно загнанному зверю, у оконных штор. Когда Гарольд вошел, Филип Клейтон бросился на нее, потрясая гаечным ключом. Она закричала от ужаса, потом схватила тяжелое пресс-папье со стола рядом с ней и швырнула в него. Клейтон рухнул как подкошенный. Элси пронзительно закричала. Гарольд остановился, оцепенев от ужаса, в дверях. Женщина упала на колени рядом с мужем. Он лежал совершенно неподвижно там, где упал. Снаружи, в коридоре, послышался скрежет отодвигаемого засова одной из дверей. Элси вскочила и подбежала к Гарольду: – Прошу вас, прошу… – Ее голос звучал тихо, она задыхалась. – Вернитесь к себе в номер. Сейчас придут – и найдут вас здесь. Гарольд кивнул, молниеносно оценив ситуацию. В данный момент Филип Клейтон выведен из строя. Но крик Элси могли услышать. Если его найдут в ее номере, это только вызовет неловкость и будет неправильно понято. И для ее блага, и для своего собственного скандала быть не должно. Как можно более бесшумно Гарольд побежал по коридору обратно в свой номер. Как раз когда добрался до него, он услышал, как открылась чья-то дверь. Уоринг просидел у себя в номере в ожидании почти полчаса, не смея выйти. Он был уверен, что рано или поздно Элси придет. В дверь легонько постучали. Гарольд вскочил и открыл ее. Но пришла не Элси, а ее мать, и Гарольд ужаснулся, увидев ее. Она вдруг постарела на несколько лет. Ее седые волосы растрепались, под ввалившимися глазами залегли черные круги. Он вскочил и помог ей сесть в кресло. Женщина села, с трудом дыша. – Вы ужасно выглядите, миссис Райс, – произнес Гарольд. – Вам что-нибудь принести? Она покачала головой: – Нет. Не обращайте на меня внимания. Я в полном порядке. Это всего лишь шок. Мистер Уоринг, случилось нечто ужасное. – Клейтон серьезно ранен? – спросил Гарольд. Она задохнулась: – Хуже. Он мертв… V Комната завертелась вокруг Уоринга. От ощущения ледяной воды, стекающей по спине, он на несколько мгновений лишился дара речи. Лишь тупо повторил: – Мертв? Миссис Райс, кивнув, произнесла ровным голосом, словно совершенно обессилела: – Это мраморное пресс-папье ударило его углом прямо в висок, он упал на спину и ударился головой о железную каминную решетку. Не знаю, что именно его убило, но он, несомненно, мертв. Я повидала достаточно смертей, чтобы понять это. «Катастрофа» – это слово настойчиво стучало в мозгу Гарольда. Катастрофа, катастрофа, катастрофа… – Это был несчастный случай, – горячо сказал он. – Я видел, как это произошло. – Конечно, это был несчастный случай, – резко ответила миссис Райс. – Я-то это знаю. Но… но поверят ли в это другие? Откровенно говоря, я… я боюсь, Гарольд! Мы ведь не в Англии. Уоринг медленно произнес: – Я могу подтвердить рассказ Элси. – Да, – ответила миссис Райс, – а она может подтвердить ваш. Вот и всё! Разумом, от природы острым и осторожным, Гарольд понял, о чем она говорит. Он вспомнил всю сцену и оценил слабость их положения. Они с Элси много времени проводили вместе. Кроме того, их видела вместе в сосновом лесу одна из польских дам при довольно компрометирующих обстоятельствах. Дамы из Польши не говорили по-английски, но тем не менее, возможно, немного понимали. Эта женщина могла знать значение слов «ревность» и «муж», если случайно слышала их разговор. В любом случае ясно, что она сказала Клейтону нечто такое, что вызвало его ревность. А теперь – его смерть… Когда Клейтон умер, он, Гарольд, находился в номере Элси Клейтон. Нет никаких доказательств, что не он напал на Филипа Клейтона с пресс-папье в руке. Ничто не указывает на то, что ревнивый муж не застал их вдвоем. Были только их с Элси свидетельства. Поверят ли им? Уоринга охватил леденящий страх. Он не представлял себе – нет, он никак не мог себе представить, – что ему или Элси грозит смертный приговор за убийство, которого они не совершали. Несомненно, в любом случае их могли обвинить только в непреднамеренном убийстве. (Существует ли в этих странах понятие «непреднамеренное убийство»?) Но даже если их оправдают, будет проводиться дознание, о котором напишут во всех газетах. «Англичанин и англичанка обвиняются… ревнивый муж… перспективный политический деятель…» Да, это будет концом его политической карьеры. Она не выдержит подобного скандала. – Мы не можем как-то избавиться от тела? – спросил он, поддавшись порыву. – Переместить его куда-нибудь? Удивленный и полный укора взгляд миссис Райс заставил его покраснеть. Она язвительно ответила: – Мой дорогой Гарольд, это не детективный роман! Попытка сделать нечто подобное была бы совершенным безумием. – Наверное, это правда… – Он застонал: – Что же нам делать? Боже мой, что нам делать? Миссис Райс безнадежно покачала головой. Она хмурилась, ее мозг напряженно работал. – Разве мы ничего не можем предпринять? – настойчиво спросил Гарольд. – Что угодно, чтобы избежать этой ужасной катастрофы? Вот и произнесено это слово – катастрофа! Ужасная, непредвиденная, разрушительная катастрофа. Они уставились друг на друга. Миссис Райс хрипло произнесла: – Элси, моя малышка… Я бы сделала все что угодно… Если ей придется пройти через такое, это ее убьет. – И прибавила: – И вас тоже, вашу карьеру – всё. – Обо мне не думайте, – выдавил из себя Гарольд. Но он сказал это не всерьез. – И все это так несправедливо, все это неправда! – с горечью продолжила миссис Райс. – Между вами никогда ничего не было. Уж я-то хорошо это знаю. Хватаясь за соломинку, Гарольд сказал: – По крайней мере, вы сможете сказать об этом – что все было совершенно невинно. – Да, если мне поверят… Но вы же знаете, какой здесь народ! Гарольд мрачно согласился с ней. В представлении жителей континента должна существовать неоспоримая связь между ним и Элси, и все возражения миссис Райс спишут на то, что мать ради дочери пойдет на любую ложь. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/agata-kristi/podvigi-gerakla-posle-pohoron/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 H e r c u l e s (греч.) – Геркулес или Геракл, по-французски произносится «Эркюль». 2 История Ашиля – вымышленного брата Эркюля Пуаро (Ашиль – французская транскрипция имени Ахилл) – рассказывается в романе А. Кристи «Большая четверка». 3 По-французски blanche – «белая». 4 Древнее ирландское имя, на языке кельтов означало «с разбитым сердцем», «убитый горем». Дейрдре Печальная – героиня ирландской саги «Три сына Уснаха». 5 По-английски Пейшенс означает «терпение», Импейшенс – «нетерпеливость». 6 Итак; ну, хорошо (фр.). 7 Ну да (фр.). 8 «Хэрродс» – самый известный универмаг Лондона. 9 Дорогая мадам (фр.). 10 Лондонская тюрьма. 11 Тюрьма для женщин и подростков в Лондоне. 12 Дорогой доктор! (фр.) 13 С к о н – небольшого размера британский хлеб быстрого приготовления, традиционно приготовляемый в Шотландии и на юго-западе Англии. 14 У. Шекспир, «Генрих IV». Пер. В. Морица. 15 Пер. О. Седаковой. 16 А с к о т – местечко в 40 км от Лондона, где ежегодно проходят престижнейшие Королевские скачки, которые традиционно посещает весь высший свет Англии. 17 И е з а в е л ь – в Библии (Третья и Четвертая Книга Царств) жена израильского царя Ахава, олицетворение разврата и идолопоклонства. 18 «Экс-рей» (англ. Х-Ray) – рентгеновские лучи, рентген. 19 Это неточность. Марию-Антуанетту при встречах с кардиналом де Роаном изображала Николь д’Олива, которая якобы от имени королевы попросила кардинала приобрести бриллиантовое колье, стоившее огромную сумму. Афера вызвала скандал, которым воспользовались противники монархии для дискредитации ненавистной королевы-австриячки.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 124.00 руб.