Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Цена всех вещей

$ 149.00
Цена всех вещей
Тип:Книга
Цена:149.00 руб.
Издательство:РИПОЛ классик
Год издания:2019
Просмотры:  9
Скачать ознакомительный фрагмент
Цена всех вещей Мэгги Лерман Young/Magic Впервые на русском языке! Выдающийся дебют! Роман, который обещает стать классикой молодежного метафизического реализма. Потрясающая, оригинальная история, способная перевернуть сознание. Для того чтобы исполнить любое желание достаточно обратиться к гекамисту, колдуну, умеющему накладывать заклинания. За умеренную плату конечно же. Но у каждого желания есть особая цена и побочные эффекты. А при использовании нескольких заклятий нежелательные действия многократно усиливаются, так что будьте осторожны. Чтобы забыть своего погибшего в автокатастрофе парня, Ари отправляется к местной гекамистке. Девушка решает навсегда стереть все воспоминания о бывшем возлюбленном. Однако побочные действия настигают ее. Ари старается найти способ все исправить, но уже слишком поздно. Использовав заклинание в первый раз, она запускает целый ряд нежелательных эффектов, которые оказывают действие на ее друзей и близких. Мэгги Лерман Цена всех вещей Посвящается Кайлу Часть I Гекамисты 1 Ари Пять дней спустя В обветшалом жилом комплексе за средней школой живет гекамистка. Это каждый знает. Куча народу на протяжении многих лет пользовалась ее заклинаниями, чтобы сжульничать в учебе, или стать красивее, или получить ауру везунчика. Но только не я. Единственное заклинание, которым я когда-либо воспользовалась, было делом рук гекамистки из Бостона. Это случилось около десяти лет назад. Я помню ее стерильный офис и кусочек сухого тоста, лежащий передо мной на тарелке. Помню, что плакала навзрыд и едва смогла проглотить хлеб. Однако это возымело эффект – я прекратила плакать, и вот теперь я здесь. Эта гекамистка работает прямо у себя на кухне. Занавески дешевенькие, на потолке потеки, правда, вокруг чисто. Сама гекамистка в рваном халате. Она предлагает мне чашку чая, и я говорю «да», хотя прекрасно знаю, что не стоит принимать еду или питье от незнакомого человека, тем более от гекамиста. Но отказаться вроде бы неудобно. Левое запястье болит – внутри, где-то под мышцами и костью. Мой побочный эффект. Я стискиваю запястье под столом здоровой рукой. – Любовные заклинания не работают, ты в курсе? – говорит гекамистка, опуская в две яркие кружки уже использованные пакетики чая «Липтон». – Кто бы он ни был. Они будут целовать тебя, говорить слова, в которые верят. Но ты не поверишь. Любви нужны испытания. – Она рассеянно улыбается, словно на долю секунды забыла и теперь пытается вспомнить, кто я такая и что делаю у нее на кухне. Я в этот момент смотрю на щель между передними зубами гекамистки. Просто чтобы не глядеть ей в глаза и не думать о Победе, любви и испытаниях. – Естественно, я продам его тебе. Это просто предупреждение. – Я пришла сюда не за любовным заклинанием, – отвечаю я. Она протягивает мне кружку с чаем и удивленно приподнимает брови. – О, стоило догадаться. Глупая я, глупая. Тогда говори, в чем дело. Исправление оценки? Баллы в Эй-Пи-тесте? Как хорошо, что в руках у меня горячая кружка. Это помогает отвлечься от боли в запястье и сдерживать бьющую тело дрожь. Я могла бы передумать – сказать что-нибудь. Заявить, что хочу везения или уверенности в себе. Молить о небольшой помощи на экзаменах. Попросить какой-нибудь подарок для Джесс или Дианы, что-нибудь временное и забавное. Но я зашла уже слишком далеко и скоро покончу с этим. Еще немного, и мне больше никогда не придется испытывать это чувство. Чувство, которое преследует меня, где бы я ни находилась. Ощущение, что стены вот-вот раздавят меня. Как будто воздух вокруг вдруг стал слишком разреженным и с каждым вдохом в легкие попадает все меньше и меньше кислорода. Мне хочется плакать, но я боюсь. Боюсь того, что случится потом. Боюсь того, во что превращусь. Диана всегда подтрунивала над моим нежеланием обсуждать свои чувства. Правда, это не означало, что их у меня не было вовсе. Просто я не хотела, чтобы они выплеснулись все одновременно и захватили меня целиком. И вот теперь я больше не могла сдерживаться. Мне было необходимо это. Так же, как девять лет назад. Я сделала глубокий вдох и усилием воли подавила слезы. – Я хочу, чтобы вы принудили меня забыть моего парня. Гекамистка отхлебывает чай. Смотрит на меня. Я не могу заставить себя поднести кружку к губам. – Навсегда, – добавляю я. – Никакой этой временной ерунды. – Навсегда дороже. Скажем… пять тысяч долларов. – Я киваю. Прекрасно. – Что ж, если у тебя есть деньги, я могу это сделать. Конечно. Могу состряпать прямо сейчас. В общем, примешь это прямо перед отходом ко сну и будешь опустошена на веки вечные. – Спасибо. – Волна облегчения настолько огромна, что я практически разбита. И даже не в силах думать о Уине. Больше никогда он не подбросит меня до школы на своем грузовике. Не заглянет мне в глаза на выпускном балу, не скажет, что любит. Больше никогда я не увижу его в первом ряду во время выступлений, сияющего для меня одной. Больше никаких поцелуев, обещаний и планов. Никакой любви. Никакой последней ночи на пляже. Никаких сказанных в гневе слов. Никаких пробуждений от звонка его матери. Никаких долгих прогулок по пляжу с песком и водорослями в волосах, никаких бабочек в животе и глаз, плотно зажмуренных и пересохших от слез. Вся боль последних пяти дней исчезла. Гекамистка постучала пальцами по столу, привлекая внимание: – Но существует цена. – Я же сказала, что заплачу, – говорю я. Карман моей куртки набит деньгами. Они до сих пор все в том же конверте из манильской бумаги, в котором я их нашла. Я чувствую, как они упираются мне в ребра. Как раз пять тысяч долларов. Я отыскала их вчера в собственном шкафу. Они лежали в надорванной обувной коробке в самой глубине шкафа. Я искала, что бы такое надеть, что не напоминало бы мне об Уине. Я не знала, была ли эта коробка там раньше, и вовсе не была уверена, что она принадлежит мне, однако я так же понятия не имела, кто бы мог ее туда положить. Меня охватило чувство, что эти деньги – знак, подтверждающий, что я должна сотворить это заклинание. – Я говорю не о деньгах. Заклинание потребует с тебя собственную плату. Заклятье красоты может ударить по умственным способностям. Как насчет этого? – Она рассматривает меня, и я стараюсь делать вид, что впервые об этом слышу. На самом деле нет. Вскоре после первого раза меня настиг побочный эффект в виде проблем с речью, а боль в запястье – настоящее испытание. – Большинство людей после заклинания памяти в итоге мучаются болями. Оно может воздействовать на мускулы или нервные окончания… или на что-нибудь еще. Точно предсказать невозможно. Но это будет стоить того – и денег, и дополнительной платы своим здоровьем, лишь бы избавиться от этого невыносимого груза. Я представляю это так, словно закрываю глаза, а просыпаюсь уже совершенно другим человеком. Слепым. Опустошенным. Счастливым. Свободным. – О! – говорит гекамистка, хлопая себя по лбу. – Нужно было спросить, глупая я, глупая. Ты раньше пользовалась какими-то еще заклинаниями? – Нет. – Потому что наложившиеся друг на друга заклинания получаются беспорядочными. Путаными. Смешанными. Побочные эффекты даже не удваиваются, они возрастают много-крат-но. – Она сощуривается так, что маленькие глазки буквально исчезают в морщинах. – Глупо, слишком глупо. Твое лицо кажется знакомым. – Я клянусь, что никогда не пользовалась другими заклинаниями. – Я говорю это как можно быстрее, чтобы меня не смогли поймать на лжи. Лгун из меня никакой. Если она как следует надавит, я расколюсь. Мне хочется сжать запястье и помассировать его, но я сдерживаю порыв. Оно болит уже неделю, словно предупреждая: вот что бывает, если пользоваться заклинаниями. Вместо этого я опускаю взгляд вниз, на свои ноги. Внутри, под кедами, ступни красные и израненные. Я уже потеряла или вот-вот потеряю очередной ноготь. Отваливающиеся ногти – гордость танцора. Если бы она знала правду, то отказала бы ради моего собственного благополучия, просто чтобы избежать этих усиленных побочных эффектов. Но я могу справиться не только с больным запястьем – с этим я сталкиваюсь в балете каждый день. Боль. Преодоление себя. Но физическая боль и физическое преодоление. Что такое несколько порванных мышц по сравнению с болью от потери Уина? Если мое тело должно заплатить эту цену, пусть будет так. – Что ж, хорошо, – говорит гекамистка. Она встает и идет на маленькую кухоньку, где хлопает дверцами шкафов и шарит по выдвижным ящикам. Потом бросает ингредиенты в щербатую кастрюлю на плите. Как насчет куриного супа с лапшой? Пока она работает, я достаю потрепанный конверт с деньгами, кладу на стол перед собой и тайком потираю больное запястье. Она бросает взгляд на конверт и кивает. – Ты учишься в младших классах? – спрашивает она, останавливаясь рядом с кастрюлей. Когда суп начинает кипеть и бурлить, она переставляет кастрюлю на стол – остывать. Хотя, может, так это выглядит лишь с того места, где я сижу. – Да, – говорю я. – Хотя фактически, думаю, уже старшеклассница. Младшие классы почти позади. – У меня есть дочь. Она чуть старше тебя. – О! – Она особенная, моя дочь. Знаю, так думают все родители, но это правда. И вот, когда мне кажется, что хуже себя чувствовать уже невозможно, меня вдруг посещает один из этих острых приступов боли от мыслей о маме. Это застарелая боль. Обычно я спокойно живу по нескольку недель, прежде чем она вспыхивает снова – боль в запястье беспокоит меня куда чаще, – однако иногда такое случается. Фотография в подарочном каталоге. Плачущий ребенок на пляже. Семьи, которые приходят в «Свит Шоппе» в полном составе. А теперь я раскисла из-за дочери гекамистки. Как только я делаю глубокий вдох, подавив свои чувства, свет в доме меркнет. Из щелей в стенах и полу тянет холодом. Запястье пульсирует в такт биению сердца. Гекамистка стоит спиной ко мне у плиты. Она закатывает рукав и делает быстрое движение камнем, который держит в другой руке. Я не могу сказать, что в этот момент происходит в кастрюле, за колдуньей ничего не видно. – Ты выглядишь решительно. Это хорошо. Постигай свой разум, постигай саму себя. Но молодые люди не всегда смотрят в корень, и никто не говорит о том, что делает гекам. Больше не говорят. Ты сейчас думаешь о том, как это опасно. Ведь если становиться гекамистом незаконно, это может быть плохо, не так ли? Стыдно. Глупо, как же глупо. – В квартире стоит почти непроглядная темень, за исключением кастрюли, откуда исходит свечение. Колдунья смотрит в нее. – Твои мысли не опасны. Но заклинания памяти могут привести к неловкости, особенно если ты столкнешься со своим парнем снова. Встречаешь его как-нибудь на улице, он пытается сказать «привет», ты его не узнаешь, он смущен или злится – и так далее, и тому подобное. – Это не проблема, – говорю я. Вздыхаю и отхлебываю чай. По вкусу похоже на «Липтон», не хватает молока. В темноте и холоде, когда мое спасение уже так близко, сказать самые трудные в мире слова оказывается легко. – Он мертв. 2 Кей Пятью месяцами ранее Большинство людей, думая о Кейп-Коде, представляют пляжи и прогулки на яхтах, песок и солнце, родных и друзей, поедающих мороженое и играющих в волейбол. И четыре или пять месяцев в году все действительно так. Туристы заполняют городки, отели, рестораны и пляжи. Светит солнце и шумит прибой, и у нас есть смысл существования. Но в середине января все не так. Отели и сдающиеся в аренду апартаменты пусты. Холодно. Пляж больше походит не на пляж, а скорее на край земли, и повсюду океан, заключающий нас в кольцо. Кейп-Код – это остров, вы же знаете. Два моста впускают и выпускают нас отсюда, но большую часть времени мы в ловушке, заперты на узенькой полоске суши, которую никто не стал бы искать, в полном одиночестве. Ветреное, плоское, коричневое, и желтое, и серое небо напоминает землю. В ранних январских сумерках Диана, Ари и я отмечали праздник. Я стащила бутылку «Грей Гус» из тайника моей сестры Мины, и теперь мы чокались друг с другом, дрожа на ветру. Дорогу покрывал слой мелкой снежной крупы и мертвой листвы. Мы поскальзывались на ней в своих кроссовках, смеялись и хватались друг за друга. – За Нью-Йорк! – сказала Диана Ари. – За конный лагерь! – крикнула в ответ Ари, несмотря на то, что они стояли напротив друг друга. – За лето! – Диана почти догнала Ари по громкости голоса. – За свободу! – Йоу! – сказала я. Я не могла придумать ни одного тоста, но если бы ничего не сказала, то это было бы как-то непразднично. На самом деле, лично мне нечего было праздновать. Но я была счастлива побыть рядом с Дианой и Ари, и счастлива за них. Они уезжали сразу после окончания школы, и лето сулило им исполнение всех желаний. Мне следовало довольствоваться их счастьем и праздновать. Особенно если вспомнить несколько последних лет. – Ты будешь королевой этих напыщенных штучек на лошадях, – говорит Ари. – Может, даже соблазнишь какого-нибудь симпатичного грума. Диана покраснела и закрыла глаза рукой: – Скорее, я буду проводить все время со своей лошадью и к середине лета обнаружу, что никто из людей не знает моего имени. – Им же хуже. Диана протянула бутылку Ари: – Во всяком случае, ты-то собираешься стать королевой. Так смети других девчонок с пути. – Балетный ассасин. Вот я кто. – Она выхватила бутылку у Дианы, встала на носок и закружилась, балансируя на одной ноге, при этом вторая была поднята вертикально. Точно натянутая тетива. Она сделала глоток и даже не покачнулась. – Что, если я обрежу волосы? – Диана натянула длинную, густую прядь и сощурилась от тусклого света. – Блестящая мысль. Я собиралась согласиться, но Ари перебила меня. – О нет, – сказала Ари. Она опустила ногу и протянула бутылку мне. – Ты прекрасна такой, какая есть. – Я надеюсь. – А где Уин? – спросила я. На выходных большую часть вечеров Ари проводила со своим парнем, Уином Тиллманом. Именно поэтому Диана обратила на меня внимание в сентябре. – Он дома, болеет. У Маркоса сегодня вечеринка, а я хотела отпраздновать. – Разве мы не могли отпраздновать у Маркоса? – нарочито-равнодушно спросила Диана. – Своей компанией гораздо веселее. Диана не стала возражать. Она по уши втрескалась в Маркоса Уотерса, лучшего друга Уина, но Ари всегда говорила, что Маркос сделан не из того теста. Ари проводила с Уином и Маркосом все свободное время, если, конечно, была не с нами. Так что, думаю, она знала, о чем говорит. Повисла пауза. Ужасающая пауза. Обычно в такие минуты говорят «пора домой» или «на сегодня я выпила уже достаточно». Мне не хотелось, чтобы вечер закончился. Я дружила с Дианой и Ари всего четыре месяца с того момента, как мы с Дианой впервые сели вместе на уроке английского, а потом начали проводить друг с другом все вечера, когда Ари отправлялась к Уину. Ари и Диана были неразлучны долгие годы, они постоянно перешептывались в классе, вместе шли с парковки, вместе выходили из машины, и мне всегда было интересно, каково это – дружить вот так. С тем, кого ты выбрала сама, а не с тем, кто оказался рядом по праву рождения, как мы с моей сестрой Миной. Сначала я подружилась с Дианой, но вскоре меня приняла и Ари, и мы стали неразлучной троицей. Четыре месяца дружбы. Шесть месяцев с момента наложения заклятия красоты, которое подарило мне достаточно самоуверенности, чтобы заговорить с Дианой в первый раз. И два года с того момента, как Мина изменилась и забыла обо мне. Я прекрасно помнила каждую из этих дат. Мне не хотелось, чтобы вечер заканчивался, и я поторопилась заполнить тишину. – Смотрите, дом гекамистки! – сказала я, указывая на дорогу. Диана и Ари обернулись, чтобы посмотреть на дом. Со стороны он выглядел вполне прилично, возможно, лишь слегка обветшавшим. Когда мы учились еще в начальной школе, кто-то выдумал историю о том, что вокруг дома силовое поле, которое может уничтожить или наслать проклятие, если подойти слишком близко. Лишь спустя годы кто-то задумался о том, что гекам работает вовсе не так. Чтобы на тебя наложили заклинание, нужно было что-то съесть. Поэтому пришлось шутникам переменить тактику и начать подначивать других съесть траву с лужайки перед домом. Когда спустя шесть месяцев я пришла сюда за заклинанием красоты, мне все еще мерещились проплешины на лужайке, словно новые поколения детей продолжали подкалывать друг друга, не оставляя попыток подобраться поближе. – Как там внутри? – спросила Диана. – Диана! – воскликнула Ари, точно Диана сказала нечто ужасное. – Все в порядке, – сказала я. – Все знают, что я воспользовалась заклинанием. Куча народу пользуется заклинаниями, просто нам не всегда удается увидеть результаты. Ари потерла запястье, и я вспомнила, к сожалению, слишком поздно, о ее родителях, пожаре и том давнем заклинании. Диана сделала шаг к Ари, точно желая успокоить ее, но Ари отодвинулась в сторону. Я ни разу не видела, чтобы Ари дотрагивалась или обнимала кого-то кроме Уина. – Заклинание было в буррито. Буррито из микроволновки, – сказала я. Это было глупо. Воцарилась тишина, но отступать было поздно. Я слепо бросилась вперед: – Я подумала, это так странно. Ты когда-нибудь слышала о чем-то более странном? Ари, в чем было твое заклинание – впрочем, не бери в голову, я не это хотела спро… Эмм… Мне кажется, большинство людей накладывают заклинания из-за какой-то чепухи. Просто идиотизм. Но я хотела совсем немногого, ты знаешь. – Я показываю на свое лицо и начинаю накручивать на палец локон всегда блестящих волос. – Гекамистка была так добра ко мне, правда. Не стала успокаивать или убеждать, что мне это не нужно. Я это ценю. Если уж ты уродина, то уродина, не так ли? Порой, когда я начинаю говорить, мне хочется помимо заклятья красоты наложить на себя еще какое-нибудь. Заклятье остроумия, например. Ари говорила так быстро, что я не всегда поспевала за ее мыслью. А если пыталась поддерживать нить разговора, то в итоге несла вздор. – Ты не была уродиной, – сказала Диана. – Ну да, конечно, ты и не могла ответить по-другому. – Я рассмеялась, и звук моего голоса тут же потонул в завывании ветра. – Эй, – воскликнула Ари. Ее лицо приняло свирепое выражение, и, хотя она была на полфута ниже меня, я отшатнулась. – Прекрати. Ты великолепна. Мы все великолепны, понятно? Диана хихикнула: – Я настолько потрясающая, что едва могу это вынести. – Да! Диана такая. – Ари повернулась и посмотрела мне прямо в глаза. – Правда в том, Кей, что я сама потрясающая и не вожу дружбы с непотрясающими людьми, и так далее, и тому подобное. Ты с нами? Сможешь такое выдержать? Я совершенно не понимала, о чем она говорит, но, кажется, это походило на обещание. Так что я кивнула и сказала «да». Праздник кончился, и мы, три подружки, направились обратно, на наш маленький убогий островок. Следующие несколько месяцев я могла представить очень ясно. Картинка получалась настолько яркой, что меня буквально захлестывали чувства. У меня были друзья, они меня любили и могли бы быть там со мной, защищать меня, возможно, даже от самой себя. Мы почти обогнули угол дома гекамистки, когда картина будущего встала передо мной во всей красе. Скорее всего, мы станем лучшими подругами, и наступит лето, и им придется уехать. Диане в конный лагерь. Ари в Манхэттенскую балетную школу. Как бы то ни было, в Кейп-Код придет лето. Отели, съемное жилье, пляжи и магазины наполнятся счастливыми людьми. И только я останусь в одиночестве. Я остановилась как вкопанная. Девчонки остановились через пару шагов. Обернулись и посмотрели на меня. Ари, с ее маленьким, выразительным лицом с острыми чертами, и Диана, с ее гладкой кожей, большими глазами и длинными, густыми, светлыми волосами. Они были красивы от природы, и никогда не смогли бы по-настоящему понять, что значит не быть таковой. Но я любила их за это непонимание, за уверенность в том, что их взгляды на жизнь единственно верные, несмотря на то что годами убеждалась в обратном. – Ты в порядке, Кей? – спросила Ари и толкнула Диану локтем, намекая на какую-то шутку. – В порядке, – ответила я. – Все хорошо. Я действительно потрясающая. Теперь я это знаю. Успокоенные, они пошли дальше. Я обернулась на дом гекамистки и приняла решение. Когда рассветет, я вернусь туда. Я постучу в дверь без всякого страха. Наверное, возьму деньги у мамы из кошелька и попрошу о том, что мне нужно. И я это сделала. Четыре дня спустя я дала Ари и Диане печенье, испеченное для того, чтобы удержать моих лучших подруг возле меня. Печенье дружбы. Оказавшись под властью заклятия, они уже не могли меня покинуть. Спустя неделю в конном лагере Дианы нашли клопов. Лагерь был закрыт. Тетя Ари внезапно решила, что им нужно отложить поездку в Нью-Йорк до начала августа. И произошло это как раз тогда, когда Ари уже должна была приступить к обучению. Я не хотела, чтобы они как-то изменились – не хотела заставлять их испытывать чуждые для себя чувства. Заклинание не создавало все из ничего, не вмешивалось в ход отношений. Ничего подобного, я могла оставаться собой, они – собой. Заклятье принуждало их встречаться со мной по крайней мере раз в три дня, и еще они не могли уехать дальше, чем на пятьдесят миль. Судьба и случай всегда возвращали их ко мне. Словно цветы, которые тянутся к солнцу. Гекамистка назвала это «крюк». Они должны были быть верными. Преданными. Они не должны были уехать и путешествовать по миру. Они не могли покинуть меня – заклинание удерживало их рядом. Мои заклинания работали лучше, чем я когда-либо могла вообразить. У меня были Диана и Ари, усовершенствованное лицо, и я была счастлива. Их жизнь изменилась к худшему. Однако до тех пор, пока это было так, мы оставались вместе. 3 Маркос Днем ранее Это была горячая штучка. Таких обычно замечаешь краем глаза. Темные волосы и глаза – увидишь мельком, и вот уже хочется обернуться и посмотреть вслед. Но стоило мне поддаться порыву и посмотреть на девушку чуть более пристально, как я тут же ее узнал. Дочь гекамистки. Старая гекамистка регулярно заходила в бакалейную лавку, принадлежащую моей семье. Иногда девушка приходила вместе с ней, шла позади, подозрительно поглядывая на окружающих. Она всегда подводила глаза черной подводкой и носила черное пальто с множеством пуговиц. При ходьбе полы его развевались и хлопали ее по бедрам. Короткие черные волосы девушки пребывали в художественном беспорядке. С того места, где я стоял в первый раз, было видно, как она проходила мимо отбеливателей. Она была горячей штучкой, но у кого хватило бы времени и сил ухаживать за дочерью гекамистки? Пришлось бы постоянно быть начеку и особенно пристально следить за едой. Кроме того, в школе имелась сотня других не-дочерей-гекамисток, чья привлекательность была не столь… опасной. Одно могу сказать точно, я подошел к ней вовсе не из-за этого. Мои причины были абсолютно альтруистическими. Ну, в основном. Уин выскочил после практики как ошпаренный. «Завтра вечером!» – крикнул я, но он лишь едва махнул рукой на прощание. На правах лучшего друга я закрепил за собой все его четверговые вечера. Мы встречались, даже если он чувствовал себя обессиленным или хандрил. Хандрил он в последнее время часто, и я понимал, что мой долг, как лучшего друга, поднимать ему настроение. Ари старалась делать то же самое, и объединенными усилиями нам чаще всего удавалось справиться со всеми его страхами. Уин был склонен к черным депрессиям еще с тех времен, когда мы были детьми, так что я знал главный секрет: не нужно уговаривать его быть счастливым. Нужно что-нибудь делать. К счастью, в моем кармане лежала почти тысяча долларов. Казалось, деньги вот-вот прожгут в нем дыру. Не верни я их в кассу, моя мать, без сомнения, обнаружила бы пропажу и прибила бы меня. Взвизгнули шины, и машина Уина резко выехала с парковки. При виде друга – молчаливого, с понуро склоненной головой, потерявшего всякий интерес к своему пикапу – мне невыносимо захотелось тут же потратить деньги. Дочь гекамистки, казалось, тоже собралась уходить, но на пути у нее оказался я. Остальные парни тут же разошлись в стороны. Они знали, что, если я собираюсь поговорить с девушкой наедине, лучше не мешать. – Что замышляешь? – спросил я. Она приподняла одну бровь. – Меня зовут Маркос. А тебя? – Интересно, что же тебе нужно. – В ее голосе не было злости, но я все понял. Она была деловой девушкой. – Я надеялся, что ты сможешь мне помочь. – О, не думаю. Мне кажется, ты справишься своими силами, – ответила она. Девушка развернулась и пошла через бейсбольное поле. Мой дом был в противоположном направлении, но я все равно поплелся за ней. – Но ты дочь гекамистки. – И что? – А то, что мне хотелось бы сделать заказ. Я взял ее за руку, но девушка вздрогнула, точно от удара, и вырвала руку. Потом повернулась и посмотрела мне в глаза. От нее шел такой жар, что становилось даже немного жутковато. Словно она могла превратиться в дракона и испепелить тебя… Сексуальная штучка. Мы пересекли бейсбольное поле, потом футбольное поле, прошли поросший кустарником пустырь и оказались в нижней части города – дерьмовом местечке с дешевыми, обшитыми досками домами. Уин жил в подобных районах всю свою жизнь. Неухоженные лужайки. Облезшая краска. Кривые окна. У задней двери обязательно сломанный велосипед, а на подъезде к дому – спутанный поливочный шланг. – Я хочу устроить небольшую вечеринку завтра вечером, – сказал я. – Буду я, мой лучший друг и его девушка. – Звучит заманчиво. Ну прямо море веселья. – Я хочу особенную вечеринку. – Я вытащил деньги, и дочь гекамистки закатила глаза. – И уверен, что твоя мама могла бы помочь мне сделать ее совсем особенной. Она закусила нижнюю губу и потерла больную руку: – У тебя на уме что-то конкретное? Я изложил ей свою идею, и она рассеянно кивнула, не отрывая взгляда от денег. – Так ты ей расскажешь? Она перевела взгляд на меня и сощурилась: – Ты Маркос Уотерс, верно? «Уотерс. Бытовая техника»? Один из братьев? – Да, это я. – Фамильное сходство налицо. Должно быть, все дело в наших черных волосах, голубых глазах и римском носе. Поставь нас всех рядом и получишь снимок одного и того же человека в разном возрасте. – Спасибо. Она улыбнулась и наклонила голову: – Это был вовсе не комплимент. Я тоже улыбнулся. Мы отклонились от темы разговора, и, казалось, она вот-вот собиралась обернуться драконом. Как и любой парень, я любил старую добрую пикировку, но меня не оставляло ощущение, что, возможно, на самом деле вся эта перебранка не имела никакого отношения к флирту. Однако мысль о том, что я ей не нравлюсь, казалась дикой. Я был просто душкой. Все об этом знали. – А ты можешь быть настоящей сучкой, ты в курсе? – Это тебя не касается, – сказала она, забирая у меня деньги. – Я и сама гекамистка. Я создам заклинание для тебя. – О, черт, – воскликнул я. – Ладно. Она была совершенно не похожа на гекамистку. Не какая-нибудь древняя старуха, вроде тех, что выступали по телевизору, отстаивая права гекамистов. И не отталкивающая, странная колдунья из кино, дряхлая, горбатая и что-то бормочущая себе под нос. Образ тощей гекамистки без бюстгальтера, помешанной на природе, ей тоже не подходил. Я думал, молодых гекамистов вообще не осталось. Двадцать лет назад кучка гекамистов попыталась надуть правительство Франции, и теперь все супермаркеты и рестораны находились под постоянным надзором. Вступать в ковен практически везде стало нелегально, а те гекамисты, что остались, тихо сходили с ума и вымирали. Все в жизни этой девушки было вне закона. Она медленно пересчитала деньги, не глядя на меня. – Ты ведь не станешь на меня доносить, не так ли? – намеренно равнодушно спросила она. – О, определенно. Это опасно. Но у меня есть ручной брат – коп – так вот он готов умереть за то, чтобы арестовать несовершеннолетнюю гекамистку, мечтающую превратить всю бейсбольную команду школы в сексуальных рабов. – Серьезно. – Серьезно, я бы никогда не сделал ничего подобного. Я не пуританин, мне все равно, чем ты занимаешься. Это бизнес. Гекамистка сложила пачку денег пополам и засунула их в карман куртки. Ее обжигающий взгляд слегка потеплел. – Ты что-нибудь знаешь о гекаме? – Нет. – Я ухмыльнулся. – Ты меня научишь? – Если захочешь. – Итак, как я понимаю, мы заключаем сделку? Она кивнула, я отсалютовал ей и сделал шаг в сторону. – Приятно иметь с тобой дело. – Эхо, – сказала она. – Так меня зовут. – Эхо. Увидимся завтра. Я был уверен: она сделает то, о чем я ее попросил. И не только из-за денег. Она пикировалась со мной как человек, который делает то, о чем говорит, а говорит то, что думает. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что вляпался в большое дерьмо. Я думал, что весь мир должен вертеться вокруг меня. Стоило мысли появиться в моей голове, как я тут же бросался претворять ее в жизнь. Если я чего-то хотел, я это брал. Если реальность не соответствовала моим представлениям, то проблема была в реальности, а не во мне. В конце концов она обязана была подчиниться моим требованиям так же, как это сделала дочка гекамистки. Я не понимал тогда. Все это время мне просто везло. Мир не вращается вокруг одного человека, даже если этот человек – Маркос Уотерс. Следующим вечером Уин был мертв. Часть II Побочные эффекты 4 Уин Мое любимое воспоминание об Ари – это танец. И неудивительно. Не просто одно из ее выступлений, прекрасных и сложных, скульптурно вылепленных, а танец на выпускном балу. Мы встречались уже несколько месяцев, и она мне нравилась – это я понимал, – даже очень нравилась, но выпускной бал изменил все. Все начиналось не слишком многообещающе. Костюм, найденный мамой в «Гудвилле», и самодельный букетик на корсаж платья, который моя сестра Кара сделала для Ари из розочек с соседского куста. Все это заставляло меня чувствовать себя каким-то самозванцем, мошенником, пытающимся с помощью лжи проложить себя путь в чужую жизнь. Я приписывал свое состояние черному облаку, которое накрыло меня в спортзале, однако правда была в том, что в этом облаке я пребывал уже несколько дней, а может, и недель. (Может, даже всю жизнь. Сколько себя помню, на меня всегда давил какой-то тяжелый груз. Иногда он лишь слегка оттягивал чашу весов, а в другие дни оказывался тяжел, словно мешки с песком. Начало того дня было как раз «песочным».) То, что Ари была моей девушкой, не помогало. Именно это казалось самым большим жульничеством в мире. Она была такая прекрасная, и талантливая, и сильная, и бла-бла-бла. Все это должно было бы меня в ней привлекать, но теперь, когда мы были вместе, напротив, удерживало на расстоянии. Я был обычнее обычного во всех смыслах. Я играл за шорт-стопа[1 - Шорт-стоп (в бейсболе) – игрок, защищающий позицию между второй и третьей базами. (Здесь и далее примеч. переводчика.)] (сносно) и на трубе (отвратительно). У меня имелись сестра и мать, которых я любил, хорошие отметки в школе и верные друзья. Но Ари была исключительной. Одна из лучших балерин страны. С трагическим прошлым. Яркая, точно часть шедевра, над которым художник трудился весь день, чтобы в конце торопливо намалевать меня где-то в уголке. В тот знаменательный вечер, едва войдя в спортзал, Ари отыскала своих подруг и пошла танцевать. Маркос и я стояли в углу, передавая друг другу фляжку, прихваченную им на праздник. – И кто тут самая горячая штучка? – спросил Маркос. – Ари. – Да ну? Ты серьезно? – Я серьезно. Что ты имеешь против моей девушки? Он закатил глаза. – Ладно. Я перефразирую. Кто здесь самая горячая штучка, с которой я мог бы замутить? – Серена Симонсен. – Как быстро ты нашелся! Уверен, что не хочешь сам за ней приударить? – Давай, чувак. Ты же знаешь, что я не стану. Он отсалютовал фляжкой. С противоположного конца зала я видел, как Ари танцует, и могу сказать, что она действительно старалась держаться свободно – не отсчитывать в уме такты, не контролировать каждый поворот. Она хотела выглядеть так же, как все остальные нормальные люди. Я знал ее достаточно хорошо, чтобы понимать, о чем она думает. Это факт. И мысль об этом болью отозвалась у меня под ребрами. Мне вдруг стало жаль Маркоса, который считает, будто быть пай-мальчиком просто ужасно. – Как насчет Кей Чарпал? – спросил я, заметив ее рядом с Ари. Маркос покачал головой: – Франкенштейн под прикрытием. – Да половина девчонок здесь пользовались заклятием красоты. И кому какое дело? – Большинство из них и до этого выглядели ничего. Ты помнишь прежнее лицо Кей… – Он скривился. – Какая же ты задница. – Я честный человек. Не моя вина, если люди не в силах вынести правду. – Я бы предложил Диану, но Ари меня потом прибьет. – Плюс я предпочитаю поменьше личного. – Он рассмеялся и посмотрел на часы. – О нет! – воскликнул я. – Что? – Он широко распахнул глаза, словно пытаясь выглядеть самой невинностью. – Пожалуйста, скажи, что у тебя нет никакого коварного плана. Маркос ухмыльнулся: – Я должен поддерживать семейную репутацию. Старшие братья Маркоса многие годы рассказывали нам о своих проделках на выпускном балу. Брайан привел козу в смокинге в качестве своей «девушки», Дев приделал к баскетбольному кольцу лазерный проектор, который высвечивал на одной из стен всякие ругательства, а Кэл поменял всю музыку на «Эй-би-си» группы «Джексон файв». – Разве они устраивали все это не в последний, выпускной год? Маркос потер переносицу: – В последний год администратор будет следить за мной не хуже ястреба. А сейчас есть возможность внести элемент неожиданности. Он внимательно вглядывался в толпу. Я тоже смотрел на танцующих и пытался понять, что же он хочет увидеть. На мой взгляд, все выглядели как обычно, вполне счастливыми. Все на своем месте. Когда я повернулся к Маркосу, он уже ушел. Сначала я хотел отправиться на его поиски, но потом подумал, что могу этим испортить сюрприз, и потому сделал глубокий вдох и начал расчищать себе локтями путь к Ари. «Уин!» – крикнула она и, продолжая танцевать, схватила меня за руку. Я двигался туда-сюда, стараясь не наступить ей на ногу. На ней было голубое платье без бретелек, удлиненное сзади и короткое спереди. Я видел ее голые, слегка покрытые веснушками плечи и прежде – на выступлениях – и, возможно, поэтому тут же представил ее высоко над головой, изогнувшуюся в парящем прыжке. Я не мог сделать для нее ничего подобного, поэтому просто шаркал ногами. Когда началась медленная песня, она повернулась ко мне лицом и положила ладони на мои плечи. Я взял ее за талию и начал медленно покачиваться из стороны в сторону. Голубая ткань платья была чуть теплой, но такой блестящей, что, казалось, ладони могут вот-вот соскользнуть. Я боялся сжимать ее талию чересчур сильно. Не потому, что опасался сделать больно – я знал, что она на порядок крепче и сильнее меня, – а потому, что боялся выдать свое желание удержать ее рядом с собой. Она бы отпрянула, и тогда стало бы ясно, что она вовсе не хочет меня так, как хочу ее я. Наш танец – наши отношения – напоминал качели «лодочку». Стоило вложить в рывок весь свой вес, как я бы рухнул вниз, а она – улетела бы в никуда. – Чувствуй музыку нутром, – произнесла Ари с европейским акцентом – так, как говорила ее балетмейстерша. – Что говорит тебе музыка? Я послушал. – Она говорит: «Я баллада мальчиковой группы с бессмысленным текстом». Ари рассмеялась: – Да как ты смеешь! Я собиралась выбить слова этой песни у себя на попе. – «Бужу огонь внутри тебя»? – «Дрожу и желаю тебя» на самом деле. – Ну да, в твоих устах это высокая поэзия. Она улыбнулась и в шутку ткнула меня под ребра. Я подался вперед и поцеловал ее прежде, чем успел взять себя в руки. Она все еще улыбалась, когда я отстранился, лишь щеки слегка покраснели. – Ты лучший, Уин Тиллман, – сказала она. Вот оно – я собирался сказать что-то, что показало бы, как она мне дорога, и тогда бы качели неминуемо обрушились. Я ощущал, как слова клокочут у меня в груди, и не знал, как остановить их. Не знал, хочу ли я их останавливать. Что-то влажное и мыльное капнуло с потолка и попало мне в глаза. Я позволил Ари стереть влагу, а потом раздались крики восторга. Как только мой взгляд прояснился, я увидел, что Ари всматривается в темный потолок спортзала и хохочет. Большие мыльные хлопья срывались с вентиляционных труб. Девушки вокруг старались прикрыть прически, а парни поскальзывались в парадных туфлях. – Мне это, конечно, нравится, но промокнуть я бы не хотела, – сказала Ари. – А где Маркос? Я схватил ее за руку, и мы заскользили к выходу из спортзала. Люди в основном шли в направлении парковки, поэтому мы свернули в другую сторону – в темные коридоры школы. На развилке одного из них мы услышали голоса и остановились. Ниже по коридору, справа, прислонившись спиной к шкафчику и скрестив руки на груди, стоял Маркос. А прямо перед ним – коп. – … твое счастье, что это меня отправили заняться школой. Это просто невероятно глупо, Маркос, – продолжал коп, и, прежде чем мы успели подойти достаточно близко, я уже понял, что это старший брат Маркоса – Брайан. Последние тридцать футов я преодолел почти бегом, Ари едва не наступала мне на пятки. Брайан повернулся на звук наших шагов. – Уин, возвращайся на танцплощадку. – А в чем проблема? – спросил я. – Маркос засунул приборы для пускания мыльных пузырей в вентиляционные трубы. – Я не понимаю, о чем ты говоришь, – заявил Маркос. – Правда? Так, значит, если я проведу опись товаров нашего магазина, никаких пропаж там не обнаружится? – Желаю удачи. – Магазин товаров первой необходимости, принадлежавший семье Маркоса, имел серьезные организационные проблемы. Скорее всего, именно на это и уповал Маркос. Брайан все понимал и оттого хмурился еще больше. – Я должен тебя арестовать, Маркос. Возможно, это тебя чему-то научит. – Да ладно, Брайан! Вспомни ваши с Девом и Кэлом шуточки. Брайан сердито посмотрел на брата: – Это другое. Ты залил весь зал. – Залил? Всего несколько мыльных пузырей. – Они прошли через вентиляционные трубы, тупица. Это уже не пузыри, а просто мыльная пена. – Ну ты и ханжа. – А ты просто идиот. Там ущерба на тысячи долларов, и сложно даже предположить, чем все закончится. Ну конечно, ты же не мог придумать какую-нибудь простую выходку. Маркос вздрогнул. Я инстинктивно сделал шаг вперед – никто не смел обижать моего лучшего друга, – но прежде, чем я успел подойти достаточно близко, Ари встала между Маркосом и его братом. – Это был не Маркос, – сказала она. – Он был с нами весь вечер. Брайан вытаращил глаза: – Я нашел его прямо здесь, без вас. – Он только что ушел, клянусь. У него не хватило бы времени все это устроить, – настаивала она. – К тому же это не имеет значения, Брайан… я хочу сказать, офицер Уотерс. Ваши парни всегда устраивали свои приколы в тот год, когда переходили в старшие классы, верно? Так с чего бы Маркосу делать это сейчас? Брайан на секунду задумался, видимо стараясь переварить это логичное заявление, затем повернулся к Маркосу: – Что же ты тогда здесь делал? Маркос прочистил горло. Глаза его бегали туда-сюда. Поймав мой взгляд, он едва заметно подмигнул. – Встречался с девушкой. Видимо, ты ее испугал. Так что большое тебе спасибо. Брайан издал непонятный звук и повернулся к Ари: – Значит, ты готова за него поручиться? Ари переступила с ноги на ногу и уверенно посмотрела на него: – Маркос этого не делал, офицер. Брайан повернулся ко мне. Маркос и Ари тоже. Теперь был мой выход. Нужно было решить, что делать. Но, когда дело касалось меня и Маркоса, решение могло быть только одно. Я всегда прикрывал его, а он меня. – Ари говорит правду. Брайан окинул нас внимательным взглядом, затем резко развернулся и зашагал вниз по коридору. Едва он исчез из виду, Маркос широко ухмыльнулся: – Это было забавно. Ари ткнула его в плечо: – Ты идиот. Я только что наврала полицейскому. – Ему хотелось тебе верить. Именно поэтому я и не прокололся. – Маркос отсалютовал, выпрямился и, оторвавшись от шкафчика, поправил пиджак. – Фантастического продолжения вечера вам, голубки. – Куда ты собираешься идти? – спросил я. – О, я никогда не вру своей семье. Я услышал хихиканье за спиной – Серена Симонсен махала рукой из темного проема классной комнаты. Маркос помахал в ответ. Ари вытаращила глаза, а Маркос, проходя мимо, положил руку мне на плечо и слегка наклонился. – Все в порядке. Можешь держать ее при себе, – прошептал Маркос мне на ухо. Как будто он (или даже я) имели право решать, останется Ари со мной или нет. Я схватил его за руку прежде, чем он успел уйти: – А может, она не захочет. – Она могла вовсе и не хотеть меня. Обыкновенного парня. Самозванца. – Ты меня разыгрываешь? Да она вся горит. Вынь наконец свою голову из задницы и посмотри на нее. Мы с Ари смотрели, как Маркос и Серена скрылись в классной комнате, а потом пошли назад тем же путем, которым пришли. По дороге я решил последовать совету Маркоса и взглянул на Ари. На саму Ари, а не на мое представление о ней. Не на Ари в балетках, порхающую по сцене. Не на девочку, чьи родители погибли, когда она была еще совсем маленькой. На девушку прямо передо мной. Ту, которая ко мне тянется. И смотрит мне вслед. Едва мы вернулись в спортзал, наши руки сплелись. Мыльная пена все еще капала из вентиляционных труб. Платье Ари было таким мокрым, а пол таким скользким… Мне приходилось держать ее именно так, как я мечтал. Иначе мы бы просто упали. Мои руки сомкнулись у нее на пояснице. Она держалась за меня не менее крепко – ее пальцы скользили по моей шее, путались в волосах. Ари прижалась щекой к моей ключице – и я почувствовал сквозь ткань моего костюма из секонд-хенда, как колотится ее сердце. Многие расстроились из-за испорченной одежды и причесок и ушли, но некоторые все же остались. Кто-то отключил свет, по-видимому опасаясь получить удар током, поэтому в зале было темно. Лишь платья слегка поблескивали в свете мобильных телефонов. Пахло, как в прачечной. Диджей наконец не выдержал и ушел, и теперь повсюду слышались смех, плеск и приглашения на танец по встроенному в чей-то телефон громкоговорителю. У нас оставалось совсем немного времени, прежде чем Брайан или еще какой-нибудь представитель власти придет и выгонит нас отсюда, поэтому мы наслаждались моментом. Ари приникла ко мне. Напряжение ушло, и она полностью расслабилась. Мы растворились друг в друге. – Ты прикрыла задницу Маркоса, – сказал я. – Брайан был слишком резок с ним. – Я даже не думал, что он тебе нравится. Маркос, я имею в виду. Она со вздохом зарылась в мои руки. Ее влажные волосы липли к голове, макияж наполовину стерся. Платье приняло бесформенный вид и запачкалось. И все же она была прекраснее всего именно в тот момент, когда подняла голову, чтобы прошептать мне на ухо эти слова: – Не настолько сильно, как ты. Я ощущал прикосновение ее мыльной кожи. Ее руки сжимали и поддерживали меня. Она слегка покачивалась и чуть-чуть дрожала. Она не была похожа на каменную статую, далекую и совершенную. Она была здесь, прямо передо мной. И выбирала меня. – Я люблю тебя, – сказал я. Она посмотрела на меня сияющими глазами. Но на ее лице, как я с облегчением заметил, не было удивления. – Я тоже тебя люблю. Мы покачивались из стороны в сторону. Танцевали. Вокруг было мокро и темно, но мы были вместе. Из тысяч других воспоминаний об Ари это мое самое любимое. Я всегда ношу его с собой, как талисман. Это была девушка, которую я любил. 5 Ари Все не уставали напоминать мне, как сильно я любила Уина. Тетя Джесс, Диана. Даже я сама: эту записку я нашла под подушкой. Иногда мне даже казалось, что я начинаю ощущать отголосок этого чувства. Как если бы однажды я проснулась и вновь почувствовала тоску. Словно тоска была вирусом, а мое противоядие – временным. Записка. Хорошо хоть, я догадалась ее написать. Я проснулась утром в пятницу – первую пятницу июня, как раз, когда закончились занятия в школе. Запястье болело – частично из-за побочного эффекта, частично из-за того, что я спала, засунув руку под подушку с зажатым в ней листком бумаги. Я перечитывала записку снова и снова. Она была написана на вырванном из журнала листке. Я узнала почерк – мой собственный – и, если сильно сосредоточиться, могла даже вспомнить слова записки. Однако воспоминание было странным, словно я наблюдала за происходящим со стороны, а не прожила эти события лично. Я могла припомнить, как водила ручкой по странице, но не то, о чем в том момент думала. У тебя был парень. Уин Тиллман. Ты его любила. Больше года. Он умер. Это слишком тяжело. Если заклинание сработает, ты не будешь его помнить. Уин. Уин Тиллман. Уин, Уин, Уин… Я не знала, как выглядит человек с этим именем. Я помнила, но так, словно смотрела фильм, как обходила школу, шла к дому гекамистки и расплачивалась за заклинание деньгами, которые нашла у себя в шкафу. Я видела, как делаю это. Я казалась такой печальной. Но воспоминание снова казалось каким-то чужим, словно я не переживала его лично. Единственное, что я помнила отчетливо и реалистично, это слова гекамистки о своей дочери, после которых я подумала о маме. Воспоминание об обмене приобрело какую-то трехмерность. Я не могла припомнить никого с именем Уин. Сколько себя помнила, у меня вообще не было никакого парня. В прошлом году я встречалась со своим партнером по «Летнему Институту», но это было всего лишь развлечение, ничего серьезного. Должно быть, мне было очень плохо. Я помнила желание рыдать и ощущение того, что меня вот-вот разорвет пополам. Но не помнила, из-за чего испытывала эти чувства. Я больше не тосковала. Так, была немного растеряна. Поэтому позвонила Диане. Она моментально взяла трубку, ее голос звучал серьезно и тихо. – Как твои дела? – Э-э… Хорошо. – Ты хочешь, чтобы я пришла? – Нет, спасибо, все в порядке. – Завтра похороны. – О? Ах да. Конечно. – Ты уже придумала, что будешь говорить? – Я… Э-э-э… Диана, кажется, даже не предполагала, что мне просто нечего сказать. – Каждый день я просыпаюсь и все еще не могу поверить, что его больше нет. Я просто… Я не могу поверить. Я хочу сказать, если ты не хочешь, мы не будем об этом говорить. И правда, лучше не будем. Извини, что подняла эту тему. Просто я не хочу, чтобы ты думала, будто я игнорирую случившееся. Потому что я думаю об этом. Боже. Я даже не могу… Я не могу поверить в это. Я посмотрела на записку, потом в окно и рассеянно потерла запястье. Похоже, я не сказала Диане о заклинании. Так ведь? В записке об этом ничего не говорилось. Учитывая, что творилось в моей голове – полной обрывочных воспоминаний, черных дыр и неясных связей, – вряд ли я могла принять какое-то решение. Диана и я все делали вместе, рассказывали друг другу абсолютно все. Ведь так? Снаружи сияло солнце, и зеленела трава. Прекрасный день. Через полчаса меня ждали в балетном классе, и мне хотелось идти. По крайней мере там мне не придется ни с кем разговаривать. Я могла рассказать Диане о том, что натворила, позже. – И я тоже не могу, – сказала я. – Кей звонит без перерыва. Хочет приготовить для тебя запеканку. – Очень мило с ее стороны. – Ну да. Поскольку я собираюсь заехать к тебе, везти меня придется ей. – В машине Дианы произошла серьезная поломка, а значит, ей нужно было просить Кей. – Может, не стоит приезжать. – Господи, Ари. Я не знаю, что делать. – Да уж. Я тоже. – Ты нам ничем не обязана. Я имею ввиду, ты должна заниматься тем, чем сама хочешь. – Я хочу пойти в класс. На другом конце провода воцарилась тишина. – Возможно, тебе стоит на время переключиться. Не надо себя заставлять. – Балет – это все, чего мне сейчас хочется. Это была пятница. Последний раз я танцевала больше недели назад. Я могла вспомнить комбинацию, над которой мы работали, музыку, каждый шаг. Я помнила все телесные ощущения. Я ощущала себя… как единый мускул. Моя рука, и лодыжка, и бедро, и даже зрачок – все слилось в один натянутый, готовый к движению мускул. Все встало бы на свои места, если бы я смогла танцевать. Я попрощалась с Дианой и как можно быстрее натянула форму. В животе появилось какое-то неприятное ощущение. Не что-то конкретное, а просто общее неприятное чувство. Я выяснила, что испытывала страдания, но теперь не ощущала ничего болезненнее боли в запястье. Тетя Джесс выглядела испуганной, когда я сбежала вниз по ступенькам, закручивая на ходу волосы в пучок. – Куда ты идешь? – спросила она. Глаза ее покраснели. Я коснулась кожи у себя под глазами – вздувшаяся, нежная кожа. Похоже, я тоже плакала. На ней были надеты те же рабочие штаны и рубашка на пуговицах с коротким рукавом, что и всегда, однако впервые тетя выглядела постаревшей. Она была всего на пятнадцать лет старше меня, но скорбь прочертила на ее лице морщины. Я могла поклясться, что с момента нашей последней встречи седины в ее волосах тоже прибавилось. Когда-нибудь в ее кофейном магазинчике кто-нибудь назовет ее «крутой старой теткой» и будет прав. – Я думала, нам нужно поговорить, – сказала она. – Отложила работу. – Очень мило с твоей стороны. Спасибо. – Конечно, я должна была отложить работу. – Мои слова, казалось, задели тетю. Стало ясно, что ей я тоже не говорила о заклинании. Она считала, что я все еще горюю так же, как и она. Нужно было все рассказать. Мои колени затряслись. Позже. Сначала танец. Станцую, а потом расскажу правду. – Я правда хочу танцевать, – сказала я. – Это… единственное, чего я хочу. Джесс уставилась на меня своим фирменным взглядом под названием «этим дерьмом меня не проведешь». Как и всегда в такие моменты, ее бицепсы напряглись, демонстрируя татуировки. А затем она вдруг смягчилась, успокоилась и кивнула: – Потом сразу домой. – Обязательно. Я обняла ее, и она крепко стиснула меня в ответ. В нашей маленькой семье из двух человек не особенно принято было обниматься. Однако я чувствовала себя паршиво не только из-за этого. Ощущение, которое я испытала у себя в комнате – чувство ненормальности, неправильности, – вызывало у меня мурашки. – Я люблю тебя, – сказала она. – Я тоже тебя люблю, – ответила я и поспешно направилась к двери. – До скорой встречи. Странное ощущение в животе только усиливалось. Едва я зашла в раздевалку, как оказалась на перекрестье взглядов. – Сочувствую твоей потере, – сказала одна из балерин, остальные пробормотали нечто похожее и тут же опустили глаза на розовые балетки, лишь бы не смотреть мне в глаза. Ровена, бывшая прима-балерина Королевского балета и моя наставница в последние девять лет, заключила меня в объятия, едва я вошла. Объятия эти были такими же неловкими и такими же многозначительными, как у Джесс. Однако моему появлению она не удивилась. Возможно, после всего, что произошло, вернуться к занятиям было единственно верным выбором. Я была частью этого зала, с его деревянным полом, тремя зеркальными стенами и одной с окнами. Музыкант как всегда что-то тихонько наигрывал в углу на фортепьяно, и как всегда в комнате пахло потом и тальком. Я закрыла глаза и попыталась сконцентрироваться на танце, подготовить тело к движению. Но сосредоточиться не смогла. Я не могла думать ни о чем важном, мои мысли как будто блуждали в огромной белой комнате, не в силах за что-то зацепиться, остановиться на чем-то. Я пыталась установить контроль над своими мышцами и суставами, но ощущала лишь непрекращающуюся пульсирующую боль в запястье. Обычно у меня получалось ее игнорировать – сказывались годы тренировки, – но в этот раз я не могла ее заглушить. К тому моменту, как мы начали разминаться, мое дыхание стало прерывистым. Я все еще не понимала, в чем дело, но что-то явно шло не так. Фортепьянная музыка. Вот оно. Она звучала в голове так ярко: те же ноты, те же мелодии, те же движения, что и всегда. Отточенная, элегантная композиция. Я начала движение. Первая позиция. Вторая. Четвертая. Вперед. Вправо. Влево. Назад. Я закрыла глаза и сконцентрировалась на шагах. Мне хотелось расслабиться. Уйти в движения. Примерно на восьмом такте я почувствовала прикосновение к больному запястью – это была рука Ровены – и открыла глаза. – Смотри в зеркало, пожалуйста, – сказала Ровена. Я кивнула, стараясь не выдать своих чувств. Обычно она обращалась с такой просьбой только к тем, кто двигался особенно ужасно, к самым бесперспективным. Я повторяла разминку, глядя в зеркало. Лишь через несколько счетов до меня дошло, что я двигаюсь не так, как обычно. Понадобилось время, чтобы моя идеалистическая мысленная картинка сменилась реальной. Я вдруг увидела то, что делаю на самом деле: выставленные локти, вялые колени, неуклюжие руки, кривые запястья. Чем сильнее я старалась вытянуться в одну линию, тем хуже у меня получалось. На самом деле, головой я понимала, что все делаю великолепно. Однако сигналы мозга почему-то не доходили до тела, теряясь непонятно где. Когда разминка закончилась, я не могла пошевелиться. Остальные девочки резвились в другой части класса. Я посмотрела на себя в зеркало. Нет. Это была не я. Такого просто не могло быть. Мне не хватало практики. Я обязана была с этим справиться. Мы ушли от станка и выстроились в простую комбинацию. Ровена помахивала руками, громко называя движения, которые хотела увидеть: томбе[2 - Томбе – наклонное движение в балете.], пируэт[3 - Пируэт – круг, делаемый всем телом на носке ноги, не меняя места.], релеве[4 - Релеве – подъем на полупальцы, пальцы.] и тянем носок, па де бурре[5 - Па де бурре – чеканные или слитные мелкие танцевальные шаги, исполняемые с переменой и без перемены ног, во всех направлениях и с поворотом.], и балансе, балансе…[6 - Балансе – движение, в котором переступания с ноги на ногу, чередующиеся с деми-плие и подъемом на полупальцы, сопровождаются наклонами корпуса, головы и рук из стороны в сторону, что создает впечатление мерного покачивания.] А я мысленно вела счет, ожидая своей очереди. Но как только я начала движение, стало ясно, что дело не просто в отсутствии практики. Я поняла, почему так странно чувствовала себя в раздевалке. Мысленно я видела каждый шаг, могла прочувствовать общую картинку. С закрытыми глазами мне казалось, что все в порядке, как и всегда. Однако открыв глаза и глядя в зеркало, я видела то, что на самом деле вытворяло мое тело. Жесткие, угловатые движения. Ни плавности, ни грациозных переходов. Неправильные наклоны. Руки колесом. Косолапые ноги. Это было бы смешно, если бы не было так ужасно. Словно сцена из фильма, в котором романтическую героиню, заявившую, будто она умеет танцевать, выводят на чистую воду. Я сосредоточила все усилия, однако отражение в зеркале не изменилось. Я не могла откорректировать движения, не имея возможности управлять своим телом. Невозможно исправить то, что по ощущениям кажется совершенным. Я попыталась приложить еще одно, более серьезное усилие, на этот раз полагаясь лишь на зеркало и игнорируя сигналы своего тела. Однако в результате умудрилась заехать себе рукой по лицу, потеряла равновесие и рухнула на пол. Удар бедром об пол я прочувствовала очень хорошо. Также, как и унижение. Эти синапсы[7 - Синапс – область контакта нервных клеток между собой или с ин-нервируемыми ими тканями.] работали великолепно. Фортепьяно умолкло. Остальные девушки смотрели на меня, лежащую на полу, с жалостью и отвращением. Кто падает во время элементарной комбинации? Не я. Я собиралась поступить в младший корпус Манхэттенской балетной школы. Я собиралась уехать отсюда и заставить всех гордиться мной. Я больше не доверяла самой себе и даже не пыталась подняться. Ровена тут же появилась рядом. Она взяла меня под локоть и помогла встать, сделав вид, будто всего-навсего оказывает дружескую поддержку. На самом деле без ее помощи я осталась бы валяться на полу, словно черепаха, перевернувшаяся на спину. Мы вышли в холл, но она не спешила уходить даже после того, как я села на скамейку для переобувания. Ее пальцы с силой впились в мою кожу. – Я в порядке, – сказала я, но моя наставница все равно не уходила. – Со мной все нормально. Она с опаской выпустила мою руку. – Сиди столько, сколько нужно, Ариадна. – Я вообще не хочу тут сидеть. Ровена покачала головой. – Иногда тело знает то, о чем голова даже не догадывается. Это напоминало какой-то вычурный танцевальный афоризм, которым можно объяснить что угодно: от жесткого бедра до защемления нерва, но в этот раз она, возможно, была права. Боль в запястье, казалось, теперь пронизывала все тело, и я больше не ощущала ничего другого. Даже стыда. – Есть вещи, к которым невозможно подготовиться, – сказала она. – К жизненной трагедии, например. – Да, но… Нью-Йорк. – Когда ты уезжаешь? – Первого августа. – Два месяца. У тебя куча времени на подготовку. – Мы с Джесс – мы планировали это долгие годы. Это мой шанс. Я должна быть в форме. – Значит, будешь, – просто сказала она. – Мне нужно возвращаться в класс. Может, останешься? И мы все обсудим. Я кивнула, но, едва она вышла из раздевалки, тут же вскочила на ноги и неуклюже бросилась к двери. Мое тело больше не походило на единый мускул. В нем было даже не двадцать мускулов. Казалось, их тысячи. И они не подчинялись мне вовсе не из-за нехватки практики – просто я потеряла над ними контроль. Полностью. Я променяла свою способность танцевать на какого-то глупого мальчишку. Мальчишку, с которым мы бы наверняка разошлись, стоило мне уехать в Нью-Йорк. Этот мальчик каким-то волшебным образом стоил мне девяти лет работы, занятий по пять часов в день, просмотров, соревнований и боли, всего, чем я ожидала стать, единственной вещи, в которой я была хороша. Ради того, чтобы забыть прошлое, я уничтожила свое будущее. Вчерашняя я оказалась тупой, эгоистичной сучкой. 6 Маркос Братья привезли меня в церковь на похороны Уина. Посадили на скамью. Расположились по краям, как полузащитники. Словно чертовы агенты секретной службы в черных костюмах. Я не помнил похороны отца, но было заметно, что братья помнили и сравнивали, обменивались грустными понимающими взглядами. Это было их общее горе. Горе, которое они пережили вместе. Их тупой кружок, в который я никогда не смог бы вступить. Это был мой друг. И это был день Уина, а не отца. Мои мучения, а не их. Я поднял глаза к потолку. Деревянные балки. Солнечный свет. Белый баннер в углу. Я посмотрел на свои ноги. Черные туфли. Черные шнурки. Серый ковер. Я посмотрел на свои руки. Порезы. Ссадины. Засохшая кровь вокруг полудюжины лейкопластырей, которые мама успела наклеить до того, как я рявкнул на нее, чтобы прекратила. Я поранился вчера вечером о полусгнивший скворечник на заднем дворе. Мои руки сжались в кулаки, вот и все. Прямо посередине комнаты стоял белый гроб. Мне даже не нужно было смотреть, чтобы понять, что он там. Я слышал, как пастор прочистил горло, и понимал, что если услышу хоть слово из того, что говорит этот самодовольный хрен, который ни разу не беседовал с Уином и знал его лишь по фотографиям, обрамлявшим пределы храма и напечатанным в конце каждой программки (ксерокопии лежали на коленях у всех присутствующих), то начну кричать и уже не смогу остановиться. Я оттолкнул с пути Кэла, который даже не пытался меня остановить, и маму, которая попыталась схватить меня за руку, но безуспешно. И побежал мимо гроба прямо к выходу, но внутрь входили люди, толпы, вереницы людей, а снаружи было солнце, и лето, прекрасный июньский выходной день, первый летний уик-энд. Вот ведь хреново офигительное чудо. Я развернулся, не доходя до двери, и зашел в кладовую, заваленную транспарантами и баннерами. Я уткнулся в ткань так, чтобы ничего не видеть, и заговорил сам с собой. – Трус. – Я не боюсь. – Тогда зачем прячешься? – Не хочу быть частью этого дерьмового фарса. – Ты прячешься. Ты не хочешь, чтобы кто-то тебя видел. Ути-пуси, бедненький Маркос. Думаешь, они не заметят, что ты исчез? – Мне все равно, что они подумают. – Даже твои братья? Они где-то там. Гадают, что, черт возьми, на тебя нашло. – Им наплевать на Уина. – Но тебе не наплевать. Перестань вести себя, как трус, и выходи отсюда. – Зачем? – Это на твоей совести. Ты должен. – Но почему я? – Потому что ты Уотерс. Запомни это. Я еще несколько раз вдохнул и выдохнул в ткань и уже собрался на выход, когда дверь открылась. Я потянулся к ручке, чтобы закрыть ее, и оказался лицом к лицу с Ари Мадригал. – Привет, – сказал я. Она уставилась на меня заплаканными глазами, но ее грусть не привела меня в ярость, как это было с остальными. Мы с ней любили Уина достаточно сильно, чтобы быть достойными этой боли. – Что ты здесь делаешь? – спросила она. Я пожал плечами. – Зачем ты открыла дверь? – Хотела на минутку уединиться. – А-а-а. Она окинула кладовку внимательным взглядом и отпустила дверь. – Извини, что побеспокоила. – Подожди! – я схватил ее за руку. Она посмотрела на мою руку, и мои пальцы разжались. – А ты – ты придешь позже к нам домой? – Да, возможно. – Нам нужно поговорить, – сказал я. Ее глаза расширились, она судорожно сглотнула. Словно боялась чего-то. Трус. – Не думаю, что это хорошая идея, – заметила она. – Почему нет? – Я… хочу побыть одна. В памяти на миг вспыхнул тот вечер, когда погиб Уин, – песок, и дождь, и небо. Каким счастливым и величественным был тот момент. Я подался вперед, раскинул руки и обнял ее. Она не отшатнулась. Лишь напряглась всем телом. Когда я отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо, даже зубы ее были плотно сжаты. – Прости, – сказал я и больше не стал ее задерживать. Она отступила назад и быстро смешалась с остальной толпой. Священник начал свою традиционную речь, но слов отсюда не было слышно. Ари была не из тех, кого бы я выбрал в друзья. Ее привел Уин. Сначала она казалась такой же, как все остальные девчонки, но, когда проводишь с кем-то достаточно много времени, люди начинают преподносить сюрпризы – делают что-то неожиданное или необычное и предстают перед тобой в новом свете. Ари заставляла меня смеяться, и это делало ее для меня какой-то настоящей. Возможно, сейчас она была моим самым близким другом. Не лучшим другом – не таким, каким был Уин. Просто единственным человеком, который знал меня по-настоящему. Она пошла прямо туда, села и стала слушать. Она знала Уина. Если она могла это сделать, то мог и я. Я шагнул обратно в церковь. Черные пиджаки. Склоненные головы. Белый гроб. Сестра Уина Кара сидела в переднем ряду и дышала, как все маленькие дети, порывисто и часто, стараясь не разрыдаться. Я сделал шаг обратно к выходу. Потом еще шаг, и еще – до тех пор, пока не сорвался на бег. Я бежал на парковку, к маминой машине. Ключей у меня не было, но я сел на землю, прислонившись спиной к колесу, и попытался отдышаться. Трус. Я был не таким сильным, как Ари. Уин всегда говорил, что у нее несгибаемая воля и она вынесет что угодно. Думаю, он был прав. Я не мог этого вынести. Даже ради лучшего друга. 7 Кей Я сидела в ряду за моими лучшими подругами, недалеко от выхода из церкви. Ари безучастно смотрела на людей, которые обнимали ее снова и снова, а Диана рыдала так сильно, что не могла говорить. Я держалась поблизости, ожидая, когда смогу чем-то помочь. Мне нравился Уин. Он был тихим и милым, всегда кивал мне при встрече и спрашивал, как дела. Если мы гуляли все вместе, что случалось довольно редко, поддерживал со мной разговор. Ничего особенного, но и это кое-что значило. Плюс большое значение имело то, что без него подруг у меня так никогда бы и не появилось. Если бы Ари не проводила все время с Уином, Диана никогда бы не осталась одна и не позвала меня. Я всегда была благодарна ему за это. Его смерть на прошлой неделе ошеломила меня. При мысли о том, что он ушел навсегда и уже никогда не вернется, меня накрывало черными крыльями страха. Я не испытывала этого чувства с тех пор, как моя сестра Мина уехала в кругосветное путешествие, а я не смогла этому помешать. За годы болезни сестры я ожидала чего-то подобного не один раз: огромная темная птица могла схватить сестру в когти, и та исчезла бы навсегда. Я множество раз представляла себя на похоронах Мины, причем настолько реалистично, что, сидя за Дианой и Ари в церкви на похоронах Уина, ощущала чувство дежавю. На самом деле это были мои первые похороны в жизни. Мине стало лучше, и она уехала. Теперь она вернулась на лето, но я больше не могла выносить ее вида. В переднем ряду Диана приобняла Ари за плечо, и я ощутила укол ревности. Я потянулась, чтобы присоединиться к Диане, но Ари сбросила ее руку, и моя рука тоже упала на колени. Ари даже не смотрела на Диану, зато Диана внимательно всматривалась сквозь слезы в лицо подруги, пытаясь угадать, как лучше себя вести и чем она может помочь. Я глядела на них обеих, мучаясь теми же мыслями. Священник что-то говорил. Периодически повисали долгие, ужасные паузы. В одну из них Ари поднялась по ступенькам на подиум. Потом развернулась и, не говоря ни слова, вернулась обратно на свое место. Когда она сбегала вниз по ступенькам, все в церкви затаили дыхание. Ари, чьи ноги выделывали самые фантастические вещи, стоило ей только захотеть, чуть не упала. Она почти рухнула на скамью. Волосы упали ей на лицо. Кажется, выступал дядя, а может, сосед – я перестала улавливать суть происходящего. Со всех сторон слышались вскрики плача. Гроб стоял на помосте, похожий на сияющий белый кирпич. Хлопанье крыльев казалось все ближе. Если бы я только могла открыть гроб и увидеть, кто там лежит. Я больше не могла думать ни о смерти, ни о гигантской величественной птице, которая подобралась слишком близко, поэтому начала размышлять о том, что хотела бы рассказать Ари и Диане. О том, что чувствовала самая слабая, нежная, самая бесполезная часть моего я. О ерунде, про которую я никогда им не рассказывала. Возможно, потому что говорить всякие депрессивные вещи о сестре, которая находится при смерти, и о том, как каждый день ходишь к ней после школы в больницу и смотришь, как она угасает, не принято. Никто не захочет выслушивать подобный бред. А мне хотелось, чтобы подруги желали моего присутствия не только из-за заклинания. В конце концов, магия подарила мне возможность. И я не могла не воспользоваться этим преимуществом. И все же у меня по-прежнему была куча недостатков. Когда четыре года назад моя сестра Мина заболела, мы пошли к гекамистке. Нет, сначала мы, конечно, пошли к врачу, сдали все анализы, поплакали, получили заключение еще одного врача, вернулись к первому доктору, сдали дополнительные анализы, начали курс химиотерапии – а потом пошли к гекамистке. Как только появилась договоренность о встрече, Мина сразу же настояла на том, чтобы я пошла вместе с ней. – Кейтелин уже достаточно взрослая, чтобы пойти туда. Она этого заслуживает, – заявила сестра, но я прочла по ее глазам, что она просто боится идти одна. Мы были слишком близки. Поэтому в назначенный день я пошла вместе с ней. Это была не наша городская гекамистка, живущая по соседству со школой, эту рекомендовали лучшие из лучших – да мой папа к другой бы и не пошел. У нее имелся настоящий офис рядом с Бостонской больницей. Деньги никогда не были проблемой для моих родителей. Возможно, это было для них единственное решение, единственное, что они могли сделать, когда на пороге стояла беда. Мы слышали о том, что гекамисты не могут лечить людей, однако доходили до нас и другие слухи: нужно просто найти правильного гекамиста. Из тех ковенов, которые продлевали своим членам жизнь. Гекамистов, которые прекратили лечить людей в отместку правительству, сделавшему вступление в ковен нелегальным двадцать лет назад. А Мина была больна, возможно, даже умирала (мы не знали), и мы должны были попытаться. – Все это неправда, – заявила гекамистка. На ее лице отпечаталось такое количество морщин, что рассмотреть глаза было практически невозможно. Она носила белый медицинский халат и говорила сухим, менторским тоном. – Гекамист – своего рода духовный счетовод. Мы традиционно работаем в трех областях – с телом, разумом и душой или, по-другому, (так мне нравится больше) на физическом уровне, ментальном и уровне ауры. Скажем, у вас в наличии выдающиеся умственные способности, но большие проблемы с внешностью. – Я ощутила, как все в комнате, кроме Мины, уставились на меня. – Мы перераспределяем ресурсы так, чтобы часть умственного резерва перешла в красоту. Но когда кто-то настолько болен, как Мина – прости, дорогая, – расплата умственными способностями может оказаться катастрофичной. – И все же она выживет? – спросила мама. Мина унаследовала мамины черные блестящие волосы, темную гладкую кожу и элегантный нос, но не ее чувство стиля и маниакальную страсть к садоводству. Я пошла в отца: от него у меня желтая, склонная к акне кожа и маленькие глазки, и не знаю, что еще, поскольку большую часть времени он проводил в Бостоне, где зарабатывал кучу денег. Так что моя мама могла с упоением заниматься садом. Гекамистка покачала головой: – Она станет овощем. Мина вздохнула, а родители начали шепотом переговариваться друг с другом. – Если бы был хоть один-единственный шанс, доктор сказал бы нам об этом, – заявила я Мине. – И потерял такое прибыльное дело? – ответила сестра, проводя рукой по облысевшей голове. От любой шапки кожа у нее адски зудела, найти подходящую она так и не смогла. Мина прошептала так, чтобы гекамистка не слышала: – Я ненавижу это место. – Что ты имеешь в виду? Здесь мило. – Разве ты не ощущаешь чувство фатальности происходящего? Сюда приходят люди, которые потеряли надежду. – Гекамистка посмотрела на нас, Мина улыбнулась в ответ и продолжила еще тише. – Они больше не могут выживать своими силами. – Куча народу пользуется заклинаниями. – Люди делают опасные вещи из-за ненависти к самим себе. – Я ненавижу рак, – ответила я. – Ты тоже ненавидишь рак, так ведь? – Это все равно что ненавидеть снег или красный цвет. Она не стала объяснять, что имеет в виду, но у меня было множество времени для того, чтобы обдумать ее слова, и я поняла, что сестра считает рак чем-то обычным, вроде снега. Нет смысла ненавидеть то, чему нет до тебя никакого дела. Ненавистью не победить болезнь, ты просто погрязнешь в этом чувстве. В тот момент я не знала, что ей ответить, поэтому мы просто собрались, поблагодарили гекамистку за потраченное время и побежали к парковке, где стояла наша машина. Три года спустя, отправившись за заклинанием красоты, я вспомнила тот разговор. Когда я сообщила сестре о том, что сделала, Мина была немногословна. Неудивительно, учитывая, что нас разделяло полмира. Ее сообщение уместилось в одну строчку: «Не могу здесь писать. Нет времени. Удачи. Люблю тебя». Словно это была телеграмма, в которой надо платить за каждое слово, а не письмо, отправленное из одного из интернет-кафе Уттар-Прадеша[8 - Уттар-Прадеш – штат в Индии.]. Она могла бы написать и больше, но ей было все равно. Она бросила меня. И я вспомнила об этом снова, когда получила заклинание дружбы. Пока гекамистка творила заклинание в маленькой гостиной, так непохожей на стерильный офис псевдоврача, куда мы ходили с Миной, я вдруг вспомнила ее слова о том, что все, кто сидели в этом кресле, полностью отчаялись и испытывали ненависть к себе. Я думала об этом и, хотя внутренне мне хотелось не согласиться с Миной, она была права. Я впала в отчаяние, и я ненавидела себя. Все, что она говорила о заклинаемых, было правдой. Гекамистка открыла новую коробку печенья и высыпала горсть на столешницу. – Подобные заклинания называются «крюк», – сказала она, продолжая возиться с печеньем и зазубренным камнем. – Одно съешь сама, а остальные отдай друзьям, и они не смогут покинуть тебя. – Как долго оно будет действовать? – Хороший вопрос. Хороший, хороший, хороший. Сколько сможешь заплатить? – У меня есть четыре тысячи долларов. – Я сняла дневную норму со своего сберегательного счета и опустошала мамин бумажник четыре дня подряд. Мама даже не заметила. Толстая пачка хрустящих банкнот лежала посреди стола, совершенно неуместная в этом обшарпанном доме. Гекамистка вдруг застыла и повернулась ко мне: – Этого достаточно, чтобы я сделала его постоянным. – Звучит здорово, – сказала я. – Люди растут. Люди меняются. Ты уверена? – Уверена, я уверена. – Я толкнула пачку так резко, что деньги веером рассыпались по столу. – Я не буду одинока. Гекамистка молча отвернулась к столешнице. Вскоре она передала мне блюдо, на котором лежали четыре печенья. Я ткнула в них пальцем. – Здесь одно лишнее. Она посмотрела на тарелку, словно стараясь сосредоточиться и пересчитать движущиеся объекты. – А… вижу. Ну, сохрани его. Никогда не знаешь… – Заклинание красоты ухудшило мои умственные способности, – произнесла я (в доказательство я получила двойку по химии). – Но что отнимет у меня этот крюк? Колдунья на секунду заколебалась, и я уже подумала, что не получу ответа на свой вопрос или же гекамистка солжет. Она уже получила деньги, так о чем ей теперь беспокоиться? Но ответ прозвучал правдиво. – Крюки влияют на перемещения и контроль. Крюк будет удерживать дорогих твоему сердцу людей рядом с помощью удачного стечения обстоятельств. Они будут видеться с тобой каждые три дня, не смогут уехать дальше, чем на пятьдесят миль, сколько бы ни пытались. Ты можешь обнаружить, что остальные сферы твоей жизни… разладились. – Что это значит? – Заклинаемые останутся на крючке. Другие вещи сорвутся с крючка. – Какие вещи? Что значит «сорвутся с крючка»? Гекамистка пожала плечами. Она не собиралась или не хотела объяснять что-то еще. Я решила не беспокоиться по пустякам и вместо этого подумала о Мине, которой посвящала годы своей жизни, все мысли, надежды и желания, и которая, стоило ей выздороветь, тут же оставила меня позади. Рак не забрал ее в том смысле, в котором я себе представляла, и все же вырезал ее из моей жизни, словно нож хирурга. И она была моей сестрой, утверждавшей, что любит меня. Если она могла совершить подобное, то мог и любой другой. Я съела свое печенье в два присеста. Люди, обратившиеся к гекамистам, находились за гранью отчаяния. Я не могла с этим поспорить, Мина. Но это было так просто – перестать ненавидеть себя, когда ты красива и рядом друзья. Ненависть к себе не была ошибкой. Прежде чем стать привлекательной, я должна была пройти лечение. Как Мина прошла химиотерапию. Я не видела разницы между печеньем и химиотерапией. Химиотерапия причиняла телу даже больше вреда, чем гекам. Неужели Мина ненавидела себя точно так же, когда шла на лечение? Нет. Она ненавидела рак, я уверена в этом. А я ненавидела свое лицо и свое одиночество. К счастью, для нас обеих существовало лекарство. 8 Ари Выглядеть подавленной и больной, испытывать чувство потери чего-то важного на похоронах было несложно. Никто не смог бы догадаться, что я оплакиваю танцы, а вовсе не Уина. Если бы они смогли проникнуть под маску скорби, то увидели бы за красными от слез глазами, как я прыгаю и кружусь вместе с остальными танцорами в элегантно-романтичном па-де-де[9 - Па-де-де – одна из основных музыкально-танцевальных форм в балете. Состоит из выхода двух танцовщиков (антре), адажио, вариаций сольного мужского и женского танцев и совместной виртуозной коды.], полупрозрачная и мерцающая, точно призрак, во время сольного выхода. Они увидели бы, как я снова и снова повторяю движение после того немыслимого, непостижимого провала в танцевальном классе. Они могли бы увидеть, как я ощупываю все мускулы, один за другим, понимая, что по-настоящему не владею ни одним из них. Но они не могли заглянуть в мои мысли, поэтому я позволила им думать, что горюю об Уине. Смошенничала. Сначала мне показалось, что нужно рассказать Диане и Джесс правду о заклинании, но потом случилось то падение в классе. Когда я вернулась домой, Джесс оторвалась от книжки и спросила, как все прошло. – Хорошо, – ответила я. Прошлые занятия бывали и болезненными, и радостными, и изнурительными, и скучными, но по сути своей всегда хорошими. Теперь я стояла, не в силах раскрыть рот, и просто не знала, как объяснить, насколько нехорошо чувствую себя на самом деле. – Я счастлива, – ответила Джесс, делая глубокий вдох, словно для того, чтобы взять себя в руки. – В среду днем у тебя тоже занятия в классе? – Занятия у меня с утра, а днем по расписанию поход в «Свит шоппе». А что? – Я записала тебя к врачу. – Нет, – сказала я. – У тебя непростое время. – Нет, нет – балет мне поможет. Лучше прибереги деньги для чего-нибудь другого. Они нам еще понадобятся в Нью-Йорке. Джесс теребила потертую обивку на спинке дивана. – Возможно, нам стоит подумать, правильное ли сейчас время для того, чтобы ехать. – Конечно, сейчас самое время. Первое августа. Дата уже назначена. Манхэттенская балетная школа выбрала меня. Они меня пригласили. – Мой голос сорвался на повышенные тона, я затараторила, не в силах остановиться. – Возможно, в следующем году они не захотят меня взять – я буду уже слишком взрослая. Ровена научила меня всему, чему могла, но теперь мне необходимо профессиональное обучение, чтобы у меня не развились неправильные навыки, к тому же, ты ведь знаешь, большинство компаний набирают танцоров из корпуса юниоров, так что я смогу в этом году устроиться на хорошую работу. Я не хочу ждать. Я не собираюсь гнить здесь еще один год. Джесс, пожалуйста. Мы должны ехать. Мы должны. Во время своей речи я подходила все ближе и ближе к бархатистому дивану, на котором сидела Джесс. До торшера оставалось один-два фута, и я вряд ли смогла бы до него достать, даже если бы задумалась об этом. Однако я конечно же об этом не подумала и, отчаянно жестикулируя, сильно ударилась о него рукой. А потом споткнулась о край ковра. Джесс вскочила, успев поймать меня прежде, чем я упала. Я напряглась и высвободилась из ее объятий. – Мы поедем, Ари. Мы поступим так, как лучше для тебя. – Она натужно улыбнулась. – Но сначала тебе придется пройти курс лечения. – Я не найду нужных слов. – Уверена, ты что-нибудь придумаешь. Говори о танцах, если не хочешь говорить об Уине. – Врач не поймет. – Так объясни. Подобные вещи нельзя оставлять без внимания. Рана загноится. С каждым вздохом правда постепенно растворялась и исчезала. Как я могла открыть рот и сказать: «Я сделала нечто ужасное», рассказать об Уине и побочных эффектах после нашего горячего спора о поездке в Нью-Йорк? Джесс любила меня и, наверное, поняла бы, но наверняка стала бы меня жалеть. Так же, как Диана и все остальные. Они узнали бы, что я не в состоянии вынести даже немного горя. Узнали бы, что какой-то мальчишка заботит меня больше, чем танцы, что просто немыслимо. Без танцев я была бы никем. Я не знала, как без них жить, потому что никогда не жила без балета. И не собиралась. Это не мог быть конец – не навсегда. Я должна была танцевать вновь. Я обязана была начать танцевать. К первому августа я должна была уехать в Нью-Йорк – и это было самое важное, гораздо важнее, чем незнакомец по имени Уин, это уж точно. – Хорошо, – сказала я Джесс. – Хорошо, я пойду к врачу. Хорошо, я притворюсь. Я должна была позволить им верить, будто помнила этого Уина Тиллмана. Так было бы лучше для всех. Они продолжали бы верить в свою правду, а мне не пришлось бы пытаться объяснить необъяснимое. И еще я должна была выяснить, как мне снова начать танцевать. Я начала серьезно заниматься танцами вскоре после смерти родителей. Джесс приехала в наш город из Сан-Франциско, чтобы заботиться обо мне. И даже разорвала ради этого отношения со своей девушкой. До этого я встречалась с Джесс всего пару раз. Для меня она была практически незнакомым человеком, который носил траур по своей старшей сестре и зятю и лил слезы по разрушенным отношениям. Где бы я ни появлялась, куда бы ни шла, все вокруг напоминало мне о том, что я не такая, как остальные. У них были родители. А у меня нет. Хуже всего было на каникулах, когда кто-то из сверстников случайно упоминал о маме или папе. Но еще хуже становилось, когда человек, которому уже рассказали обо мне, сначала начинал старательно избегать в разговоре слов «мама», «папа» и «пожар», а затем просто начинал избегать меня. Джесс меня не избегала, но что со мной делать, даже не представляла. Она привела меня к гекамистке, для того чтобы та сотворила заклинание, помогающее избавиться от психологической травмы. Это помогло мне избавиться от ночных кошмаров, в которых я видела сгорающих вместе с домом родителей, а затем оставила меня одну в нашем новом доме, где я ходила на цыпочках, вздрагивая от любого скрипа. Я слушала много музыки, которая перекрывала любые странные шорохи. Айпод был единственной вещью, чудом оставшейся у меня от прежнего дома и не сгоревшей в огне. Я спала с открытым окном даже зимой, чтобы в случае чего можно было выпрыгнуть наружу посреди ночи. Я проверяла охранную сигнализацию три или четыре раза за ночь. Джесс ничего не знала о детях и о том, какой я была раньше. Она и не догадывалась, что это ненормально. (Плюс она вообще ни разу не заметила, что я проверяла охранную сигнализацию. Ее было и пушкой не разбудить – что лишь добавляло мне беспокойства.) Возможно, когда-нибудь она бы меня и застукала, или я начала бы вести себя еще более нервно, однако вместо этого я с головой ушла в танцы. Я стала брать первые уроки, планируя прозаниматься года два, как и все остальные. Но в тот год класс стал для меня чем-то большим, чем просто хобби. В течение целого часа я больше не слышала странных шорохов. В классе не имело значения, кем я была и что со мной произошло. Я могла заставить свое тело красиво двигаться. А вскоре я уже могла с уверенностью сказать, что контролирую себя куда лучше, чем другие девочки. Когда я заявила Джесс, что хочу заниматься каждый день, она даже глазом не моргнула. Кивнула и сделала пометки на огромном календаре, висевшем на стене в кухне. Она забирала меня из школы, везла на балет и забирала, когда занятия заканчивались, без единой жалобы. И мы стали семьей. В общем, балет меня спас. И дело было не в том, что нам с Джесс пришлось каждый день проводить целый час в машине наедине друг с другом, сам танец – когда танцуешь всем своим существом, вкладывая в каждое движение сердце, тренируясь до седьмого пота, – это выход. Я вылетала из тела и сливалась с музыкой. Она стала хранилищем моей души, вместилищем моих тяжелых, неуравновешенных, надорванных чувств. Я позволила себе раствориться в балете, и он создал меня новую – сильную, талантливую и свободную. Я помнила это. Я летала. Без танцев я опять превращалась в ничто, в тень, слоняющуюся по дому, чужую и одинокую. Несколько недель после похорон я смотрела видео с известными примами-балеринами в Интернете и подпольные съемки тети Джесс с моих выступлений на шоу или соревнованиях. Я знала, какие ощущения испытываешь, совершая эти движения, знакомые, точно любимая песня. Но в то же время чувствовала и горячий гнев, распространяющийся по телу. Он возникал у основания шеи, растекался по щекам, рукам и спине. Хуже всего то, что у меня не было никого, по кому бы я могла сходить с ума. И я сделала это своими руками. Прежняя Ари – Ари, которой я была, – уничтожила единственную вещь, которая имела для меня значение. Единственное, в чем я была хороша. Единственное, что я любила. Я всматривалась в отрывочные кадры себя прежней. После окончания выступления тетя Джесс оставляла камеру включенной и засняла, как я выбежала в фойе, чтобы встретиться с ней. Теперь у меня была возможность увидеть девушку, точь-в-точь походившую на меня, но совершавшую поступки, о которых в моей памяти не осталось никаких воспоминаний. Потому что там, в фойе, был Уин. Он был первым человеком, которого я обняла, сойдя со сцены, а потом мы принимали поздравления от Джесс и друзей, держась за руки. У него был слегка помятый, но очень привлекательный вид. Светлый шатен с вьющимися волосами и завитками возле серых глаз, ему шли мятые рубашки и потертые туфли. И все же он оставался незнакомцем. Я никогда не видела, как он двигается или говорит в реальной жизни или, по крайней мере, не помнила. На видео он выглядел почти застенчивым, хотя, возможно, дело было в обстановке – он старался держаться позади, много улыбался, но общаться с публикой предоставлял мне. – Ари, что это ты такая скучная! Повернись и улыбнись в камеру, детка! – пропела Джесс и поднесла камеру ближе к моему лицу. Я отпихнула ее в сторону и оперлась на руку Уина, чтобы его поцеловать. – Молодые люди, обманчиво юный представитель родительской власти стоит прямо перед вами. Прежняя Ари проигнорировала Джесс и встала на цыпочки, чтобы прошептать что-то на ухо Уину. Я пересматривала этот момент сотни раз в надежде выяснить, что же я сказала, но ни разу не услышала отчетливо. «…власти стоит прямо перед вами». Наклон, поцелуй, вставание на цыпочки, шепот. «…сти стоит прямо перед вами». Поцелуй, вставание на цыпочки, шепот. «…стоит прямо перед вами». Вставание на цыпочки, шепот. «…прямо перед вами». Шепот. Это осталось между ними двумя – и оба ушли. Тем не менее меня не мучила ностальгия, грусть или тоска. Разве могла я скучать по драгоценным воспоминаниям, касающимся человека, с которым, насколько я помнила, мы никогда не встречались? Скорее я искала какой-то намек – подсказку – что же заставило эту девочку нанести мне такой удар: заставить меня разучиться танцевать и оставить ни с чем. И, возможно, где-то там могла быть подсказка, как вернуть все это обратно. 9 Уин Еще одна вещь по поводу Ари. Всего одна. Когда в январе ее пригласили поступить в младший корпус Манхэттенской балетной школы, она рыдала, не переставая. Никто, кроме меня, не знал об этом. Ни Диана, ни Кей, ни ее тетя Джесс. Я не рассказывал об этом Маркосу, Каре или маме. Мы сидели в ее спальне, пока тетя Джесс была на работе. Она сжалась в комок в уголке своей двуспальной кровати спиной к стене. Я сидел на месте подушки, голова Ари покоилась у меня на коленях. – Ч-ч-ч-ч-что со мной п-п-п-происходит? – спросила она, спотыкаясь почти на каждом слове. – Тебе грустно, – сказал я. – Н-н-н-н, – промычала она, имея в виду «нет». – Я с-собираюсь с-с-стать примой-балериной. – Я знаю. – Я никогда не п-п-плачу. – Да, я знаю. Ты Ари Мадригал. Она разразилась очередным рыданием, и я аккуратно убрал волосы с ее лица. Мягкие волосы, слипшиеся от слез. Кожа ее была горячей, а каждый всхлип сотрясал все тело. – Если бы я был тобой, – сказал я так громко, чтобы она услышала, – мне было бы страшно. Страшно покидать дом, ехать к незнакомым людям. Страшно провалиться. Или, наоборот, не провалиться. Ари икнула, все еще продолжая плакать, однако я понял, что она слушает. – Но, к счастью, я не ты. Ты такая одна. И у тебя нет причин бояться. Они выбрали тебя, потому что увидели, какая ты талантливая. Какая выразительная. Они будут счастливы тебя принять. – Но я тоже б-б-боюсь. Я вздохнул, и ветерок пощекотал сухие волосы возле ее шеи. – Хорошо. Она даже перестала плакать от удивления. – Хорошо? – У нас есть что-то общее. Она поднялась и села мне на колени бочком так, что ее голова оказалась возле моей ключицы. Теперь я мог погладить ее по спине, что и сделал. – Наверное, ты считаешь меня идиоткой, – сказала она лишь слегка прерывающимся голосом. – Я никогда не стану считать тебя идиоткой. – Никогда? – Никогда. – Но вдруг я уеду и ты меня забудешь? – Никогда. – А если я уеду в Нью-Йорк и примкну к «Янкиз»[10 - «Нью-Йорк Янкиз» – профессиональный бейсбольный клуб, базирующийся в Бронксе, одном из пяти районов города Нью-Йорка.]? – Даже тогда. Она прижалась еще сильнее, уткнувшись подбородком мне в шею. – Значит, ты никогда меня не покинешь. – Никогда. – Как бы там ни было, ты мой. Я наклонился, чтобы поцеловать ее. Соленую, теплую. – Навсегда. 10 Ари – Мы всегда ходим на пляжный пикник. – Диана распахнула двери моего шкафа и начала ожесточенно рыться на полках. – Всегда. Никаких сомнений, Кей будет здесь минут через десять. Я съежилась на своем рабочем кресле, отчаянно желая, чтобы Диана ушла, дав мне возможность вернуться к просмотру танцевального видео. Прошел месяц с того момента, как я воспользовалась заклинанием, стирающим память. Недели ползли невыносимо медленно, словно кто-то заключил меня в картину, где я застыла в неподвижности. Я все еще не могла танцевать. До первого августа – дня нашего предполагаемого отъезда, запланированного много месяцев назад, – оставалось чуть меньше месяца. Джесс начала собирать коробки, которые расставляла возле дверных проемов в каждой комнате. Но Диана желала идти на пикник. Четвертое июля[11 - Четвертого июля в США празднуется подписание Декларации независимости, случившееся в 1776 году. Большинство американцев называют праздник просто по его дате.] существовало исключительно для туристов, поэтому клан Уотерсов собирал друзей на пляжный пикник третьего числа. Я помнила оба пикника за последние два года, однако воспоминания о прошлогоднем были особенно сладкими. Я даже не собиралась никуда ехать, пока Диана не ворвалась в мою комнату. – Я знаю, прошел всего месяц с тех пор, как Уин… – Диана на мгновение замялась и тут же перешла к следующей мысли. – Прошел всего месяц, но, если бы ты согласилась пойти, твое присутствие для меня значило бы очень много. Я хочу сказать, не только для меня, но и для всех. Увидеть тебя там – означало бы, что все мы смогли это пережить, понимаешь? – Она оставила в покое мой шкаф, села на кровать и обняла руками колени. – Мне кажется, это важно не только для нас, но и для тебя тоже. Ты ведь уже много недель никуда не выходила, Ари. – Я хожу на работу. И в класс. – Неправда. Я не ходила заниматься со дня своего падения, со дня после заклинания. Ложь, ложь, ложь. – А потом сразу возвращаешься домой. Ты выдерживаешь рядом со мной и Кей сорок – сорок пять минут, а потом, когда выгоняешь нас из дома, на твоем лице такое выражение… Ты радуешься. – Диана покачала головой. – Я по тебе скучаю. – Прости. – Не извиняйся. Ты прошла через настоящий кошмар. Но я не хочу, чтобы ты чувствовала себя одинокой. – Она смущенно пожала плечами. – Ты всегда можешь на меня рассчитывать. – Я знаю. – И на Кей тоже. – Да. И на Кей. Диана вскочила на ноги и завертелась по сторонам. Отыскав две рубашки, она бросила их в меня: – Примерь вот это. Я прижала рубашки к груди. – Я не уверена, что смогу пойти, Диана. – Я сделаю вид, что ничего не слышала. Ла-ла-ла-ла. – Она зажала уши руками и стояла так до тех пор, пока ее взгляд не упал на мое запястье, покрасневшее от постоянных растираний. Она опустила руки и сразу же посерьезнела. – Ари, с тобой… все в порядке? В том, что она имела в виду, все было хорошо, зато в других сферах, о которых я не могла рассказать, просто ужасно. – Давай лучше посмотрим сегодня вечером кино, – сказала я. – Мы не устраивали вечерних киносеансов уже несколько недель. Слегка улыбнувшись, Диана покачала головой. – Мы не смотрели вместе кино уже больше года. – Не смотрели? – Я справилась со смущением и попыталась сделать грустный вид. – О, прости, конечно. Уин… – Хорошие парни по воскресеньям всегда делают домашку. – Точно. Тогда давай вернем нашу воскресную традицию. Диана закусила губу: – Но я хочу пойти на пикник. – Да ладно, Диана. Почему тебе это так важно? – А почему для тебя это вообще не важно? – парировала Диана. Потому что я помню слишком мало. Пляжный пикник остался в воспоминаниях прежней Ари. А мне хотелось остаться в одиночестве. Но я не могла рассказать об этом Диане. Да и не должна была. Раньше она никогда так со мной не пререкалась. Диана, которую я помнила, всегда делала то, чего хотелось мне, особенно когда я хотела этого по-настоящему сильно. Мы подружились в четвертом классе, и впервые она позвонила мне по телефону лишь через шесть месяцев после того, как мы каждый день ходили друг к другу в гости. Она легко ударялась в слезы и ненавидела конфликты. Высказывать свое мнение ее приходилось заставлять, однако я знала, что не подавляю ее. Она была не из тех, кто берет на себя ответственность. Эта Диана отличалась от прежней. Более сильная, да еще с этими ярко-красными волосами, которые она покрасила спустя неделю или две после похорон. Я не понимала, что произошло. Ее волосы выглядели достаточно необычно, а ведь она даже не посоветовалась со мной по поводу столь важного решения, которое вначале стоило всесторонне обсудить. Я хотела спросить подругу, зачем она это сделала, но испугалась, что, возможно, должна знать ответ на этот вопрос. Обнаружив свое незнание, мне пришлось бы признаться и во всем остальном, что вылетело у меня из памяти. – Твои волосы… – сказала я. – Все время забываю о них. Каждый раз удивляюсь, как в первый. Диана накрутила красную прядь на палец и вытянула руку вперед, чтобы посмотреть. – Знаешь, что самое забавное? Я моментально вжилась в новый образ. Как будто под пепельным блондом мои волосы всегда были красными. – Смотрится классно. – Прекрати уходить от темы. Почему ты не хочешь идти? – Я… нервничаю. Там будет много народу, – ответила я. – Да ладно, это же пляжный пикник Уотерсов, все тебя любят, – сказала она, шутливо ткнув в меня локтем. – К тому же тебе придется присматривать за мной, там будет Маркос. – О, Диана, – прорычала я. – Что? – спросила она. – Неужели девушка не может помечтать? – Маркос великолепен, но с девушками ведет себя отвратительно. Диана рассмеялась. – Ты только что назвала его великолепным! Разве можно быть великолепным и плохим одновременно? – Смотря в какой ситуации. – Не беспокойся, возможно, он не обратит на меня никакого внимания, как случалось уже сотни раз. Но тебе стоит пойти в качестве моей моральной поддержки, разве не так? Я больше не помнила, как и почему подружилась с Маркосом, но знала, что мы из разного теста. Он был забавным и гораздо менее гадким, чем казался вначале, – но отношений у меня с ним не было. Диана была слишком милой и защищенной. Сойдись они вместе, он мог бы ранить ее, даже не заметив этого. Ей нужен был кто-то серьезный и добрый, такой же, как она сама. – Неужели на всей планете не нашлось никого другого, чтобы втрескаться по уши? – Нет, я втрескалась в Маркоса навсегда. Это означает, что ты идешь? Я посмотрела на стену, где висел наш с Уином портрет. На фотографии мы обнимались. Он был в бейсбольной форме, а я в его кепке. Она выглядела счастливой – то есть я выглядела. Поход на пляж означал, что мне придется притворяться той девушкой весь вечер, избегать наводящих вопросов и пьяных откровений, надеясь, что никто не обратит внимания на мою неуклюжую походку и провалы в памяти. Это никак не могло помочь мне вернуться в балет. Но, с другой стороны, меня ожидал очередной вечер, заполненный бесконечными просмотрами видео, самообвинениями и вопросами без ответов. Очередной вечер изменений для Дианы. В моей памяти мы остались такими же, как прежде. Но в ее мы не смотрели вместе кино уже год. Она не нуждалась в моем мнении по поводу волос. Она нашла мне замену в Кей. До отъезда в Нью-Йорк у меня оставалась всего пара недель – возможно, мне стоило пойти и притвориться тем, кем я не являлась, хотя бы ради подруги. – Хорошо, – сказала я. Диана вскрикнула, обняла меня и помогла одеться. А потом я покинула безопасность комнаты ради того, чтобы окунуться в жизнь, которой не помнила. 11 Кей Диана заехала за мной, чтобы вместе отправиться на пикник. Ари уже сидела на переднем сиденье «Импалы»[12 - «Шевроле Импала» – культовый американский автомобиль.], принадлежавшей Дианиной матери. Последние несколько месяцев, как обещала гекамистка еще в январе, я встречалась с ними словно по часам. Как минимум раз в три дня. Поводы могли быть самые разные. Иногда это был звонок по телефону, иногда Диану нужно было куда-то подбросить или я натыкалась на одну из подруг в продуктовом магазине. Порой мне казалось, что заклинание не сработает и все пойдет прахом, однако оно работало несмотря ни на что. Я помогала как могла. Была свободна в любое время и в любой день. Я приезжала к Ари на работу и к Диане домой, посылала им сообщения и имейлы, предоставляя возможность ответить и позвать меня к себе. Без заклинания они, наверное, пропускали бы мои звонки и с опозданием отвечали на письма. А может, и вовсе не позвонили бы. Пикник на пляже я ждала с нетерпением, ведь еще ни разу там не бывала. Долгие годы я даже не знала о его существовании, а потом, когда Мина уехала, а я стала привлекательной, я боялась пойти туда одна. Возможно, мое появление из ниоткуда не входило в правила игры. Пойти вместе с Ари и Дианой было куда приятнее. Уж они-то были экспертами по пляжным пикникам. До самого дня вечеринки я не была уверена, что они захотят пойти, однако следовало догадаться, что заклинание развеет мои сомнения. Кроме того, я подумала, что потеря Уина сработает нам на пользу. Не подумайте ничего такого – я не радовалась его смерти. Такого никому не пожелаешь. Я просто подумала, что, возможно, его смерть смягчит Ари, заставит ее пересмотреть приоритеты и взаимоотношения с людьми и мы станем ближе друг другу. Теперь у нее должно было появиться больше времени для нас. Этого не произошло. Вместо этого после смерти Уина она стала еще более жестким человеком. Более холодной. Иногда мне даже казалось, что за внешностью Ари скрывается кто-то другой, и та Ари, которую мы видим, на самом деле подменыш. – Спасибо за то, что подвезли, – сказала я. Они не ответили. – Ари, тебе очень идет эта рубашка. Ари вздрогнула, словно очнувшись ото сна: – Спасибо. – Ну что, девочки, вы знаете, куда теперь идти? Пикник обычно проходит на одном и том же месте? А где здесь парковка? – Ты что, правда ни разу здесь не бывала? – спросила Диана. – Где же ты жила все это время, в пещере, что ли? Я не могла подобрать достойный ответ, если она начинала надо мной подтрунивать или говорить многозначительные фразы. Я повернулась, чтобы посмотреть, как там Ари, но Ари опять смотрела отсутствующим взглядом в окно. – Может, и бывала. Ха. – Я теребила ремень, который уже изрядно помял мне рубашку. Диана и Ари, как всегда, выглядели великолепно. – Мне нравятся твои волосы, Ди. Диана наполовину повернулась ко мне. Я думала, чтобы поблагодарить за комплимент, но она только поправила меня: – Диана. – Прости, – сказала я. – Мне нравятся твои волосы, Диана. Диана вела машину, а Ари смотрела в окно. Скажи я в этот момент что-нибудь очаровательное, многозначительное или остроумное, возможно, мы бы сплотились и стали неразлучной троицей. Где-то наверняка существовали слова, способные это сделать. Заклинание подарило мне возможность оказаться в машине вместе с этими девочками. Оставалось лишь воспользоваться этой возможностью и претворить мечту в реальность. Вскоре мы въехали на пляжную парковку. Диана выключила двигатель, но Ари еще задержалась в машине на какое-то время. – Ты уверена? – спросила она. Диана кивнула. – Иди вперед. Встретимся на месте. Ари сделала глубокий вдох и медленно пошла через пляж. Диана вздохнула, откинулась на сиденье и посмотрела ей вслед. – Она выглядит… какой-то отсутствующей? – сказала я. – Да, – ответила Диана. – Я думала, ей это пойдет на пользу, но теперь уже не уверена. – С ней все будет в порядке. Ты делаешь все, что возможно. Диана провела рукой по волосам, недавно покрашенным в убийственно-красный цвет. – Мне бы хотелось, чтобы сегодня вечером у Ари было личное пространство. Не хочу давить на нее слишком сильно своим присутствием. Возможно, тебе стоит последовать моему примеру. – Хорошо. – А заодно предоставить немного свободы и мне. – О… Конечно. – Не стоит нам все делать вместе. – Конечно нет. Должно быть, я выглядела уязвленной, потому что Диана, смотревшая на меня через зеркало заднего вида, задержала на мне взгляд. – Все у тебя будет хорошо. Это же просто вечеринка. – Я знаю, – со смехом ответила я. Просто вечеринка. Как будто я знаю, что это такое. Диана вышла из машины, подождала, пока я закрою дверь, и, не оглядываясь, пошла вперед по пляжу в направлении костра. – Найду тебя позже, – сказала я ей в спину. Длинные красные волосы Дианы развевались на ветру. Я ненавидела свой голос. За то, как отчаянно и жалко он звучал. Я ненавидела волосы Дианы, которые вились от природы, и мои, которые превратились в нечто подобное лишь силой заклинания. Я даже немного ненавидела Ари за то, что она так равнодушно покинула нас. Хотя в то же время любила подруг за все те же самые вещи. Естественность Дианы. Она была такой бесхитростной. Стойкость Ари. У нее был внутренний стержень. Заклинание позволило им остаться собой – и это было прекрасно. Без всяких вмешательств. Почти безвредно. Диана растворилась в толпе, а я осталась одна с краю. Пора уже было привыкнуть к этому – в конце концов, так было всю жизнь до встречи с Дианой и Ари, – но я испытывала необходимость находиться рядом с людьми. В одиночестве я исчезала. Один из братьев Уотерсов налил мне полстакана пива (вторую половину заняла пена), и я стала наблюдать со стороны за Дианой и Ари. Диана ушла с Маркосом. Девочка-панк в черном пальто наблюдала за Ари. Мина тоже оказалась там, болтала с ребятами из своего класса. На ней красовалась поношенная мужская рубашка, надетая вместо платья. Увидев меня, сестра начала прокладывать ко мне путь через толпу. – Эй, Кейтелин, что… – Что ты здесь делаешь? Мина рассмеялась: – Я здесь, чтобы погреться у костра. Так же, как и ты. – Но ты ведь надолго не задержишься, не так ли? – Почему нет? – Потому что это мой праздник. Мина огляделась по сторонам: – Мне кажется, это общий праздник. – Ты знаешь, что я имею в виду. – На самом деле нет. Что происходит, Кейтелин? – Меня зовут Кей. – О, ну что ж, рада тебя видеть, Кей. Ты не видела здесь мою сестру? Она всегда была такой милой… Интересно, куда она пропала… – Ха-ха. Пожалуйста, Мина, оставь меня одну. На невероятно тонкой шее Мины дернулся кадык. – Почему? – Потому что я не желаю в этот вечер быть малолетней сестрой Мины Чарпал. Ее глаз в темноте я не видела. Мина кивнула, и ее пирсинг сверкнул в отблесках костра. – Предельно ясно. Она поставила пластиковый стакан на землю и развернулась. Я ожидала, что она пойдет с кем-нибудь поболтать, но Мина лишь попрощалась с несколькими ребятами и направилась через дюны к автомобильной парковке. Что ж, я попросила ее оставить меня в одиночестве. Значит, это хорошо. Мина уходила прочь. Наверное, я этого и добивалась. Пока я смотрела ей вслед, какой-то парень вдруг споткнулся и врезался прямо в меня. Я выронила стакан. Торопливо пробормотав извинения, он взглянул мне в лицо. Мне пришлось сдержать дрожь, напомнив самой себе, что теперь я очень даже красивая. – Я Кэл! – почти прокричал он. – Кэл Уотерс. А ты из класса Маркоса? – Да. Я Кей. – Мы уже встречались? У меня такое чувство, что я должен тебя помнить. Я посмотрела на Кэла. Он был привлекателен. Он был Уотерсом. Это кое-что значило. – Я Кей, – глупо повторила я. – О’Кей, – рассмеявшись, сказал он и поднес серебристую зажигалку к кончику сигареты. – Не могу поверить, что не в состоянии вспомнить такую девушку. Он был пьян. Будь здесь Диана с Ари, они бы, наверное, спасли меня – Ари высмеяла бы его вид, а Диана шептала бы мне на ухо всякие шуточки. Но Дианы и Ари здесь не было. Возможно, мне стоило завести новых друзей. Я улыбнулась своей новой безупречной улыбкой и коснулась руки Кэла так, как это делали другие девушки. – Теперь ты наверняка меня запомнишь, – ответила я. 12 Маркос Уин умер, и все вокруг вдруг стали вести себя так, будто им сделали лоботомию. Нет, не правильно. Все произошло так: Уин умер, и я остался единственным человеком в городе, чья врожденная лоботомия вдруг исчезла. Я вдруг начал видеть то, чего другие не замечали. Смерть Уина открыла мне глаза. Хотя, возможно, дело даже не в этом. Все это похоже на какое-то хипповое дерьмо. Возможно, на самом деле было так: Уин умер, и я остался единственным человеком, который задумался о том, что это значит. Уин был мертв. Слушай, я готов был кричать об этом. Мертв. У меня больше не было лучшего друга и уже никогда не будет. Лучшим другом может стать только тот, кто знает тебя вечно, с тех самых пор, когда ты и сам едва себя помнишь. Мама громко разговаривала со мной и пыталась накормить. Братья жали мне руку и наблюдали издалека. Даже Ари – мы, конечно, не избегали друг друга, но и не проводили вместе время, и даже не разговаривали. Еще на похоронах выяснилось, что она не расположена переживать это горе вместе. Ладно. Круто. Она приняла правильное решение. Но видеть ее все равно было больно. Вот что значила смерть Уина: это означало, что жизнь несправедлива. Другие парни преуспевали в жизни. Но никому не было до этого никакого дела, потому что в итоге всех нас ждал один и тот же конец. Какой смысл кого-то любить или быть любимым, если смерть абсолютна и неотвратима? На пляжном пикнике я зависал у бочонка с пивом и смотрел, как все они смеются, все, кого я знал, все, кого мы с Уином могли бы назвать друзьями. Если спросить, они наверняка сказали бы, что сожалеют об Уине. Но с того места, где я стоял, так не казалось. Мои братья поддерживали ход вечеринки. Брайан закрывал глаза на то, что несовершеннолетние пьют алкоголь, Дев организовал в темноте игру в футбол, Кэл улыбался и переходил от компании к компании. Вокруг них постоянно толпилась куча народу. Они заставляли всех смеяться. Казалось, для них не представляло никакого труда быть Уотерсами – парнями, которые устраивают вечеринки, знают всех и каждого и никогда ни о чем не парятся. Брайан подошел ко мне первым, оставив в стороне трех девушек. Он мог бы потрудиться понять мой взгляд, означавший держись-от-меня-на-хрен- подальше, но сделал вид, что ничего не заметил. – Маленький братец, – сказал он, обхватывая мою шею тяжелой рукой. – Мое профессиональное мнение, ты выглядишь так, будто у тебя нет времени на свою собственную жизнь. – Может, и нет. Он продолжал, словно не слыша меня. – Мое профессиональное мнение, – повторил он, – ты хандришь. – О какой профессии ты говоришь? Следить за соблюдением законов? – Моя профессия – быть старшим братом. Я вынырнул из-под его руки. – В таком случае, могу ли я поговорить с твоим начальником? Он нахмурился, словно ему больно – братья Уотерсы никогда не хмурятся на вечеринках. – Я знаю, тебе плохо. Но, если расслабишься, станет легче, ладно? А если ты пока еще не готов к такому, всегда можешь вернуться домой. Пропусти вечеринку в этом году. Я подвезу тебя, как только дашь мне знать. Вышвырнут с вечеринки собственными братьями. Бесповоротно. Я повернулся спиной к Брайану и увидел у костра Диану Норс, лучшую подругу Ари. Она выкрасила волосы в ослепительно-красный и набросила расстегнутую на груди рубашку на неоново-зеленый верх от купальника. Из-за Ари она всегда была под запретом. Серая мышка, тихая и скучная, делающая то, что скажет ей Ари. Флиртовать с ней означало раздражать Ари. Теперь я смотрел на ее красные волосы и купальник и думал об Уине, о том, как все бессмысленно и невероятно. И я решил: на фиг все. Не было смысла проводить время с теми, кто мне действительно нравился. Они бы меня только разочаровали. Я мог заговорить с Дианой Норс и не париться, закончится этот разговор чем-то или нет. Наверное, это было бы ужасно. Ари обозвала бы меня свиньей и утащила бы Диану прочь. Но Ари рядом не было. К тому же, почему это я должен был слушать Ари? Уин умер. И она перестала быть постоянным укором совести. Я оставил Брайана в компании девчонок, которые тут же материализовались рядом, и направился к Диане. Она сделала вид, что не замечает меня. – Ты изменилась, – сказал я. Неоспоримый факт, который не нуждается в комментариях. Я не хотел, чтобы мои слова можно было использовать против меня. «Ты красивая» можно было бы истрактовать как какое-нибудь термоядерное дерьмо. Диана провела рукой по красным волосам, пропуская их сквозь пальцы. Она хорошо пахла – шампунем и лосьоном для загара, хотя сейчас было темно. – Я их покрасила, – сказала она. – Давным-давно этого хотела, но не решалась – боялась, наверное, хотя это так глупо звучит: бояться покрасить волосы. Я думала, что, покрасив волосы, уже не буду знать, кто я такая, а оказалось наоборот. Я чувствую… – Она подняла на меня взгляд, словно позабыв, о чем говорила, как будто ей показалось, что эти слова произнесла не она сама, а кто-то другой. – Эм-м. Ну. Ты выглядишь как обычно. Это было совершенно не так. Я имею в виду не только физическую форму (я сбросил десять фунтов за последний месяц), но и мое внутреннее состояние в том числе. Внутри у меня царила полная неразбериха, словно кто-то открывал подарок так рьяно, что вместе с упаковкой испортил и игрушку, не оставив в итоге ничего, кроме кусочков пластика, разбросанных вокруг. Даже этот третьеиюльский пляжный пикник, куда я ходил с семи лет, с тех самых пор, когда Брайан привел меня на первый из них, казался каким-то странным. – Может, прогуляемся? – предложил я, что на языке пляжного пикника означало как минимум поцелуй. Диана застыла. – Давай, – сказал я, беря ее за руку. Мы молча шли по пляжу, целующиеся парочки лежали на песке или стояли босиком по щиколотку в воде. Те, что стояли в воде, были влюблены сильнее. Их друзья и единомышленники сторожили обувь на берегу или плескали друг в друга водой. Я заметил Ари, разговаривавшую с моим братом Кэлом. Нас с Дианой она не видела. Что-то с ней было не так. Я вдруг понял, что спина у нее не прямая, Ари сутулилась. Не помню, чтобы я хоть раз замечал за ней что-то подобное. Я машинально задался вопросом, что же с ней случилось, однако тут же вспомнил, что случилось с нами обоими. Но разговаривать она не хотела. О’кей. Мне следует вести себя так же, как Ари. Я должен справиться с этим самостоятельно. – Мне кажется, все скучают по Уину, – сказала Диана. Я показал на резвящиеся парочки, но она покачала головой. – Мне кажется, они скучают, глубоко внутри. По-своему. – Я скучаю по нему, – сказал я. – Ты-то конечно. – То, что я не рыдаю до потери сознания, еще не значит, что я по нему не скучаю. – Ты не должен… – Подожди, – сказал я. Я остановился, зарывшись пятками в песок. Диана тоже остановилась и посмотрела мне в глаза. Мне вдруг захотелось, чтобы я для нее что-то значил. То есть по-настоящему значил. Полная надежд, такая нежная, она стояла передо мной. И, если бы захотел, я мог бы растоптать ее прямо там, пока она еще не поняла, как и остальные лоботомизированные придурки, что все это не имеет значения. Возможно, именно для этого я привел ее сюда после стольких лет игнорирования. Возможно, в моих силах было заставить ее почувствовать себя так же дерьмово, как постоянно чувствовал себя я. Это было так чертовски просто. Так же просто, как поцеловать ее. Она была такая беззащитная. Я мог бы повести себя, как выродок – посмеяться над ней, как я наверняка смеялся над ней раньше, – или претворить ее мечты в жизнь, подарить романтическое воспоминание, которое она хранила бы в сердце вечно. Нет, не вечно, такого понятия больше не существовало. До конца своих дней. Я сел на песок, и Диана опустилась рядом. Придвинься она ближе, мне пришлось бы выбирать – выродок или красавчик, – но она не двигалась. Лишь вглядывалась в темный океан и ждала. Я глубоко втянул воздух. Сердце билось так, словно я бежал по дюнам. Я приказал себе успокоиться, но паника только нарастала. Земля накренилась, точно я должен был вот-вот оторваться от поверхности планеты и улететь. – Скоро мы станем старшеклассниками, – сказал я. Это было мое самое тупое высказывание за весь день. Если бы братья меня услышали, они надорвали бы животы от смеха, но Диана не стала меня высмеивать. Похоже, она поняла, что я как никогда нуждаюсь в бессмысленной болтовне, потому что больше не упоминала имя Уина. Мы говорили. О ее волосах, и ее кошке, о ее работе – она подрабатывала няней, – о тех вещах, которые ее волновали. О моих братьях, о костре и океане, о вещах, которые я видел прямо перед собой. Каждый раз, стоило ей двинуться, мое сердце начинало биться сильнее, но выбрать, кем быть, я не мог. Я был не способен отвечать за что-то или за кого-то. Я просто был. 13 Ари У ревущего костра собралась целая толпа. Стоял теплый вечер, и, чем ближе я подходила к огню, тем жарче мне становилось. Диана нацепила на меня джинсовую рубашку, и теперь я потела, но снимать ее не стала, оставив наброшенной на плечи для надежности. Возможно, я и не помнила день смерти родителей, но огня все еще боялась. Большинство людей старались держаться от меня подальше. Я же старалась не углубляться в гнетущие мысли. Не знаю, как бы я поступила, если бы меня вдруг окружили люди и начали выражать сочувствие и симпатию, как это было на похоронах. Я больше не могла врать. Ложь мне не слишком удавалась, и, попытайся я еще раз, кто-нибудь мог заставить правду выплыть наружу. Она должна была подумать об этом. Прежняя Ари, я имею в виду. Она знала, что впереди пляжный пикник. Очередная проблема, которую она не позаботилась принять во внимание. Я ненавидела ее. Я погрузила носок туфли в песок и заметила идущую к бочонку Диану. Я пошла на вечеринку ради нее, но что-то незаметно, чтобы я вообще была ей нужна. Возможно, гораздо лучше было бы остаться дома и попрактиковаться в танце. – Ари? – произнес голос у меня за спиной. Я увидела темные волосы, сияющую улыбку, и на секунду мне показалось, что это Маркос. Плечи напряглись, готовясь к очередной порции лжи. Но в реальности передо мной стоял старший брат Маркоса, Кэл. – Привет, Кэл, – сказала я, пытаясь расслабиться. Не получилось. – Как будто вечность прошла, – заявил он, поигрывая металлической зажигалкой «Зиппо». Одной рукой Кэл открывал и закрывал крышку зажигалки, изо рта у него торчала незажженная сигарета. В другой руке он держал пиво. – Ну как ты? – Я… в порядке. – Да ладно. Можешь не притворяться. Я попыталась улыбнуться. Кэла можно было назвать самым приятным из братьев Уотерсов. Брайан был всезнайкой-копом, Дев использовал фамильное обаяние в аморальных целях, а Маркос – ну, это просто Маркос. Кэл был таким же симпатичным, как и остальные, но слишком некоординированным, чтобы добиться успехов в спорте. К тому же его покорная натура этому ну никак не способствовала. После смерти отца ему пришлось пережить жуткие времена, но, похоже, в итоге он сумел справиться с чувством внутреннего протеста. Из четырех дьяволов он был наименьшим злом, однако это вовсе не означало, что я собиралась ему исповедоваться. – Иммунитет мертвого парня. Имею право отвечать полуправду на надоедливые вопросы. Он рассмеялся, и сигарета выпала у него изо рта. – Смешно. Я и забыл, что ты смешная. – Хм… Спасибо. – Если захочешь с кем-нибудь поболтать, дай мне знать. Я через силу сглотнула. – Спасибо. Он протянул руку с зажатой в ней зажигалкой. На мгновение заколебался, но потом все же положил ее сверху на мою. Я стояла, сложив руки на груди. Запястье болезненно пульсировало, но размять его я не могла и, что делать дальше, не знала. Я не любила обнимашки. Но с тех пор, как часть моей памяти отрезало, меня обнимали, целовали, сжимали, ласкали, щипали, душили в объятиях и нарушали личное пространство кучей самых разных способов. Именно так поступают люди, когда хотят кого-то утешить. Они дотрагиваются. Увернуться я не могла. Не могла щелкнуть их по носу и приказать оставить меня одну. Все эти жесты должны были помочь мне – страдалице – почувствовать себя лучше. Но с тех пор, как я перестала страдать – или, по крайней мере, перестала страдать в том смысле, в котором они думали, – я сносила все эти толчки и щелчки только потому, что от этого они чувствовали себя лучше. Я задержала дыхание, чтобы перетерпеть боль в запястье и дождаться, пока Кэл уберет руку. Кожа его была теплой, но металлическая зажигалка холодной. Я дошла уже до «три Миссисипи»[13 - Американский способ отсчета времени. Считается, что время произнесения фразы «раз Миссисипи» равняется одной секунде.], когда к нему подошла девушка, встала рядом и буравила его взглядом до тех пор, пока он не уронил руку. Я ее не узнала. – Пока, – заявила она Кэлу, выпроваживая его. Кэл, казалось, хотел что-то сказать, но передумал. Лишь махнул мне пластиковым стаканчиком. Взмах оказался чересчур сильным, стаканчик вылетел у него из руки, Кэл попытался его поймать, но тщетно. Пожав плечами, он отправился на поиски другого. Девочка повернулась ко мне. У нее были короткие черные волосы, а из одежды – длинная, украшенная пряжками куртка и высокие ботинки на шнуровке, несмотря на теплый вечер. – Ари Мадригал, – сказала она и нахмурилась. Я надеялась, что не из-за меня. – Это было несколько грубо, – заметила я. Она пожала плечами. – Мне нужно поговорить с тобой, а не с ним. – Звучит… драматично. Я огляделась в поисках Дианы. Возле бочонка ее не было, а свет от костра освещал пространство только дотуда. Возможно, она пошла вниз, к воде. А может, вот-вот подойдет и спасет меня. Кэл Уотерс наткнулся на Кей. Он зажег ей сигарету и наклонился так, словно хотел поделиться секретом. Кей и Кэл – это мог быть неожиданный союз. Я попыталась вспомнить, встречалась ли Кей раньше с кем-нибудь, но девушка, стоявшая рядом, защелкала пальцами у меня перед глазами. – Никогда не пойму, что Уин такого в тебе нашел, – заявила она. Похоже, причина ее хмурого вида все же крылась во мне. – Прости, мы знакомы? – Возможно, нет, но я тебя знаю. Я присмотрелась к ней повнимательнее. Я ее не узнавала – по крайней мере, ее лицо. В то же время что-то в ней казалось смутно знакомым. Сейчас она вела себя жестко, но я помнила… легкость. Жизнерадостность. Странно. – Ты должна мне пять тысяч долларов, – не моргнув глазом, заявила она. Я уставилась на нее в ответ. – Что? – Мама Уина так и не нашла их – я уверена. Она уже могла бы их потратить, но у нее ничего нет. Должно быть, он оставил их у тебя. Но задолжал-то мне. Так что плати. Мои руки затряслись. Пять тысяч долларов. Столько стоило заклинание, стершее Уина из моей памяти. Я вспомнила, как нашла толстый конверт с деньгами в обувной коробке в шкафу и как эти деньги лежали на кухонном столе гекамистки. Выхваченные из общей картины детали, фрагменты фильма, который я когда-то смотрела и почти забыла. Я твердила себе, что это мои деньги, мой приз – возможно, оставленный родителями, ангелами-хранителями. Специально для меня. Но, может, это были деньги Уина. Я не могла знать. – Слушай, эмм… – Меня зовут Эхо, – выпалила она. – Мы встречались раньше. Но ты, конечно же, не помнишь. – Эхо, – сказала я. – Я понятия не имею, о чем ты говоришь. У меня нет никаких денег Уина. – На самом деле есть. По крайней мере, были до того, как ты их потратила. Прежде чем обратиться к тебе, я убедилась, что у матери Уина денег нет. Хотя это и так было очевидно. В общем, или ты отдашь то, что принадлежит мне, или я расскажу всем и каждому, что ты стерла Уина из памяти с помощью заклинания. У меня перехватило дыхание. Откуда она узнала? Когда в легкие снова пошел воздух, я попыталась слабо запротестовать: – Я не стирала Уина. Она насмешливо фыркнула: – Даже не пытайся играть в эту игру, ты проиграешь. Верни мои деньги, или правда выплывет наружу. Если эта девушка и впрямь знала, что я сделала, она могла рассказать об этом всем. И все узнали бы, что я им врала. Узнали бы, что я не могла танцевать, потому что расплатилась своими способностями за этого парня, которого они все еще любили. – Я тебе уже сказала, – продолжила я, стараясь добавить в голос побольше уверенности. – Нет у меня никаких денег, и я этого не делала. Не стирала его. Она сделала шаг назад и облизнула потрескавшиеся губы. – Что ж, хорошо. Докажи это. При каких обстоятельствах мы впервые встретились? – Я не обязана отвечать… – Это просто вопрос, никаких уловок. Ответь мне. Я хотела отвернуться, но потеряла равновесие на песке. Эхо мгновенно перегородила мне путь. – Иди вперед. Подумай хорошенько. Как мы познакомились? Ничего. Я ничего не могла вспомнить. Невозможно сосредоточиться и сложить кусочки мозаики в одну картину, если складывать нечего. – Мы были на пляже, – рискнула я. – Мы гуляли где-то недалеко. – Неплохая догадка. И чем занимались? – Гуляли. Просто… гуляли. Она прикрыла рот рукой и сглотнула. – Хорошая попытка. – Тебе на меня не надавить. – Мне нужны эти деньги, Ари. – Ты не сможешь доказать… – Мне не нужно ничего доказывать, – она махнула рукой в сторону костра. – Хочешь, чтобы я позвала сюда пару людей и мы проверили, что у тебя с памятью? В костре затрещали поленья. Один из братьев Маркоса залил туда свежую жидкость для розжига. Если бы Диана была там, возможно, я смогла бы найти выход. Способ убедить Эхо в том, что я цельная, нормальная, что меня нельзя шантажировать. Возможно, если бы Диана была со мной, я бы не сдалась так просто. Хотя Эхо, конечно, была права. Я не могла вспомнить Уина. – Я сожалею, – сказала я. – Ты… что? – У меня нет никаких денег. Они все ушли на заклинание. Эхо крепко обхватила себя руками. Мгновение она казалась выбитой из колеи. – Нет. – Прости, я не могу… – Ни слова больше! – Ее растерянность исчезла, сменившись уже знакомым внутренним накалом. – Ты можешь найти деньги. Приложи немного усилий. Если уж Уину удалось их наскрести, то и тебе это удастся. – Она кивнула, словно отыскав прекрасное практическое решение. – Я дам тебе две недели, Ари. Пять тысяч долларов. Мне ничего не оставалось, как кивнуть в ответ. Эхо отступила. По мере того как она уходила все дальше, шум вечеринки вокруг как будто нарастал, люди веселились, продолжая жить обычной жизнью. Моя же усложнялась. Причем больше, чем я могла вынести. Мне необходимо было выбраться отсюда. С этого пикника. С этого острова. То, что я ощущала – вину и страх, смущение и печаль плюс постоянное, непроходящее раскаяние из-за глупого заклинания, – все это было больше, чем пляжный костер, больше, чем Кейп-Код. Диана могла мне помочь. Нужно было рассказать ей правду, и вместе мы нашли бы выход из всего этого. Если я расскажу людям правду сама, меня уже не получится шантажировать. Стараясь не подвернуть ногу в песке, я побежала на поиски лучшей подруги. 14 Маркос Я мог бы и дальше болтать с Дианой, успешно избегая встречи с братьями, но Ари нашла нас – точнее, нашла Диану. На меня она даже не взглянула. Лишь сказала «привет» и потащила Диану прочь. Я знал, что не имею права возражать, и потому остался сидеть на песке. – Давай выбираться отсюда, – сказала Ари, беря Диану под руку. – Давай уедем в Бостон и набьем татуировки. – Серьезно? – спросила Диана. – Нет, татуировки – это слишком дорого. Давай уедем в Нью-Йорк и станцуем в фонтане у Линкольн-центра. Диана расхохоталась, точно сбросила с плеч тяжелый камень. На миг она взглянула на меня – то ли с сожалением, то ли с разочарованием – и тут же пошла вслед за Ари через дюны. Я не смотрел ей вслед. Я разглядывал толпу. Она растягивалась и сжималась, пульсируя, точно живое сердце. А потом я услышал крик. Не задумываясь, я вскочил и побежал к ней. Диана споткнулась, упала и ударилась о кулер щекой так сильно, что на лице у нее мгновенно образовался огромный кровоподтек, хорошо различимый даже в тусклом свете костра. Она разрыдалась. Ари в замешательстве застыла рядом. Я опустился рядом с ней на колени и обнял за плечи. Моя рука запуталась в волосах Дианы. Я успокаивал ее: – Все будет хорошо. Шшш, все не так уж и плохо. Этот дебил уберет отсюда это дерьмо, или я убью его. Шшш, шшш. Все хорошо. Я стоял рядом на коленях и касался ее лишь для того, чтобы успокоить, не более. И возможно, это означало, что я был самым тупым из всех дебилов на этой вечеринке, в этом городе и во всем мире: я притворялся тем, кто верит в это дерьмо. 15 Уин Никогда не думал, что мне придется пойти к гекамистке. Я слышал о тех, кто пользовался заклинаниями, дающими привлекательную внешность, или удачу, или мозги, но если уж ты просишь о таких вещах, то наверняка должен быть уверен, что у тебя нет ничего, с чем можно было бы работать. Я не был уродом или тупицей, не отличался катастрофической невезучестью. Я был Уином Тиллманом. Университетским шорт-стопом. Бойфрендом лучшей девчонки в школе. Хорошие отметки. Прекрасная кожа. Успешен во всем. К гекамистам ходили другие люди. Не я. Я знаю, Ари, конечно, использовала заклинание, но она выбрала этот путь не сама. К тому же тогда Ари была еще маленькой, и все произошло так давно, что сравнивать подобное просто нельзя. (К слову, я бы тоже стер воспоминание о том, как мои родители сгорают в собственном доме. Подобных воспоминаний никому не пожелаешь.) На одной стороне были те, кто пользовался заклятьями: немного глупые, немного несчастные. На другой стороне я. Но потом все изменилось. Изменился мир, или мое восприятие этого мира. На следующий день после того, как Ари устроила истерику в спальне из-за поступления в Манхэттенский балет, у меня случилась паническая атака и пойти в школу я не смог. Мне казалось, я умираю. Я как будто впитал страдания Ари – Ари, которая с того дня не проронила ни слезинки. Я был абсолютно уверен, что мое сердце разорвется, но обнаружил, что паническая атака миновала так же быстро, как и ее истерика. Даже быстрее, потому что по сути не была моей собственной. Очередная паническая атака случилась во время репетиции нашей группы, когда я не смог попасть в ноты. В последующие несколько недель я пережил панические атаки в машине, в душе и на полу в собственной комнате. Мне пришлось изучить этот пол досконально. Даже ощущение шероховатого ковролина от стены до стены могло вызвать приступ удушья. Я не мог спать. Три дня подряд я валялся в кровати до двух-трех часов дня. Мама думала, что я заболел, но я не был болен, я плакал. Рыдал до изнеможения. Мама водила меня на прием в клинику, но там я чувствовал себя прекрасно и выглядел как обычно. Я всегда был склонен к депрессиям и самокопанию. Я думал о некоторых вещах так напряженно, что в моем сознании они рассыпались и разлетались на куски. Маркос называл меня мрачным типом, но ему всегда удавалось меня взбодрить. Тут было другое. Вокруг все было в порядке. Не в порядке был я. Я искал в Интернете антидепрессанты. Но, если ты молод, таблетки порой могут оказывать противоположный эффект – и ты становишься еще несчастнее, почти готовым к самоубийству. Еще я слышал, что от таблеток толстеют, и потому жутко боялся стать поперек себя шире. Я не стал рассказывать маме, как все плохо. Я рассказал Ари. Конечно, рассказал, ведь мы делились друг с другом абсолютно всем. Но обрисовывать весь масштаб бедствий не стал. Я никогда не говорил, что «подумываю о самоубийстве». Я сказал, что «думаю о смерти», хотя это совершенно разные вещи, ведь каждый иногда думает о смерти, но не каждому хочется ее пережить. Далеко не все думают о балке и веревке или о лезвии и ванне. Не сказать чтобы я думал об этом каждый день. Нет. Большую часть времени я пребывал в отличном настроении. Проще всего было с Маркосом. Я знал его целую вечность и обводил вокруг пальца легко и просто. Это было шоу. Час Маркоса Уотерса. Все, что от меня требовалось, – придерживаться своей роли. Тяжело было во всех остальных местах. Очень тяжело. Порой я даже начинал задыхаться. Мама стала считать меня аллергиком, поскольку происходящее не укладывалось у нее в голове. Но дело было не в аллергии, не в окружающей среде и не в глютене. Дело было во мне. Мой мозг не мог нормально работать. Не мог ощущать радость от того, что я был Уином Тиллманом. В одиннадцатом классе одна из девочек, Кейтелин, вернулась после летних каникул настоящей красавицей. Ее успешно сработавшее заклинание заставило меня серьезно задуматься о таком способе устранения панических атак. Идти к гекамистке – вот что мне нужно. Вряд ли мне удалось бы осуществить задуманное на неделе, когда я буквально тонул в отчаянии, а эта девочка с блестящими волосами, Кейтелин – в компании Ари и Диана звали ее Кей, – казалась вполне благополучной. Я спросил Ари, что она обо всем этом думает. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=22165492&lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Шорт-стоп (в бейсболе) – игрок, защищающий позицию между второй и третьей базами. (Здесь и далее примеч. переводчика.) 2 Томбе – наклонное движение в балете. 3 Пируэт – круг, делаемый всем телом на носке ноги, не меняя места. 4 Релеве – подъем на полупальцы, пальцы. 5 Па де бурре – чеканные или слитные мелкие танцевальные шаги, исполняемые с переменой и без перемены ног, во всех направлениях и с поворотом. 6 Балансе – движение, в котором переступания с ноги на ногу, чередующиеся с деми-плие и подъемом на полупальцы, сопровождаются наклонами корпуса, головы и рук из стороны в сторону, что создает впечатление мерного покачивания. 7 Синапс – область контакта нервных клеток между собой или с ин-нервируемыми ими тканями. 8 Уттар-Прадеш – штат в Индии. 9 Па-де-де – одна из основных музыкально-танцевальных форм в балете. Состоит из выхода двух танцовщиков (антре), адажио, вариаций сольного мужского и женского танцев и совместной виртуозной коды. 10 «Нью-Йорк Янкиз» – профессиональный бейсбольный клуб, базирующийся в Бронксе, одном из пяти районов города Нью-Йорка. 11 Четвертого июля в США празднуется подписание Декларации независимости, случившееся в 1776 году. Большинство американцев называют праздник просто по его дате. 12 «Шевроле Импала» – культовый американский автомобиль. 13 Американский способ отсчета времени. Считается, что время произнесения фразы «раз Миссисипи» равняется одной секунде.