Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Призрак

Призрак
Призрак кургана Юхан Теорин Эланд #4 Юхан Теории – популярный шведский писатель и журналист. На родине он признан одним из лучших мастеров современного детектива. Его романы – это всегда увлекательный сюжет, неослабевающее до самого конца напряжение и захватывающие, потрясающие красотой скандинавские пейзажи. Место действия – шведский остров Эланд. Вместе с тетей, дядей и старшими братьями на острове живет мальчик Юнас Клосс. Ночью он отправляется кататься на лодке, и его глазам предстает ужасное зрелище. Непроглядная тьма внезапно сгустилась и приняла смутные очертания корабля. Лымный силуэт стремительно приближался и рос, Юнас не успел откинуть в сторону лодку. Корабль-призрак навис над мальчиком. На палубе никого не было, только откуда-то слышался негромкий шум двигателя, похожий на сердцебиение огромного зверя… Так начинается история о призраке древнего кургана. Юхан Теорин Призрак кургана © Johan Theorin, 2013 © Штерн С. В., перевод на русский язык, 2016 © ООО Еруппа Компаний «РИПОЛ классик», 2016 * * * Темень, и без того непрогллднал, внезапно сгустилась еще больше и приняла смутные очертания корабля. Дымный силуэт стремительно приближался и рос, и мальчик в резиновой лодке не успел отгрести в сторону. Его надувная посудина чуть не перевернулась. Корабль-призрак навис над ним, тяжелый, ржавый, с потеками масла на борту, как будто уже много десятилетий не заходил ни в какую гавань. На палубе никого, только откуда-то из чрева слышалось негромкое уханье дизеля, похожее на сердцебиение огромного зверя. Лодку поволокло вдоль борта, она быстро набирала воду, и мальчик еле-еле успел зацепиться за свисающую с борта чалку. Он вскарабкался на палубу. Корабль оказался не таким большим, как ему показалось. Обычная грузовая лайба. Сильно пахло рыбой. Медленно, то и дело оглядываясь, двинулся вперед вдоль задраенного люка в трюм. И почти сразу увидел мертвеца. Моряк в грязном комбинезоне. Он лежал на спине, уставившись мертвыми глазами в ночное небо. И другие. Мертвые или умирающие. Они протягивали к нему руки и молили о чем-то на непонятном языке. Мальчик закричал и бросился на корму. Так началось последнее лето двадцатого века в поселке Стенвик. Так началась история о появившемся в поселке призраке древнего могильника. А может быть, она началась на семьдесят лет раньше, на маленьком погосте, когда другой мальчик, Герлоф Лавидссон, услышал, как покойник постучал в крышку гроба. Лето 1930 года Герлоф Лавидссон в четырнадцать лет закончил школу-шестилетку а еще через два года пошел в юнги, но не сразу – два года помогал на семейном хуторе или нанимался на работу. Работа иногда нравилась, иногда не очень. Но хуже всего было помогать могильщику на марнесском погосте. Он уже тогда знал, что никогда не забудет свой последний рабочий день, когда пришлось дважды хоронить богатого фермера Эдварда Клосса. Сейчас-то Герлоф уже старик, но разумного объяснения до сих пор найти не может. Вообще-то Герлоф любил истории с привидениями. Никогда в них не верил, но любил. Не верил он и в месть с того света. И что это за слово такое – привидение? То, что привиделось. А призрак? То же самое, только на старинный лад, – человек зрит то, чего нет. Призрилось. Но, хоть и не верил, всегда представлялось одно и то же: холод, сырость, мрак. И уж никак не солнечный летний день. А тогда-то как раз и было лето – середина июня. Герлоф попросил у отца большой велосипед. Он очень вырос за последний год, догнал отца и страшно гордился этим – отец был далеко не маленького роста. Но был и минус – Герлоф уже не мог ездить на своем подростковом «Монарке». Он с удовольствием крутил педали на восток, в глубь острова. Белая сорочка с закатанными рукавами, большой взрослый велосипед – вид, должно быть, шикарный. Вдоль дороги сплошным ковром цвели куриная слепота и сиреневые одуванчики дикого лука, а чуть поодаль темнели кусты можжевельника и орешника. На горизонте застыли неподвижные крылья двух ветряных мельниц – Гер-лоф ни разу не видел, чтобы они крутились. За длинными и низкими каменными оградами паслись массивные коровы с ласковыми глазами и блеющие отары овец. Дважды пришлось соскакивать с седла и открывать широкие ворота в оградах. Ну и что. Нетрудно. Ворота нужны, иначе скотина разбежится. Его остров… Просторный, почти безлесный ландшафт. Когда прямо перед его носом проносились ласточки и круто, наискось, взмывали в высокое синее небо, Герлофу хотелось съехать с дороги и мчаться по этим бесконечным каменистым лугам, наслаждаясь ветром и свободой. Но его ждала работа. Он вспомнил, что это за работа, и градус счастья резко понизился. Эдвард Клосс. Ему было шестьдесят два, крепкий хозяин. На севере Эланда считался состоятельным: денег у него, может, не так и много было, зато он владел землями к югу от поселка Стенвик, где жил Герлоф. «Безвременно почил, окруженный всеобщей любовью и почитанием», – прочитал Герлоф в некрологе в местной газете. Скорее погиб, а не почил. Строили новый деревянный амбар, и поздним вечером на Эдварда свалилась только что поставленная и вроде бы укрепленная укосами стена. Ладно, почил так почил. А вот насчет всеобщей любви и почитания… Про Клосса много чего рассказывали. Ла и несчастный случай расследовали спустя рукава. Клосс был не один, с ним были два его брата, Сигфрид и Гилберт. Они валили всё друг на друга. Сигфрид утверждал, что вообще не видел, как стена упала, пошел накрыть брезентом штабеля с пиловочником – вдруг ночью дождь пойдет? А вот Гилберт был рядом, утверждал Сигфрид, пусть рассказывает. Но Гилберта вроде бы тоже на месте не было, и он вовсе не помнил, чтобы Сигфрид куда-то отходил. Сосед утверждал, что слышал крики на стройке, и голоса ему не знакомы. Во всяком случае, не братья Клосс, а кто-то еще. Другие голоса. Герлоф прислонил велосипед к ограде и огляделся. Братьев не видно. Ну и хорошо. Еще начнут скандалить. Выяснять отношения у могилы. Было еще совсем рано, полдевятого утра, но солнце уже палило вовсю. Две башни беленой церкви возносились к безоблачному небу. Церковь была построена, как настоящая крепость, с каменными толстыми стенами по периметру. Над плоским эландским ландшафтом плыли хриплые басовые стоны колокола. Казалось, даже воздух вздрагивал от этих тяжелых, тоскливых ударов. Звонарь звонил по усопшему. Герлоф открыл деревянную калитку и пошел по тропке между могилами. Налево помещался морг. А за моргом сидело привидение. То есть ему так показалось, что он видит привидение. Привидение ребенка. Герлоф зажмурился и открыл глаза – привидение никуда не делось. Нет, никакое, конечно, не привидение. Мальчик, на несколько лет моложе Герлофа. Мальчик как мальчик, только очень бледный, будто его всю весну продержали в погребе. Сидит на корточках, прислонился к деревянной стене морга. Босой, в белой сорочке и светлых коротких штанишках. Весь белый, единственное темное пятно – большая царапина на лбу. – Лавидссон! Давай сюда! Герлоф вздрогнул и обернулся. Могильщик, Роланд Бенгтссон. Он махнул рукой – иду мол – и направился к Роланду Пару раз обернулся – мальчик так и сидел у стены морга. Герлоф видел его впервые. Не привидение, и то хорошо. Но почему такой бледный? Бенгтссон ждал его с двумя лопатами в руках. Высокий, сутулый, с жилистыми загорелыми руками. Пожал Герлофу руку так, что тот чуть не вскрикнул. – Лобро пожаловать, Лавидссон, – весело заявил он. – Пора копать. Только сейчас Герлоф заметил у стены бурый прямоугольник земли. Бенгтссон уже аккуратно срезал несколько ковриг дерна с газонной травой и отнес к стене. Тут, значит, и будет лежать Эдвард Клосс. Туда они и направились. Бенгтссон остановился у могилы и почесал в голове: – Хочешь холодного пива… пока не начали? Только сейчас Герлоф заметил, что у стены в траве стоят две бутылки темного стекла. Жена Роланда – убежденная трезвенница, поэтому могильщик пил пиво только на работе. Лома алкогольные напитки строго запрещены. Бутылки покрыты матовой пыльцой росы. Запотели – видно, что холодные. Герлофу хотелось пить после неблизкой поездки, но он поблагодарил и отказался. Предстояла работа. Бенгтссон взял бутылку и посмотрел в сторону морга. Мальчик-привидение поднялся с корточек. Теперь он стоял между могил с опущенной головой, будто ждал чего-то. – Арон! – крикнул Бенгтссон и помахал рукой. Мальчик поднял голову. – Иди помогать! Поможешь копать – получишь двадцать пять эре. Тот кивнул. – Вот и договорились. Возьми себе лопату. Там, в сарае. Мальчик убежал. – Кто это? – спросил Герлоф. – Похоже, не местный… – Арон Фред? Нет, не местный. Из Рёдторпа… ну, знаешь, хутор, чуть южнее Стенвика. Какая-то дальняя наша родня. – Бенгтссон поставил бутылку за надгробьем и почесал в затылке. – Родственник incognitus, если юный Лавидссон понимает, о чем я говорю. Герлоф никогда не слышал про Рёдторп и не понимал иностранных языков, но на всякий случай кивнул. Он знал только, что у Бенгтссона маленькая дочь. Так что какой-нибудь племянник. Или двоюродный племянник. Или троюродный. Бледный incognitus прибежал с лопатой. Не говоря ни слова, встал рядом и начал копать. Земля по-летнему сухая и легкая, почти без камней, копать легко. Уже через несколько минут Герлоф наткнулся на человеческую кость. Бедренная, решил он, уж очень большая. Копнул в сторону, положил туда кость и присыпал землей – такие находки не редки. Герлоф совсем недавно работал могильщиком, но ему уже не раз попадались человеческие кости. Остатки старых захоронений. Они копали больше часа. Солнце зашло за тучи, и сразу стало холодно. У Герлофа в голове вертелась старая история. Как-то раз коммивояжер постучался в дом на Эланде. Ему открыл маленький мальчик. – А твой отец дома? – Нет, господин. – А он далеко? – Нет, господин, не далеко. Он на кладбище. – А что он там делает? – Ничего особенного. Он там похоронен… В одиннадцать часов послышалось ржание. Герлоф оглянулся. Пара белых лошадей, окруженных облаком жужжащих мух, тащила черную повозку с деревянным крестом на крыше – марнесский катафалк. Рядом с извозчиком сидел пастор. Эрлинг Самуельссон. Погребальную службу решили провести в доме покойного, так что заносить гроб в церковь не было необходимости. Могилу к этому времени отрыли. Роланд Бенгтссон прикинул глубину, удовлетворенно кивнул и помог мальчикам выбраться из ямы. Отряхнулся и пошел к моргу. Катафалк остановился там же. Дорогой гроб из полированного луба сгрузили и поставили на траву. Родственники покойного потоптались и пошли по домам – процедура предания покойного земле их присутствия не требовала. Остались только пастор и братья. Они стояли по обе стороны гроба и не разговаривали друг с другом. Стояли молча в черных костюмах, и будто грозовое облако висело между ними, вот-вот проскочит искра. Но церемония есть церемония. Братьям полагается нести гроб до могилы – с помощью Герлофа и Бенгтссона, естественно. Вдвоем не донести. – Взялись, – скомандовал Бенгтссон, и они подняли гроб. Эдвард Клосс был не дурак поесть и вообще не отказывал себе в жизненных радостях, так что гроб был очень тяжелый и сильно резал Герлофу плечо. Он шел маленькими шажками, и ему показалось, что он слышит, как тело покойного перекатывается в гробу. А может, только показалось. Наконец дошли до могилы. Бледный мальчик куда-то исчез. Герлоф огляделся и увидел, что тот зашел за одно из немногих высоких надгробий. Точно прятался. Но он там был не один. Рядом стоял парень лет тридцати. Они тихо о чем-то беседовали. Герлофу парень был незнаком – бедно одетый, похож на конюха. Тот отошел немного в сторону, и стало заметно, что он хромает. – Лавидссон! – голос Роланда. – Куда ты смотришь? Помогай. Могильщик разложил на траве два куска толстой веревки. На них положили гроб, подняли за концы и, постепенно стравливая веревку, медленно опустили в яму. Пастор взял горсть земли, прочитал короткую молитву и высыпал землю на крышку: – Из земли ты вышел, в землю и вернешься. Иисус Христос, Спаситель наш, позаботится о тебе в день Страшного суда… Он бросил в могилу еще три горсти земли и благословил усопшего на вечный покой. Бенгтссон и Герлоф взялись за лопаты. Герлоф покосился на братьев Клосс. Старший, Гилберт, стоял у него за спиной, как монумент, сложив руки за спиной. Младший, Сигфрид, неуверенно топтался у могилы. Гроб постепенно покрывался землей. Когда закончат, надо положить лопаты на холмик крестом – таков обычай. Они остановились передохнуть. Отошли от ямы, расправили спины. Снова вышло солнце. Герлоф зажмурился и подставил лицо теплым лучам. И тут в полном молчании послышался какой-то негромкий звук. Он прислушался. Стук. Три удара. Потом молчание, а потом еще три. Звук шел из могилы. Герлоф поморгал и уставился в яму. Посмотрел на Бенгтссона и по глазам его понял, что тот тоже слышал. И братья Клосс слышали. Оба стали белыми как мел. И мальчик Арон тоже повернулся к могиле. Значит, он не сошел с ума. А если сошел, то не только он. Другие тоже слышали. Все слышали. И все затихло. Стук больше не повторялся, но люди так и стояли, почти не дыша. Гилберт Клосс подошел к могиле с открытым ртом. Посмотрел на почти засыпанный гроб и тихо сказал: – Давайте поднимать. Пастор нервно провел рукой по лбу: – Как же так… нельзя же… – Можно, – сказал Гилберт. – Но я же уже сказал надгробное слово… Клосс промолчал, не отводя глаз от могилы. Наконец подал голос и второй брат, Сигфрид: – Будем поднимать. Пастор вздохнул и кивнул Бенгтссону: – Раз так… придется поднимать. Я позвоню доктору Блуму Ланиель Блум. Герлоф знал его – один из двух врачей в марнесской общине. Бенгтссон тоже вздохнул, точно так же, как пастор. Можно было подумать, что он его передразнивает. – Ну как, Лавидссон? Полезешь откапывать? Вместе с Ароном… Герлоф молча посмотрел в темную яму. Сказать, чтобы ему очень хотелось туда спускаться… Но если Клосс очнулся в могиле… он же может задохнуться? Надо поспешать. Нагнулся, оперся рукой о край и спрыгнул в яму. Осторожно встал на покрытую землей крышку и вспомнил, как на конфирмации читал отрывок о встрече Иисуса и Лазаря. И вышел умерший, обвязанный по рукам и ногам погребальными пеленами, и лице его обвязано было платком. Иисус говорит им: развяжите его, пусть идет[1 - Ин, 11:44.]. Герлоф все время напряженно прислушивался, но все было тихо. В могиле было зябко, косые солнечные лучи сюда не попадали. Когда-нибудь и он ляжет в землю. Навсегда. Если Иисус не воскресит его к жизни. Позади что-то скрипнуло, и он в панике обернулся. Но это был всего лишь тот мальчишка, Арон, – он тоже спустился в яму с лопатой. Арон Фред из Рёдторпа. Герлоф кивнул ему в полумраке и почему-то шепотом сказал: – Лавай копать. Арон, не отрываясь, смотрел на гроб. Потом губы его пошевелились, он что-то пробормотал, но так тихо, что Герлоф не расслышал. – Что? Что ты говоришь? – Америка, – сказал мальчик чуть погромче. – Я уеду в Америку. – Вот как? – Герлоф посмотрел на него с сомнением. – А сколько тебе лет? – Двенадцать. – Ты слишком мал. – Не один. Свен возьмет меня с собой. Я там станут шерифом. – Почему? – Стреляю здорово. Больше вопросов Герлоф не задавал. Со Свеном он знаком не был и не знал, кто это, но про Америку знал. Земля обетованная. Сейчас там, конечно, тяжелые времена, биржевой кризис, безработица, но соблазн по-прежнему велик. И именно в эту секунду, стоя на крышке гроба Эдварда Клосса, Герлоф решил, что могильщиком работать не хочет. Он тоже уедет Подальше от Стенвика и от неумеренно строгого отца. Не в Америку, конечно. Он станет моряком. Поедет в Боргхольм и наймется юнгой на одну из грузовых лайб, курсирующих между островом и материком. Свободная профессия. Солнце, палуба и брызги соленой воды в лицо. – Как там у вас? Голос Бенгтссона сверху. Самого Бенгтссона не видать – даже не наклонился посмотреть. – Нормально… – Они быстро отгребли землю с крышки. – Все готово. Бенгтссон спустил им веревки. Герлоф быстро подвел их под оба конца гроба и поторопился вылезти из могилы. Гроб подняли и отнесли в морг. – Поставьте, – тихо сказал пастор. Гроб со скрежетом опустили на каменный пол. Наступило долгое молчание. Все смотрели на крышку, будто ждали, что она сейчас сама по себе откроется и оттуда, как ни в чем не бывало, вылезет живехонький Эдвард Клосс. Тишина. Но кто-то же стучал! Через двадцать минут приехал на велосипеде городской врач Блум с черным акушерским саквояжем на багажнике. Сорочка насквозь мокрая от пота, физиономия свекольная. – Что тут у вас происходит? – требовательно спросил Блум. Все посмотрели друг на друга. – Мы слышали какой-то звук, – прервал молчание пастор. – Звук? – Да, звук… Как будто кто-то стучал там, внизу. Только начали засыпать могилу, а там… стучат. Доктор подозрительно посмотрел на перепачканную землей и уже поцарапанную лопатами полированную крышку гроба. – Вот как… Ну что ж, посмотрим… Бенгтссон начал клещами выдергивать гвозди, один за другим. На совесть забитые гвозди натужно скрипели. Братья Клосс молча стояли в проходе. Лазарь лежал в могиле четыре дня, вспомнил Герлоф. Господи! уже смердит; ибо четыре дня, как он во гробе[2 - Ин, 11:39.], сказала Иисусу сестра покойного Лазаря Мария. Сняли крышку. Герлоф близко не подходил, но все равно видел тело Клосса, подготовленное к вечному сну: руки сложены на толстом животе, глаза закрыты, черно-синее пятно на виске от упавшей стены сарая. Но одет хорошо: строгий черный костюм из толстого сукна. Если покойника одеть так же хорошо, как его поминают, он, глядишь, и улыбнется в гробу. Так говорила бабушка Герлофа с материнской стороны. Но Эдвард Клосс не улыбался. Бесцветные губы слиплись в узкую кривую полоску. Доктор Блум открыл саквояж и наклонился над трупом, но Герлоф уже не стал смотреть. Отвернулся. Слышал только, как доктор что-то ворчит. Потом звук упавшего на каменный пол стетоскопа. – Ни пульса, ни сердцебиения, ни дыхания. Наступило молчание. Потом послышался напряженный голос Гилберта Клосса: – Откройте вену. Надо удостовериться. Это для Герлофа было уже чересчур. Он вышел на воздух и встал в тени церковной башни. – Пива, Лавидссон? Бенгтссон. В руке две закупоренные бутылки пильзнера. Где он их берет? На этот раз Герлоф с благодарностью кивнул, взял бутылку и отпил несколько больших глотков. Пиво было и в самом деле холодным. Алкоголь сразу ударил в голову, и мысли перестали вертеться с такой бешеной скоростью. Он посмотрел на Бенгтссона: – А раньше так бывало? – Как – так? – Чтобы кто-то стучал в гробу? Могильщик медленно покачал головой: – Я, во всяком случае, такого не помню. – Он криво и загадочно улыбнулся, отхлебнул пива и посмотрел на церковь. – Но Клоссы… они не такие, как все. И братья его… все они только и думают, где бы что ухватить. Все гребут под себя. – Но Эдвард Клосс… – Герлофу трудно было подобрать слова. – Не мог он, скажем… – Тихо, – прервал его Бенгтссон. – Все это никак Лавидссона не касается. Еще большой глоток. – А раньше руки связывали… У покойников, если ты меня понял, Лавидссон. Чтобы лежал там тихо, в своем гробу, и не шебуршился. Знал, юный Лавидссон, про такое? Герлоф молча покачал головой – нет, не знал. Он представил себе живого человека со связанными руками в гробу. И ни о чем не стал больше спрашивать. Через несколько минут открылась дверь. Герлоф и Бенгтссон быстро спрятали бутылки. Локтор огляделся, заметил их и помахал рукой: – Готово. – И он… – Естественно, мертв. Никаких признаков жизни. Можете опускать назад. И все повторилось. Гроб вынесли из морга, подвели веревки, опустили в могилу и начали закапывать. Бенгтссон и Герлоф кидали землю молча, сжав зубы. Герлоф подумал, что после пива не так ловко получается. Бенгтссон хотел позвать Арона, но ни Арона, ни его хромого знакомого нигде не было видно. Все собрались у могилы, включая доктора Блума с его кожаным саквояжем. Земля с глухим продолжительным шорохом падала на крышку. И опять все услышали звуки в могиле: три коротких удара. Тихо, но вполне различимо. Герлоф вздрогнул. Сердце бешено забилось. Хмель сразу прошел, ему стало страшно. Посмотрел на Бенгтссона – тот застыл с лопатой в руке. Сигфрид Клосс напряженно усмехнулся, но брат его, Гилберт, выглядел так, словно его ударила молния. Он уставился на гроб как загипнотизированный. И доктор услышал стук. Он замер. Потом встряхнул головой, словно хотел избавиться от наваждения. – Закапывайте, – тихо сказал он. Пастор помолчал, потом кивнул: – Тут мы ничего не можем сделать. Могильщикам оставалось подчиниться. Герлофу опять стало холодно. Он вновь взялся за лопату – она показалась ему тяжелой, как лом. Земля сыпалась на крышку. Каждый кинул по два десятка лопат, и крышка гроба скрылась под слоем сухой, рыхлой земли. Никто не произнес ни слова. Рядом с Герлофом кто-то глубоко вздохнул. Это был даже не вздох, а долгий, нескончаемый выдох. К могиле направился Гилберт Клосс, медленно, с трудом поднимая ноги в сапогах, будто земля была намазана клеем. Остановился на краю. Попытался вдохнуть, но все услышали только негромкий мучительный писк. – Гилберт? – неуверенно произнес Сигфрид. Но брат не ответил. Он неподвижно стоял с открытым ртом на краю могилы, будто хотел что-то сказать. Глаза помутнели, и Герлоф понял, что Гилберт сейчас упадет. И он упал рядом с открытой могильной ямой. Все замерли, как на фотографии, – Бенгтссон, пастор, врач… Герлоф рванулся к упавшему, но добежать не успел. Тело Гилберта Клосса медленно перекатилось через край могилы и с тяжелым ударом, как мешок с мукой, упало на крышку гроба его брата. Начало лета Согреет солнце дали Теплом своих лучей, Но о земной печали Напомнит соловей.     Харри Мартинсон[3 - Здесь и далее – стихотворные переводы С. Штерна.] Герлоф Оказывается, лодки тоже умирают. Как люди. Герлоф смотрел на свою старую деревянную шлюпку и размышлял. В этот солнечный июньский день шлюпка должна быть на воде, а она валяется в траве. В борту трещина, и не одна. Лощечка на корме с названием: «Ласточка». Но «Ласточка» по воде уже не летала. Жирная зеленая муха неторопливо, короткими рывками ползла по рассохшемуся корпусу. – Что скажешь? – спросил Ион Хагман. Он стоял с другой стороны шлюпки. – Рухлядь, – ответил Герлоф. – Старая, никуда не годная развалюха. – Помоложе, чем мы с тобой. – Помоложе, это верно… да ведь и мы с тобой рухлядь. Герлофу восемьдесят четыре, Иону на будущий год стукнет восемьдесят. Они плавали на балтийских лайбах почти тридцать лет. Капитан и штурман. В Стокгольм – камень, назад – топливо и всякое-разное. В шторм и в штиль. Но это было давно, а теперь осталась разве что эта развалина. «Ласточку» построили в 1925 году Герлофу тогда было десять. Отец на ней рыбачил, ловил камбалу почти тридцать лет, а потом, уже в пятидесятые, шлюпка перешла к Герлофу. Он греб и ходил под парусом еще сорок лет. Но в начале девяностых пришла пора спускать «Ласточку» на воду, и Герлоф вдруг осознал, что уже не в силах дотащить шлюпку до воды. Он стал старым. И «Ласточка» тоже. И с того дня шлюпка так и лежала возле рыбарни Герлофа, и доски обшивки постепенно рассыхались. В этот день на западном берегу Эланда вовсю светило яркое предлетнее солнце. Порывы ветра с пролива приносили приятную прохладу. Но жара еще не наступила, по-настоящему жарко становится только к середине июля, а бывают годы, когда и лета-то нет – разве что по календарю. Герлоф потыкал палкой в борт и покачал головой. – Рухлядь, – повторил он. – Двух метров не пройдет, затонет. – Можно подновить. – Ты думаешь? – А почему нет? Она же не вся гнилая. Больную древесину убрать, сделать вставки, трещины законопатить где надо, зашпаклевать. Андерс поможет. – Может, и так… Только вы с Андерсом будете работать, а я сидеть и смотреть. Больше я ни на что не годен. Герлоф страдал болезнью Шёгрена – ревматическим полиартритом. Болезнь то обострялась, то отступала, и никогда не известно, что от нее ждать. Летом еще туда-сюда, передвигался на своих двоих, но иногда без кресла-каталки не обойтись. – На ней еще деньги можно заработать, – задумчиво произнес Йон. – Ну да? – Еще как… Эландское общество деревянных судов. Они поддерживают такие проекты… Откуда-то послышался тихий, равномерный вой шин. Оба повернулись как по команде – сверкающий черный джип «вольво» с иностранными номерами и тонированными боковыми стеклами. До праздника солнцеворота оставалась неделя. Стенвик – рыбацкая деревня, со временем превратившаяся в дачный поселок, – постепенно оживал. Природа, конечно, пробудилась еще в мае. Вылупились бабочки, зазеленела трава, на ней ярко выделялись белые, лиловые и желтые полевые цветы, наполняя воздух тонким и пряным ароматом. Но несмотря на ласковое весеннее солнце, отдыхающие, или, как их здесь называли, купальщики, начали съезжаться только сейчас. Именно в середине июня потянулись караваны машин, повсюду забегали бойкие городские детишки, в садах появились гамаки – горожане изо всех сил старались приблизиться к природе. И так будет продолжаться до начала августа, когда они погрузят в машины чемоданы и разъедутся по своим столицам. Джип, не снижая скорости, проехал мимо и дальше – на север. Незнакомые люди. – Это не те норвежцы из Тенсберга, что купили коричневую виллу? – спросил Герлоф. – Коричневую виллу? – Да… теперь-то она красная, а когда Скугмансы там жили, была коричневой. – Скугмансы? – Ну, эта семья из Истада. Ион кивнул и проводил взглядом «вольво»: – Не-е… он проехал поворот к Скугмансу. А разве не голландцы купили виллу? – Когда это? – Пару лет назад… весной девяносто девятого, но они там, по-моему, ни разу и не были. Герлоф уныло покачал головой: – Всех не упомнишь. Столько народу шастает… Зимой поселок будто вымирал, но сейчас, перед Ивановым днем, появилось столько новых лиц, что угадать, кто есть кто и откуда, Герлофу было не под силу. На его глазах прошли как минимум два поколения купальщиков, и теперь не так просто отличить отцов и сыновей, мам и дочек. Или память стала подводить… Купальщики его не знали. Он уже несколько лет жил в доме престарелых в Марнесе и только в последнее время решил проводить весну и лето в своем домике в Стенвике, в постоянной и неравной борьбе с болями в мышцах и суставах. И ноги устали его носить, и сам он устал. Пробовал при болях пить настойку куркумы с хреном, и вроде бы помогало, но все равно… прошел несколько метров – и остановился. Хорошо бы вернуться назад, думал он. Вернуться в то время, когда был уверен, что оно у него есть. По береговой дороге проехали еще четыре машины, все дорогие. Герлоф не особенно интересовался автомобилями. Он проводил их взглядом, повернулся к шлюпке и, рискуя занозить руку, провел по обшивке: – Ну что ж… попробуем. Только если Лидере поможет. – Чего бы ему не помочь? Кемпинг сам себя обслуживает. С тех пор как в начале шестидесятых он сошел на берег, Ион каждое лето брал в аренду кемпинг в Стенвике. Потом подрос сын, Лидере, и взял на себя часть работы. Но Ион каждое утро сам обходил палатки, принимал плату и выносил пакеты с мусором. Он не брал летний отпуск тридцать с лишним лет, но это его, похоже, не особенно удручало. – На том и порешим. – Герлоф мечтательно покачал головой. – Глядишь, в августе будем жарить камбалу собственного улова. – Камбалу лучше в печке… Но пусть пока полежит… не камбала, лодка. Это дело не быстрое. Время… в понимании Иона это могло означать что угодно: от трех дней до трех лет. Герлоф предпочел выбрать нормальный сценарий – не чересчур оптимистичный и не чересчур пессимистичный. Возможно, через несколько недель Ион с Андерсом и впрямь займутся «Ласточкой». Он вздохнул и огляделся. Его поселок. Лучший в мире, никаких сомнений на этот счет у него не было. Широкая, глубокая бухта с зелено-синей водой. Ряды рыбацких хижин, рыбарен, как их тут называли. Старые, небольшие, но добротные дома и новые роскошные виллы. А за ними – сплошная зелень. Зеленый Эланд. В детстве Герлофа остров не был таким уж зеленым. Безлесный береговой пейзаж – скалы, никогда не замолкающий таинственный шум моря и редкий кустарник, в основном можжевельник. Он вырос здесь, в этом поселке, подростком ушел в море, а вернулся зрелым мужчиной. И где же ему было построить летний дом для своей семьи, если на здесь, в Стенвике? Южнее, ближе к мысу, рядом с кемпингом, асфальтовая дорога кончалась, там же кончался и весь поселок, на обрыве, круто ниспадающем к нагромождению скал на берегу. Там же, на обрыве, виднелся большой, сложенный из камней могильный курган, труба, как его называли по-эландски. Из каких-то соображений южная часть Стенвика считалась более престижной. Там стояли самые дорогие летние дома. И, чуть в сторонке, через дорогу от кургана, две виллы, принадлежащие семейству Клосс. Семейство Клосс. Три брата – Эдвард, Сигфрид и Гилберт. Эдвард и Гилберт умерли почти одновременно, только Сигфрид дожил ло преклонного возраста. Он унаследовал все земли отца и построил на них поселок для туристов – крошечные однокомнатные домики, называемые почему-то бунгало. Ион называл поселок бунгальником. А сейчас дело продолжали его внуки. Отель, фитнес-центр и многое другое. – А Клоссы еще не приехали? – спросил Герлоф. – Еще как приехали. Там у них полно машин на дворе. Только и видишь людей с клюшками. Туристический центр Клоссов был в паре километров к югу от поселка. Он носил гордое название «Эландик Ресорт», но Ион, следуя своему принципу словообразования, иначе как клоссятник его не называл. Он считал Клоссов конкурентами, хотя его кемпинг в сравнении с клоссятником напоминал коробку для обуви. У Клоссов было все – поле для гольфа, кемпинг и бунгальник, магазин, отель с ночным клубом, ресторан и бассейн. Герлоф тоже считал, что Клоссы заграбастали не по чину много, но кто его спрашивал? Собственно, дело даже не в Клоссах. Его раздражали богатые купальщики. Герлоф старался держаться от них подальше. Они со своими бассейнами, мощными катерами, бензопилами и прочими новомодными громыхающими и ревущими прибамбасами распугали всех птиц в окрестностях. Он посмотрел на залив: – Иногда я думаю, Ион… За последние сто лет… Хоть что-то стало лучше на Эланде? Хоть что-то? Ион задумался. – Ну… Никто не голодает… и дороги хорошие. Ровные то есть дороги. – Это да… это верно. Лороги-то да… это точно. Но стало ли веселее жить от этого? – Кто знает. Живем – и ладно. Радоваться надо, что живем. – Это да… – повторил Герлоф. – Живем пока… Но сказал он это просто так, чтобы закруглить разговор, потому что сам иной раз не знал, рад ли он, что дожил до почтенного возраста, или не особенно. Вот, пожалуй, так и будет точнее всего: рад, но не особенно. Теперь он дальше завтра не загадывал. Лень прожит – и слава богу. И память вроде не подводит. Семьдесят лет прошло с того дня, как Гилберт Клосс помер от разрыва сердца на могиле брата, а он помнит, как будто вчера это было. Конечно, в любой день может случиться. Но сегодня светит солнце, и помирать неохота. Sol lucet omnibus. Солнце светит всем. И ему тоже. Зря оно, что ли, будет светить… А раз не зря, решил Герлоф, надо радоваться. Этим летом он будет наслаждаться солнцем, а потом дождется нового тысячелетия. Ему обещали слуховой аппарат, сказали, со дня на день привезут, и будет он сидеть в своем саду и слушать пение птиц. И нечего дуться на купальщиков. Они-то тут при чем? Работали-работали в своих конторах, целый год работали и приехали отдохнуть. Отныне он не будет при встрече ворчать что-то себе под нос, из Стокгольма он или из Амстердама. Будет здороваться в ответ, говорить о погоде и улыбаться. Покивал головой, согласился с Ионом – надо радоваться. И постарался облечь в слова свои человеколюбивые намерения: – Хоть бы гости в этом году были поспокойнее… Возвращенец В хижине были толстые стены, они могли бы вместить куда больше, чем две маленькие темные комнатушки, пропахшие самогоном и кровью. Запахи…что ж, запахи. Старика, остановившегося в дверях, этими запахами не удивишь. Привык к обоим. Тем более и объяснение сразу нашлось. Самогоном несло от хозяина, Эйнара Валла. Баллу было около шестидесяти, сгорбленный, лицо в глубоких подвижных морщинах. Решил начать праздновать Иванов день пораньше. На оружейном столе стояла ополовиненная бутылка. А кровью пахла его добыча: на потолочных крюках висели куропатка и два вальдшнепа. Уже ощипаны и выпотрошены. На голой пупырчатой коже видны черные опаленные пятна. Начинены дробью, есть придется осторожно. – Вчера на берегу подстрелил, – сообщил Балл. – На вальдшнепов вообще-то охоты нет, у них сейчас птенцы вылупляются… плевать я хотел. Сколько надо, столько и вылупится. Старик предпочел промолчать. В рыбарне были еще двое: парень и девушка, лет двадцати – двадцати пяти, они только что подъехали на машине и тут же уселись на продавленный диван. – А как вас зовут? – Я – Рита. – Левушка с телосложением подростка свернулась на диване, как кошка, и гладила джинсовое колено парня. – А я – Пекка. Высокий, наголо обритый. Ноги нервно подергиваются. Старик промолчал. Этих ребятишек нашел Балл, а не он. Щенок и котенок, только и подумал он. Но ведь и он был когда-то молодым… зрелость приходит с возрастом. Пекка откровенно тяготился наступившим молчанием. Уставился на старика узкими глазками: – А тебя-то как называть? – Никак. – Ла кто ты есть такой, черт тебя возьми? И говоришь с акцентом… иностранец, что ли? – Арон. Меня зовут Арон. Я Возвращенец. Интересно, почему Балл ничего им не сказал. – Кто? Что это еще за возвращенец? – Вернулся домой. В Швецию. – Откуда? – Из земли обетованной. Пекка уставился на него, но Рита кивнула: – Из Штатов… он имел в виду из Штатов. Правда? Старик промолчал и подошел к оружейному столу. – Хорошо… я-то знаю, кто ты… Возвращенец. Whatever… Все равно, раз ты с нами. Возвращенец, не отвечая, поднял за дуло пистолет. – «Вальтер», – сказал он. Балл многозначительно кивнул, будто стоял за прилавком и продавал пистолетные дула. – Хорошая железяка. В полиции много лет им пользовались. Табельное оружие. Простой и надежный… шведское качество. – «Вальтеры» делали в Германии, – сказал старик. – А у меня два – немецкий и лицензионный. – Балл сделал приказчицкий жест, приглашая посмотреть остальной товар. – А это «зиг-зауер», а это шведский автоматический карабин. Ак-5. Все, что могу предложить. Пекка притворно-нехотя встал с дивана и подошел к столу. Этот взгляд старику был знаком: любопытство и восхищение, как у любого солдата, увидевшего новое оружие. Нет, не у любого… у тех, кто никогда не убивал. – Пистолеты любишь? – спросил Пекка. Старик коротко кивнул: – Попользовался. – Ты что, старый вояка? Возвращенец посмотрел на него непонимающе: – Вояка? Пекка удивился – ходовое слово, а он не знает. – Ну, солдат… Повоевал, значит, на какой-нибудь войне. Война… Для молодых звучит привлекательно. Многие хотят повоевать. Война для них – как другая страна, где они никогда не были. – Могу повоевать, – тихо сказал старик. – Пока могу… а ты? – Нет, я не воевал, – словно извиняясь, пробормотал Пекка, но тут же гордо поднял голову. – Но я не спасую. Меня в прошлом году судили за избиение. Балл поморщился. – Чушь собачья, – сказал он. – Какой-то турист задирался. Вот оно что… Балл и Пекка наверняка родственники – иначе с чего бы Баллу беспокоиться за парня? Старик привычным жестом задвинул магазин в рукоятку и положил пистолет на стол. Посмотрел в окно. Сквозь пыльные стекла солнце почти не проникало, но на дворе было солнечно, если судить по дробящемуся, переливчатому сиянию моря. Хижина Валла стояла на отшибе. Пляжа здесь не было, заросли травы спускались к самой воде. Там был загон для гусей, а рядом – массивная рыбарня, сложенная из серого известняка. Рыбарня выглядела давно заброшенной… как, впрочем, и хозяйский дом. Балл тяжело поднялся из-за стола. – Значит, так… – произнес он и раздал оружие. Рите достался маленький «зиг-зауер», Пекка получил «вальтер». А старик взял второй «вальтер» и в придачу карабин. – Взрывчатка тебе не нужна? – спросил он. – А у тебя есть? – Я еще зимой привез, – похвастался Пекка. – Прихватил на строительстве дороги в Кальмаре. Шашки, кабель, искровые запальники – все, что надо. – Лежат в заначке, под замком, – довольно сообщил Балл. – Снюты были в мае, порыскали и поехали домой с голым носом. – Пару шашек возьмем, – сказал Возвращенец. – А как с оплатой? – Потом. Сделаете дело, оприходуете сейф, а там поделимся. – Нам и маски нужны, Эйнар, – напомнил Пекка. – Есть у тебя? Балл молча вытащил из-под стола картонный ящик, вынул оттуда пачку резиновых перчаток и пачку серых бандитских масок с прорезями для глаз. – Потом сожжете. Возвращенец посмотрел на маски: – Мне прикрытия не надо. – Опознают, – наставительно сказал Пекка. Старик медленно покачал головой и посмотрел в окно: – Не имеет значения. Все равно меня здесь нет. Земля обетованная, май 1931 Они отправились в путь в солнечный летний день, одиннадцать месяцев спустя после похорон Эдварда Клосса. Арон уже и думать забыл о той ночи. Об упавшей стене, как Свен толкнул его – скорее, они сейчас придут! Свен был его приемным отцом уже два года. Арон послушался – иначе нарвешься на трепку. Они говорили только о предстоящем путешествии, и никогда о той ночи. У Арона было чувство, что они готовились к поездке всю весну, хотя все их имущество уместилось в двух чемоданах – по одному на каждого. Свен взял с собой большую яблоневую табакерку для снюса. Арону тоже захотелось взять что-то. Что-нибудь ценное. – А можно мне взять с собой ружье в Америку? У Арона собственный дробовик. Простенький и старый, но он им очень гордился. Стрелял куропаток и морских птиц. – Спятил? Тебя на корабль не пустят. И ружье, подарок деда, пришлось оставить. Лед и сам был охотником. Он сказал своей дочери Астрид, матери Арона: мальчик – способный стрелок. У него есть потенциал. Так и сказал – есть потенциал. Арону очень нравилось слово «потенциал». Он и вправду был способным стрелком. В десять лет подстрелил своего первого тюленя. Он до сих пор помнит эту картину. Ясный, холодный зимний день. Тюлень лежал на льдине, медленно дрейфовавшей к берегу. Зверь поднял голову, а Арон поднял ружье и выстрелил. Тюлень вздрогнул и замер. Заряд попал в шею. Крупный был зверь, чуть не полтора метра длиной. Двадцать килограммов жира. – А как же? Как же я стану шерифом без ружья? Свен засмеялся – коротко и хрипло, будто прокашлялся. – Приедем – раздобудем тебе ружье. – А там они есть? Ружья? В новой стране? – Полным-полно. Там все есть. Нет, не все там есть. Там нет мамы Астрид и сестры Греты. Они остаются в Швеции, и прощаться с ними очень грустно. Грете всего девять, она молча смотрит на брата, а мать… мать поджала губы и еле удерживает слезы. – Не лезь в ссоры, – говорит она. – Веди себя прилично. Арон кивает, берет свою сумку и идет за Свеном. Большими шагами, чтобы не передумать. Солнечный, сухой день. Они идут рядом. У Свена, конечно, ноги длиннее, но он хромает на правую, так что Арон не отстает. – Поедешь в новую страну, – сказала мать. – Называется Америка. Поработаешь как следует пару лет и вернешься с деньгами. И Свен говорил то же самое, только короче: – Новая страна. Туда нам и надо. Подальше от всего этого. Они шли через земли Клосса, на север. Дошли до кургана на скале – простая куча камней, но Свен плюнул в его сторону: – Чтоб ты в море свалился… Дорога повернула от пролива. Несколько высоких ветряных мельниц стояли здесь с незапамятных времен на неуклюжих деревянных подставках, растопырив уцелевшие крылья в ожидании ветра. Свен и на них посмотрел со злостью: – Не глядел бы на вас, уроды… Шел, хромал, но шаг не убавлял. И говорил не глядя на Арона, смотрел прямо перед собой, как будто весь бескрайний горизонт был набит внимающей ему публикой. – Наконец-то можно избавиться от этого дерьма… каждый раз приходишь домой весь в муке, белый, как привидение… – Он покосился на Арона и вновь обратился к невидимой аудитории: – Там, куда мы едем, всю работу делают машины. Огромные фабрики. Зерно засыпают, а с другого конца – мешки с мукой. Только на кнопку нажать. Арон слушал молча, за все время задал только один вопрос: – А когда мы домой вернемся? Свен замедлил шаг, повернулся и отвесил Арону легкий подзатыльник: – Не задавай глупых вопросов. Ты уже мужчина. Мы едем к новой жизни, а не домой. Подзатыльник не такой уж сильный, и Арон решается продолжить: – Но когда? – Никто не знает. – Почему? – Потому что домой возвращаются не все. От этих слов Арону стало холодно, несмотря на теплый день. Он промолчал, боялся получить затрещину посильней, но решил твердо: раз мама сказала, чтобы он вернулся, он вернется. Вернется домой. Вернется на свой остров. На свой хутор. Юнас – Что случилось, констебль? – спросил дядя Кент. – Происшествие? – Вы и есть происшествие. – Полицейский на мотоцикле остановился рядом с машиной. – Я? И что я натворил? – Превысили установленную скорость. – Не может быть! Для разговора с полицейским дяде Кенту пришлось нажать на какую-то кнопку, боковое стекло бесшумно опустилось, и на Юнаса хлынул аромат полевых цветов вдоль дороги. Желтые, фиолетовые, белые, они слегка покачивались под ветерком. Их аромат смешивался с запахом лосьона после бритья от дяди Кента и слабым запахом пота от отца, который чуть не опоздал на поезд – прибежал запыхавшись и получил нагоняй от мамы. Мате и Юнас молчали и только поглядывали друг на друга. Пока дядя Кент разговаривал, папа молча сидел на пассажирском сиденье, ему было явно не по себе. Юнас наблюдал за дядей Кентом. Дядя Кент даже не повернулся к полицейскому, так и сидел в профиль. В углу рта затаилась улыбка. – Превысил скорость? Я? – Намного. Юнас перевел взгляд на инспектора, и его тут же ослепило свирепое эландское солнце у того за спиной. Единственное, что он мог различить, – синий силуэт в комбинезоне. – И на сколько? – На двадцать два километра. Кент вздохнул и откинулся на сиденье. – Все из-за этой дурацкой машины, – сказал он печально. – «Корвет» устойчив только за сотню. Юнас до этого всего один раз имел дело с полицией – к ним в школу в Хускварне приходили две женщины проводить беседу как правильно и безопасно ездить на велосипеде. Довольно добродушные, но Юнасу все равно было страшновато. Машина дяди Кента, ярко-красная с черными полосами на капоте, напоминала космический корабль. И внутри тоже – сидишь, как в ракете, очень тесно, и крыша низкая. Особенно сзади. Юнас еще не взрослый, но и не ребенок – коленки тут же уперлись в спинку переднего сиденья. Пришлось отвести их в сторону. Старшему брату, Матсу, тоже было тесно, но все же получше, потому что он сидел за спиной отца, Никласа. У того ноги были покороче, чем у дяди Кента, и он отодвинул сиденье вперед. – И что же – штраф? – К сожалению. – Типичный случай… в самый солнечный день лета – и штраф. – Кент улыбнулся полицейскому. – Признаю все обвинения. Я – нарушитель. Юнас посмотрел на отца. Тот сидел молча, уставившись на дорогу Ни разу даже не глянул на инспектора. Дядя Кент встретил их на вокзале в Кальмаре на своем красном «корвете». У него был еще большой джип, но летом он предпочитал ездить на спортивной машине – быстрей и веселей. Машина вообще-то двухместная, сзади только маленький низкий диванчик. С полчаса назад они съехали с эландского моста и теперь гнали на север. Дядя Кент и папа все время разговаривали, но когда с ними поравнялся мотоцикл и полицейский знаком приказал остановиться, отец замолчал, вжался в сиденье и сидел, как истукан. А дядя Кент положил руки на баранку и шутил с полицейским, будто тот был его лучший друг. Подумаешь, маленькая неприятность по дороге на виллу Клосс. – Платить прямо вам? Полицейский покачал головой: – Нет. Я выпишу квитанцию. – И сколько? – Восемьсот крон. Дядя Кент вздохнул. Посмотрел на залитое солнцем поле. – Как вас зовут? – неожиданно спросил он у инспектора. Тот не ответил. – Это что, секрет? Полицейский опять покачал головой – нет, не секрет. Достал из внутреннего кармана книжку с пустыми квитанциями и ручку. – Меня зовут Серен, – сказал он спокойно и негромко. – Вот и хорошо, Серен. А я – Кент Клосс. А это, – он, не поворачиваясь, мотнул головой, – это мой младший брат Никлас и два его мальчика. Вместе проведем лето. Инспектор кивнул – как-то безразлично, словно и не слушал. Но дядя Кент не унимался: – Серен, я только хочу спросить… Вот ты едешь, – он неожиданно перешел на «ты», – вот ты едешь по хорошей, сухой дороге. До Иванова дня двое суток осталось. Солнышко светит, денек замечательный. Фантастическая погода, просто… человек чувствует, что живет. И что бы ты сделал на моем месте? Тащился бы за этим кемпером до самого Боргхольма? Полицейский не ответил – заполнил квитанцию на оплату и протянул в окно. Кент квитанцию принял и продолжил: – Но согласиться-то ты можешь, Серен? – С чем? – Что сделал бы то же самое? Если бы не я, а ты ехал за этим кемпером со скоростью сорок километров в час в чудный летний лень? Да еще к морю? К морю, Серен! Ты бы не придавил железку ло отказа? Ну, не до отказа, но чуть больше, чем разрешено? Кент уже не улыбался, лицо его стало серьезным и осуждающим. – Конечно, Кент. Если вам от этого легче. – Намного легче. – Дядя Кент опять расплылся в улыбке. – Поезжайте и соблюдайте дорожные предписания. Инспектор повернул ключ зажигания, быстро развернул мотоцикл и покатил в обратном направлении, на юг. – Поняли? Теперь он поддал газу, его-то никто не остановит, сукиного сына… – Дядя Кент повернулся к Юнасу и Матсу. – Нельзя им давать на себя садиться. Запомните, ребята, не давайте на себя садиться. Глухо взревел мощный шестицилиндровый мотор. Дядя Кент выехал с обочины прямо перед носом еще одного кемпера, и через пять секунд стрелка спидометра опять перевалила за сотню. Солнце по-прежнему сияло, дорога была ровной, без единой выбоины, асфальт впереди казался мокрым в солнечном мареве. Дядя Кент так и не поднял стекло – правил одной рукой, выставив наружу локоть. Два пальца на баранке, и все. Юнас с наслаждением вдыхал колдовские степные ароматы. Запел мобильник Кента. Он взял его свободной рукой, нажал на кнопку и некоторое время слушал, пока не оборвал нетерпеливо. – Нет. Я сказал – стена. Каменная стена. Там, где участок забирает вверх, срезать землю внизу и поставить каменную стену. Каскад. Средневековый, и все же современный. А из чего же еще? Я же сказал – камень. Природный или тесаный. А воду проведете под стеной. Нет, не рядом, а под. Хорошо… Экскаватор привезли? – Он послушал еще немного. – Отлично! Значит, можем… Он отнял мобильник от уха и с удивлением уставился на дисплей. – Супер… прервалось реально… У дяди Кента были любимые выражения вроде «супер» и «реально»… дурацкие словечки, но он произносил их с таким напором и с такой самоуверенностью… Юнас никогда бы так не смог, будь он хоть премьер-министром. Кент опустил мобильник в карман. – Сразу на катер? – спросил он отца. – Если волна не слишком… – Катера волн не боятся, – засмеялся Кент. – Они через них прыгают. Прокатимся немного, а потом посидим с космо[4 - Космо (собственно, «космополитан») – коктейль, в который входят апельсиновый ликер куантро, лимонная водка, клюквенный сок и лайм.] на палубе. Отец кивнул, но как-то безрадостно: – О'кей… Юнас не знал, что за штука такая – космо, но спрашивать не стал. У него был свой секрет, как казаться взрослым: слушать и делать вид, что все понимаешь. И смеяться, когда другие смеются. Кент посмотрел на него в зеркало: – Летом поставим тебя на лыжи, Ю-Ко. О'кей? Позапрошлым летом дело не пошло, или как? Он всегда называл Юнаса Ю-Ко, и Юнас долго не понимал почему, пока не сообразил – это же его инициалы[5 - Космо (собственно, «космополитан») – коктейль, в который входят апельсиновый ликер куантро, лимонная водка, клюквенный сок и лайм.] – Попытаюсь… Собственно, он даже думать не хотел о водных лыжах. Вообще не хотел вспоминать то лето. Отца посадили в тюрьму, и Юнасу с Матсом пришлось ехать на Эланд без него, одним. Он увидел знакомый пролив и поселок. Кент уже проехал киоск и ресторан и свернул налево на береговую грунтовку: скалистый обрыв к морю с одной стороны, виллы – с другой. Ему так ни разу и не удалось выйти на скольжение, сколько ни пытался. Раз пятнадцать он по всем правилам группировался в воде, дядя Кент плавно набирал скорость, руки вцеплялись в фал так, что пальцы белели… но кончалось всегда одним и тем же – как только он пытался выпрямиться, тут же зарывался носом в воду. Вечером ноги дрожали так, что Юнас едва мог ходить. – Не надо пытаться, Ю-Ко, надо делать. Теперь-то ты покруче будешь, реально. Сколько тебе уже? – Двенадцать, – прибавил Юнас и покосился на брата, не смеется ли тот. Двенадцать ему исполнится только в августе. Но Мате смотрел на воду и, похоже, не слушал. Они подъехали к летнему дому который называли «вилла Клосс», хотя вилл было две. Они стояли рядом. Большие панорамные окна с видом на море. Иногда их так и называли – северная вилла и южная вилла. В северной жила тетя Вероника, в южной – дядя Кент. У отца уже не было своей виллы. Он будет жить у брата. А для ребят приготовлены гостевые домики. Аля каждого свой. – Двенадцать лет… Самый расцвет! – сказал дядя Кент и свернул к дому – Человек в двенадцать лет совершенно свободен. И у тебя будет суперлето, Ю-Ко! – Угу, – отозвался Юнас. Хотя он совершенно не чувствовал себя свободным. Маленьким – да, но не свободным. Герлоф Он встретил американского шведа по пути на танцы. Герлоф опаздывал. Шел, опираясь на каштановую трость по береговой дороге к поляне, где еще два дня назад водрузили большой, увитый ветками, цветами и лентами майский шест. Конечно, сам он танцевать вокруг шеста не собирался, куда ему, но музыку послушает с удовольствием. Лень летнего солнцестояния не каждый день. Большой праздник. А опаздывал потому, что чуть не забыл одну штуку. Вернее, две. Дочери и внуки уже ждали его, а он спустился с крыльца и замер. Не слышно пения птиц. Аппарат. Он к нему еще не привык. – Я принесу, – вызвалась старшая дочь, Юлия. У нее в руке был складной стульчик для Герлофа. Юлия положила его на траву побежала в дом, вернулась через минуту и протянула две маленькие, телесного цвета пластмассовые улитки. – Мы побежим вперед, ладно, папа? – сказала она. – Детям не терпится. Герлоф неловко пристроил слуховой аппарат и попросил повторить. – Лети не хотят пропустить начало. Мы побежали, да? Герлоф улыбнулся и махнул рукой: – Бегите, бегите… а то догоню. В обществе палки и птичьего пения он двинулся в путь. Надо было обогнуть почти весь залив. Он всю жизнь таял от удовольствия, слушая птичьи серенады, и сейчас тоже. Неважно, что теперь ему нужен слуховой аппарат. Здорово наловчились их делать – такой маленький, что и незаметно. Только если приглядываться. Весной и летом Герлоф оставлял комнату в марнесском доме престарелых и жил в своем летнем домике на берегу. Чем дольше, тем лучше, лишь бы погода позволяла. Здесь было море, здесь был ветерок, здесь были птицы – перелетные птицы, они возвращались весной из Африки прямо в сад Герлофа и тут же принимались петь. Он их даже узнавал в лицо из года в год. Зяблики и воробьи садились строем у маленького бассейна, который он для них соорудил – принес в несколько приемов бросовый камень из каменоломни и сделал круглую ванночку. Птицы наклонялись к воде, пили и тут же открывали клювики и начинали щебетать. Беда в том, что в последнее время он не слышал их щебет. Это началось не сразу – уже давно Герлоф замечал, что слух становится все хуже и хуже. С шестидесяти пяти лет он почти не различал напоминающий прибой степной стрекот кузнечиков. Запомнил эту дату, потому что как раз вышел на пенсию, сел вечером в саду и вдруг насторожился – кузнечиков не слышно. Солнце село, на остров медленно опускались лиловые сумерки, самое время для кузнечиков – а они молчали. Поначалу он решил, что дело в экологии, что все эти новомодные пестициды и инсектициды поубивали насекомых. Но врач объяснил, что кузнечики стрекочут на высокой частоте, а его старые уши такие частоты не воспринимают. Старые уши? С чего бы это им быть старыми? Ничуть не старее, чем все остальные части его много чего испытавшего организма. Ну и бог с ними, с кузнечиками. Не сказать, чтобы ему так уж не хватало их однообразного треска. К тому же это вовсе не кузнечики стрекочут сутки напролет, а сверчки. Но птиц он слушать любил. Прошлой весной он еще слышал их пение, приглушенно, но слышал. А в этом году сад умолк. Только тогда Герлоф сообразил: что-то не так – и пошел к доктору Вальбергу, а тот послал его в Кальмар проверить уши. Герлоф ожидал, что к нему выйдет кто-то в белом халате и с карандашом за ухом. Но в приемной неожиданно появился молодой парень в джинсах и с конским хвостом. – Привет, я Ульрик, – сообщил парень. – Я аудионом. – Агроном? – Аудионом. Я должен проверить ваш слух, снять аудиограмму У Герлофа голова закружилась от новых слов. Его посадили в звукоизолированную клетку, дали наушники и попросили нажимать кнопку каждый раз, когда он слышит низко- или высокочастотные звуки. Наушники долго молчали, потом он услышал звук, тут же нажал кнопку и сообразил, что все остальное время звуки тоже были. Он просто ничего не слышал. – И как? – спросил он, не успел Ульрик выпустить его на свободу. – Не особенно. Думаю, самое время для техники. Какой еще техники? Теперь он будет ходить с головой, обмотанной кабелями? Герлоф вспомнил своего деда, легендарного скупердяя. У того тоже возникли нелады со слухом, когда ему было девяносто, так он собственными руками сделал рожок из жести от коробки из-под снюса. Дешево и сердито. А теперь все из пластмассы. Герлофу сделали слепок ушных раковин – аппараты, сказал аудионом Ульрик, должны сидеть в ушах идеально – и отпустили на все четыре стороны. В середине мая Ульрик неожиданно объявился у него в саду в обществе небольшого компьютера. – Мы вообще-то не посещаем пациентов на дому – сообщил он с порога и широко улыбнулся. – Но я так люблю этот остров… солнце и все такое. Герлоф почувствовал себя так, будто комплимент сделали ему, а не острову, и пригласил аудионома Ульрика на веранду. На краю каменного птичьего бассейна сидела одинокая оливково-зеленая птичка, чистила крылышки и время от времени открывала клюв. – Зеленушка, – сказал Герлоф. – Их еще называют лесными канарейками. И поет, как канарейка… если слышишь. – Закончим, и вы услышите, – заверил Ульрик, поставил компьютер на стол и нажал какую-то кнопку. Экран ожил. Маленькие, телесного цвета улитки, на которых стояли буквы «R» и «L», уместились в ушах плотно и необременительно. Ульрик прицепил к улиткам какие-то кабели и уставился на маленький экран. – Как сейчас? В ушах не воет? Герлоф покачал головой – очень осторожно, чтобы, не дай бог, не оторвался какой-нибудь проводок, – и закрыл глаза, прислушиваясь к новым ощущениям. Нет, ничего не выло. Он слышал только какой-то шум, похожий на шум ветра в кустах, – уже много лет он не слышал этого звука. Хотел пожаловаться, но в ту же секунду осознал, что звук не просто похож на шум ветра в кустах, это он и есть. Шум ветра в кустах. Никакие это не причуды слухового нерва. Это морской бриз шевелит упругие ветки можжевельника. И на фоне этого непрерывного, то усиливающегося, то ослабевающего, шума ясно и четко пела птица. Зеленушка у бассейна. А откуда-то из кустов ей отвечала славка. Герлоф открыл глаза и удивленно заморгал: – Я опять их слышу! Птиц то есть… – Вот и хорошо, – сказал аудионом. – Значит, мы на верном пути. Пели и другие птицы, но, кроме зеленушки, он никого не видел. И это навело его на засевшее в памяти событие. – А можно слышать звуки, которых нет? – Как это? – вытаращил глаза Ульрик. – Что вы имеете в виду? – Да… что я имею в виду… а имею я в виду вот что: можно иногда услышать странные звуки, вроде бы как, например, из-под земли… может, это галлюцинация какая-нибудь? Не зрительная… не то что там, к примеру, привидение увидел, а слуховая? Слуховая галлюцинация? – Непростой вопрос. Насчет слуховых галлюцинаций – это к психиатрам. А что больные иногда слышат звуки, которые существуют только у них в голове, никакой не секрет. Это заболевание, тиннитус. Как будто шумит что-то в ушах. – Не-е… это не шум. Кто-то стучал, и довольно сильно. Гроб опустили в землю, а оттуда кто-то стучать начал. Я в детстве такое слышал. И не только я, другие тоже слышали. Все, кто там был. Он посмотрел на Ульрика, но тот только покачал головой: – Я в привидениях слабоват. К сожалению. Поляна, где набирал силу праздник, была уже близко, он даже слышал многоголосый гомон, напоминающий кипение воды в горных порогах. Танцы еще не начались, но скоро, скоро… Герлоф, хоть и не выходил в последние дни, мог сказать с уверенностью, что народу понаехало много – напор воды в кране заметно упал. В жару на Эланде вода – дефицит и летом, когда разбор большой, течет иногда чуть не волосяной струйкой. Мышцы болели, но он заставил себя идти побыстрее. От береговой дороги к морю шла тропинка. На мостках стояли несколько ребят и девушек в минимальных, будто нарисованных карандашом, бикини. Герлоф вспомнил купальники времен своей юности. Купальники были вязаные и пахли шерстью. Он хотел было уже свернуть к майскому шесту у длинной галереи почтовых ящиков на стенде, как вдруг заметил незнакомого старика в его примерно возрасте. Высокий, седые волнистые волосы, в темно-коричневом пиджаке. На шее – старая фотокамера «Кодак». Где-то он видел его раньше. Тень воспоминания мелькнула и тут же исчезла. Нет, наверное, приезжий. Похож на кого-то… а тогда на кого? Незнакомец оглянулся, поднял камеру, будто хотел ею закрыться, и с дробным щелканьем провел пальцем по почтовым ящикам. Герлоф вспомнил: он дал себе обещание быть повежливей с приезжими. Они ни в чем не виноваты, повторил он мысленно, и подошел к старику. – Добрый день. – Он постарался быть как можно приветливей. – По-моему мы где-то виделись. Незнакомец помедлил немного, отошел от ящиков и посмотрел на Герлофа: – Да, похоже на то… Давным-давно. Нет сомнений – островной. Эландский типичный диалект, хотя с каким-то акцентом. Герлоф подошел поближе и протянул руку: – Давидссон. Герлоф Давидссон. Старик пожал ему руку: – Вот теперь вспоминаю… Джер-лофф… Или как правильно – Иерлофф? Мы как-то рыбу ловили… у тебя лодка была шикарная. – Теперь уже не такая шикарная… – Герлоф поймал ускользнувшее воспоминание. – Ага! Ты же американский швед, да? – Больше американский, чем швед, – кивнул старик. – Билл Карлсон, живу в Лэнсинге, штат Мичиган. Двоюродный брат Арне Карлсона из Лонгвика… Приехал детей его навестить. Он замолчал и опять покосился на ящики. Оказывается, бывают и не особо разговорчивые американцы. – Арне-то я хорошо знаю… добро пожаловать домой, Билл. – Домой… – сказал американец неуверенно, будто стеснялся чего-то. – Да я и не жил здесь почти. Отец эмигрировал, а я-то был тогда… совсем young. Но дома говорили по-шведски, и я раз в пять лет приезжал сюда – родню навестить. Теперь-то почти никого не осталось… Вот, смотрю на почтовые ящики – может, попадется знакомая фамилия… Попадаются, конечно, но имена не те. Я почти никого не знаю. – А кто знает? – сказал Герлоф. – Я, что ли? И я не знаю. Сюда летом столько народу приезжает, не протолкнешься… Зимой-то никого с собаками тут не сыщешь. – Он посмотрел на поляну, где шли последние приготовления к танцам: – Послушаем? – А как же! The frogs… Лягушечки, лягушечки, смешно на вас смотреть…[6 - Шведская хороводная песня – все встают в круг, прыгают и жестикулируют, изображая лягушат.] Любимая песня, – улыбнулся Билл. Они вместе пошли к шесту. Американец шагал широко и уверенно. Герлоф тут же отстал, но тоже заспешил – ему хотелось продолжить разговор. – Сколько тебе лет, Билл? – спросил Герлоф, когда тот остановился. – Если не секрет. – Такой секрет не утаишь, – улыбнулся американец. – Скоро восемьдесят шесть. Но чувствую я себя… самое большее на семьдесят. Герлоф с завистью посмотрел на жилистого старика – тот легко перепрыгнул канавку и вышел на поляну. Обидно – старше его, а как огурчик. Некоторые просто-напросто отказываются стареть. Лиза Лиза плохо спала перед поездкой – Силас ушел вечером, а вернулся только под утро. В летнее время он пропадал надолго, жил непростой жизнью. Лиза встала около семи – он спал на диване, не раздевшись, можно подумать, что там валяется куча изношенной одежды. Она не стала его будить и прощаться. Какой смысл? Тихо собрала вещи, осторожно прикрыла за собой дверь. Все равно он скоро позвонит. Силас всегда звонит. На улице, недалеко от подъезда многоквартирного дома, стоял древний «пассат». Замок на дверце был ничуть не новее, чем все остальное, поэтому она предпочитала каждый раз относить гитару и диски в квартиру. Сунула все в багажник и включила зажигание. На юг. В последний год она все чаще играла на выезде, почти каждые выходные; ездить приходилось много, она привыкла. Выехала на скоростную европейскую трассу и прибавила скорость. Педаль до отказа. Примерно через час Лиза почувствовала странный запах в машине, не сильный, но довольно едкий. Паленая резина или что-то в этом роде. А может, просто страхи. Страхи… Страхи страхами, но она опаздывала на выступление – на Иванов день непростительно. Позевывая и моргая, поехала дальше – боролась со сном. Лиза никогда не могла уснуть, когда ждала Силаса. К тому же эти белые ночи… Конечно, летнее тепло замечательно, но ей не нравилось, что так размыты границы между днем и ночью. Движение было плотным, будто на праздник опаздывал весь Стокгольм, не только она. И всем не терпится побыстрей. У Норрчёпинга свернула на двадцать второе шоссе, к морю. Скоро уже Кальмар. Она поглядывала на по-летнему синюю, сверкающую рябь моря, и ей несколько раз показалось, что она видит остров – длинная темная полоска на горизонте. Идиотизм – ей надо на север Эланда, но для этого надо проехать сначала на юг, переехать мост и только потом повернуть к северу. Крюк километров в сто пятьдесят, не меньше. Поплутав немного по улицам Кальмара, она добралась до моста. Вот он – огромный, высокий, конца не видно. Она была здесь на экскурсии с классом, десять лет ей было… значит, пятнадцать лет тому назад. Ровно пятнадцать – тогда тоже праздновали середину лета. Издалека видна длинная поблескивающая цепочка автомобилей на мосту – пробка, и она тут же в ней оказалась. Тормоз, первая, тормоз. Стоим. Первая, вторая, тормоз. Запах усилился. Мост, как назло, один из самых длинных во всей Европе. Это особенно хорошо понимаешь в пробке. Внизу – изукрашенное серебряной вышивкой море, наверху – мягкий от жары асфальт. Не дай бог, виниловые диски расплавятся от жары. Хуже не придумаешь. Оказывается, бывает и хуже. На подъеме к «птичке»[7 - «Птичка» – самая высокая часть моста, предназначенная для прохода крупнотоннажных судов.] из-под капота повалил дым. Она схватилась за баранку и нажала на тормоз. Машина встала посреди моста. Объехать ее не было никакой возможности – обе полосы забиты машинами. Сзади истерически загудели. Иванов день… ну и что? С чего бы это десятки тысяч горожан решили провести его именно на Эланде? В машине стало очень жарко, а у Лизы ничего с собой не было. Ни воды, ни коки – ничего. Только жвачка. И что делать дальше? Повернуть назад, и к черту Эланд? Лавируя между машинами, подъехал полицейский на мотоцикле. Еще страшнее… она опустила голову на баранку. Хоть бы мимо проехал. Но он, конечно, не проехал. Постучал в окно. Она опустила стекло. – Здесь стоять нельзя, – сказал инспектор спокойно. – Я же не специально здесь стою! Что ж я, по доброй воле взяла и остановилась посреди моста? – Лиза кивнула на лобовое стекло. – Там что-то… с мотором, наверное. – С мотором? – Полицейский принюхался. – Да… пахнет горелым. – Вот именно… мне тоже кажется – горелым. – Думаю, сцепление. Вы, вероятно, не отпускали педаль, когда поднимались в гору. – Он показал рукой вперед: – Ехать можно, только сверните на первую же парковку после моста и дайте мотору остыть. Коллеги вам помогут. Лиза кивнула. Права у нее были уже пять лет, но она почему-то почувствовала себя совершенным новичком, когда включила первую скорость и медленно отпустила сцепление, следя, чтобы нога не задержалась на педали. Проехав наконец самую высокую точку моста, она покатила под уклон и сразу почувствовала себя спокойнее, хотя в машине по-прежнему воняло. Лиза опять опустило стекло – запах горелой резины смешался с удушливым чадом выхлопных газов, и неизвестно, что было лучше. Машины выстроились в нескончаемую цепочку вдоль всего моста, а в обратную сторону почти никого не было. Она посмотрела на воду Кто-то греб на шлюпке, и ей показалось, что гребец ее обгоняет. Посмотрела на часы – скоро половина первого. Играть назначено в два. Времени больше чем достаточно – если бы не пробка. Семь километров с континента на остров она ехала двадцать пять минут, но и здесь пробка не кончалась. Лиза свернула к парковке у основания моста. Там почти не было мест. Инспектор сказал правду – тут тоже сновали полицейские, человека три или четыре, проводили какой-то массовый контроль. Или выборочный… как там у них это называется? Останавливали машину за машиной – выбирали главным образом старые, заезженные тачки с очень молодыми водителями – и просили открыть багажник. Лиза не сразу вспомнила, где рычаг замка от капота. На ощупь не вышло – пришлось согнуться в три погибели и посмотреть под рулевую колонку. Вышла, открыла капот и отшатнулась от запаха. Остывающий мотор злобно пощелкивал, но дыма, по крайней мере, не было. Полчаса, наверное, хватит. Мотор остынет, и у нее будет в запасе час. Можно успеть. Минуты через три к ней подошел полицейский. Помоложе, чем тот, лет, наверное, тридцати, загорелый, в форменной рубашке с короткими рукавами. – Проблемы с двигателем? Лиза кивнула. – Думаю, обойдется… пусть остынет немного. Скоро поеду. – Хорошо… а то у нас с местами туго. – А что вы проводите? Скоростной контроль? – Спиртовой контроль. – Спиртовой? Полицейский кивнул в сторону старенького вишневого «вольво-универсала». Трое парней, моложе Лизы, почти подростки, выгружали из багажника ящики с вином. Физиономии у них были, как на похоронах. Двое полицейских наблюдали за разгрузкой. – Чересчур много спиртного тащат на праздник, – пожал плечами инспектор. – Если владельцы несовершеннолетние или везут очевидно на продажу, мы изымаем бутылки. – А потом? Отдаете обратно? – Нет… выливаем. К сожалению, – добавил полицейский с улыбкой и покосился на мотор: – Еще не остыл? Лиза наклонилась над мотором и понюхала. Запах исчез. Только выхлопные газы от проползающих машин. – Наверное, можно ехать… а там, подальше, такие же пробки? – Ненамного лучше… Сами понимаете – Иванов день. Главный праздник после Рождества. – Знаю… – вздохнула Лиза. И с трудом встроилась в автомобильную очередь – спасибо водителю здоровенного кемпера. Тот притормозил, они обменялись взглядами, и он, улыбнувшись, сделал рукой приглашающий жест. Тут дело шло немного быстрее, но выше пятидесяти скорость не поднималась. Идти на бесконечные обгоны нет смысла – опасно. Да много и не выиграешь. Так что оставалось только расслабиться и держать минимальную дистанцию. И не думать о Силасе. До Боргхольма она ехала минут пятьдесят. Здесь пробка немного рассосалась, машины ныряли в примыкающие улицы, и она со вздохом облегчения – х-ху! – прибавила скорость. Осталось пятнадцать минут. И что, без меня не начнут? Ритм-гитара… всего только ритм-гитара. Конечно, она охотнее всего не играла бы на танцах. Завязала же в свое время с детскими праздниками и провинциальными корпоративами. Уже несколько лет, как завязала. Но сейчас ей нужны деньги. Без четырех минут два она свернула с главной дороги к поселку. Празднично убранная поляна совсем рядом, почти у воды. Найти не трудно – майский шест, напоминающий всаженный в мать-землю гигантский фаллос, виден издалека. На поперечине, увитой цветными лентами, два венка. Два кольца, два яйца – символ оплодотворяющей мощи какого-то языческого бога, а какого – она не помнила. Лиза выпрыгнула из машины, с удовольствием втянула носом свежий морской воздух, схватила гитару – наверняка расстроилась на такой жаре, но, скорее всего, сойдет – и опять посмотрела на шест. Березовые листья на обвивающих его ветках были еще ярко-зелеными, особенно там, где на них падало солнце, а венки на перекладине весело раскачивались под легкими порывами морского бриза. Народу было много, все приодеты – и дети, и взрослые. И все жутко веселые. Подумать только – целая толпа богатеньких горожан на природе. Они просто обязаны веселиться. Это их долг. Лиза с трудом проталкивалась через толпу: – Извините… извините… Она повернула гитару грифом вперед, как пику, и люди шарахались от нее во все стороны, не прекращая прыгать и хохотать. На другой стороне поляны стояли два пожилых человека. Один держал микрофон, а другой прижимал к животу немыслимых размеров аккордеон. И не лень таскать такую громадину, успела подумать Лиза, и тут они ее заметили и закивали головой: – Вот и аккомпанемент прибыл… это ты – Лиза Турессон? Она кивнула, перекинула через шею гитарный ремень и встала с ними рядом. Провела большим пальцем по струнам и быстро подтянула колки. Сойдет, сойдет, сойдет. – Должны были начать в два, – сказал аккордеонист. – Ты же знала… – На мосту пробка. – Лиза сверкнула глазом из-под челки. Постаралась, чтобы вышло убедительно. – Выезжать надо пораньше… никогда, что ли, не слышала, что бывают пробки? Готова? – А то… Певец, который тоже поглядывал на нее со злостью, взял микрофон, и все его раздражение как ветром сдуло. – Всем привет! Слышно меня? Вот и хорошо, добро пожаловать на наш летний праздник в Стенвике. Меня зовут Сю не, аккомпанируют Гуннар и Лиза. Мы будем играть, а вы будете танцевать, а потом все разойдутся по домам есть селедочку с молодой картошкой. Звучит неплохо? Нестройный одобрительный хор голосов. – Селедочку в горчичном соусе… М-м-м. – Он поцокал языком, и все опять засмеялись. – А теперь взяли друг друга за руки. Не стесняйтесь, ребята, смелей! Странно, но люди послушались: взяли друг друга за руки и выстроились в цепочку. – Тогда начнем с «Пасторского вороненка». Содержание вам известно: у пастора жил вороненок, он решил отправиться в путешествие, но вместо этого свалился в канаву… Певец сосчитал: «Раз, два, три, четыре», и они начали – почти одновременно. Хоровод двинулся вокруг шеста. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Началось лето. Лиза начала зарабатывать. Герлоф Хороводы сменяли один другой. А Герлоф сидел на своем раскладном стульчике на лужайке и предавался грустным размышлениям. Все в мире происходит с опозданием. Солнцестояние выпало в этом году на четверг, уже прошло три дня, и, если верить научным выкладкам, осень уже ближе, чем весна. И сегодня день на несколько минут короче, чем был в четверг. Ну и ладно, праздник все равно остается праздником. Люди улыбаются, обнимаются, женщины сплели красивые венки с цветами, несколько сот человек движутся широкими кругами вокруг майского шеста, подмигивающего желтыми и лиловыми глазками полевых цветов. Герлоф не танцевал – куда с его ногами. Зато он проголодался на свежем воздухе и с удовольствием думал о предстоящем угощении дома. Маринованная селедочка, молодая картошка с укропом, синий лук, свиные ребрышки… что может быть вкуснее? И конечно, два-три шнапса он себе позволит. И пива выпьет. В общем, стоит ли горевать об астрономических проблемах, если с гастрономическими лучше некуда. У всех прекрасное настроение, веселятся и танцуют до упаду… И особенно его радовало, что Юлия тоже с удовольствием пляшет со всеми. После загадочного и бесследного исчезновения ее маленького сына она очень долго не появлялась на Эланде. Герлоф много лет пытался понять, что же произошло, пока случай не навел его на решение мрачной загадки. В конце концов убийца, хоть и невольный, угодил в тюрьму, а Юлия… что ж, после двадцати лет неизвестности она наконец узнала судьбу сынишки, немного успокоилась и даже вышла замуж за вдовца с детьми. Многих он не знал – приезжие, но одна семья была ему хорошо знакома. Клоссы, владельцы пансионата «Эландик Ресорт». Они стояли немного в стороне и не танцевали. Кент Клосс частенько мелькал в газетах – у него брали интервью, и он каждый раз настойчиво подчеркивал, как важен для Эланда туризм. А рядом его младший брат, Никлас. В старых джинсах и футболке. И сестра Кента пришла. Темно-рыжие волнистые роскошные волосы, белое платье. Последний раз Герлоф видел ее в прошлом году она приезжала в марнесский дом престарелых и рассказывала историю семьи Клосс. Обитатели мужского пола поглядывали на нее, улыбались и флиртовали, хотя многим уже за девяносто. И Герлоф тоже, чего там скрывать. Вероника Клосс… высокая, породистая. Она могла бы стоять на балконе замка и приветливо махать подданным. Вокруг них дети, все мальчики, такие же загорелые, как и родители. И Билл Карлсон никуда не делся – беспрерывно щелкал своим «Кодаком», потом подошел к Герлофу и улыбнулся. – Что может быть более шведским? – спросил он, вытирая пот со лба. – Шведским? – Герлоф тоже улыбнулся. – Это немецкий праздник. Только не говори Цорну и Карлу Ларссону[8 - Лидере Цорн (1860–1920), Карл Ларссон (1853–1919) – известные шведские художники.]. – Неужели правда? – Поначалу – да. Майский шест – столб, в него из лука стреляли. Вроде мишени. Потом стали украшать его цветами. Купцы рассказали шведам… а у нас тут в мае цветов еще нет, поэтому перенесли на июнь. А умники напридумывали всякое – плодородие, фаллос… Это для тех фаллос, кто ни о чем другом не думает. – Ну, вот видишь… От военных забав прямиком к flower power. – Иногда бывает. Лучше бы почаще… – Я смотрю, ты интересуешься историей, Герлоф. Читаешь много? – Да… интересуюсь. И своей, и общей. Герлолф опять взглянул на Клоссов. Они выглядели так же расслабленно и естественно, как и другие, но для них этот день был очень важен, как и для всех, кто зарабатывал деньги на туризме. Предстоят шесть, а то и больше, недель напряженной работы. Туризм на Эланде – как бенгальский огонь, горит только летом, сгорает быстро, но искры летят во все стороны. Танцы продолжались еще с полчаса, а потом настало время «ракет». Все встали кругом вокруг шеста, подняли головы к небу, затопали, захлопали и завыли. И так три раза. Почему-то это называлось «ракеты». На том праздник и закончился. Народ начал понемногу расходиться. У Герлофа никаких обязанностей не было, дочери все приготовили, но данное самому себе обещание привечать приезжих никуда не делось. Он посмотрел на нового знакомого, Билла из Америки: – Значит, на велосипед и в Лонгвик? – Да… прямо к столу. – Может, хочешь выпить на дорогу? Как насчет рюмочки полынной? – В другой раз… У меня от крепких напитков баланс не того… А ямки тут у вас попадаются. Еще какие. – Ну, что ж… в другой, так в другой. Лето впереди, – кивнул Герлоф. Они пошли вместе по береговой дороге, их то и дело обгоняли спешащие к праздничному столу туристы. Девушки отбегали в сторону, срывали цветы ромашки и иван-чая, хотя этого делать не полагалось. Только после захода солнца, тогда удача обеспечена. День летнего солнцеворота. Иванов день. Самый длинный день в году Многое может случиться… но, как правило, ничего не случается. Воздух полон любви – молодой любви парней и девушек, старческой любви к природе… Но потом наступает короткая ночь, и все. Начинается обычная жизнь. Билл и Герлоф расстались на перекрестке. – Оставь телефон, – сказал Герлоф. – Мы как раз задумали починить ту самую шлюпку, так что к концу лета, глядишь, и порыбачим. – С удовольствием… Кстати, здесь еще есть старые американцы, они тоже с удовольствием. Если место найдется… – Почему бы нет, – сказал Герлоф. – Хотя… что касается большого общества… в общем, я предпочитаю птиц. Лиза Через полчаса праздник закончился. Музыканты закончили песенкой про трех старушек из Нуры, которые собрались на ярмарку покататься на карусели, но перессорились и опоздали. После этого публика повыла в небо, похлопала, потопала и стала расходиться. Музыканты выдохнули с облегчением, посмотрели друг на друга и начали собираться. От танцев остался только круглый след притоптанной травы. Лиза тоже выдохнула и сняла гитару. – Хорошо работаешь, – одобрил певец. – Спасибо. Он кивнул в сторону поселкового ресторана: – Ты вроде собираешься играть летом в их кабаке? – Немного… в основном в «Эландике». В ночном баре. – И тут же вспомнила самое важное: – А как с деньгами? – С деньгами? – С кем говорить насчет денег? – Только не с нами, – быстро сказал певец. – Поговори с Клоссами, – успокоил ее аккордеонист из Лонгвика. Да, конечно. Она сразу вспомнила – в агентстве ей назвали именно эту фамилию. – Вон они стоят. Вероника и брат ее, Кент. Они и заказывали музыкантов. В стороне стояла группка людей – четверо взрослых и трое подростков. Вид довольный, как и у всех, кто побывал на празднике. Она положила гитару в свой «пассат» и вернулась. Только сейчас пульс немного успокоился, поездка и впрямь вывела ее из равновесия. А теперь она свободна. На сегодня – никакой музыки. Только деньги, прошептал в голове Силас. Только деньги. Лиза подошла к Клоссам и улыбнулась самой широкой профессиональной улыбкой, на какую была способна. – Вероника Клосс? – обратилась она к молодой женщине. – Я Лиза Турессон, вы звонили… Та, будто защищаясь, подняла руку. В ярких зелено-голубых глазах мелькнула улыбка. – Это не я, – сказала она на ломаном шведском. – Я не мадам Клосс. Я Паулина. Что за акцент? Какой-то восточноевропейский… импортируют дешевую прислугу, подумала Лиза, и почему-то ей стало не по себе. Подошла вторая женщина – лет сорока, не меньше, но ни единой морщинки. Только рот словно бы взят в улыбчивые скобки. – С праздником, Лиза, – сказала она. – Это я и есть Вероника, остальные только притворяются. И это я звонила. Спасибо за концерт. – Ну что вы, – скромно сказала Лиза. – Я насчет оплаты. – Конечно, конечно… Вы же у нас еще будете играть, правда? В ресторане и ночном клубе. – Я буду здесь весь июль, – быстро кивнула Лиза, – но мне хотелось бы получить деньги за сегодня… стартовый капитал, так сказать, – неуклюже пошутила она и застеснялась. – Само собой. – Вероника достала из бумажника две ассигнации по пятьсот крон, улыбнулась и протянула Лизе. – Квитанции не надо. Пока они разговаривали, к ним подошел еще один из группки, тоже улыбнулся и протянул руку: – Кент Клосс. Лобро пожаловать в нашу деревню. Хотите присоединиться к нам? Мы идем пить космо. – Что? – «Космополитан», коктейль. У меня на веранде. Очень вкусно. Футболка и джинсы, одет как подросток. И возраст определить трудно – судя по лицу, среднего возраста, а улыбается, как мальчишка. – Нет, спасибо, пожалуй, я откажусь. За рулем… – Она сделала жест, будто крутит баранку. – И что? Праздник же… Лиза еще раз профессионально улыбнулась: – Нет-нет, спасибо. – Значит, в другой раз, – пожал плечами Кент. – Лето только начинается. Вероника Клосс достала из сумки ключ и махнула в сторону воды: – Вы будете жить в кемпинге. У нас есть кемперы для служащих, близко к воде… немного примитивно, конечно, зато бесплатно…. И вид потрясающий. Вас устроит? – Конечно, – сказала Лиза. Она пошла к машине и опять почувствовала себя старой и усталой. Кемпер. А она-то рассчитывала на красную хижину у воды, красивую и уютную. Ну что ж… кемпинг в Стенвике и вправду расположен в нескольких десятках метров от моря, а красота просто зашкаливает. Она въехала на территорию кемпинга. Палатки и кемперы поставлены совершенно произвольно, как будто никто и никогда не планировал. Где поодиночке, где группами. Никаких улиц, проходов, аккуратно постриженных квадратных газонов – камни и кое-где кусты. Кемперы порядком выгорели на солнце, но были и совершенно новые. Некоторые даже обнесены временным деревянным заборчиком. Свой кемпер она нашла мгновенно – Вероника объяснила очень толково. Модель старая, пузатая, но ни ржавчины, ни грязи. Лиза открыла дверь и заглянула внутрь. Маленькая комната с кухонькой в углу и спаленка. Тщательно прибрано. Она потянула носом – пахло моющим средством. Уборку делали совсем недавно. Никакой плесени. Ну и хорошо. Она села на узкую постель и достала мобильник. Надо позвонить Силасу, сообщить, что доехала благополучно, и спросить, как он себя чувствует. Возвращенец Ограда произвела на Возвращенца впечатление. Он, конечно, видел и повыше, но сделана на совесть. Крепкая ограда. Надежная. Столбы, а между ними натянута зеленая сеть стальных тросов. Сталь была будто вчера начищена – сверкала под солнцем, и на каждой секции прикреплен плакатик: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Возвращенец, не торопясь, достал свою деревянную табакерку и положил в рот порцию снюса. Предупреждение для кретинов, а вот ограду стоит посмотреть повнимательнее. Три метра высотой… приблизительно три метра. Не под током, но по верхней кромке четыре ряда колючки. Налево спускается к морю, направо идет до густых лиственных посадок. – Они что… всю территорию огородили? Рядом с ним стоял Пекка со своей подружкой Ритой. – Не-а… Ограду Клосс поставил только, где есть, что ограждать. Электроцентраль, грузовой причал… Возвращенец молча кивнул. – А вокруг Рёдторпа? – Что это еще за Рёдторп? – Хутор… к югу от гавани. – Никогда не слыхал. – Пекку похоже, Рёдторп не заинтересовал. – Но ограда и кончается к югу от гавани, где пляж. – А подойти поближе можно? Пекка кивнул: – Есть ворота для машин, но там камера видеонаблюдения. Возвращенец опять посмотрел на ограду: – Вые оков а то для меня… – А кто собирается ее перелазить? Есть другие пути… Пошли со мной. Он повел их к лесу, где пришлось с трудом пробираться через кустарник и молодую поросль – посадками, похоже, никто не занимался. Ни с той, ни с другой стороны ограды. Возвращенец и Рита молча следовали за ним. Возвращенец сжимал в кармане рукоятку пистолета. Шагов через шестьдесят перед ними открылась небольшая полянка у ограды, и они увидели небольшую железную калитку. Возвращенец подергал – заперта. Пекка, ухмыляясь, вытащил из кармана ключ: – Я забыл его вернуть, когда меня вышибли. Он вставил ключ в замок, и калитка открылась. Входи и выходи, сколько хочешь. И никаких камер. Пекка прошел первым, поднял руку и приложил палец к губам – здесь надо работать тихо. Заметно было, что он хорошо знает эти места, – быстро и уверенно провел их через посадки. Дошел до тропки и остановился. Тропинка разделялась. Пекка поднял голову, словно вспоминая, и выбрал правую. Чем дальше они шли по лесу, тем осторожнее становился Пекка. Он шел очень медленно и все время прислушивался. Но не останавливался. Через несколько минут Возвращенец услышал характерный шум прибоя, между деревьями вспыхнул яркий сине-серебристый свет. Море. А прямо перед ними открылась не особенно аккуратно заасфальтированная площадка. – Грузовой причал, – прошептал Пекка. Он остановился и придержал Риту за руку, а Возвращенец пошел дальше. И вдруг с удивлением сообразил, что помнит эти места. Еще с детства. Помнит, но и не помнит…. Деревья новые, а земля и вода все те же. И запахи. Под ногой хрустнул осколок стекла. Он опустил голову и посмотрел – оконное. В двадцати метрах от него усыпанная гравием площадка. Здесь он и был, здесь стоял его хутор. Прошел какой-то великан, нечаянно наступил на дом, с отвращением отшвырнул ногой обломки и пошел дальше. Он постоял несколько секунд и пошел назад. Хватит. Прибавил шагу и вскоре наткнулся на помощников. Пекка и Рита сидели на корточках в кустарнике. У Пекки в руках был бинокль. Возвращенец и без бинокля увидел стоящий у пирса корабль. Небольшая грузовая лайба, ржавая и, скорее всего, заброшенная. Нет, не заброшенная – на борту были люди. И у грузовых люков, и на мостике. – Схема у меня есть, – сказал шепотом Пекка, – он зачалился лва дня назад, разгрузился, а сразу после праздника уйдет… тоже с грузом. – Он ухмыльнулся. Возвращенец промолчал. Пекка кивнул – скорее всего, своим мыслям. – Вот тогда мы и провернем это дело. Они еще некоторое время наблюдали за лайбой. Жужжали назойливые мухи. Возвращенец думал о виденных им в лесу обломках своего детства. Земля обетованная, июнь 1931 В купе беспрерывно и однотонно жужжат мухи, воющие свистки паровоза, повышаясь в тоне, летят вдоль поезда и исчезают где-то в оставленном ими Марнесе. Арон много раз видел в альваре поезда, но сам никогда не ездил. Настоящее приключение: мчаться по острову всего в нескольких вагонах от огромного, роскошного, пышущего жаром черного паровоза с ярко-красными колесами и сверкающими маслом рычагами, с длинной трубой и забитым углем тендером. В степи густо зеленеет трава, будто пустыню, которую он видел в учебнике, выкрасили в зеленый цвет и понатыкали кустов тут и там. Арон высовывает голову в окно. В лицо бьет встречный ветер, в глаза иногда попадают частички несгоревшего угля, но он не обращает внимания, его поражает и радует, с какой быстротой мчится поезд, обгоняет идущие параллельно машины и автобусы. Кое-где попадаются степные хутора с амбарами и коровниками, и тут же в памяти оживает картина прошлогодней ночи, когда обрушилась стена амбара. Грохот, клубы пыли – и тишина. Ни звука. Стена так и лежала, как повалилась, – почти целиком. Но не плоско. Между земляным полом и стеной с одной стороны был просвет, похожий на вход в подземную пещеру. Арон стоял и словно парализованный глядел на эту черную плоскую дыру И тут Свен положил руку ему на спину и подтолкнул. – Лезь же… – шепотом прорычал он, потный и дрожащий от возбуждения и страха. – Лезь и возьми его деньги. И он полез. Полз по холодной земле, ему было очень страшно: стена в любую секунду могла осесть. Оцарапал гвоздем лоб, пригнул голову и полез дальше. К телу Эдварда Клосса, который лежал там, придавленный стеной. Совершенно неподвижно… Арон поежился. Ему не хотелось вспоминать ту ночь. Но Свен был в хорошем настроении. Они проезжали поля, хутора, где возились крестьяне, и он махал рукой чуть не каждому. – Ты их знаешь? – Откуда? Нет, конечно… но все рабочие мне как братья. Настанет день, и им тоже не надо будет возиться в дерьме. После Каллегуты железная дорога делала резкий поворот на запад, к Боргхольму. На подъезде к городу вновь показалось море, будто кто-то приложил к берегу синюю линейку в надежде выровнять горизонт. Арон и на пароме тоже никогда не плавал. Он вообще нигде не был. И на континенте не был. Жил на острове. Каменное здание вокзала показалось ему огромным. Они вышли на привокзальную площадь и пошли по прямым улицам. Им попались двое в черных костюмах – они посмотрели на Арона и Свена, на их бедную одежду и о чем-то зашептались. – Обо мне говорят, – тихо сказал Свен. – Они знают, кто я такой. – Правда? Откуда? Свен кивнул, плотно сжав губы. – Думаешь, они забыли ту потасовку с кровососами? Иди умойся – физия вся черная от копоти. Они идут к гавани. У причалов стоят несколько груженных дровами парусных лайб, небольшие паромы, а чуть подальше, на рейде, красуется во всем своем величии огромная шикарная яхта. Они зашли в ресторан и съели по омлету – по два пятьдесят на человека. Свен взял себе кружку пива, а Арону – ситро. Поле еды Свен достал из деревянной табакерки, которую ему в свое время отдал Арон, порцию снюса, засунул под верхнюю губу и мрачно посмотрел на принесенный счет. – В новой стране еда бесплатно, – сказал он, когда они вышли на улицу. – Ну да? – Платят только те, у кого есть деньги. В середине дня они уже сидели на пароходе, пересекая пролив. Арон все время оглядывался и видел, как медленно съеживается его остров, постепенно превращаясь в серо-коричневую полоску на горизонте. Остров как будто медленно тонул в море, и ему казалось, что вместе с островом тонет весь его привычный мир. Юнас За два года Юнас, оказывается, забыл, как здорово просыпаться у моря. Как будто ты космонавт – тебя усыпили и отправили на далекую планету, а там все другое: и воздух, и запахи, и звуки. В день праздника он открыл глаза и услышал дыхание ветра и крики чаек, жужжание шмеля, бьющегося в оконное стекло, скрип велосипедов на береговой дороге… и самое главное – неумолчный, неравномерный ропот прибоя. Волнующий и успокаивающий. Вилла Класс, подумал он. Все эти звуки ему знакомы. Он опять оказался в солнечном, летнем мире, куда отец возил его почти каждый год с младенчества. Но теперь-то он уже взрослый. Ну, хорошо… почти взрослый. Двенадцать лет. И теперь он уже не живет с папой в большом доме дяди Кента, у него теперь свой домик, гостевой. Небольшой, конечно, – узкая комната с белыми стенами и натертым белым воском деревянным полом, зато свой. И у старшего брата Матса, и у двоюродного брата Каспера тоже… у каждого свой дом. Целых четыре недели он будет хозяином собственного дома. Тетя Вероника, папина сестра, помогла ему постелить постель. Пришла с простынями и наволочками и оставила после себя легкий запах духов. Красивое белое платье, а глаза такие же, как у папы, – серо-голубые. Юнасу очень нравилась тетка. Он даже соскучился – они не виделись уже два года. В прошлом году они не были на Эланде, а у тети Вероники не было времени заехать навестить их в Хускварну. Может, и вправду не было времени, но Юнасу всегда казалось, что тетя Вероника и его мама не особенно жалуют друг друга. – А теперь управляйся сам, – улыбнулась тетя Вероника, надевая на подушку наволочку. – Здесь ты хозяин. Здорово, правда? Еще бы не здорово. Никто не мешает. Он сел в постели и выглянул в окно. Совсем рядом вода – плавательный бассейн. Метрах в десяти, не больше. За береговой дорогой, под обрывом, темно-синяя сверкающая рябь пролива. А над обрывом, почти на самом краю, – курган. Говорили, что это старый могильный курган и там появляются привидения. Не днем, конечно. Не при таком палящем солнце. Юнас встал и натянул шорты. Еще раз прислушался. Ни разговоров, ни звяканья посуды – ничего. Никаких звуков, кроме тихой многоголосой фуги островного лета. Вчера, когда он пошел спать, празднование продолжалось. Впрочем, праздновали кто как: Мате с двоюродными братьями сидели на мостках у воды и ждали, не появятся ли какие-нибудь девочки, отец пошел в ресторан, тоже принадлежавший семье Клосс. Он был там за главного. А тетя Вероника и дядя Кент сидели на деревянной веранде, выстланной наподобие палубы, с аккуратными желобками между досками. С ними были муж Вероники, приехавший на пару дней из Стокгольма, и новая подружка дяди Кента. Юнас даже не знал, как ее зовут. Насколько он помнил, у дяди Кента каждое лето была новая подружка. Все они, как правило, были неразговорчивы, молча сидели за столом и вскоре исчезали. Юнас чересчур устал, чтобы присоединиться к компании. Он лег в десять и быстро заснул под отдаленные звуки музыки, тихие разговоры и громкий, но все же приглушенный смех. И проснулся с ощущением счастья. Застегнул шорты, надел тонкую футболку, открыл стеклянную дверь и вышел на солнце. Было всего восемь утра, но солнце стояло высоко и жгло, как в полдень. Два участка виллы Клосс. Камень, кое-где кусты и буйно растущая румянка. Раньше третьим участком, самым южным, владел отец, но потом дела его пошли не слишком хорошо, и участок он продал. Первое, что сделали новые владельцы, – пометили ревир: вкопали столбы и отгородились от виллы Клосс штакетником. В прошлом году штакетника не было. Юнас захотел есть. Наверняка у дяди Кента в кухне найдется что-нибудь пожевать. К монументальной вилле дяди Кента шла широкая, мощенная гранитными шестиугольниками дорога. Юнас посмотрел на бассейн – вода выглядела теплой и прозрачной, но в бассейне почти никто никогда не плавал. У взрослых вечно не хватало времени, а Юнасу больше нравилось купаться в море. Настоящее купание на лоне дикой природы: скалы, водоросли и мелкие рачки, которые чувствительно щиплют за ноги, если долго стоишь на месте. Юнас как-то спросил у проходящего старика с клюкой, как они называются, и получил исчерпывающий ответ: – Щипалки. Он поднялся на обращенную к морю веранду-палубу Эта веранда и точно такая же в доме Вероники будут его рабочим местом в ближайшие недели. Ему предстоит отшкурить их и покрыть китайским маслом, чтобы не гнили и не темнели. Но не даром. Пообещали за работу тридцать пять крон в час – куча денег. Он согласился не думая. Вилла дяди Кента была просто огромной, с панорамными окнами по всему фасаду. Юнас отодвинул стеклянную дверь на роликах и вошел. Эта прохладная продолговатая комната с окнами во всю стену всегда напоминала Юнасу рубку космического корабля. Он, разумеется, никогда не был в рубке межпланетного корабля, но в кино выглядело очень похоже. Комната забита всевозможной электроникой. Маленькие лампочки в потолке с управляемым светом, огромная стереоустановка и еще более огромный телевизор. И стерео, и телевизор подключены к вмонтированным в стену метровым колонкам светлого дерева. Справа у входа, рядом с новенькой беговой дорожкой, стояла красная сумка дяди Кента с клюшками для гольфа, а чуть подальше – вход в сверкающую чистотой кухню. Оттуда доносилось звяканье посуды. Дядя Кент нанял служанку – то ли из Польши, то ли из Латвии. Она уже хлопотала вовсю. Выставила на разделочном столике все, что полагалось к завтраку: хлеб, масло, соки, яйца, фрукты, молоко и четыре сорта хлопьев. Юнас уставился на угощение. Хорошо, что он один, – дома к еде не подойдешь, пока Мате не возьмет все, что ему захочется. А тут – подходи и бери. Он взял голубую плошку, насыпал туда хлопьев, залил молоком и устроился на черном кожаном диване, самом большом. Отсюда видно все: и каменистый луг, и береговая дорога, и могильный курган на обрыве. Через четверть часа стеклянная дверь поехала в сторону, и в гостиной появилась Вероника. – С добрым утром, Юнас, – сказала она приветливо. – Как спалось? С утра деловой вид: темный костюм, вишневые блестящие туфли. Юнас поспешно проглотил хлопья и кивнул: – Замечательно. – А где Кент и Никлас? Юнас пожал плечами: – Я никого не видел, тетя Вероника. – Бегают, наверное. – Тетя Вероника улыбнулась. Зимой она жила в Стокгольме со всей семьей, с мужем и детьми – восемнадцатилетним Урбаном и Каспером; Касперу только что исполнилось пятнадцать. А на летние месяцы Вероника переезжала на Эланд. Именно она и была главным мотором в «Эландике». С конца мая до начала сентября выходных у нее не было. – Какие планы на сегодня, Юнас? – Буду шкурить веранду. – Не сегодня, Юнас. Сегодня праздник. Считай, что у тебя отпуск. Хорошо звучит – отпуск. Не какие-то каникулы, а отпуск. Работать еще не начал, а уже отпуск. Лиза «Эландик» располагался в паре километров к югу от Стенвика и целиком принадлежал семье Клосс. Лизе предстояло работать в первую очередь там, в ночном баре, но иногда и в поселковом ресторане, тоже принадлежавшем семье Клосс. На въезде стоит будочка с вахтером, а автомобильная дорога перегорожена шлагбаумом. И конечно, камера наблюдения – они теперь везде. Лиза почти физически ощущала ее холодный, будто ощупывавший глаз. Она сказала вахтеру, кто она такая, тот кивнул и открыл шлагбаум. Дальше дорога заасфальтирована. Проехала мимо рядов палаток и кемперов и спустилась почти к воде, к белому оштукатуренному зданию отеля «Эландик». Лень летнего солнцеворота. А вчера был главный праздник, канун дня летнего солнцеворота. Сплошные вечеринки по всему острову. Но в «Эландике», само собой, и сегодня праздник. По крайней мере, в ночном клубе. Лва диджея и две группы работают посменно, с раннего вечера до поздней ночи. Сегодня – первое выступление Леди Саммертайм. Хорошо бы не облажаться. Она даже не думала, что «Эландик» такой большой. Целый поселок, тщательно спланированный, с прямыми улицами и обширными газонами. Мог, наверное, вместить больше тысячи приезжих – они собирались на пляже, у бассейнов, на поле для гольфа, в отеле, в ночном клубе. Лиза осмотрелась – людей вроде не так много, а те, которых она успела заметить, двигались, как лунатики. Многие отсыпались после вчерашнего, а кто-то уже загорал на пляже, скрытом густыми лиственными посадками. Она поставила машину на парковке у отеля. Четыре этажа с фасада, три сзади – здание выстроено на склоне над пляжем. И вид оттуда замечательный. Из кемпера тоже хороший вид, но похуже – между кемпингом и заливом несколько маленьких домиков. Бунгало, как их называют местные. Лиза вынула кляссер для дисков и большую сумку с виниловыми пластинками и пошла в лобби. Там было прохладно. На известняковом полу – огромный аквариум с золотыми рыбками. За стойкой две блондинки, молодые, лет двадцати, не больше. Обе в голубых блузках. Та, что поближе, улыбалась, и Лиза решила обратиться к ней. Подошла и представилась. – Значит, это вы Леди Саммертайм? – не переставая улыбаться, спросила девушка. – Клуб в подвале. Она вышла из-за стойки и пошла впереди, но сумку и футляр с лисками Лизе пришлось нести самой. Над входом в ночной клуб погашенная неоновая вывеска: БАР «МАЙСКАЯ ПОЭМА». Они прошли через гардероб. Клуб довольно большой. Барная стойка вдоль стены. Здесь было так же пусто, как и везде, но на полках уже стояли наизготовку бутылки, а в холодильнике со стеклянной дверцей охлаждалось шампанское. – Затишье перед бурей, – опять улыбнулась дежурная. – А что, по вечерам бывают бури? – Народ отрывается по полной… В том июле по вечерам было не протолкнуться. В основном дети богатых родителей… со спортивными машинами и папашиной кредитной карточкой. Лиза кивнула. Ей была хорошо знакома эта публика. Будочка диджея у торцевой стены, рядом с дверью, а за дверью – лесенка в патио над морем. Пол для танцев, похоже, только что отциклеван – матово поблескивающее черное озеро. Немного пахло потом и спиртом – эти запахи в таких заведениях впитываются навсегда. – А у тебя «Короткое лето» тоже есть? Лиза непонимающе посмотрела на девушку. – Ну, этот лот Тумаса Ледина, – пояснила дежурная. – «Короткое лето». Ты его играешь? – Иногда. Что поделаешь, люди млеют от старых мелодий. Будка диджея заперта, но у дежурной была связка ключей. Она отцепила один и передала Лизе: – Скажи, если что-то нужно. – Спасибо… Лиза открыла будку и проверила оборудование. Лве вертушки модели Technics SL-1200, изрядно потрепанные, зато вполне профессиональный миксер Pioneer, похоже, куплен совсем недавно. Световое оборудование, пульт, с которым она вполне могла управиться сама, дискотечный шар под потолком. И даже бескабельный микрофон. – У нас и белый дым есть, – гордо сказала дежурная и показала на кнопку у самого пола. – Так что, если понадобится… вполне современная дымовая установка. – Отлично… Лиза любила спецэффекты. Будка стояла на невысоком, всего несколько сантиметров, подиуме, почти как пасторская кафедра. Очень тесная, но они все такие. Во всяком случае, ей не доводилось видеть другие. Снаружи защищена плексигласом – от танцующих и от пьяных. – А как у вас с охраной в «Эландике»? – Круглые сутки. Летом. Во всяком случае, по ночам патрулируют. Кстати. – Левушка протиснулась в будку взяла ее руку и сунула под столик с оборудованием; Лиза нащупала большую круглую кнопку. – Нашла? Это кнопка вызова охраны, если что. – Тоже неплохо. – Будь как дома. – Левушка похлопала ее по спине и ушла. Лиза поставила диски на пол, заперла будку и пошла к широкой стеклянной двери в патио. Тоже умно – сколько было несчастий из-за блокированных пожарных дверей и отсутствия проработанной схемы эвакуации. Отодвинула ее в сторону, и сразу дохнуло летом и морем. Она поднялась на несколько ступенек. Пролив сверкал, будто выступал на параде. Легкий запах водорослей дополнял ощущение простора и сладкой истомы, какая бывает только тогда, когда человек хорошо себя чувствует. Здесь, в патио, тоже стояли столики и стальные стулья вокруг огромного каменного гриля. Была даже барная стойка, украшенная бамбуком. Ни одного посетителя, но на многих столиках уже стояли таблички: «Заказан». В двух шагах от отеля – пляж, бело-желтым серпом огибающий залив, а на севере – лес. Лиственный лес, отгороженный невысокой каменной стенкой. Стена хоть и невысокая, но в нее воткнуты столбы, а между ними натянута колючая проволока. От патио спускалась узкая каменная лестница на граничащий с пляжем тщательно постриженный газон, где уже воткнуты воротца для крокета. Лиза спустилась и пошла к стене. Стены и заборы всегда возбуждали у нее любопытство. Там же ничего не было, кроме деревьев. Зачем тогда проволока? Она подошла к стене и осторожно приподняла проволоку. Между стеной и колючкой образовался просвет, сантиметров тридцать – тридцать пять. Пролезть можно. Сначала ноги, потом все остальное. Колючки, казалось, ощетинились и так и норовили ободрать ей спину и затылок. Но ничего – обошлось. И вот она в лесу. В заказнике, куда посторонним вход воспрещен. Роща небольшая, но старая, много трутовиков на стволах осин, мучительно изогнутые дубы, заросли черной бузины. Сказочный лес, замерший в ожидании принцессы. Леди Саммертайм. Далеко она не пойдет. От стены шла узенькая тропка, но это, скорее всего, звериная тропа, протоптанная косулями и зайцами. Лиза сделала несколько шагов, остановилась и глубоко вдохнула. Так спокойно было здесь… радостно и спокойно. Прислушалась к жужжанию насекомых и пению невидимых птиц, прошла еще несколько шагов, обернулась и поискала глазами «Эландик». Отеля уже не видно. Стена еще кое-где виднелась сквозь листву, но надо было приглядываться. Эландские леса довольно низкие, но деревья растут тесно, подлесок никто не убирает. Где-то совсем рядом хрустнула ветка. Лиза насторожилась. Показалось? Нет, не показалось – этот звук ни с чем не спутаешь. И никакого движения. Серо-коричневые стволы, праздничная зелень листвы, легкое, почти незаметное качание веток под ветерком. И узкая тропинка. Она постепенно становилась шире, а метров через пятьдесят привела ее на заросшую травой поляну. Сразу стало светлее. Лиза прищурилась и посмотрела на солнце – почти в зените. Отсюда уже были слышны смех и визг – пляж совсем рядом. Шведское лето. Тумас Ледин прав – лето на Эланде короткое, но и более насыщенное, чем в других местах. Лиза была горожанкой, выросла в Фарсте[9 - Фарста – район Большого Стокгольма.]. У родителей дачного домика не было, но тяга к земле наверняка уходила в прошлое на несколько поколений. Поэтому она с такой охотой и согласилась поработать на Эланде. И деньги, конечно. Она посмотрела на траву и тут же увидела след автомобильных протекторов. Может, даже и не автомобильных, а какой-то тяжелой машины, скорее всего харвестера, проехавшего недавно через поляну. А может, и грузовика, но большого. Здесь когда-то был домик, но от него ничего, кроме фундамента и нескольких гнилых досок, не осталось, и водитель грузовика, или что это там было, не затруднился обогнуть руины. А дальше опять начинался лес, за которым просвечивало море и небольшой участок пологого берега. Несколько валунов уходили в море цепочкой, как построенный самой природой пирс. Исчезнувшая идиллия. Когда-то в этом домике кто-то жил, и они, эти люди, могли хоть каждый час бегать к морю купаться… – Что вы здесь делаете? Она вздрогнула и обернулась. Посредине поляны стоял человек и пристально на нее смотрел. Парень в сорочке и брюках, сорочка такая же светло-голубая, как у девушек в лобби. Высокий, худощавый, на потный лоб надвинута черная бейсболка. Он осмотрел Лизу с ног до головы и двинулся к ней широким шагом. Лиза заметила у него на поясе уоки-токи и сообразила: парень из охраны «Эландика». Молодой и решительный. Она ничего не имела против охранников, но сидящая в ней бунтарка по имени Леди Саммертайм скривила физиономию. Парень в форме – фу, какая скука. – Что я делаю? – переспросила она. – Я здесь работаю. – Где – здесь? – В «Эландик ресорт». – Кем? – Лиск-жокей в ночном баре «Майская поэма». Он остановился в метре от нее: – Вот как? Я вас раньше не видел. – Я раньше и не работала, – сказала Лиза, передразнив его интонацию. – Сегодня первый вечер. Леди Саммертайм. Показать удостоверение личности? Он некоторое время продолжал на нее смотреть, потом как-то сразу подобрел и расслабился: – Я только хотел… – Он посмотрел через ее плечо, и взгляд его тут же изменился. – Черт, да тут кто-то еще… Он замолчал. Лиза повернула голову в направлении его взгляда. Сначала ничего не увидела – только зелень листвы и блеск воды. А потом заметила, что на одном из уходящих в море валунов кто-то стоит, лицом к морю. Старик в рыбацком свитере, небольшого роста, с прямой, как у бывших военных, спиной. Лиза опять посмотрела на охранника: – Могу идти? Он неохотно кивнул: – О'кей, идите назад. Вам не полагается здесь быть. – Это же земля «Эландика»? – Эта частная земля Клоссов. – Поняла. Ей вовсе не хотелось с ним пререкаться. Она пошла по тропинке, но все же обернулась посмотреть, что делает охранник. Он тем же решительным шагом шел к старику на камне. Фашист. Цепной пес. Чем ему старик помешал? Она опять перелезла через стену, медленно и осторожно, чтобы не поцарапаться, и вернулась в отель. И когда она уже отодвинула стеклянную дверь в ночной клуб, из леса донесся какой-то резкий звук. Обломился сук? Или кто-то пальнул пиротехнической хлопушкой? Лиза задержалась на ступеньке, прислушалась, но звук больше не повторился. Она пожала плечами и задвинула за собой дверь. Возвращенец Возвращенец стоял на камне, и тут появился охранник. Валуны из его детства, цепочкой уходящие в море… это была несомненная глупость. Здесь его видно чуть не отовсюду. Он так долго представлял себя эту узкую полоску берега, этот маленький пирс из валунов, так долго мечтал, как пройдет по этим камням, дыша воздухом детства, что просто не мог себе в этом отказать. Его хутор сровняли с землей, но валуны Клосс не осилил. До этого вместе со своим солдатом Пеккой Возвращенец довольно долго наблюдал за грузовым причалом, но уж очень донимали мухи, да и ноги отсидел. Наконец встал, кое-как размял затекшие суставы, проверил, хорошо ли сидит на поясе «вальтер», поставил на предохранитель и пошел к воде. Осторожно ступил на сухую, в старческих морщинах и складках, каменную спину валуна. Совсем ненадолго, на одну хотя бы минуту вернуться в детство. В детстве он прыгал с камня на камень, но сейчас, конечно, не под силу. Осторожно шел по узкой гряде, пробуя каждый шаг, – не дай бог оступиться и сломать что-нибудь. Двенадцать шагов, и он дошел до последнего камня. Дальше – пролив с узкой полоской континента на горизонте. Сияло яркое солнце, по морю прыгали мириады солнечных зайчиков, но вода вокруг была темной, полной теней, яркие лучи не достигали дна. Он поднял голову и посмотрел в сторону грузового причала – на баржу, за которой вел наблюдение Пекка. Она так и стояла у пирса, там кипела работа. Пластмассовые ящики с рыбой таскали бесконечной чередой – как показалось старику, в обеих направлениях, и с баржи, и на баржу. У причала стоял небольшой крытый грузовичок. С другой стороны, с юга, слышались возгласы купальщиков, но самих не было видно – пляж скрыт изгибом залива. Раз он их не видит, значит, и они его не видят. Весь остров словно запеленат в летнюю жаркую истому. Те, кто не купается, наверняка еще спят в своих коттеджах и палатках. А те, кто накануне вволю попраздновал, пытаются заполнить провалы в памяти… С отвращением смотрят на дрожащие руки и чувствуют себя лет на десять старше. В такой-то солнечный день. Грузовичок уехал. Моряки поднялись на борт, и Возвращенец тоже решил – пора заканчивать. – Эй! Вы, там на камне! Он медленно повернул голову. – Да, да, я к вам обращаюсь! Это частные владения! На берегу стоял незнакомый молодой человек в голубой рубашке и черной бейсболке. – Частные? – спросил Возвращенец, не трогаясь с места. – Частные. Вы кого-то ищете? Наверняка охранники первым делом задают этот вопрос, но здесь, на пустынном берегу, он прозвучал странно – кого может искать старик, неподвижно стоящий на камне и глазеющий на море? – Я жил здесь, когда был ребенком… – сказал он. – Стоял на этих камнях и охотился на щук с деревянной острогой… У нас здесь был хутор, прямо в лесу. – Вот как… Но сейчас-то никакого хутора нет. – Нет. Его снесли. Охранник задумался. Он, похоже, не слышал его последних слов. – А как вы сюда попали? – Пешком. – А предупредительных надписей не видели? – Нет. – А ограду? Как вы могли не видеть ограду? Возвращенец покачал головой – нет, и ограду не видел. Поморщился и взялся за поясницу будто хотел ее потереть. Нащупал рукоятку пистолета. Тот самый «вальтер», купленный у Эйнара Валла. – Хутор тогда назывался Рёдторп, – сказал он. Вынул пистолет из-за пояса и держал за спиной, по-прежнему вроде бы потирая поясницу. – Лом у нас был небольшой, но построен на совесть, еще мой дед строил. Мы здесь и жили, с матерью и сестрой Гретой. И еще отчим, Свен. Но Свен мечтал уехать в другую страну, так что мы так и сделали… Пешком в Марнес, оттуда на поезде в Боргхольм, а там на паром… – О'кей, – жестко сказал охранник. – Пора сходить на берег. Возвращенец кивнул, неуверенно перешагнул на соседний камень и остановился: – Ногу свело. – Погодите, я вам помогу, – без энтузиазма сказал парень. Возвращенец ждал его. С пистолетом за спиной. С пляжа по-прежнему доносились смех и женский радостный визг. Пять шагов по камням, охранник встал рядом с Возвращенцем и протянул ему руку. Возможно, с удовольствием – почему не помочь немощному старцу? – Держитесь за мое плечо. – Спасибо за помощь, – поблагодарил Возвращенец, не сводя глаз с шеи охранника. Вынул пистолет, снял с предохранителя и прицелился. Охранник схватился за уоки-токи, но было уже поздно. Старик нажал спусковой крючок. Грохнул выстрел. Охранник покачнулся, дернул ногой, будто ища опору, и повалился в воду Каскад брызг, маленький пенный водоворотик, и все закончилось. Возвращенец проследил, как тело исчезло в глубине и успокоилась вода. Огляделся и прислушался. Пистолетный выстрел скрыть трудно, наверняка кто-то слышал. Но понял ли, что это? Короткий, упругий грохот, без эха. Деревья заглушают звук, он знал это. В лесу выстрел не так слышен, как, скажем, на берегу. Пекка услышал выстрел. Поднялся из кустарника с открытым ртом и медленно пошел к берегу. Секунд через десять тело всплыло на поверхность, лицом вверх. Из открытого рта пузырилась вода, руки подергивались. – Он жив, – прошептал подошедший Пекка. Возвращенец вытянул руку с пистолетом, опустил под воду и выстрелил охраннику в голову, на этот раз почти беззвучно. Пузырьки исчезли. Все стихло. Лаже крики на пляже прекратились. – Надо достать его из воды. – Что? Возвращенец не ответил. Никого. Похоже, никто не слышал выстрела. Если он что и умел, так это обращаться с трупами. Согнулся, уцепился за пояс охранника и потянул тело к берегу: – Помоги же! Пекка медленно, как лунатик, вошел в воду и взялся за руки трупа. Они вытащили тело на берег и отволокли в лес, где их не было видно. – О, черт… – пробормотал Пекка. – Черт, черт, черт… Возвращенец не обращал на него внимания. Стянул с трупа мокрую рубаху и брюки. Под кустами шиповника, всего в нескольких метрах, была старая канава. Он приказал Пекке вытащить оттуда большие камни. Канава сразу стала глубже, и он закатил в нее обнаженный труп. Принес с берега большую охапку гниющих водорослей, забросал труп, чтобы заглушить запах, и завалил в несколько слоев камнями. Все это заняло довольно много времени. Возвращенец отошел на шаг и постоял, оценивая свою работу. Могильный курган в лесу. Труба. Поменьше, чем на берегу в Стенвике, но все же курган. – А ты… и раньше это делал? – Не здесь, – спокойно сказал Возвращенец. Он прекрасно знал, что будет происходить в могиле. Птицы не почувствуют запаха и не станут кружить над курганом, не будут привлекать внимание. Зато насекомые скоро обнаружат могилу. Может быть, уже обнаружили. Мухи проберутся между камнями и уже через несколько часов отложат свои яйца. Одежда им не помешает – не зря он ее снял. Из яичек вылупятся голодные личинки и тут же начнут жрать. Они быстро объедят труп, и тогда запах исчезнет. А через два месяца останется только скелет. Но к тому времени его уже здесь не будет. Он посмотрел на море: – Что с баржей? Пекка вздрогнул – он не мог оторвать взгляд от кургана. – Ее снимают с навигации. Будут там делать ресторан. – Хорошо. Нам пора. Возвращенец в последний раз посмотрел на свою работу и зашагал в сторону ограды – легким, пружинистым шагом, несмотря на возраст и несмотря на то, что только что убил человека. У него по-прежнему был потенциал. Юнас Ленивое воскресное утро. Уже не так рано, но почти никого не видно. Юнас стоял на веранде виллы и смотрел, что происходит вокруг. А вокруг происходило лето. Корабли и лодки в проливе, купальщики на пляже, то и дело проскакивающие по береговой дороге машины. Скалистые откосы переливаются красным и голубым. Маки и синец каким-то образом пробиваются сквозь камни и цветут почти что сплошным покровом. Но что-то случилось. Лверь в дом за его спиной была открыта настежь, и оттуда слышался голос дяди Кента – он говорил с кем-то по телефону. Обычно голос его прямо сочился добродушием, но сейчас дядя был явно чем-то раздражен. – Нет? Что значит – нет? Был утром или вообще не приходил? – Пауза. – Ага… значит, все-таки был с утра… значит, просто взял и удрал посреди рабочего дня? И в прошлом году тоже… Опять пауза, на этот раз довольно длительная. – Я все это знаю, – наконец сказал дядя Кент. – Прошлым летом он тоже отличился, но я решил дать ему еще один шанс. Вероника ему почему-то доверяет. Он сказал, что возьмется за ум, будет работать лучше… вот тебе и лучше. Юнасу стало неудобно подслушивать. Он спустился с веранды и пошел по береговой дороге. В паре сотен метров в глубь острова располагался кемпинг, а по другую сторону – мостки для купания и пляж, где обычно собирались любители загорать. Принимать солнечные ванны, как они говорили. Летний народ. Летний народ загорал на пляже у мостков, и чем выше поднималось солнце, тем больше этого летнего народа прибывало. На песке образовалась яркая мозаика из красных, синих и белых полотенец в окружении термосов, мячей, бутылок и корзин с едой. Зачем они таскают с собой столько барахла? Все равно ничего с ним не делают Валяются на солнце и изредка лениво перебрасываются фрисби. Юнас отмахнулся от назойливой мухи и посмотрел в другую сторону. Вилла Клоссов была последним строением в поселке, южнее не было ни одного дома, и береговая дорога становилась все уже. В паре километров на юг располагался «Эландик» с кемпингом и шикарным отелем, но его отсюда не видно, он скрыт целым рядом выступающих в море мысов. Он пересек дорогу и скалу, круто обрывающуюся к морю. Прямо у обрыва, напротив виллы дяди Кента, насыпан каменный курган. Труба. Ей, наверное, не меньше тысячи лет. Юнас замедлил шаг. Когда он был маленьким, он не решался подходить к могильнику близко, особенно если с ним никого не было. Издалека курган похож на большой валун, но если подойти поближе, сразу видно, что он сложен из сотен необтесанных, но старательно подогнанных друг к другу камней. Кто-то из взрослых говорил – бронзовый век. И где-то там, под камнями, закопан гроб. Только не обычный, деревянный, а каменный. Настоящий саркофаг. Ему отец рассказывал. А камни навалили, чтобы могилу не разграбили мародеры. До него донесся характерный треск двухтактного мотора. Темно-синий мопед «хонда», а на мопеде – его двоюродный брат, Каспер. Касперу уже пятнадцать, ясное дело, купил себе мопед. Вернее, не он купил, а тетя Вероника ему купила. Позапрошлым летом они оба ездили на великах, наперегонки, но теперь, похоже, про эти состязания можно забыть. Каспер свернул к нему, остановился. Поставил ногу на землю и нетерпеливо газовал. Пришлось подойти. – Хорош! – одобрил Юнас. Каспер кивнул. – Весной подарили… а ты чем занят? Чем он занят? Ла ничем – стоит у кургана. Но надо что-то сказать. – Камни считаю. Каспер опять крутанул рукоятку газа. Юнас хотел спросить, будут ли они опять вместе играть, как тогда, но вовремя сообразил, что его кузен уже не пользуется этим словом – «играть». – Камни считаешь? – Каждый год отваливаются камни. Так что я держу их под наблюдением. Самое интересное, что это правда: когда он в прошлый раз был здесь, от кургана отвалились три довольно больших камня, валялись в траве вместе с теми, что скатились раньше. И Юнас их сосчитал. – Девять камней, – сообщил он и продолжил уверенно: – Когда отвалятся тринадцать, призрак получит свободу. – Какой еще призрак? – Тот, что в кургане. Ему только что пришла в голову эта мысль, и он остался доволен. Неплохо придумано. – И что он тогда будет делать? – спросил Каспер. Его явно заинтересовало сообщение, поэтому Юнасу ничего не оставалось, как придумать продолжение. – Что будет делать?.. – Он лихорадочно пытался найти что-нибудь пострашнее. – А вот что: видишь дома по ту сторону дороги? Призрак просыпается, ночью вылезает из кургана и заходит в каждый дом, в каждую комнату… Поднимает свой меч и во сне отрубает всем руки. Жертвы кричат от боли, кровь хлещет, а их отрубленные руки лежат на полу. Почти все выживут, но плавать уже никогда не смогут. Касперу такая перспектива показалась надуманной. – Нет, – сказал он. – С чего бы? А знаешь, что он будет делать? Юнас пожал плечами. Не веришь – не надо. – Он будет переселяться в их тела. Утром просыпаются – а они уже одержимые. – Одержимые? – Ну да. Я такой фильм видел, ужасняк. Называется «След зла». Там один демон переселяется в человеческие тела. Может свободно перепрыгивать из одного в другое. А когда он вселился, человек уже не волен над собой. Делает, что ему демон прикажет. А он всем приказывает стать серийными убийцами. Только полиция схватит убийцу, а демон уже в другого перепрыгнул. Так что его и поймать нельзя. Юнас кивнул. Фильма он не видел, но быть одержимым демоном, похоже, еще страшней, чем остаться без рук. Он попытался придумать что-то еще похлеще, но в голову ничего не пришло. Посмотрел на курган: – А ты заметил, что все больше камней отваливается? – Значит, он уже к выходу подбирается, – кивнул Каспер, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. – Но ты же можешь положить камни обратно. – Так и сделаю, – кивнул Юнас. На самом деле ему вовсе не хотелось трогать эти камни. Мало ли что… Каспер несколько раз крутанул ручку газа, каждый поворот сопровождался коротким взревом мотора. – Хотел рвануть в Марнес, – сказал он, даже не глядя на Юнаса. – У меня друзья в гавани. Может, там веселее. И даже не спросил, не хочет ли Юнас к нему присоединиться. А Юнас и не собирался проситься – вот еще… Каспер посмотрел на него: – Можешь взять мою резиновую лодку, если пойдешь купаться. Она в рыбарне. И насос там же. – Ладно, – тихо сказал Юнас. Стоя на одной ноге, Каспер развернул мопед и укатил. Юнас видел, как он проехал мимо поля для мини-гольфа, майского шеста и скрылся в направлении шоссе. Юнас медленно отошел от кургана. Дядя Кент обещал шикарное лето. Все будет супер, сказал он. А он совершенно один на берегу. Когда Каспер укатил на своем мопеде, Юнас сразу понял, что предстоящий месяц будет мерзее не придумаешь. Лиза Солнце зашло за горизонт, а праздник продолжался. Леди Саммертайм из своей высокой будки поглядывала на шевелящуюся массу, похожую на закипающую в кастрюле кашу. Воздетые к потолку руки, качающиеся спины, темные волны теней на полу. – Лето любви! – крикнула она в микрофон. – Долгое лето любви! Уже половина второго ночи, а в клубе все еще битком. Леди Саммертайм – главный распорядитель: ей подчиняются и вращающийся диско-шар, рассыпающий разноцветные блестки, и бухающие басы – всё. Она – главная. Лиловый парик, желтая майка, черный лак на ногтях и такая же черная кожаная куртка. Она в жизни бы не надела такую одежду – но куда денешься: форменный мундир Леди Саммертайм. Лиза пришла на работу в половине восьмого, повара накормили ее ужином. После этого наложила грим, надела лиловый парик, покрасила ногти, и ровно в половине девятого Лиза исчезла: порог ночного клуба переступила Леди Саммертайм. Ни на кого не глядя, взошла на свой трон и поставила для начала диск со спокойной фоновой музыкой. Поначалу никак не удавалось расшевелить публику: народ реагировал вяло, сказывались вчерашние излишества. Но часам к десяти начали подтягиваться люди из отеля и кемпинга с красными от солнца и выпивки физиономиями. Они, как по команде, шли к бару, заказывали пиво и косились в сторону ее будки. В половине одиннадцатого она одновременно включила дискант и бас – так неожиданно, что многие вздрогнули. – А теперь танцевать! – хрипло выкрикнула Леди Саммертайм, и люди, как ни странно, послушались. Они уже достаточно выпили и двинулись на танцевальную площадку, поднимая руки со сжатыми кулаками, чтобы никто не заподозрил, что они плохо веселятся. В одиннадцать часов в баре было не протолкнуться. Чуть не на каждом втором столике появились ведерки со льдом для шампанского. Лиза весь вечер, по-видимому единственная из всех, пила только воду. В четверть двенадцатого на пол полетел первый бокал. Осколки разлетелись по всему полу, между стульев и высоких каблуков, но танцы не прекращались. Никто и внимания не обратил. В половине двенадцатого на пол полилось шампанское – парень, купивший бутылку за тысячу четыреста крон, визжа и хохоча, поливал танцующих. Богатенький… это видно по раннему и ровному загару. Веселье оказалось заразительным. Танцующие визжали от счастья, размазывая по лицам пузырящуюся жидкость. В воздухе замелькали кредитные карточки. Шампанского] К полуночи в баре стало нечем дышать. Запах спиртного смешался с запахом пота. Танцевали без перерыва, в мокрых сорочках и топах на бретельках, волосы у женщин слиплись в мокрые пряди, косметика давным-давно испарилась. У Леди Саммертайм появилась группа поддержки. Несколько человек у подиума, на котором стояла будка диджея, качали поднятыми кулаками в такт музыке: – Саммертайм! Саммертайм! А она отвечала им: – Love you! Love you! Ровно в полночь она поставила ремикс Коули из Ifeеl love с Лонной Саммер, включила стробоскоп и запустила дымовую установку. Подумав, спрыгнула на пол и пошла среди танцующих. Пулеметные вспышки стробоскопа останавливали в движении потные тела, искаженные лица, нелепые позы. Она попрыгала со всеми, поднимая сжатые в кулаки руки, с кем-то пообнималась, получила предложение зайти в номер от какого-то парня в изначально белой сорочке, улыбаясь, покачала головой – Леди Саммертайм никогда не теряла самообладания – и вернулась в будку. Отключила дым и поставила Situation с Yazoo. – Саммертайм! Саммертайм! Выкрики, плавающие в воздухе руки, спотыкающиеся ноги, плещущие на пол напитки. Группа поддержки становилась все больше. Леди Саммертайм перебирала виниловые диски и улыбалась безадресно, но призывно. И тут она увидела трех парней – они стояли в самом дальнем конце бара, в метре от стойки, чуть не прижавшись друг к другу Может, греки, а может, итальянцы. Они о чем-то перешептывались и поглядывали на публику. Она быстро смикшировала очередной танец и вновь поглядела в их сторону – парни уже исчезли. Были, и нет. Будто испарились в этом чаду. Бутылки шампанского пустели, появлялись новые. Лиза краем глаза подсмотрела, как какой-то парень отсчитал несколько тысячных бумажек и протянул вахтеру – сдачи не надо! Безумие. Летнее безумие. Рядом с будкой появился охранник и помахал ей рукой. Она сняла наушники и наклонилась к нему. – Поступили заявления, – сказал он заученную фразу. – Ты можешь прервать музыку? Надо объявить через микрофон, чтобы были повнимательней. – Какое заявление? – Не заявление, а заявления. – Охранник старался перекричать грохот музыки. – Несколько бумажников сперли. Лиза взяла микрофон, поднесла его ко рту, но задержалась. – Я видела недавно трех парней! – крикнула она в ответ. – Довольно загадочного вида. Охранник уже собрался уходить, но остановился как вкопанный: – Как это – загадочного? – Не знаю, как сказать… масленые такие… типа мафиози. Волосы назад зализаны, белые сорочки. – Поищем, – мрачно кивнул охранник. Лиза прикрутила громкость, взяла микрофон и попросила веселящихся внимательнее следить за своими деньгами и драгоценностями. На ее слова никто, как ей показалось, внимания не обратил. Купальщики продолжали веселиться. В половине третьего клуб закрылся. Лиза под конец запустила медленный старинный лот, чтобы дать танцующим прийти в себя и успокоиться. – Спасибо всем! Я вас всех люблю, встретимся завтра! На помощь пришли охранники, начали понемногу оттеснять людей к выходу Довольно деликатно – никто не возмущался, ни у кого не испортилось настроение. Многие продолжали пританцовывать и за дверьми, прежде чем постепенно разбрелись по своим коттеджам, гостиничным номерам и кемперам. Приезжие двинулись на остановку ночного автобуса. Но не все. Любители ночного купания голышом пошли на пляж, а кое-кто решил поспать прямо на песке, загадочно серебрившемся в свете полной луны. Бар опустел. Остался один паренек. Слишком молод для меня, решила Леди Саммертайм. Стал помогать собирать диски. Наверное, из богатеньких. Черный пиджак, ровный, какой-нибудь мальдивский или флоридский загар, такой же, как у того, что поливал всех шампанским. – Ты меня не узнаешь? – Пока нет… похож на кого-то. Из Стокгольма? – Местный, – улыбнулся он. – Мы виделись, когда тебе ключи передавали. Урбан Клосс. Я хозяин всего этого… в смысле «Эландика». – Вот как? – Пареньку самое большее двадцать. – И давно ты его купил? Паренек перестал улыбаться. Помолчал, переварил насмешку. – Это семейное предприятие. – Значит, не ты хозяин, Урбан, а твоя семья. Ты просто работаешь. – Я шеф тут. – Шеф чего? – Ну… не шеф, заместитель шефа. Исполняю обязанности метрдотеля. – Как скажешь… Урбан опять заулыбался. Похоже, ему даже понравилась ее ершистость. – Не хочешь в гольф поиграть? На следующей неделе открывается турнир… Леди Саммертайм ядовито улыбнулась. К ней частенько приставали парни, но она, в отличие от Лизы, могла за себя постоять. Она покачала головой и зевнула. – Мячей жалко… они такие хрупкие, зачем по ним палкой колотить. Сейчас соберу свои причиндалы – ив Стенвик, на боковую. – Я тебе помогу. – Спасибо, справлюсь. – Я же сказал – помогу. Он схватил тяжелую сумку с винилом. Леди Саммертайм пожала плечами, заперла будку и пошла к машине. На парковке было полно народу Среди демократичных «вольво», «фольксвагенов» и «саабов» попадались «порше», спортивные BMW и даже один «ламборгини». И ее старенький «пассат». – Ну вот. – Урбан протянул ей сумку. Она обняла его, по-дружески, конечно, но постаравшись, чтобы объятие вышло как можно более ироничным. Быстро села в машину: – Спокойной ночи, Урбан. С таким лиловым париком, как у нее, отшить парня – никаких проблем. Последние два года у нее наладилось раздвоение личности, с чем она себя и поздравила. Одна из этих личностей, Лиза Турессон, играла на гитаре и боялась всего на свете – ос, змей и даже чаек. Зато другая, Леди Саммертайм, надевала лиловый парик, переворачивала диски, орала что-то в микрофон и буквально сочилась сексуальностью. Лизе нравилась эта отвязная девица. Через четверть часа она въехала в спящий кемпинг в Стенвике. Здесь было тихо, все спали, но в ушах у нее по-прежнему гремела музыка. Без десяти три. Темно, только кое-где вдоль берега мерцают огоньки. Рассвет начнется не раньше чем через час. И ни единой души. Никто не видел, как она внесла свою большую диджеевскую сумку в кемпер, закрыла за собой дверь и задернула шторы. Украденные бумажники лежали на самом дне. Пять штук. Она очень хотела спать, но все же не удержалась и пересчитала добычу. В основном кредитные карточки, но и наличных порядочно. Три тысячных бумажки и несколько по пятьсот. С утра пораньше надо поискать в бумажниках записки с пин-кодами и, если найдутся, быстро смотаться в Марнес и снять с банкомата деньги. Пока лохи не позвонили в банк и не заблокировали карточки. А сейчас – спать. И в четверть четвертого она уже спала. Глубоким, крепким сном без сновидений и угрызений совести. Лиза здесь ни при чем. Бумажники сперла Леди Саммертайм. И деньги нужны вовсе не Лизе. Деньги нужны Силасу. Герлоф Праздники закончились, и многие на острове вздохнули с облегчением – прежде всего владельцы кемпингов и ресторанчиков. И охранники, конечно. И Герлоф успокоился. Стенвик как стоял, так и стоит. Его молодая родственница, Тильда Лавидссон, тоже была довольна, может, даже больше остальных. Она работала в полицейском управлении в Кальмаре, но жила с мужем и ребенком на Эланде, у маяка, и, похоже, рассматривала остров как свой участок. – Значит, с точки зрения полиции, все было хорошо? – Не хуже, чем обычно. Без крупных эксцессов. Герлофу понравилось это слово – эксцессы. Куда изящнее, чем, скажем, мордобой или поножовщина. – И как же вам удалось обойтись без эксцессов? – с удовольствием повторил он. – На мосту проверяли машины и изымали излишки алкоголя. Ящиками везут. – И все? Ну, знаешь… кому позарез выпить, тот найдет. Если только захочет. – Это правда… но мы не пропускали, кто уже перебрал. И, во всяком случае, крупных потасовок не было. – Прошло спокойно? – Совсем спокойно никогда не бывает. Кого-то избили, мелкие кражи, пару лодочных моторов сперли, пять или шесть пьяных за рулем… но да, ты прав. Спокойнее, чем обычно. – Приятно слышать. – И одно исчезновение, – вздохнула Тильда. – Охранник в «Эландике». Они уверены, что парень уехал на континент. – Исчез? Как это – исчез? – Мы его ищем, – добавила она и замолчала. Герлоф знал, что больше она ничего не скажет. Ему иногда удавалось разговорить Тильду насчет ее работы, но до определенного предела. – Скорее всего, Кент Клосс ему надоел, – решил Герлоф. – Ты же тоже скоро уедешь? – С шестнадцатого июля я в отпуске. – Желаю хорошо отдохнуть. – И тебе того же. Уместное пожелание. Знает, что говорит, – с подростками никогда не бывает спокойно. Тем более что Герлоф с ними один, и помочь некому. Еще пять дней до возвращения Юлии из Гётеборга. Аудионом Ульрик вернулся в Стенвик сразу после праздников – последний раз подрегулировать новые уши Герлофа. Остался доволен. – Главное, не забывайте снимать аппарат, когда спите. И выключайте на ночь, экономьте аккумуляторы. Он поскреб пальцем коробочку из-под аппарата и осмотрелся. Голубое небо, зеленые деревья. – Вот здесь бы и работать… Ульрик говорил очень тихо, себе под нос, но Герлофу показалось, что он кричит ему прямо в уши. Ясно и громко. Лаже слишком. Он много чего еще слышал: рев бензопилы где-то в одном из садов, тарахтение мопеда на береговой дороге и где-то в небе жужжание спортивного самолета, который он, как ни вглядывался, так и не обнаружил. Мир внезапно приблизился. Будто кто-то годами исподтишка убавлял громкость, но потом это ему надоело, и этот кто-то одним поворотом повернул регулятор на полную мощность. – Все слышу. – Герлоф, удивленно моргая, уставился на веселого аудионома. – Это нормально? – А ваш собственный голос? – спросил вместо ответа Ульрик. – Не отдается в голове? Никакого эха? – Немного есть. Аудионом опять сел за компьютер, и через несколько секунд эхо заметно уменьшилось. – Я установил четыре программы. Вы можете сами выбрать любую, в зависимости от ситуации. Скажем, хотите слушать пение птиц – одна программа. Разговариваете с кем-то – другая. Радио слушаете – третья. И наконец, если хотите прислушаться к далеким звукам. – То есть если соберусь подслушать кого-то? Ульрик улыбнулся: – Вот именно. Соберетесь подслушивать – сразу включайте программу «сплетни». Аудионом ушел, а Герлоф остался в саду. Вслушивался в давно забытые звуки и удивлялся могуществу техники. Он вернулся в потерянный мир. Пронзительный вопль. Он чуть не подпрыгнул от неожиданности – но тут же вспомнил: любовный клич фазана. Гуляет где-то в лугах и зовет самочку. Какие-то голоса… он повертел головой, пытаясь понять откуда. Ничего не видно – сосны и дубы за спиной. Значит, говорят где-то в лесу, может быть, за лесом, на берегу. Казалось, что совсем рядом, но это особенность острова: плоский ландшафт, ничто не мешает распространению звука, и иногда можно услышать голоса за несколько сот метров, если встать с подветренной стороны. Он повертел регулятор на слуховом аппарате и немного устыдился. Программа «сплетни». Режим подслушивания. Удивительно, но и в самом деле он слышал теперь намного лучше. Слов на таком расстоянии различить он не мог, но ясно слышал два голоса: мужской и женский. Мужчина говорил спокойно, как бы объяснял что-то, а женщина отвечала быстро и возбужденно, но вполне дружелюбно. Близкие друзья. А может, влюбленные. Он покрутил регулятор, но лучше не стало. А может, они и говорят не по-шведски? На каком-то другом языке? Тоже может быть. Как Герлоф ни пробовал, слов не слышал. Звякнул колокольчик у калитки, и Герлоф быстро подкрутил регулятор: его чуть не оглушили радостные вопли вернувшихся с пляжа внуков. Юнас Мате огляделся – проверил, не слушает ли кто из взрослых, наклонился к Юнасу и веско сказал: – Ты в Кальмар не поедешь. Ясно? Юнас сидел напротив, на кожаном диване дяди Кента. Хорошо бы возмутиться, но он не мог выдавить ни слова. – Нет. Не ясно, – пробормотал он наконец. – Ты слишком мал для этого фильма. «Армагеддон» с пятнадцати лет. Ну вот, очередной раунд проигран. В глубине души Юнас прекрасно все понимал, но на всякий случай продолжил: – Мы же ходили на такие фильмы в Марнесе. И ты ходил, и я… купили билеты – и всех дел. Мате отмахнулся от севшей на ухо мухи. – Да, но одно дело Марнес, другое – Кальмар. Кальмар – большой город, там за этим смотрят. Контролеры спрашивают удостоверение личности. Как в «Системете». А у тебя его нет. Значит, просидишь весь сеанс на скамейке в парке. Или будешь шляться по Кальмару, где ты никого не знаешь. Такой вариант тебя устраивает? Юнас медленно покачал головой. Матсу восемнадцать, Урбану уже девятнадцать. Ясное дело, они у него за спиной договорились пойти на взрослый фильм. «Детям до пятнадцати»… И Каспер с ними. Касперу можно, а ему, Юнасу, нельзя. – Деньги за билет ты, само собой, получишь, – примирительно улыбнулся Мате. – Только… сам понимаешь: и отец, и дядя Кент, и Вероника должны быть уверены, что ты с нами, так что не показывайся им на глаза до нашего прихода. Поиграй с кем-нибудь. Поиграть? С кем ему здесь играть? Ни одного приятеля в поселке. И как назло, никого в его возрасте. Либо старше, либо совсем малышня. Старшие в компанию не берут, а с малышами неинтересно. В доме нигде не спрячешься, у взрослых пирушка, начнут бродить по комнатам… Хорошо бы исчезнуть, а потом появиться, перепрыгнуть во времени через три часа… если бы это было возможно, он так бы и поступил. – Привет, привет! Отец появился в гостиной и поглядел на устроившихся на диване сыновей – Юнасу показалось, что смотрит он с некоторым удивлением, будто впервые их видит, хотя за последние годы они встречались не раз и не два. Несколько раз. – Значит, кино в городе? Юнас промолчал. – Поедете на автобусе, Мате? – На машине. Урбан поведет. – О'кей. Значит, никакого пива. Мате возвел глаза к потолку: – А ты-то сам? У вас же сегодня вечеринка, выпьешь небось от души? – Ничего подобного, – сказал отец, отводя глаза. – Что вообще за разговор? Ты меня хоть раз видел пьяным? – Мать видела. Говорит, ты даже на свадьбу пришел поддатым. Юнас молчал. Ему был неприятен этот разговор. Хоть бы тетя Вероника появилась, прямо сейчас… Отец посмотрел на Матса: – Это было давно. Вас еще и в проекте не было. В нашей первой квартире… мы тогда пировали круто, иной раз и с перехлестом. Кстати, Анита тоже не была такой уж трезвенницей. Тоже вытворяла дай бог… – Не кати на маму… – Я говорю, как было, Мате. Юнас медленно, стараясь не обращать на себя внимания, встал с дивана. Никто, может, и не заметит. Он мелкими бесшумными шажками двинулся к стеклянной двери на веранду Осталось только открыть дверь… – Юнас? Он остановился и повернулся. Где только отец нашел такую улыбку – словно приклеенная. – Пошли искупаемся? Голубое, даже синее небо, ни облачка, сухой теплый воздух, но Юнаса знобило. Ему было очень одиноко, хотя рядом с ним шел отец. Никакого кино в Кальмаре… Одиночество, одиночество, одиночество… Они перешли дорогу и вышли на обрыв. Отец почти все время молчал. На секунду остановился около кургана и показал на камни: – Многие думают, там клад зарыт. Но ты-то знаешь, что это древний могильник? Юнас кивнул: – Мы учили в школе. Бронзовый век. Между каменным и железным. – Вот именно. Тут и лежит какой-нибудь вождь бронзового века. Знаешь могильник короля Мюсинга на юге острова? И здесь какая-нибудь шишка, только помельче. Ты ведь не боишься могил? – Нет. Не боюсь. Во всяком случае, не сейчас, когда светит солнце и отец рядом. Подумаешь, могильник – чего там бояться? Но по вечерам он не любил здесь бывать. Начинало казаться, что эта безобидная куча камней – врата в какой-то иной мир и призрак похороненного в бронзовом веке воина появляется из могилы и превращает людей в зомби-убийц. Они начали спускаться с обрыва по каменной лестнице, и тут отец что-то сказал. А что – Юнас не расслышал. – Что? – Как мама себя чувствует? – повторил отец. – Вроде ничего… много работает в своей школе. – Хорошо… хорошо, когда есть работа. Похоже было, что он собирается продолжить монолог о матери, но Юнас поспешил вниз по выщербленным временем ступеням. С общего пляжа доносились смех и визг, но на участке берега у виллы было пусто. Пусто и очень жарко. Волны осторожно ощупывали седые известняковые валуны. Немного южнее из воды торчали толстые деревянные шесты в ряд. Они шли наискосок от берега в море. Довольно далеко, метров сто, не меньше. – Гляди-ка, они и в этом году поставили донные сети. Значит, угорь еще не перевелся… В нескольких метрах от лестницы стоял большой кирпичный сарай, называемый по традиции рыбарней. Но там теперь хранились не сети и рыбацкая утварь, а пляжная мебель и купальные принадлежности. Сарай был заперт на висячий замок, но Каспер сказал ему комбинацию. Желтая резиновая лодка Каспера была на месте. Лаже с пластиковыми веслами в уключинах. Воздуха за зиму поубавилось, и лодка выглядела довольно грустно. Каспер давно ею не пользовался, а Юнас, хоть и катался в прошлом году за год порядком вырос. Скоро лодка и ему будет мала. Отец вытащил лодку на солнце: – Хочешь погрести? Юнас молча кивнул. – Пожалуйста…только недалеко. Я помогу тебе ее накачать. Пока отец накачивал лодку Юнас быстро натянул плавки. Ему очень хотелось проехать на лодке вдоль сетей и посмотреть, как в придонной зеленоватой тьме извиваются туманные тени попавшихся угрей. А продолжать разговор с отцом… Рано или поздно он не удержится и спросит, почему тот угодил в тюрьму. Юнас знал, что что-то там было незаконное. Деньги, таможня… что-то, о чем ни отец, ни он сам говорить не хотели. Всю семью опозорил, сказал как-то Мате, когда они были вдвоем. Причем сказал так, будто главным было не то, что отец делал что-то противозаконное, а что он по глупости угодил в каталажку. Возвращенец Тени становились все длиннее и длиннее, а потом солнце скрылось за горизонтом, и день как-то сразу состарился, поседел, как волосы Возвращенца. Линия горизонта постепенно исчезла, и море на западе выглядело как постепенно темнеющий театральный занавес. Люди в тени деревьев почти не видимы – серые тени. Пора. Пекка и Возвращенец проникли на обнесенную изгородью территорию «Эландика» с севера и двинулись на юг, стараясь идти лесом, чтобы их не увидели с берега. Это было и нетрудно, и безопасно – посадки шли почти до самой гавани. На парковке пусто. Рабочий день кончился. – Ты как? – спросил Возвращенец. – Нормально. После убийства охранника Пекка притих. Глаза его беспокойно бегали, но он молча подчинялся указаниям. Здесь, у самой опушки, они дождались темноты. Молча, не говоря ни слова, вышли на парковку и двинулись к пирсу в виде буквы «Г». Возвращенец так долго наблюдал за этой лайбой, что чувствовал себя чуть ли не членом экипажа. Четыре человека, все иностранцы. Сегодня никакого движения не наблюдалось – они чуть не двое суток разгружали мешки и ящики, потом грузили что-то, и, очевидно, погрузка закончилась. Завтра собираются уйти в море. А сейчас, скорее всего, пьют пиво в баре и ни о чем не догадываются. Но теперь их очередь. Они быстрым шагом прошли по дощатому настилу – старик впереди, Пекка на шаг сзади. Пекка после убийства охранника отказался от пистолета, но на всякий случай держал в руке только что заточенный топор. Возвращенец прятал за спиной свой «вальтер». – Ну что, пора? – Пора, значит, пора, – не слишком решительно кивнул Пекка и натянул маску с прорезями для глаз. Возвращенец через силу – давал о себе знать возраст – прибавил шаг. Они вышли на пирс. Пекка набрал номер на мобильнике, пропустил два сигнала и нажал кнопку отбоя – условный сигнал. Рита заводит подвесной мотор на катере, огибает мыс и подходит к лайбе со стороны моря. Таков план. Темный, местами ржавый корпус. Ни звука. Но плану осуществиться было не суждено: в чреве лайбы что-то затарахтело. Возвращенец остановился как вкопанный и прислушался. Сомнений не было – кто-то запустил двигатель. – Черт! Надо возвращаться… – услышал он голос Пекки за спиной. Старик молча покачал головой и двинулся вперед. – Ты что, не понимаешь? Они все там! Решили не ждать до утра, отвалить в ночь. Но Возвращенец будто и не слышал. Он даже ускорил шаг. Подошел к трапу и оглянулся на Пекку – не отставай. В рубке и вправду горел свет – экипаж на корабле. Из трюма вылез парень в замасленном комбинезоне с картонной прокладкой в руке. Вид у него был такой, будто он не спал три ночи подряд. Они услышали натужный рев подвесного мотора – из-за мыса появился катерок с Ритой. Матрос поднял голову, взглянул в сторону моря, потом на пирс – и обнаружил там людей. Он посмотрел на них скорее с удивлением, чем с подозрением. Возвращенец подошел к пирсу. – Привет, – спокойно сказал он. Матрос открыл рот, чтобы ответить, и в ту же секунду глаза его потемнели от ужаса: Возвращенец поднял пистолет и приложил к губам палец левой руки. Рита заложила крутой поворот. Катер летел к корме лайбы. Три чалки, три толстых каната удерживали лайбу у пирса. Пекка поднял топор. Пять тяжелых ударов – и зачаленный за чугунный кнехт конец троса соскользнул в воду Перешел к следующему. Возвращенец так и держал матроса под прицелом и что-то ему говорил – тихо, но внушительно. Краем глаза старик увидел, как Пекка опустил топор. Готово. Чалки перерублены. Лайба начала медленно дрейфовать в пролив. Возвращенец оглянулся. На пирсе по-прежнему никого не было. Моряк не мог прийти в себя, вид у него был совершенно отчаянный. Он поднял перед собой руки, словно защищаясь, и медленно отступал. Корабль был в их руках. Земля обетованная, июнь 1931 А шестьдесят восемь лет назад корабль, на котором Арон отплывал в Новую страну, был тоже железный, но белый. И куда больше, чем все корабли, что он видел до этого. Они приехали поездом из Кальмара. Поезд шел на север – через густые ельники, мимо гор и голубых озер – и наконец прибыл в самый центр столицы Швеции. Вокзал был просто огромен и так забит людьми, что Арон поначалу решил, что здесь собрался весь город. Но нет, они вышли на улицу, и там было тоже не протолкнуться. Длинные, прямые, вымощенные мостовые, по которым сновали не только повозки и коляски с запряженными лошадьми, но и большие черные автомобили с шоферами в ливреях и шикарно одетыми господами на заднем сиденье. – Стокгольм, – сказал Свен. Арон знал название – в школе говорили. – Столица Швеции, – подтвердил он. В двух кварталах от Центрального вокзала они зашли в какой-то прокуренный пивной бар. Им подали обжигающий и, как показалось Арону, необыкновенно вкусный калопс[10 - Калопс – тушеная говядина с морковью и приправами.]. Утолив голод, пошли по магазинам – надо было кое-что купить в дорогу Свен зашел в скобяную лавку и купил большую, надежную с виду лопату и молоток. – Со своими инструментами легче найти работу, – пояснил он Арону, и они пошли на пристань. Мосты, мосты, вода, огромные дома, гигантский королевский дворец – Арон только успевал вертеть головой. По тесному, мощенному старинным булыжником переулку спустились к гавани, где, как и в городе, было полно народу. – Вот он! Арон поискал глазами – у пирса стояло несколько судов, больших и маленьких. Но Свен показывал на длинный белый пароход с огромной трубой, а на трубе на ярко-голубом фоне красовались выстроенные треугольником три желтые короны. Из трубы вился белый дымок. Вдоль палубы на релингах были вывешены разноцветные вымпелы, а над кормой развевался шведский флаг. S/S «Кастельхольм»[11 - S/S, Steam Ship (англ.) – пароход. Современные корабли обозначаются аббревиатурой M/S – Motor Ship.]. – Это наш мост, – сказал Свен. – Мост к Новой стране. Свен сиял – куда девались его злость и плохое настроение? Он вытащил из деревянной табакерки щепотку снюса и сунул в рот. Они поплывут не одни – на палубе стояли как минимум два десятка пассажиров с чемоданами, рюкзаками, инструментами. Все держались бодро, спины прямые, головы высоко подняты – их ожидала новая, настоящая жизнь. – Пора, – сказал Свен. – Пора в Новую страну. У Арона по спине побежал холодок. Может, из-за дувшего с моря знобкого ветерка, а может, испугался. Его ждала неизвестность. И что там будет, в этой Новой стране? Он покорно поднялся за Свеном и повернулся к Швеции спиной. Герлоф В понедельник вечером солнце медленно провалилось в тучи. На горизонте стояла сплошная дымная багровая стена, будто на континенте бушевал лесной пожар. Впрочем, Герлоф, старый моряк, знал, что никакой пожар на континенте не бушует. Такой закат – к дождю, к непогоде. Главное – не свистеть, свист привлекает штормы и грозы. Хотя то там, то тут уже безмолвно вспыхивали зарницы, словно демоны грозы договаривались между собой, где начать представление. Нет, свистеть он не будет. И без свиста шума хватает: в доме дети. Дочери после праздника уехали, а детей оставили. В начале июля приедет Юлия с мужем, у них начинается отпуск, а до этого Герлофу придется играть роль няньки. В такие моменты ему особенно не хватало жены, Эллы, – она управлялась с детьми куда лучше его. Три мальчика. Старшему, Винсенту, уже девятнадцать, почти взрослый, он, в общем-то, помогал приглядывать за другими – шестнадцать и одиннадцать. Но все равно, у них был такой запас энергии, что Герлоф даже и припомнить не мог, был ли он сам таким же неугомонным. Представить трудно. Пришли еще какие-то друзья, они затеяли войну, носились вокруг дома с водяными пистолетами, потом сели играть в какие-то телевизионные игры – «Нинтендо», «Супер Марио»… кто их знает, как они там называются. Или вообще смотрят телевизор. Герлоф к телевизору почти не подходил. Он помнил, как в шестидесятые годы установил первую антенну. Знакомый по евангелической церкви критически осмотрел работу и мрачно изрек: «Ты посадил дьявола на крышу!» Герлоф молча страдал, но в голове созрел план побега. – Я нынче переночую в рыбарне, – сообщил он за ужином. Так раньше и поступали рыбаки, устав от домашних свар. Пойду ночевать в рыбарню, надо снасти проверить или что-то там еще. – А почему, дедушка? – Там… темнее. И потише. Не мог же он соврать, хотя насчет «темнее» было полуправдой. Если не зажигать свет, в доме так же темно, как и в рыбарне. Винсент кивнул. Уже достаточно взрослый, чтобы понять. Так что после ужина Герлоф взял пижаму, бутылку с водой и пошел к берегу. Ноги вели себя прилично, кресло-каталку можно оставить дома. К тому же его проводил внук. Опираясь одной рукой на трость, другой – на внука, Герлоф спустился к хижине. Потянул носом – пахло жареным мясом и дымом. Где-то пируют… Грили расставлены вдоль всего пляжа, хотя наиболее требовательные мясоеды привезли свои. В траве у дороги лежала пустая банка из-под пива. Герлоф отодвинул ее палкой: – Стокгольмцы… свиньи. – Откуда ты знаешь, дед? Может, кто-то из Смоланда… Герлоф с трудом нагнулся и поднял банку: – Можешь бросить в ящик для мусора, Винсент? – Конечно… В мусорщики я еще гожусь, подумал Герлоф и усмехнулся. Проходя мимо старой шлюпки, он обратил внимание, что кто-то с ней возился. Во всяком случае, гниль с бортов была счищена, кое-где рубанком. Должно быть, Ион. Или сын его, Лидере. Ничего удивительного – Ион привык держать слово. Винсент отпер рыбарню. Лампа под потолком давно перегорела, внутри стоял сумрак, но Герлоф сразу увидел: обе раскладушки застелены. Или он сам их застелил? Он не помнил. Может быть. – Здесь тебе будет спокойней, дед, – улыбнулся Винсент, снял с керосиновой лампы стеклянный абажур, поджег фитиль, подкрутил регулятор и поставил красивый стеклянный сосуд на место, тщательно закрепив его в кольце пружинистых лапок. – Будем надеяться. Винсент ушел. Герлоф не стал запирать дверь. Осмотрелся. Всё, как всегда, – раскладушки, сети, маленький столик. Сколько раз они с Ионом ночевали здесь, чтобы встать на рассвете и проверить сети… Сейчас он не собирался вставать так рано. До семи можно поспать, а то и подольше. Надо выспаться. Он вышел на берег и постоял, наслаждаясь свежим морским воздухом. Вдохнул – выдохнул. Еще раз. Вечером воздух еще лучше. Тишина, какая бывает только в такие ласковые летние вечера. И он сам посреди этой тишины. Прислушался. С юга доносился какой-то звук. Еле-еле слышный, если бы не слуховой аппарат, он бы ни за что не услышал. Герлоф даже не сразу понял, что это. Потом сообразил: работающий на холостом ходу дизельный мотор. Судя по низкому регистру, довольно большой. Корабль? Может быть… Где-то за мысом, потому что на воде пусто. Ни кораблей, ни лодок. Ничего. Он зашел в рыбарню, запер за собой дверь и включил старенький радиоприемник. Ночью на Эланде и Готланде пасмурно и безветренно, на рассвете кое-где могут пройти дожди. Грозы, судя по всему, остались на континенте. А в четверг опять солнце. Он разделся, облачился в пижаму и вынул из ушей аппарат. Еще две маленькие штучки, за которыми надо следить, – не дай бог, потеряешь. Было бы жаль, потому что аппарат начинал ему нравиться. Последний раз посмотрел на медленно темнеющий залив. На горизонте под сплошным сизым покровом пробилась полоска багряно-алого света. Темная, как кровь, подумал он. Нельзя сказать, что из-за этого мрачного сравнения его охватили недобрые предчувствия. Он видел такой закат сотни раз. Последний привет. Солнце закатилось, но его призрак тлел над горизонтом, как медленно обрастающие пеплом угли догоревшего костра. Герлоф поставил на табуретку рядом с раскладушкой две маленькие чайные свечи в стеклянных подсвечниках, чтобы ночью не искать. Медленно, покряхтывая, вытащил улитки слухового аппарата, выключил батарейки, улегся на раскладушку и закрыл глаза. Хорошо. Как будто он зачалил свою лайбу в каком-то диком заливе и пошел в каюту. Такая же узенькая койка, такая же близость к Создателю, такой же мир и покой в душе. Если ночью подует ветер, он обязательно проснется – профессиональная привычка, которая в обычной жизни совершенно не нужна. За окном становилось все темнее. Теперь, без слухового аппарата, никаких звуков он не слышал. Заснул Герлоф мгновенно и сразу увидел сон: будто бы он в яркий солнечный полдень сталкивает в воду новенькую, пахнущую смолой и краской шлюпку в залив. И тут он проснулся. Но разбудил его не ветер. Его разбудил настойчивый стук в дверь рыбарни. Юнас Он парил в закате, а под ним шевелилась бездна. Юнас лежал на спине в резиновой лодке, как будто на надувном матрасе. Впрочем, почему «как будто» – это и был матрас. Он лежал, положив ноги на овальную трубку борта, и смотрел на медленно темнеющее небо. Нал горизонтом уже можно различить разгорающиеся звезды. Здесь он свободен. Один в море, как потерпевший кораблекрушение моряк. Хитроумный план сработал. В начале седьмого Юнас сел в машину с Матсом и двоюродными братьями. У взрослых не возникло ни малейших сомнений, что все четверо едут в Кальмар в кино. Как бы не так: Юнас доехал с ними только до кемпинга в Стенвике, чуть ли не в пределах видимости с виллы Клосс. Там ему пришлось вылезти, и Мате вручил ему деньги за билет в кино: – Развлекайся, братишка! Двоюродные братья покивали, поулыбались, Мате подмигнул, и машина укатила. Юнас смотрел вслед, пока они не скрылись из виду, и даже немного дольше. Покачал головой и побрел к мосткам. Там толклись любители вечернего купания. Он сел на камень. Его внимание привлекла девочка примерно его возраста, высокая, с длинными, почти белыми волосами. Она сидела на подстилке с двумя подругами. Левочки болтали о чем-то, смеялись… И она ни разу не посмотрела в его сторону. Ни разу. Словно бы он человек-невидимка. Ну и ладно. Юнас встал и побрел назад. На пляже у виллы Клосс было пусто, ни души. Хорошее место, осталось только найти, чем бы заняться, чтобы время не тянулось так мучительно долго. Искупался. Долго плавал, а потом лежал под вечерним солнцем, пока не обсох. Поискал, не найдется ли чего на пляже. Нашел пару пустых картонных пакетов из-под молока необычного вида. Поднял один – немецкое. Еще раз искупался. Солнце висело уже совсем низко над горизонтом, и вода, как ему показалось, стала прохладнее. Обсох, надел шорты, вытащил из сарая резиновую лодку Катера и надел спаежилет. Можно погрести немного, а когда зайдет солнце, пробраться незаметно в свой флигель и лечь спать. Утром скажет: фильм замечательный. Хороший план. Он постоял на камне, удерживая лодку. Вода в проливе была глянцевой и спокойной. Ни ветерка. Никакой опасности. Хотя он знал – дно круто обрывается в нескольких метрах от берега, так что можно утонуть в двух шагах от спасительной суши. Солнце зашло, и вода стала непрозрачной. Исчезло солнце, исчезло дно. Жутковато, но интересно. Он столкнул лодку и начал грести вдоль берега. Весла маленькие и неудобные, но все же он добрался до места, где рыбаки ставили сети, и поплыл вдоль шестов. Где-то под ним колыхались водоросли, проплывали рыбы, громоздились камни – он, конечно, не видел все это, но чувствовал. Зов глубины. Так он добрался до середины сетей, зачалил лодку за толстый деревянный кол и лег на дно. Загадочная черная бездна под ним, но вода по-прежнему напоминала зеркало. В ней отражалась лодка, сам Юнас, когда он перегнулся через борт, но что делается в пяти сантиметрах под поверхностью – различить невозможно. Юнас улегся поудобнее на дно и наблюдал, как с каждой минутой темнеет небо. В просветах между облаками мерцали белые гвоздики звезд. А они сейчас сидят в кино в Кальмаре, подумал он. Они смотрят фильм, Мате и двоюродные. А он, Юнас, смотрит на звезды над островом. Странно, но зависти он не почувствовал, зависть уступила место покою и необычному чувству парения между морем и небом, почти невесомости. Сюда даже комары не долетали, и ничто не мешало ему наслаждаться новыми и необычными ощущениями. Он закрыл глаза. Все спокойно, все темно. Какой-то странный звук. Он поднял голову. Глухое постукивание, он не только слышал его, но и чувствовал через толстое резиновое дно лодки. То громче, то тише. Катер, довольно большой, судя по звуку. Или баржа. Где-то в темноте завели дизельный мотор. Шум то нарастал, то становился тише. Юнас протер глаза – оказывается, он задремал. Часов у него не было. Луна и звезды исчезли, ночное небо затянуто облаками. Темень, хоть глаз выколи. Он посмотрел на юг, но и там было темно. Если это катер, то почему не горят бортовые и топовые огни? Остров был еще темнее, чем море. Языки суши, окаймляющие залив, казались совершенно черными, если не считать россыпи огоньков в прибрежных дачах. Внезапно донесся смех – вечеринка у взрослых, должно быть, в самом разгаре. Отец, тетя Вероника, дядя Кент и все остальные… сидят на веранде, пьют вино и едят барбекю, с которым возились весь день. Может, стоит переночевать в лодке? Они допьют вино, доедят мясо, вернется машина из Кальмара… а где Юнас? Где Юнас? Кто-нибудь видел Юнаса? И он ни с того ни с сего станет для них самой важной персоной. Куда запропастился Юнас? Ладно, пока можно еще немного погрести. К дальнему концу сети, так далеко он никогда еще не забирался. Он старался грести равномерно и не сильно, чтобы не устать. Ему показалось, что дно лодки стало холодней. Посмотрел на волу – теперь все черно. Если вдруг в лодке появится течь, вряд ли он доплывет до берега, даже в спасательном жилете. У него закружилась голова. Наконец он догреб до последнего кола, удерживающего сеть. Из воды торчал только невысокий толстый пенек – глубина здесь порядочная. Толстые канаты и стальные цепи-растяжки удерживали кол в стоячем положении. Юнас отложил весла. Лодка продолжала скользить. Он ухватился обеими руками за шершавый кол. Ну что ж, раз эту орясину кто-то здесь поставил, значит, в мире есть и другие люди, кроме него. Он не один во Вселенной. Ловцы угря поставили придонную сеть еще в начале лета. Он всмотрелся в черную воду Нет, сети не видно. А может, там уже сидят пойманные угри? В семье Клоссов копченый угорь появлялся на столе довольно часто, но Юнасу он не особенно нравился – слишком жирный. Опять послышалось равномерное тарахтение дизеля. Все-таки лайба? Но по строгим правилам навигации должны быть зажжены опознавательные огни: правый – зеленый, левый – красный, один или несколько, в зависимости от груза, белых топовых. Но никаких огней, сколько он ни крутил головой, видно не было. И опять тишина. Юнас отпустил кол, и лодку тут же подхватило неведомое течение. Кол стал медленно отплывать в сторону. Пока, столбик. Ло встречи. Он взялся было за весла, но раздумал. Зачем грести, если лодка плывет и так? Еще несколько секунд, потом надо возвращаться. Насколько он мог сориентироваться, лодка дрейфовала от берега. Ничего страшного, спасательный жилет на нем. Несколько секунд – и домой. Вгляделся в темноту. От воды начал космами подниматься ночной туман, и если раньше ему казалось, что он что-то все же может различить в темноте, то теперь он просто ничего не видел, кроме белесой мути. Внезапно ему показалось, что где-то у южного мыса скользит что-то большое и темное. Серая тень на воде, длинная и узкая, похожая на доисторическое чудовище. Лох-Несс. Морской змей или гигантский осьминог, поджидающий свою жертву в заливе… Скользит или не скользит? Он зажмурился на секунду и снова открыл глаза. Чудище исчезло. Он взялся за весла. Вдруг очень захотелось домой, но в ночном тумане он не был уверен, куда грести и как далеко он от берега. Где-то далеко мерцали слабые огоньки, но он вовсе не был уверен, что это окна прибрежных домов. В борт плеснула волна. Еще одна. Странно – ни ветерка. Он прислушался и различил ровный шипящий звук, похожий на шум кильватерной струи за кормой. Небо было по-прежнему черным, и в этой темноте он увидел дымный силуэт скользящего прямо на него корабля. И в этот момент огромная луна прорвалась сквозь тучи и осветила весь залив волшебным восковым сиянием. Вода и впрямь стала похожа на серебристую чешую морского змея. Юнас лихорадочно схватился за весла, но было поздно. Корабль навис над ним, как гигантское стальное чудовище. На носу была ясно различима надпись. Белым по черному. «ЭЛИЯ». Запах солярки, глухо постукивающий в чреве дизельный мотор. Никакого столкновения не произошло – его надувная лодчонка была слишком мала. Струей рассекаемой воды лодку прижало к скуле корабля, и он потащил ее за собой. У Юнаса похолодело в животе. Ему стало очень страшно. Лодка быстро набирала воду Холодные струи переливались через надувной борт, похоже, что и дно повреждено, вода уже по колено. Теперь он по-настоящему испугался. С трудом удерживаясь на ногах, встал на колеблющемся резиновом дне и попытался зацепиться за что-нибудь на корабле. На счастье, в руки ему попался причальный канат. Он свисал с корабля, как лиана. Его почему-то забыли выбрать. Юнас вцепился в канат. Лодка тут же ушла из-под ног, закрутилась в воде, как желтый спасательный круг, и нырнула под корабль. Вот и конец надувной игрушке Каспера. Может, еще удастся спасти? Но если он отпустит канат, его тут же затянет под киль, точно так же, как лодку Он висел на канате. Но недолго. Надо что-то делать. Он подергал ногами, как кукла в театре марионеток, и нащупал какой-то выступ на корпусе, на уровне груди. Уперся в этот выступ, из последних сил подтянулся и ухватился за стальную трубку релинга. Прислушался. На корабле ни звука, только негромкое уханье двигателя и плеск волны о борта. Юнас передохнул, еще раз подтянулся и перевалился через релинг. Он стоял босыми ногами на стальной палубе. Замерз, но, во всяком случае, не утонул. Выдохнул и осмотрелся. Где он? Баржа. Не такая большая, как ему показалось из воды. Сетей не видно, но сомнений нет – рыбаки. Запах рыбы и солярки такой, что ошибиться невозможно. Две рубки, похожих на домики, поменьше на носу, побольше – на корме. Между ними – большой люк грузового трюма. Тула, наверное, сваливают улов. Люк на замке. В кормовой рубке слабо светился круглый иллюминатор. Вот и все. Больше никакого света. Юнас удивленно заморгал. Откуда он взялся, этот корабль? Он и раньше видел рыбацкие лайбы в проливе, но они никогда не подходили так близко к берегу. Он постоял у закрытого люка. И что делать дальше? Идти к носу? Или к корме? Или остаться стоять? Обошел приподнятый край грузового люка и двинулся к корме. Там действительно светился какой-то огонек, не так страшно. Он мелкими шагами обогнул люк и увидел что-то круглое и темное. Поначалу показалось – футбольный мяч. Но сразу понял – никакой не мяч. Голова. И шея, и сгорбленные плечи. На палубе лежал человек. Юнас замер. Мужчина в темном комбинезоне. Рядом с большим грузовым люком был еще один люк, четырехугольный, для экипажа. Ноги мужчины так и остались в этом люке, словно он из последних сил хотел выбраться на палубу, но не смог. А теперь он не шевелился. И кажется, не дышал. Лежал неподвижно. И Юнас не шевелился. Он хотел потрогать его ногой, но как раз в эту секунду услышал жалобные стоны. В трюме кто-то стонал. Там были люди, но голоса звучали как-то странно. Мучительные, полузадушенные стоны. Юнас никогда не слышал, чтобы кто-то так стонал. Он замер. Все стихло. Нет, не все – за спиной он услышал чье-то хриплое дыхание. Резко обернулся – на него шел, спотыкаясь, высокий худой парень в джинсах и белой футболке. Голова свесилась набок, глаза пусто поблескивают в темноте. Он шел, как лунатик, чуть не споткнулся о край грузового люка, но удержался. Живой мертвец. Зомби. И тут он заметил Юнаса. Вытянул руки, прохрипел что-то на незнакомом языке и двинулся к нему. Юнас попятился, повернулся, обогнул мертвеца и побежал вдоль релинга. Вода за бортом казалась маслянистой и черной, как чернила. Толкнул по пути узкую стальную дверь в капитанскую рубку – закрыта. И никакой рукоятки. Он попытался просунуть палец и подцепить небрежно приваренный к раме стальной лист – ничего не вышло. Пойман. Сипение слышалось все ближе. Юнас почувствовал, как по ноге потекла теплая жидкость – он обмочился. Одновременно почувствовал, как стальную дверь кто-то сильно толкнул. Изнутри. Дверь скрипнула и отворилась – так решительно, что Юнас отскочил от двери, присел, прижался к обшивке рубки и сжался в комочек. Еще один зомби? Будь что будет. Из рубки показался кожаный сапог, потом нога в джинсах и поднятые руки. Руки эти сжимали топор. Тоже молодой, худощавый парень, наголо бритый. Он, похоже, не заметил Юнаса – того прикрыла открывшаяся дверь. Парень взмахнул топором. Лезвие на длинном топорище сверкнуло в лунном свете и вонзилось в грудь зомби. Тот упал совсем рядом с Юнасом, но тут же попытался встать. Еще удар топором. Третий, четвертый. Наконец тело в залитой кровью белой рубашке застыло неподвижно. И тут убийца заметил Юнаса. Взгляды их встретились, и Юнас сразу понял, что он уже видел этого человека, эти беспокойно мигающие глаза, напряженную физиономию. Точно, он видел этого человека. Но в глазах парня не было узнавания. В них вообще ничего не было, кроме страха. – Ты еще кто такой? – Он схватил Юнаса за плечо. Юнас открыл рот, но не смог выдавить ни слова. – Кто ты такой? – повторил парень. – А где этот… шведский американец? Арон? Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/uhan-teorin/prizrak-kurgana/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Сноски 1 Ин, 11:44. 2 Ин, 11:39. 3 Здесь и далее – стихотворные переводы С. Штерна. 4 Космо (собственно, «космополитан») – коктейль, в который входят апельсиновый ликер куантро, лимонная водка, клюквенный сок и лайм. 5 Космо (собственно, «космополитан») – коктейль, в который входят апельсиновый ликер куантро, лимонная водка, клюквенный сок и лайм. 6 Шведская хороводная песня – все встают в круг, прыгают и жестикулируют, изображая лягушат. 7 «Птичка» – самая высокая часть моста, предназначенная для прохода крупнотоннажных судов. 8 Лидере Цорн (1860–1920), Карл Ларссон (1853–1919) – известные шведские художники. 9 Фарста – район Большого Стокгольма. 10 Калопс – тушеная говядина с морковью и приправами. 11 S/S, Steam Ship (англ.) – пароход. Современные корабли обозначаются аббревиатурой M/S – Motor Ship.