Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Семь жизней. Роман Сергей Корнев Жизнь человека – всё равно что отрезок из пункта А в пункт Б. Роддом – кладбище. Шоссе из ниоткуда в никуда… В романе Сергея Корнева «Семь жизней» семь таких отрезков по воле случая пересеклись в одной точке. Эта точка – таинственный маленький домик, спрятанный в лесу возле шоссе между городом А. и городом Б. Семь жизней – семь вариантов одной истории, ведь каждый видел лишь часть правды.Только 18+, откровенные сцены, ненормативная лексика. Книга содержит нецензурную брань. Семь жизней Роман Сергей Корнев Фото на обложке Сергей Корнев Макет обложки Canva © Сергей Корнев, 2019 ISBN 978-5-4483-0447-7 Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero Жизнь первая. Алик Алик смог подняться с постели только к одиннадцати. Жутко болела голова, мутило, во рту словно нагадил кто-то, да и вообще самочувствие было хуже некуда. Так всегда после концерта. И вчерашний не исключение. Тяжела жизнь музыканта, особенно хренового… Группа выступила ужасно – угарные кривые риффы, пьяный и пошлый выпендрёж – вот и всё, чем они могли «похвастаться». Он и сам налажал так, что и вспомнить стыдно… Естественно, настроение после концерта упало до нуля и его нужно было как-то поднимать. Подняли алкоголем. Как всегда. И как всегда чересчур. Сегодня же в планах стояло поехать к другу на дачу. Планы такие планы… Конечно, можно позвонить и отменить, но… Но сколько можно отменять? Уже и неудобно… Доотменялся до того, что последний раз виделись ещё до Нового года. Зима закончилась, а весной в городе пересечься почти нереально. Весной друг всегда на даче. А почему – Бог знает. Странный он человек. Алик скрипя сердце собрался, выпил бокал крепкого чая и вышел из дома. Бездумно, точно на автомате, сел в маршрутку и доехал до окраины большого города А., туда, где проходило шоссе в сторону небольшого города Б. Дача друга находилась приблизительно посередине между двумя городами. А это пилить километров пятьдесят. Но Алику не привыкать, не в первый раз. Он знал толк в автостопе. Только так и передвигался вне города, за исключением железной дороги, конечно. Мимо на бешеной скорости пролетели две иномарки, за ними важно пропылил джип. Не остановился и задрипанный «уазик». Зато сразу следом ехала замызганная до безобразия белая «шестерка». Алику везло на народные автомобили – эти не брезговали «подкинуть» человечка. Чаще всего за рулём были работяги или деревенские мужики, грубые вообще-то люди, но вот чтобы проехать мимо, да еще в неласковую погоду, – на такое они не способны. Чутьё не обмануло Алика и на этот раз. Водила, толстый мужик с ехидным взглядом, посмотрев на Аликовы длинные волосы, съязвил: – У-у, какой лохматый!.. Далёко собрался? Я только до Брехаловки могу подбросить. Тебе куда надо-то? – Мне в Красный Восход, – тихо ответил Алик. Похмелье мешало даже говорить нормально. – А-а!.. Ну садись. От Брехаловки туда пешком дотяпаешь! Ехать Алику было трудно. Поначалу к горлу подкатывал ком тошноты, приходилось сдерживаться, чтобы не блевануть прямо в салоне. Но, слава Богу, организм немного пообвыкся и сильная тошнота отступила, стало терпимо. Может быть, кстати, на организм подействовали внешние факторы. За окном серьёзно портилась погода, наползали пугающие чернотой тучи, готовилась самая настоящая весенняя гроза. Попасть под ливень – не самая приятная перспектива. Одна мысль об этом заставляет приободриться. Бррр! Очень бы этого не хотелось: на даче хорошо отдыхать, когда тепло, сухо, солнышко светит. Не лучше ли вернуться назад, в город, пока не поздно?.. – Вишь, как нахмурилось, – прервал тишину водила, – сейчас вольёт, похоже… Что, мля, за весна! То жара, то холод, то дожди зарядят, как осенью!.. Того и гляди, зима по новой начнётся, и снег пойдёт! Раньше так не было. Раньше всё своим чередом. Испортили всю природу нахрен, к чертям собачьим!.. Кто испортил природу, Алик не догнал, но всё ж таки вяло откликнулся: – Да… Водила отчего-то с нескрываемым негодованием посмотрел на него и предпочёл не развивать эту тему дальше. По стёклам тяжёлыми каплями ударил дождь. Небо вконец помрачнело и мраком этим нависло над унылой дорогой. Сидеть в сухой и тёплой машине было очень уютно, когда вовне начиналось что-то такое одновременно угрожающее и торжественное. И страсть как не хотелось думать, что машину скоро придётся покинуть. У Алика от этой мысли даже мурашки пошли по телу. Там, вовне, уже вовсю хлестал ливень. Вода сильнейшим потоком навалилась на лобовое стекло, и дворники с трудом управлялись с ней. – Во, влил, мля!.. – не выдержал водила. – Да… – отозвался Алик. – Вот тебе и «да»! Как пойдёшь-то? «Да», мля! Злой какой-то был мужик этот. Вот и сейчас: как бы и посочувствовал вроде, но через нескрываемое негодование, сквозь еле управляемую злобу. Довели русского мужика. Нет любви в нём. И радости нет. – Не знаю… – ответил Алик, как можно доброжелательнее взглянув в ехидные, бегающие и сверкающие гневом глаза водилы. Тот, сам сделавшись мрачнее тучи, уставился на дорогу. Дождь лил, не переставая, но небо совсем не светлело. Скорее наоборот, стало еще более тёмным. Казалось, что наступил поздний вечер, и что ночь вот-вот и накроет весь этот тонущий в воде пейзаж своей окончательной тьмой. Всё это так убаюкало Алика, и он так крепко задумался, беспамятно погрузился куда-то вглубь себя, что не заметил, как невдалеке показался поворот на Брехаловку. – Всё, приехали! – сообщил водила. – В магазин, что ли, зайди пока… А то промокнешь… – сжалился он. – Переждёшь… Может, успокоится… – Да ладно. Дойду, а там обсохну. – Ну смотри. Как знаешь… Повернув, тот всё-таки заботливо остановился прямо у магазина. Но это не спасло. Одежда промокла в секунду, тяжело и липко повиснув на теле. Алик даже не успел опомниться, добежать до магазина, хотя тот находился в нескольких метрах от шоссе. Выругавшись, он забежал в магазин и, выпучив глаза, словно загипнотизированный, уставился на полки с продуктами. – Молодой человек, вам что-нибудь отпустить? – вежливо и игриво поинтересовалась пожилая продавщица. – А?.. – Алик перевёл на неё свой потерянный взгляд и, чуть подумав, пробормотал: – Да… да, конечно… Он купил три двухлитровые баклажки пива для посиделки с другом и бутылку минералки, чтобы хоть как-то заглушить похмельный сушняк. Запихав всё в рюкзак, с опасением глянул в окно. Опасения подтвердились, и пусть дождь, казалось, самую малость стих, сути это не меняло – время для поездки на природу выбрано очень неудачно. «И чего меня приспичило сегодня-то переться сюда?» – с горечью подумал Алик и, потоптавшись нерешительно у двери, вышел из магазина. Дождь действительно несколько поуспокоился. Капли были частыми, но мелкими. Алик, поудобнее взвалив изрядно потяжелевший рюкзак, так же тяжело вздохнул, опять вспомнив при этом недобрыми словами себя и своего друга, и торопливо направился по шоссе к дачам, которые серыми крышами виднелись впереди. На полпути ливень зашёлся с новой силой, да ещё поднялся такой холодный и сильный ветер, что просто кошмар. Грела только одна мысль: когда-нибудь это всё закончится, можно будет снять мокрую одежду, надеть сухую или вообще ничего не надевать, а закутаться в плед – и потихоньку, смакуя, пить припасённое пивко. Алик вынул мобильник и посмотрел на время. Тринадцать ноль ноль. До дач оставалось идти ещё где-то километр. Примерно десять-пятнадцать минут, ну двадцать, если совсем уж еле-еле. В общем, можно потерпеть. Не сахарный. Затянув гнусаво, себе под нос, «Сибирь» группы «Пилот», Алик прибавил шаг. – …В Сибииирь ехал, на-на-на-нааа!.. И вдруг его взгляд остановился на той стороне дороги. Там, на краю леса, в гуще деревьев, стоял маленький домик. Явно не жилой. Эдакая времянка для путников. Только обычно делают беседки, лавочки, столики рядом с симпатичными пеньками. А это был домик. Маленький, красивенький домик. И очень притягательный в такую погоду. Столь притягательный, что аж сердце возрадовалось, а ноги сами понесли к нему. Алик перебежал дорогу и что есть мочи устремился в лес. «Посижу, покурю, пережду полчасика», – решил он. Да и к тому же интересно стало. Раз пять ездил к другу на его дачу, а домика этого не замечал. Забежав на крылечко, он сбросил рюкзак, достал сигарету и тут же с наслаждением закурил. Неожиданно дверь распахнулась, и на крылечко выскочил человек. Это был парень лет двадцати с небольшим, худой, темноволосый, весь такой красивый, одетый стильно, по моде и со вкусом. Алик от неожиданности опешил и чуть не выронил слегка зажатую в губах сигарету. А парень удивлённо заморгал глазками с какими-то девчачьими ресницами и, улыбаясь, сказал: – Ты третьим будешь. – В смысле? – не понял Алик. – Да мы тут вдвоём прячемся! – пояснил парень и, кивнув на неутихающий дождь, помрачнел: – Задолбал, блин!.. Когда же он перестанет? Льёт и льёт… Ещё вон ветер какой-то поднялся, мать его!.. И он решительно протянул руку: – Кирилл. Алик выкинул окурок и ответил с рукопожатием: – Алик. – Ну, давай, проходи к нам. Будем втроём ждать, когда этот проклятый дождь закончится, – Кирилл снова улыбнулся, уважительно приглашая Алика войти внутрь. В центре маленькой комнатки, занимая весь её центр, стоял стол с грубо отёсанными досками. Вокруг него располагались лавки. Сверху, над столом, висела керосиновая лампа на крючке, вбитом в потолок. Крохотное окошко, смотревшее на шоссе, слабо освещало некоторую часть стола. В углах стоял полумрак. За столом сидел ещё один парень. Маленький, пухленький, рыжеволосый, с жиденькой бесцветной бородкой. На вид ему также было лет двадцать. Его некрасивое и какое-то капризное лицо выражало беспокойство. – Знакомься, – сказал ему Кирилл, – Это Алик. Парень, нехотя выдавив из себя улыбку, кивнул и подал руку: – Артём. Все уселись за стол, с некоторым напряжением поглядывая друг на друга. Дождь меж тем не только не переставал, но и даже малой надежды на то, что когда-нибудь перестанет, не проявлял. Сквозь щели в окошке на подоконник проникала вода и капала на пол. Тревожно завывал ветер. Было как-то тоскливо и совсем не комфортно. Артём достал плеер и надел наушники. Кирилл уставился в окно, в которое ничего нельзя было рассмотреть, всё застилали мощные капли дождя. А Алик ёжился от холода в сырой одежде, пока не решился достать из рюкзака сухой спортивный костюм, взятый специально для дачи. Выложив на стол пиво, он стал переодеваться: мокрые джинсы, свитер, куртку и носки развесил на одной лавке, а сам с ногами забрался на другую. Управившись, взял мобильник, думая позвонить другу, предупредить, что вынужден задержаться из-за дождя. Заметив это, Кирилл грустно произнёс: – Бесполезно. Здесь сеть не берёт. Артём вон даже на дорогу поднимался, всё равно не дозвонился. Да, действительно. Дисплей красноречиво показывал «НЕТ СЕТИ». – Ну ё-моё!.. – расстроился Алик. Кирилл взглянул на часы: – Полвторого. Я здесь уже час сижу. Ещё полчаса, и надо валить отсюда по-любому. – А как вы сюда попали? – спросил его Алик. – Или вы местные? – Да нет. Я из А. Работаю здесь по выходным, на базе отдыха «Буревестник». С пятницы по воскресенье. Просто сегодня пораньше появилась возможность уехать. Чуть-чуть не дошёл до Брехаловки. Теперь автобус через час, а потом только в семь. А он… – Кирилл кивнул в сторону Артема – …в соседний с «Буревестником» лагерь пёрся. Сам никогда здесь не был, дорогу не знает, встретить его никто не догадался, он, короче, и заплутал. Под дождь тоже попал. Как он домик этот нашёл, не знаю. Я сам в первый раз его увидел, построили, наверное, недавно. – Понятно, а я в Красный Восход ехал, на дачу, – поделился Алик, – До Брехаловки довезли, а дальше пешком, думал, дойду. Промок весь до нитки. Иду, ветер в харю, смотрю – домик стоит!.. Я быстрей сюда, конечно. – А тут мы уже такие сидим! – засмеялся Кирилл и указал на пиво, стоявшее на столе: – Отдохнуть собрался? – Да. С другом. Это у него дача в Красном Восходе. Он всё звал, звал меня… Ну а я вот выбрал день неудачный. Вчера набухался после концерта, на утро башка гудела. Но деваться некуда, решил поехать всё же на свою голову. – Да ладно, доберёшься ещё, отдохнёшь!.. – вздохнул Кирилл. – А ты чё? Музыкант? – Чуть-чуть, – ухмыльнулся Алик. – В группе играешь? – Да. – Чё за группа? – Ты не слышал, наверное… «Радиоактивный Дождь». По трэш-панку рубимся. – На афише видел. Не, я панк не очень… Вообще рок не нравится. Есть, группы, конечно, хорошие: «Звери» были, «Братья Гримм», да, кстати, иногда Шнура могу послушать… – Кирилл безнадёжно посмотрел в окно. – Да, дождь… Дождь, блин, не перестаёт… «Сука, попса галимая», – подумал Алик и, достав сигарету, закурил. – Я клубную музыку люблю, – сказал Кирилл и тоже закурил. – Да это музыка разве? – Алик обиженно и разочарованно уставился на тонкие пальцы своего гламурного собеседника, сжимавшие пачку модных сигарет. Клубы табачного дыма заполнили комнату, причудливо переливаясь в тусклом свете окошка. А на улице усилился ветер. Его порывы резко и настойчиво колотили по крыше, заставляя её время от времени то дрожать, то стонать. – Конечно, музыка. Хорошим ди-джеем стать сложнее, чем на гитаре научиться играть, – с готовностью пояснил Кирилл. «Да уж, конечно!» – парировал мысленно Алик, но вслух предпочёл просто промолчать. Тут Артём, ранее сидевший беззвучно и подчёркнуто дисциплинировано, точно прилежный ученик, несправедливо наказанный учительницей и из-за этого шибко обиженный, встал, отложив свой плеер, и вышел из комнаты на крыльцо. Внутрь ворвалась обдающая холодом свежесть. В ней ощущалась какая-то безысходность. От этого Алику нестерпимо захотелось домой, в свою провонявшую перегаром квартиру. Вот уже месяц его мать беспробудно пила, почти каждую ночь приводя новых мужиков, своих собутыльников. В такие дни он всегда старался улизнуть из дома, переночевать у кого-нибудь из бесчисленных приятелей. Но иногда не удавалось и спать было невозможно, слыша пьяные сладострастные вздохи матери за стеной. Раньше казалось, что это всё из-за того, что нет отца, что если он был бы, то ничего этого не было бы. Теперь же другие мысли, на многое глаза открылись. Сам взрослый уже, понял, как дети делаются… За свои неполные двадцать пять отца он так ни разу и не видел. Порой становилось невыносимо тяжело, хотелось раз и навсегда порвать с этим миром, этой жизнью… И сам одно время стал не слабо налегать на «синьку», но спасла музыка. Она дала ему свой мир, свою жизнь. Она дала ему новых друзей, новое какое-никакое воспитание. Она дала ему, наконец, работу. Неденежную, но интересную и без напрягов. И только дом по-прежнему мешал ему жить. Он стеснялся, боялся, а порой и ненавидел его, однако сейчас даже такой дом отчего-то показался родным и уютным… Уже и к другу на дачу перехотелось идти. Вернулся Артём и скорбным голосом поведал: – Там ветер деревья, как прутья, гнёт. – А ливень кончился? – спросил Кирилл. – Нет, идёт. Правда, не такой сильный. Что будем делать? Надо как-то выбираться отсюда. Кирилл нервно посмотрел на часы: – На автобус до А., похоже, опоздали. – Пойдём на шоссе, поголосуем, кто-нибудь посадит, – предложил Алик. Артём с Кириллом охотно согласились. Алик быстро запихал пиво и свою мокрую одежду обратно в рюкзак. Потом они вышли на крыльцо и сразу увидели, как по шоссе проехал автобус на А. Помчались к дороге. Алик начал голосовать. В другую сторону, в сторону города Б. проехала старенькая, дряхлая «копейка». Грязно-серого цвета, со ржавчиной по бокам, эта доисторическая железная кляча в данных обстоятельствах – в беспросветной серости, среди бесконечной грязи и будто в прошлом веке, потому что русская деревня всегда отстаёт во времени – выглядела как нельзя кстати, как самое то, родное и спасительное. Но, увы, в этот день «родное и спасительное» выбрало другой курс. А в сторону города А. ничего не двигалось. Ураганный ветер поднимал с обочины бумагу, обрывки газет, пустые пластиковые бутылки, прочий мусор, высоко над дорогой зависал и со страшной силой бросал всё это далеко на другую сторону. Парни застегнулись потуже и, сгорбившись, ждали. Наконец, показалась машина. Но она, посигналив, пролетела мимо. Затем проехала навороченная иномарка. Следом за ней фура. Потом ещё две машины. Когда не остановился «уазик», проехавший спустя много времени, Алик сказал: – Давайте кто-нибудь другой голосуйте. У меня, наверное, вид не дипломатичный. Начал «голосовать» Кирилл. Сначала проехала маршрутка, забитая людьми битком. Потом два джипа. Эти никогда не останавливаются. Дальше ехала «буханочка», но смысла не было – «скорая помощь». Кирилл, весь промокший, запаниковал: – Надо такси вызывать!.. – Да кто сюда поедет?.. – отозвался Алик. А Артём, то и дело нажимавший кнопки мобильника, отрезал: – Сеть не берёт. – Пошли в домик, – пробурчал Алик и спустился с дороги. Остальные обречённо последовали за ним. Кирилл по дороге поскользнулся и упал, испачкав свои стильные брюки. Дождь, пожалуй, спал ещё немного. Зато ветер хлыстал немилосердно. Небо смотрело вниз с какой-то ненавистью. Ненавистью с примесью печали и неудержимого высокомерия. Парни забежали в домик и с непонятной надеждой облепили окно. Но тут же непонятная надежда ушла, и вполне понятное отчаяние охватило каждого. Первым опомнился Алик. – Уедем, – подбодрил он всех и себя в первую очередь. – В семь автобус. В семь уедем. Кирилл скривил свой не по-мужски миловидный ротик. Артём, вздохнув, посмотрел куда-то в потолок. Но оба не проронили ни слова. – Уедем, – повторил Алик. – В семь по-любому уедем. Парни оторвались от окна и снова все уселись за стол. Молча и неподвижно смотрели на мрачные бревенчатые стены. Крыша скрипела, как бы напевая какой-то мотив. То басом, а то и фальцетом. Если бы дома могли говорить, то, наверное, что-нибудь да сказал бы им этот домик. Лил дождь, выл ветер, а домик только поскрипывал. Домик спал. Да и кто бы из этих парней, сидящих за столом, не заснул бы в такую погоду в своих уютных норках в городе А. Лил дождь, выл ветер, а они уткнулись отрешёнными взглядами в стены и молчали. Не то время, не то место, чтобы спать. Не то время, не то место, чтобы говорить. Алик снял промокший теперь уже и спортивный костюм, отжал немного и бросил его на лавку. Затем достал из рюкзака свою прежнюю одежду и разложил её рядом. Вместе со шмотьём вынулось и пиво, так как мешалось, слишком много места занимало. «Похоже, отдых на даче обломился, – подумалось Алику. – Но не пропадать же добру?». Поставив баклажки на стол, он нарочито весело предложил: – Может, по пиву? Будет веселее ждать. – Давай, – ответил Кирилл, – только я эту бодягу пить не могу. – Ну извини, больше ничего нет. Ты как, Артём? – Нормально, – буркнул тот. Ну что же, делать нечего – стали они пить пиво. Стаканчиков не было, пустили баклажку по кругу. Алик пил жадно. Кирилл пил мелкими глотками. А Артём пил больше всех. Хмель приятно разливался по телу. Прошло не так уж много времени, а искусственная весёлость уже вовсю бурлила в крови. Спиртное пошло в охотку и потреблялось хватко, даже деловито как-то – без смакования, разговоров лишних, перекуров и перерывов. Быстро выпив первую баклажку, открыли другую. Но перед тем Кирилл, как и Алик, снял с себя мокрую одежду и развесил её на лавке. Расчёт, конечно, был на то, что она хоть немного подсохнет до вечера. Общему примеру позже последовал и Артём. Парни, голые и весёлые, принялись за вторую баклажку. Вдруг на крыльце послышались шаги, и в комнату ввалился мужик. В каком-то то ли рыбацком, то ли пастушьем плаще, в заляпанных грязью старых солдатских сапогах. К тому же «под градусом» существенно. В общем, смотрелся весьма недобрым гостем, да и сам визит его выглядел весьма недобро. Он застыл полумёртвым истуканом в дверях, ошалело выпучив глаза. С плаща на пол стекала вода. Кирилл испуганно вскочил с лавки. Артём виновато отстранил от себя баклажку с пивом. Алик же, сидя спиной к двери, сначала ничего не понял, а потом, повернув голову, замер с открытым ртом. Наконец, незнакомец как бы ожил и достаточно трезво произнёс: – Не помешал? Парни в нерешительности промолчали, и мужик продолжил: – На улице светопреставление началось!.. Я обожду здесь чуток… Вы не против?.. Ну, они-то, может, и были против, да разве это их домик, чтоб не разрешить человеку скрыться от непогоды? По виду этого человека не трудно было догадаться, что там, за дверью, ничуть не стало лучше, видимо, только хуже. Короче, они поплотнее сгребли свою мокрую одежду, чтобы он мог сесть. Мужик, сняв плащ и небрежно бросив его в угол, сел. От его изрядно помятого, страшного, но вполне человеческого лица с морщинистым лбом, выцветшими глазами, носом-картошкой, небритыми щеками, безгубым ртом и тупым подбородком, несло нечеловеческим унынием. Или он специально придал ему такое выражение, заметив на столе пиво. Приподнятое было настроение у Алика уже успело испортиться. Артём же, невозмутимо отхлебнув из баклажки, передал её Кириллу. Тот взял, но пить не стал. – Может, и я с вами выпью, ребята? – спросил мужик и, не ожидая ответа, полез в сумку, висевшую у него через плечо. На столе появились початая бутылка дешёвой водки, кусок хлеба, небрежно нарезанные кусочки ветчины и несколько испачканных в хлебе яиц. «Ну, блин, началось!..» – подумал Алик. Кирилл по-женски закатил глаза, а капризное лицо Артёма стало ещё капризнее. Мужик же, невозмутимо посмотрев на стол, спохватился и достал из сумки ещё и пластиковые стаканчики. Довольный, объявил: – Чистые. – Мы не будем водку, у нас пиво есть, – заявил Кирилл. – Ну и ладно, – усмехнулся тот, – пейте пиво, а я буду водочку. Возьмите стаканчики. Чё вы из горла-то? Пришлось повиноваться. Алик взял три стаканчика, умышленно не проверяя их чистоту, и передал их Кириллу. Тот разлил пиво. Мужик налил себе водки. – За знакомство, – сказал он и выпил. Не дрогнув ни единым мускулом на лице, точно выпитое было обычной водой, произнёс: – Меня звать Владимир Петрович. Можно Петрович. Или просто Вова. – Уж лучше Петрович, – обмолвился Кирилл и тоже выпил. За ним последовали и Алик с Артёмом. Пиво показалось настолько отвратительным, что Алика чуть не стошнило. Он отвернулся к окну и застыл с кислой рожей. «Вот попал, блин», – влезла в голову унылая мысль и заслонила собой всё доброе и светлое, что в ней было. Ветер дул в щели окошка так свирепо, что от сквозняка стало зябко. С приходом Петровича согревший ранее хмель улетучился. Алик посмотрел на парней. Кирилл тоже мёрз. Это как-то даже порадовало. Не понравился он ему. Ему вообще глубоко противны были все эти гламурные пидорки: узкие джинсики, модные рубашечки, модельные причёсочки… Очень редко доводилось общаться с такими людьми, потому что они жили не в его мире. Он никого из них никогда не впустил бы в свой мир. А вот на Артёма смотрелось с огромным сожалением. Хороший вроде парень из-за своей робости, что ли, и какой-то несамостоятельности попал в плохую историю. Сидит тут совсем потерянный. Дома волнуются, а он им даже позвонить не может. «Ладно, попал так попал, надо как-то пережить это…» – решил Алик. – Что-то вы совсем хмурые стали? Холодно голышом сидеть? – спросил Петрович, прожёвывая свою ветчину. – Не жарко, – откликнулся Кирилл, сморщившись. Петрович усмехнулся: – Видимо, рано мы весну почуяли!.. Вон как завывает! Давайте я вам в пиво водочки чуть-чуть подолью? Всё посогреетесь немного, а? – Да не будем мы твою водку! – рассердился Кирилл и с надеждой потрогал свою одежду. Но та, естественно, не высохла, и тем повергла хозяина в отчаяние. Кирилл, надув губы, проворчал: – Я вообще больше пить не буду. – А я буду, – притворно бодро, больше для некоего уязвления Кирилла, чем для Петровича, сказал Алик, – наливай, отец, свою водку!.. Придвинув к Петровичу свой стаканчик, бросил вопросительный взгляд на Артёма. Тот молчал. Тогда Алик напрямую предложил ему: – Ты будешь ёрш? Давай согреемся. Одежда теперь не скоро высохнет. – Буду, – сразу согласился Артём. Алик придвинул к Петровичу второй стаканчик и сказал: – Только немножко. – Да я пять капель… – Знаю я ваши пять капель!.. Вам и сто грамм, как пять капель. Немножко – это совсем чуть-чуть. Понял? – Понял, – обиделся Петрович и налил в один стакан где-то четверть, а в другой немного не доходя до этого. – Ну сказал же – немножко! – гневно выдохнул Алик. – Да я и налил пять капель… – Ладно, хрен с тобой… Кирилл, давай сюда пиво!.. Кирилл передал баклажку. Алик налил пиво в стаканы до краёв. Понюхал. – Гадость, блин… – А вы, нате вот, закусите, – Петрович заботливо пододвинул к ним поближе свою еду. – И подождите меня, я себе тоже налью. – Ну а как же ты себе не нальёшь? Ждём. Петрович налил себе и торжественно изрёк тост: – За вас, ребята! За молодёжь!.. Выпили. «Ёрш» оказался слишком крепким, чтоб его не закусить. Алик взял кусок хлеба с ветчиной. – Не отравлюсь? – Нет. Хорошая. Берите, берите, ешьте, – засуетился Петрович, очищая яйцо. Артём взял только кусок хлеба, но есть его принялся с невероятным аппетитом. Это не прошло мимо пьяных, но внимательных Петровичевых глаз. – У-у, да ты голодный!.. Давай, бери ветчинку, яички!.. Ешь, ешь… – Нет, это я не буду, – сказал Артём. – Сейчас идёт пост. Я пощусь. Петрович завис, но потом затараторил: – А, это ты в Бога веруешь? В церкви служишь? То-то, я смотрю, у тебя бородка какая-то такая… как у этих, у дьячков… ну, которые на попов учатся!.. Или ты уж, может, выучился? – Никакой я не дьячок. И учусь я в пединституте, – неожиданно громко выпалил Артём. – Мало ли какая у меня бородка!.. – Так ты не служишь в церкви? А чего ж тогда посты какие-то? – не унимался Петрович. – Просто я православный христианин. В церкви я не служу, но посты соблюдаю. – Я тоже православный, – выпрямился Петрович. – Но в церковь, наверное, не ходишь, не молишься и посты не соблюдаешь? – Ну и что? Бог у меня в душе!.. – Да ты не знаешь, что такое православная вера! Для этого надо в церковь ходить, а не водку пить. – Да, я в церковь не хожу. Но в душе в Бога верю. А посты – это всё показное. Ты думаешь, тебя за это Бог в рай возьмёт? – Этого я не знаю. Чтоб в рай попасть, надо соблюдать заповеди, жить праведно, в церковь ходить, исповедоваться, причащаться. Много чего надо делать. – Это попы выдумали, чтобы деньги с народа собирать и жить легко. А что они, попы-то, праведно живут? Знаю я, какие они праведные!.. Вино тоже пьют, будь здоров. – Каждый за себя должен отвечать, – устало ответил Артём и, встав, подошёл к окну. – Зря ты на парня наехал, отец, – укорил Петровича Алик, – это его дело. Хочет поститься – пусть постится. А про попов тебе советская власть напела. – Да я не наезжал… Я так… А что ты против советской власти имеешь? При ней хорошо жили. Не то, что сейчас. – И сейчас не живём, и тогда не жили. Дерьмо – твоя советская власть. Мозги она тебе запудрила. Так, что человек, который тебе в сыновья годится, вере предков наших тебя учит. По идее ты его должен учить. А чему ты можешь научить? Вон каким тебя сделала советская власть!.. – Это меня нынешняя власть таким сделала! – вспылил Петрович. – Думаешь, я всегда таким был. Я работал честно, деньги на книжку собирал. Я книжки читал. Я в кино ходил. Я футбол по телевизору смотрел. Я пил только по праздникам. Идея была у людей, уверенность в завтрашнем дне была. А потом всё забрали и ничего не дали взамен. Деньги на книжке сгорели. Работать честно нельзя, ничего не заработаешь. Кто успел, тот и съел. На людей насрать нынешней власти. Нах** мне теперь книжки её, кино её, футбол её!.. А научить я вас могу жизни. Главное правило – каждый за себя. Вы никому не нужны. Нужно непременно стать подлецом, чтобы закрепиться в этой жизни. Или вы станете такими же, как я, со временем. – Не станем, – вмешался Кирилл, – ты не смог со своими старыми взглядами приспособиться к новой жизни. Сейчас никто о тебе не позаботится, если ты сам о себе не позаботишься. К примеру, я о себе позабочусь, поверь мне. Завтра меня не пугает. – А если завтра война? Или полетит власть твоя к чертям собачим? Ты и тогда будешь таким уверенным? – Войны не будет, – отрезал Кирилл и вздрогнул. За окном с пронзительным треском ветер повалил сухое дерево. Крыша домика застонала пуще прежнего. Дверь распахнулась, и в комнату ввалился обжигающий вихрь из капель дождя, холодного воздуха и невыразимой тоски. Алик бросился закрывать её. – Ветер, – сказал Кирилл с облегчением. – Да это уже не ветер, – Артём, стоявший у окна, не разделил его оптимизма, – это похоже на ураган. Сколько времени? Кирилл, щурясь в темноте, поднёс часы поближе к лицу: – Пять. Думаешь, до семи уляжется? – Не знаю… – Да стихнет, конечно, – беззаботно вставил Петрович. – Я так думаю… Алик подошёл к столу и налил себе пива. – Будет кто ещё? На этот раз, кроме Артёма, выпить изъявил желание и «уязвленный» Кирилл. Выпили. Ещё налили. Ещё выпили. Петрович сильно захмелел. Он совсем немного не допил свою водку. Алик, посмотрев на него с печальным отвращением, сказал ему: – Тебе надо, отец, проспаться. Петрович послушно встал и, расстелив свой плащ на полу, лёг. – Не обижайтесь на меня, ребята, – пробормотал он еле слышно. «Да пошёл ты! – выругался про себя Алик и добавил: – На тебя обижаться даже противно… грешно!». «Ёрш» же всё-таки сделал своё дело – ребята снова согрелись. На радостях открыли и третью баклажку. Алик, глядя на Артёма, мотнул головой в сторону Петровичевой бутылки с остатками водки. Мол, будешь? Артём виновато-пьяными глазами медленно моргнул. Мол, буду. Неожиданно и Кирилл позавидовал и пододвинул к Алику свой стакан. – Мне тоже налейте этой дряни… – попросил он. Алик ухмыльнулся так, как ухмыляются в голливудских фильмах герои-победители, мол, «ну что я тебе говорил, сынок?» – и победоносно разлил водку в три стакана. Вышло ровно по пять капель. Добавил пиво и с лёгкой иронией провозгласил тост: – За отцов. Чокнулись, выпили. – Мой отец миллион заработал не то, что этот Вован Петрович, – похвастался Кирилл. – И я заработаю. – А зачем он тебе, миллион-то? – равнодушно поинтересовался Алик, аппетитно закусывая пиво ветчиной. – Как зачем? Зачем всем миллион? Чтобы жить достойной жизнью. – Кто достойно живёт, тот и без миллиона достойно живёт, – вмешался Артём. – Это кто же? – Да много святых людей было. – Так я же не святой, – засмеялся Кирилл. – Я пожить хочу! Артём затруднился что-либо на это ответить, но многозначительно вздохнул. Было видно, что он больше не хотел разговаривать на эту тему. – А у меня нет отца, – загрустил Алик. – У меня тоже, – отозвался Артём. За окном повалил снег. Кирилл с тревогой посмотрел на часы: – Без пяти шесть… Как вы думаете, снег для нас хорошо или плохо? – А ветер стих хоть немножко? – чуть слышно, почти шёпотом спросил Артём. Крупные хлопья мокрой снежной массы со страшной силой резкими и частыми порывами били в стёкла окошка, облепляя рамы, так что в маленькие прогалы уже ничего нельзя было рассмотреть. В комнате стало совершенно темно. – Не стих, – жёстко ответил Алик и, встав ногами на лавку, потянулся к керосиновой лампе. Немного покачал её и – о счастье! – услышал, как бултыхается горючее. Достал зажигалку и зажёг фитиль. Тускло-жёлтый полумёртвый свет озарил комнату, загнав победившую было тьму обратно в углы, в каких она пребывала ещё пару часов назад. Только теперь, там, в углах, она выглядела наиболее зловеще. – Ты прямо волшебник! – воскликнул Кирилл. – Вот так бы взять, чиркнуть зажигалкой и в один миг оказаться дома или хотя бы в городе, или хотя бы в автобусе, который едет в город. Кстати, насчет автобуса. Если хотим уехать, то надо двигать отсюда. Скоро семь. Будем сидеть да выжидать, так тут и останемся. Он стал торопливо одеваться. Артём тоже спохватился. У Алика одежда была не такая, как у парней, мокрая, холодная и от этого противная: куртка, свитер и джинсы в отличие от спортивного костюма выглядели немного подсохшими. Но это как-то совсем не порадовало. – Может, ещё по пиву на дорожку и пойдём? – предложил он и, не дожидаясь, оформил до краёв в каждый стакан. – За домик. Кирилл, брезгливо одёрнув свою одежду, просиял: – За домик, будь он неладен. – За домик, что приютил нас, – поддержал Артём. Алик залпом выпил своё пиво и, одеваясь, сказал: – Надо будет сюда приехать в более благоприятную погоду. Впечатление какое-то нехорошее о домике осталось. А жаль, хороший домик-то. – Одевайся скорей, пора нам из домика этого валить, а то в свои настоящие домики не попадём! – засмеялся Кирилл. – Кто в домике живёт? – вдруг послышался хриплый, но громкий голос за дверью. Дверь распахнулась, и в комнату вошли двое: парень и девушка. Даже поваливший за окном снегопад не был столь неожиданным, как визит этих незнакомцев. Казалось, что в этом домике трое парней и спящий пьяный мужик, как на краю света, и до них никто не может добраться. Им бы самим добраться до цивилизации и забыть это неприятное приключение, как досадное недоразумение. Алик собрался было что-то ответить, но почему-то непривычная для него робость навалилась, задавила необъяснимым страхом и заставила просто смотреть на пришедших широко раскрытыми изумленными глазами. Парень ему сразу не понравился. Весь, без остатка. И его хриплый голос, и его нагловатый высокомерный взгляд, и его руки в карманах, и его коротко стриженая голова, и его толстые губы, и его куртка с полосками на рукавах, всё, вся его личность в целом и её присутствие здесь в частности. «Гопник ё**ный», – подвёл черту Алик. Ох, сколько раз такие, как он, били его по лицу, забирали у него деньги и ценные вещи, просто насмехались и оскорбляли!.. От них всего можно ожидать. Девушка же с ним была самая что ни есть обыкновенная. Симпатичная, невысокая, немного полненькая, с тёмными крашеными волосами до плеч. Впрочем, Алик её почти не разглядывал, по опыту знал, что спутниц таких серьёзных парней – «реальных пацанов», как они сами себя величают – разглядывать нельзя, иначе жди неприятностей. Да и зачем? Только, чтоб глаза потешить, любопытства ради? Известно же, какие девушки с «реальными пацанами» встречаются. Молчали и Артём с Кириллом. Тоже растерялись, видно. Положение спас проснувшийся вдруг Петрович. – Мы! Мы тут живём, от непогоды спасаемся, – проговорил он полупьяным голосом. Парень повернул голову в его сторону и насмешливо-презрительно бросил: – Спи, на, не рыпайся. Петрович развёл руками и послушно закрыл глаза. – Это чё за хмырь? – заулыбался парень. – Да тоже, как и мы, от дождя сюда пришёл прятаться, – вежливо ответил ему Кирилл. – Неплохо прячетесь, – парень кивнул на стол, – там, кстати, снег уже валит. Кирилл вздохнул: – Что ж поделаешь, сейчас пойдём до деревни на автобус, а то так и останемся здесь. – Ты, чё, дурак? – заржал парень. – Автобусы отменили все. Ты чё? На дороге не видать нихрена!.. Чё бы мы сюда припёрлись-то? Я машину бросил, на, тут недалеко. Кирилл обессилено сел на лавку. Казалось, что ещё мгновение, и слёзы появятся на его глазах. – Это правда? – вымолвил он, еле дыша. – Да, – сказала девушка, – мы из Б. Я должна была ехать на этом автобусе, но рейс ещё час назад отменили. Там такое на улице творится, мы чуть не перевернулись на машине!.. – «Чуть не перевернулись», – передразнил её парень. – Сама виновата. Завтра поехали бы! А теперь всё, садись вон на лавку. Приехали, на!.. – Да пошёл ты, знаешь куда! – огрызнулась она. – Посидим часа два, утихнет немного и поедем. Машину ребята помогут вытащить. Парень плюхнулся на лавку и, отвернувшись от неё, сказал: – Я домик этот увидал, на, ну и свернул на лесную дорогу тут недалеко. Думал, по ней сюда доеду, но снега уже навалило, на. Встал, на. Повисла неловкая пауза. Артём переминался с ноги на ногу, Кирилл моргал глазками. Парень нервно, но важно гремел брелоком с ключом от машины. Алик, настороженно взирая на этот брелок, вдруг вспомнил водилу, подбросившего его до Брехаловки, тёплую машину и дождь, и как было хорошо ехать и дремать. Девушка брезгливо и отстраненно разглядывала комнату, проявляя интерес, пожалуй, только к лежавшему на полу Петровичу. Петрович спал или притворялся, что спит. Ветер за окном выл, не утихая ни на минуту. Крупно и безнадёжно шёл снег. Домик жаждал звуков. Голос подал раскисший Кирилл: – А вы ведь в А. ехали, да? Не подбросите нас, когда распогодится немного? – Машину поможете вытащить, подброшу – чё не подбросить… – недовольно ответил парень. Но Кирилл не заметил этого тона, и произошло чудо – его глазки моментально просияли, ресницы перестали учащённо моргать, а в подавленном было голосе вновь появились жизнерадостные нотки. Он облегчённо и уважительно протянул парню руку: – Давайте знакомиться тогда. Меня Кириллом зовут. Парень ответил громким, с большим размахом и насколько возможно крепким рукопожатием: – Пашок, на!.. А это подруга моя, Наташка, – он ткнул, не поворачиваясь, большим пальцем руки в сторону девушки и, подумав малость, добавил: – Я за неё голову кому хошь отверну. Парень напряжённо хохотнул пару раз. Кирилл за компанию посмеялся тоже и как-то неожиданно неприлично представил своих товарищей по несчастью: – Этот, с бородкой – Артём, а который волосатый – Алик. – Волосатый и сам бы мог представиться, – съязвил Алик, ощутив на своей руке громкую и крепкую руку Пашка. – Да ладно, не обижайся ты, – отмахнулся Кирилл и, вновь обращаясь к парню, указал на Петровича: – А это Вован Петрович пьяный сюда забрёл отдохнуть. Пашок, почему-то вяло пожав руку робко подошедшего к нему Артёма, небрежно заметил: – Надо бомжа этого на крыльцо вытащить. Нехрена вонять тут лежать. Алик гневно вдохнул воздух, но промолчал. «Козёл! – кричало у него внутри. – Тебя нахрен отсюда вытащить! Раскомандовался тут!». Полное бессилие завладело Аликом, бессильем дышало его присутствие здесь, бессильем дышала невозможность свалить отсюда, а также ненавистью к этому домику и этим людям, с которыми он вынужден был делить крышу над головой. Захотелось, наплевав на непогоду, пойти пешком в город А. Не важно, как и сколько идти. Рано или поздно всё равно дорога закончится, и всё пройдёт. «Не растаю – не сахарный», – решил Алик. Взял баклажку с недопитым пивом. Налил себе одному. Для храбрости. На дорожку. – Э, командир, на, – услышал он хриплый голос Пашка, – Давай уж всем наливай, раз взялся. Ладно, хрен с ним, с бомжом-то… Как говорится, не трожь говно, на!.. «Вот именно, – с горькой иронией сказал про себя Алик, – не трожь говно». И принялся разливать пиво. Стаканов на всех не хватало. Один Петровичев, три, из которых они сами пили, и ещё только один свободный. – Стаканов на всех нет. Девушка будет? – обратился Алик к Пашку. – Буду, – кокетливо заявила Наташа. – Почему нет? – Пашок посчитал стаканы. – Пять. Чё, бомж, что ли, один стакан загадил, на? Петрович зашевелился и приподнялся на своём одре. – Сынки, я не бомж. У меня в Брехаловке дом. – Ну а чё ты тогда тут разлёгся, на? – засмеялся Пашок. – Сейчас пойду домой. Я тут от дождя… А потом вот с ребятами выпил и сморило. – «Сморило»! Ладно, – сказал Пашок Алику, – наливай, а я из горла буду. Петрович вскочил, засуетился и выгреб из своей сумки ещё одну бутылку водки, «чекушку». Выпучив глаза и беззвучно шевеля губами, он подбежал к столу и выпалил: – А можно, ребята, я с вами тоже выпью немножко? Я, знаете, как люблю молодёжь!.. Вон и девочка у вас какая красивая сидит. – Иди домой! – отрезал Пашок. – Я пойду, – Петрович ударил себя в грудь. – Пять минут посижу, выпью пять капель и уйду. Тебя как звать? – Тебе зачем, на? – Ну как? – Павел меня зовут, на. – Паша, – сказал Петрович почти совсем трезвым голосом, – не откажи. Пять минут, выпьем – и я пойду. Владимир Петрович. Он протянул Пашку свою мозолистую руку. Тот всё же её пожал. – Ладно, садись. Все уселись за стол, Петрович налил себе водки. – За молодых! Особенно за девочку вашу. Выпив, закурили. Алик исподлобья взглянул на Наташу. Та дерзко посмотрела ему прямо в глаза, так что даже какая-то непонятная связь длиной в один миг возникла между ними. Ох, сколько раз он видел такие взгляды! Не нравились они ему, не должна женщина так смотреть на мужчину, особенно если видит его в первый раз в жизни. Сделав усилие над собой, он отвернулся. Пашок, присосавшись к баклажке, до дна осушил её и бросил в угол комнаты. Та, звонко отскочив от стены, закатилась куда-то под стол, а пронзительный, неприятный звук, изданный ею, какое-то время ещё висел в воздухе. Фальшивый такой, плоский и унылый. – Ты чё буянишь? – вскричала Наташа. Пашок, оглядев парней, буркнул: – Вот все они бабы такие. Из-за неё попали в эту жопу, а она ещё «чё буянишь», на. Он зло сплюнул на пол. – Ничего, Паш, – вмешался Петрович, – у меня жена тоже ругается… А пусть ругается. Куда она без мужика? Поругается и перестанет. Жена на то жена, чтоб при муже быть. – Она ещё не жена… – отозвался Пашок. – А жена к мужу должна ласковая быть. – Можно подумать, я не ласковая, когда надо, – ответила Наташа, загадочно посмотрев в потолок. – Давай, выпьем с тобой, Паш, за взаимопонимание и согласие, и чтоб у вас всё было хорошо, – предложил Петрович. Пашок схватил у Наташи стаканчик. – Давай, наливай. Они выпили. – Бери, закусывай, закусывай, – суетился Петрович. Пашок поморщился и выдохнул. – Нехрена закусывать. – Не забудь, нам ещё ехать предстоит, – заметила Наташа. Он поднял указательный палец вверх и, пристально взглянув на Кирилла, спросил: – У тебя подруга есть? Она тоже такая стерва? – Подруги нет сейчас, а стервочки мне, наоборот, даже нравятся. Что-то в них есть… – мягко и осторожно, точь-в-точь, как домашний кот наступает своими пушистыми лапками по мокрой земле, ответил Кирилл. – Да! – подтвердил Пашок, опустив свой палец. – За то я её и люблю, Натаху-то. Наливай, батя, ещё, выпьем за неё. Петрович тут же оформил. Выпили. – Все они, девчонки, одинаковые, – осмелев, продолжил Кирилл. – Я только зануд не люблю, которые ломаются, строят из себя не понятно что. – Единственно, что в них одинакового – это месячные, – неожиданно для самого себя влез Алик. – А так они разные, как и все люди. – Вот это сейчас грубо сказал, на, волосатый! – рассвирепел Пашок. – Чё ты тут буробишь в присутствие девушки? Алик испугался и потупил взгляд, ругая себя за то, что вмешался в разговор. Он вспомнил, что хотел идти пешком в город. Но теперь былая решительность покинула его. Голова кружилась, смертельно захотелось уснуть и долго спать где-нибудь в тёплой кровати, но только не здесь. Здесь нельзя. Здесь холодно и неуютно. Здесь звери вокруг, а не люди. Впрочем, дома тоже звери. Но те звери какие-то родные. Только Артёма было жаль. Хотя тот неплохо приспособился – снова достал свой плеер и, похоже, только физически находился в этой компании. «Артём – нормальный парень. Сидит, помалкивает. И я буду молчать», – мысленно принял решение Алик. – А что он такого сказал? – улыбнулась Наташа. – Я не такая, как все. Я особенная. Она моргнула ресницами и потянулась. – Я ему сейчас морду набью, чтоб вообще больше ничего не говорил. Ты для меня только особенная, – огрызнулся Пашок. – Я для всех особенная. – Ты только на всех не заглядывайся, а то я, на… – Хорошо, – перебила она. – Я выпить хочу, раз уж надолго тут зависли. Сходи к машине, принеси. Мы же взяли с днюхи. – Нечего пить. Сейчас уже поедем скоро. Сколько время? – Семь. – Ну вот, сейчас утихнет чуть-чуть, на, и поедем. Мне ещё обратно ехать. А не утихнет, пацанам позвоню, они сюда «Камаз» подгонят. Он вытащил свой мобильный. – Бля, сеть не берёт!.. Алик позлорадствовал про себя. Хотя тут же спохватился: «Пусть уж лучше свалит отсюда». Но выражение Пашкова лица было безнадёжным. – Тут нигде не ловит. Даже на дороге. Что бы мы тут сидели-то, Паш? Я бы домой позвонил, за мной отец приехал бы! – сочувствующе сказал Кирилл. Пашок нервно похлопал себя по коленям. Было видно, как тяжело и мрачно отражался на его лбу мыслительный процесс. Он хватал то брелок с ключами от машины, то снова мобильник, то принимался шарить по карманам, находил брелок с ключами и снова брал мобильник. Наконец, он подошёл к окну и, наклонясь, долго смотрел в него. – Ладно… Выберемся, на, с кем не бывает, – решил он немного спустя. – Кирюх, ты нормальный пацан, сходи с Наташкой к машине. Она знает, куда идти. Тут рядом. А мы пока выпьем. Батя, наливай! Но Петрович снова раскис. Он только смотрел прямо перед собой в одну точку. А в губах его застыло выражение отвращения – то ли к выпитому, то ли к происходящему, то ли к самому себе. В уголках губ скопилась высохшая слюна. Пашок, повернувшись, снова разгневался: – Сучий потрох! Опять нажрался. Пацаны, оттащите, где он спал. Пусть дальше дрыхнет. – Сам… – прохрипел Петрович и, тихонько встав, снова вернулся на свой плащ. Наташа встала и подошла к двери. – Ты идёшь, Кирилл? Тот замялся. – У меня одежда мокрая… – Возьми куртку мою, – Пашок разделся, бросил свою кожанку Кириллу, ключи от машины Наташе и устало сел за стол. Кирилл послушно оделся, и они с Наташей вышли. – А ты музыкант что ль? – как бы нехотя бросил Алику Пашок. Алик, не желая разговаривать, так же нехотя ответил: – Немного. – На гитаре играешь, на? – Нет, на барабанах в группе стучу. – А-а… – протянул Пашок и затих. «Что значит это „а-а“? – размышлял раздражённо Алик. – Барабанщик типа не музыкант? Для вас, получается, только тот музыкант, кто на блатных аккордах „Владимирский централ“ сорёт!». – Рок – это не музыка, – подтвердил его мысли Пашок. – А что музыка? Попса? – Попса это так, поплясать, с бабой пообжиматься. – Шансон? – стиснув зубы, но как можно вежливее, предположил Алик. – Шансон – музыка, но он тоже слился после Миши Круга. – А что? Пашок, чуть подумав, кивнул на Артёма: – Вот чё он слушает? – Артём! – крикнул Алик. – У тебя что там в плеере играет? Артём отложил наушники и испуганно ответил: – Да все подряд… – А ты рок слушаешь? Паша говорит, что рок это не музыка. – Слушаю… Но рок, думаю, музыка недобрая… дьявольская какая-то… – Во! – воскликнул Пашок. – Правильно пацан сказал. Музыка должна быть добрая. – Ну а что тогда? Классика? – От классики у меня голова болит… Но вот у меня знакомый пацан есть, музыкалку закончил – так он всё, чё хошь, может сыграть на пианине. Даже «Владимирский централ» враз подобрал. А у рокеров только понты гнилые, ничего путём подобрать, сыграть не могут! Зато мнят из себя музыкантов, на. – Рокеры играют только то, что прёт, то есть, что нравится. А если не нравится, тогда зачем играть? – Ну, это не музыканты. Музыкант должен всё знать и уметь играть. Вот друган мой, Женёк, играет блатные песни, а мы попросили его один раз подобрать «Чёрный ворон», так он не смог. Мне, говорит, народные не нравятся. Вот скажи, он чё, музыкант что ль? Также и рокеры. – Музыкант должен быть профессионалом, – поддержал его Артём. – Есть, конечно, в роке хорошие музыканты, но это те, что собаку в своём деле съели. Также и джаз. Сколько джазу уже? 100 лет. Вот они и научились, свои законы, гармонии выдумали, а старую традицию не забыли, всё могут сыграть, на ходу импровизируют. Нельзя же всё отрицать. Гении, конечно, всё могут, но их единицы всегда были. А сегодня каждый о себе, как о гении, думает. – Понимаешь, Артём, мы панк играем, там другая идея заложена! – вспылил Алик. – Какая разница. Что же это, панки могут тогда и играть не уметь совсем? Даже собственно саму панковскую традиционную музыку – тех, кто начинал панк и развил его? Пожалуй, Алику больше нечего было сказать им. Что они понимают в этом? В панке, которому он отдал половину своей хреновой жизни? В панке, а впрочем, и во всем роке, каждый гений. Бери и играй, как хочешь. Главное, чтобы круто было, чтоб вставляло по полной – и тебя, и того, кто тебя слушает. Он вспомнил вчерашний концерт. И концерт до него. И тот, что был зимой. И тот, что был в прошлом году. Он хотел найти в этих воспоминаниях подтверждение своей правоты, а если надо, то и оправдание своей возможной частичной неправоты. И – как говорится в таких случаях – пошли все на х**. Но тронутое нестерпимой обидой сердце ничего не нашло из того, что хотело найти. Сердце не обманешь – особенно тогда, когда оно и само уже давно все понимает, только боится признаться в этом. «А правда, куда всё делось? – думал он. – Весь настоящий драйв, что был раньше? Только одно пьяное беснование во время концерта и пьяные оргии после него. Где творчество?!». Он обиделся и решил уйти из своей группы. «Создам свой проект. Всё будет по-другому. Это будет новая музыка. Что мне этот гопник со своими тупыми мозгами? А у этого будущего батюшки одни дьяволы на уме. Да, это будет офигенная дьявольская музыка!». Алик бросил презрительный взгляд на Артёма, а Пашка намеренно даже этого не удостоил. Он возвышался над ними. Пожалуй, сказать было что, но только не им. И слышать их мнение о музыке он тоже больше не хотел. К счастью, и не пришлось, потому что вернулись Кирилл и Наташа. С двухлитровой коробкой дешёвого вина. – Как там погода? – спросил Пашок. Кирилл, весь дрожа, какой-то испуганный, поставив вино на стол, промолчал. – Хреновая, – ответила Наташа. – А чё так долго? – Ничего не долго. Сам бы сходил, если быстро надо. – Мы тут с… Артёмом и Музыкантом за музыку успели потрещать… – как бы оправдываясь, буркнул Пашок. – Молодцы. А я думала о религии. – Почему это? – Кирилл сказал, что Артём батюшкой будет. «Вот балабол, блин!» – рассмеялся мысленно Алик, а внешне лишь глянул исподлобья сначала на Кирилла, потом и на Артёма. – Да нет, я имел в виду, что он может быть батюшкой, – смущённо пролепетал первый. – Не буду я никаким батюшкой, – ещё более смущённо пролепетал второй. – Да ладно, чё ты! – заржал Пашок. – Я тоже, может, когда-нибудь в попы подамся! – Давай, а я чё, попадьёй буду? – закатила глазки Наташа. Артём покраснел и обиженно сказал: – Священники не люди, что ли? Пашок раскашлялся и посерьёзнел. – Почему не люди. Я к православию нормально отношусь. И в церковь иногда захожу, свечку ставлю за мать там, отца… дядьку… за пацанов, но сейчас попы какие-то не те пошли. – Почему не те? – резко спросил Артем. – Да потому что там половина голубых, а половина х** знает каких! – вспылил Пашок. – Вот мой дед говорил, – вставился Кирилл, – что сейчас настоящей церкви нет, что после войны ересь одна, что если б в наше время опять Иисус пришёл, то попы Его опять и распяли бы. – Христос, как тогда, уже не придёт. Он придёт судить всех нас! – сверкая глазами, отрезал Артём. – Вот он попов-то в первую очередь и осудит, на! – рыкнул Пашок. – Да вы просто не понимаете, – Артём смягчился. – Кто вам всё это наговорил? Вы пожили бы церковной жизнью, всё своими глазами увидели бы и… – У нас в церковь поп, знаешь, на какой тачке ездит? – перебивая его, Пашок ударил по столу. – А, знаешь, откуда у него она? Я знаю – бандюки дали! И что он, думаешь, поп-то этот, заповеди, что ли, соблюдает? Живёт, как все, на! – Но ведь он за себя Богу ответит, а нам за себя нужно будет отвечать. – А люди зачем в церковь ходят, на? За тем, чтоб им поп грехи отмолил! Они верят, на! Хотят на хорошего человека положиться, на! Когда везде дерьмо, надо, на, чтоб где-то не было дерьма, на, вот люди и идут в церковь, бабки свои оставляют. А кому, на? Богу, на! Приходят, а там такая же скотина, как и все, стоит, кадилом машет! – Мой дед говорил, – снова вставился Кирилл, – что в церкви благодати нет и что скоро конец света. – Все сгниём… – промямлил Петрович из своего угла. – Ты ещё, сука, не вякай! – ощетинился Пашок. – Не надо во всём верить попам этим, надо свою голову иметь. Ты, Артём, я вижу, нормальный пацан, будешь попом-батюшкой, служи реально, а не для отмаза. – А ещё мой дед говорил, – рассмеялся Кирилл, – что церковь у нас жидовская и правят ей фарисеи. – Да что вы парня затравили… – не выдержал Алик. – Что мы во всём этом понимаем? Бог видит, кто какой из себя есть. – Бог все видит, – благодарно отозвался Артём. – А я не верю в Бога, – хихикнула Наташа. Все резко замолчали. Пашок вроде хотел что-то сказать, набрал в лёгкие воздух, но передумал и громко выпустил его. Артём, загадочно улыбнувшись, уронил голову на стол и застыл. Кирилл, глядя на керосинку и отчего-то щурясь, поплотнее закутался в Пашкову куртку. Наташа встала и прошлась по комнате, чуть не наступив на Петровича. Петрович захрапел. Алик немного оттаял. Он вообще быстро отходил. Не ответил Пашок на его последнюю реплику, и настроение уже поднялось. Нет агрессии – нет проблемы. Он не любил враждебность, всю эту петушиную напористость – и боялся людей, которые её вносят. С гопником тоже можно жить. Главное, не касаться каких-то острых тем, короче, не провоцировать. Материнские собутыльники тоже такие, как Пашок. Чуть выпили – и всё-то они знают, всё-то они умеют, а присмотришься – вроде тоже люди. Где-то, в чём-то. Все люди несчастные – и здесь, на земле, не живут, и там где-то, непонятно где, не будут. «Нужно делать не дьявольскую, а… божественную музыку, и всё будет хорошо!» – решил Алик. – Ладно, давайте бухать! – Пашок схватил коробку. – Может, ты не будешь больше? Гаишников не боишься? – бросила ему насмешливо Наташа. – Волков бояться – в лес не ходить, на! Моё вино, я выпить хочу с пацанами! – он достал краник и торжественно-приказным тоном изрёк: – Женщина, тащи стаканы! – Мне в этот! – указала она на Кириллов стаканчик, небрежно сгребая посуду поближе к Пашку. – Он водкой вашей не воняет. Когда было налито, Пашок важно буркнул: – Давайте, разбирайте. За встречу. Алик взял стакан, но ему совершенно не хотелось пить. Не то что бы он уже был пьян, а просто как-то устал от этого. И даже не то что бы устал, а надоело ему всё это пьянство. Вино должно веселить человека, но сегодня только ещё хуже делалось от него на сердце. Мрачно за окном, мрачно в домике, мрачно на душе. «Не буду больше пить, – решил Алик. – Этот стакан последний – и всё». И он выпил. – Кстати, как вы тут оказались-то в такую погоду? – спросил Пашок. – Да мы уже тут почти целый день сидим! – пожаловался Кирилл. – Спрятались от дождя, думали просто переждать… – Вы чё, дураки? – засмеялся Пашок. – Промокнуть испугались, что ли, как бабы? Алика передёрнуло. За это короткое время он возненавидел Пашков смех. – Да это все Алик! – заныл Кирилл. – На автобус опоздали, пришлось голосовать. Никто не остановился, промокли все до нитки. Он говорит, мол, пошли в домик, на семичасовом уедем. Уехали, блин! – Что ты на других сваливаешь? – горячо огрызнулся Алик. – Своей головы, что ли, нет? Шёл бы, куда тебе надо. – А я на тебя понадеялся! Думал, ты лучше знаешь… – Что я знаю? Мне вообще в Красный Восход надо было! – Во, блин! – воскликнул Пашок. – А я думал, вы друзья… или типа вместе как-то! – Да я его не знал до этого проклятого домика! – надулся Кирилл. – Не знал и знать не хочу! – А Батюшка как же? – Да так же… – Я вообще в этих местах никогда не был, – тихо сказал Артём и добавил: – И не буду больше, наверное… – Тогда за знакомство давайте выпьем! – предложила Наташа. – Я не буду больше, – тут же отказался Алик. – Не, Музыкант, на, нельзя девушке отказывать, когда она просит, – угрожающе заметил Пашок, подливая вино в стаканы. «А если она утопиться попросит?» – злясь, подумал Алик, но уступил: – Ладно, но потом я больше не буду. И мне… надо отлучиться ненадолго, приспичило… – Пиво наружу просится? – после того, как все выпили, ухмыльнулся Пашок, вставая. – Я тоже пойду, на. Кирюх, давай куртку мою! Ты не пойдёшь? – Нет, – ответил Кирилл, нехотя раздеваясь. – Я пойду, – сказал Артём. Они втроём вышли на улицу. Снег по-прежнему шёл, но небо немного посветлело. Ветер мощными ударами всё ещё бил по крыше и клонил деревья, заставляя их то ли трещать, то ли стонать, но порывы его уже не были столь частыми. Так показалось Алику, или он просто привык ко всему. Теперь уже не было так страшно, как всего хотя бы час назад. Или из домика просто так казалось? Пашок мочился прямо с крыльца. Артём спрятался куда-то за домик. Алик, перешагнув через сваленное дерево, отошёл немного подальше, жадно вдыхая воздух. Ветер, врываясь в его ноздри, чуть слышно издавал какие-то причудливые звуки. Было холодно, но снег под ногами таял. Похоже, забравшись в самое сердце весны, он не имел права пролежать хотя бы сутки. Сделав дело, Алик вернулся к домику. – Пойдём, машину проверим, – проворчал Пашок. Алик повиновался: – Пошли. А где Артём? – Застрял чё-то. Х** с ним. Они направились к едва видной тропинке справа от домика. Остановившись, долго пытались закурить, зажигалка тухла на ветру. Их увидел Артём, вышедший из-за домика, и подбежал к ним: – А вы куда? – спросил он. – Машину проверить, – ответил Пашок. – А ты чё там возился? Дрочил что ль? Артём на это ничего не ответил, только недовольно нахмурил брови. – Шучу, – выдохнул Пашок сквозь сдавленный смех. – Батюшкам этим нельзя заниматься. Пошли с нами, если хочешь. Он повернулся и пошёл по тропинке. Алик и Артём последовали за ним. Шли молча. Пашкова «девяностодевятая» была недалеко – тропинка привела на лесную дорогу – там она и стояла, засыпанная снегом. Пашок заботливо смахнул его рукавом с лобового стекла, капота и крыши. – Ничего, – сказал он. – Толкнём и вылезем. Пошли назад. Также молча они вернулись к домику. В окошке тускло виднелся теперь уже какой-то родной огонёк, вдруг напомнивший Алику окна его квартиры. Иногда он возвращался среди ночи и, глядя на них, переживал о том, что там дома. Трезва ли мать? В добром ли она настроении? Одна ли она? Будет ли эта ночь для него уютной в собственном доме? Другие окна почему-то вызывали чувство зависти, а свои всё равно были родными, что бы там ни происходило за их стеклами. Но, войдя в домик, Алик понял, что не может здесь больше оставаться. Подобное чувство гнало его часто и из собственной квартиры. И тогда он уходил и пропадал где-нибудь дня два-три, ночуя у приятелей или вообще у случайных знакомых, или гуляя ночь или даже две. С помощью алкоголя время проходило незаметно. А потом чувство отчуждения само собой рассасывалось, и он возвращался. – А мы вас не дождались, ещё по стаканчику себе налили, – сообщила Наташа, увидев Пашка. – Ну, мы вас догоним, – весело ответил тот. – Скоро поедем. Там вроде стихать начало. – Ну, может, тогда сейчас поедем, а то нажрёмся и… – с тревогой начал Кирилл. – Ты ещё не зуди! – отмахнулся Пашок. – Часок посидим и поедем. Вон Наташка уже не торопится никуда, а куда мне торопиться? Наташ, давай я у тебя в общаге заночую! – Тебя не пустят, – сказала она подавленным голосом. – А я залезу, как в прошлый раз! – его глаза заблестели. – Не надо! – капризно захныкала она. – Меня выгонят из-за тебя. – Ну и ладно, – он принялся разливать вино. – Ночью лучше ехать. Сейчас сколько? Кирилл поспешно глянул на часы: – Полдевятого. – К одиннадцати в А. будете точно, на. Алик, увидев, что Пашок взял его стакан, предупредил: – Я не буду больше, Паш. Я же говорил. – Да ладно, не ломайся, как баба! – Пашок недовольно поморщился. – Я не ломаюсь, просто больше не хочу пить. – Кто так делает? Все пьют, и ты давай, не выделывайся. – Я не выделываюсь, – еле вымолвил Алик. Страх сковал и точно высушил гортань. Он видел, к чему идёт дело. Чтобы не нарваться, надо не перечить Пашку, но в тоже время не хотелось быть эдакой шлюхой. Сказали: «Раздвинь ноги». Что же делать? Надо раздвигать. Сказали: «Загнись раком». Надо загинаться. «Пожалуй, хватит», – подумал Алик. Он твёрдо решил уйти прямо сейчас. Нет, не в город А., как не совсем реалистично мыслилось ранее, а к другу в Красный Восход, до него всего-то минут двадцать ходу. – Вот, знаешь, на, не люблю я таких людей, как ты, – с ненавистью процедил Пашок. – Волосатых, на. Все вы, сука, пидоры и ссыкуны, на. – Я не пидор… – у Алика перехватило дыхание. – Значит, ссыкун! – Нет… – Паш, хватит, а! – вмешалась Наташа. – А если я тебе сейчас суну разок? – не услышал её Пашок. Алик промолчал. Артём встал, подошёл к окошку и заглянул в него. Кирилл трепал в руках свой стаканчик. Шея его вытянулась и стала какой-то очень тонкой. Наташа недовольно надула губы и потупила взгляд. Пашок отложил вино, встал и ударил. Алик упал с лавки, из носа брызнула кровь. Он зажал его руками и почувствовал, как кровь протекает между пальцев. Неожиданно проснулся Петрович. Алик услышал его пьяный голос: – Хорош, хорош! Ребята, вы что? Закричала и Наташа: – Паш, что ты всегда руки распускаешь? Хватит, а! Но Пашок ещё раз больно ударил ногой куда-то в бок. – Ты чё хотел, сука, на? – Паша! Паша! – кричала Наташа. – Кирилл! Кирилл, ты что сидишь? Разними их! – Ты чё хотел, на? – исступлённо ревел Пашок, осыпая Алика ударами. Подскочил Петрович, потом Артём, начали оттаскивать Пашка. Им на помощь пришла Наташа. А затем подоспел и Кирилл. Они обхватили Пашка, но он, упираясь, продолжал пыхтеть: – Ты чё, сука, на? Наконец, они усадили его на лавку. Алик, покачиваясь, встал с заляпанного кровью пола. Он и сам весь был в крови – и лицо, и руки, и куртка на рукавах, груди и воротнике. – Надо воды… Умыться ему… – сказал Петрович. – Нет воды? Кто-то покачал головой. – У меня в рюкзаке бутылка минералки, – без эмоций произнёс Алик. Артём, порывшись в его рюкзаке, нашёл её. – Давай полью. Они вышли на крыльцо. Ветер сильно сдал, вместо снега еле-еле капал мелкий дождь. Казалось, даже теплее стало. Алик умылся минеральной водой, кое-как смыв кровь. – Принеси мой рюкзак. Я пойду, – умиротворённо, тихо попросил он. Артём рванулся было в дверь, но, подумав, спросил: – Куда? – В Красный Восход. Артём исчез за дверью, но мигом вернулся с рюкзаком. – Пока. – Пока. Алик, надев рюкзак на плечи, пошёл к дороге. Идти было легко – всё-таки ещё не стемнело окончательно, а облака то ли посветлели, то ли порядком рассеялись. Тело тоже казалось каким-то очень лёгким и притом сильным, только немного в боку побаливало. Поднявшись на шоссе, он посмотрел в сторону домика. Артёма на крыльце уже не было. Со стороны города А. ехала машина. Алик не собирался голосовать и двинулся по обочине. На сердце всё более и более становилось спокойнее и радостнее, многозвучно играло воскресшее чувство свободы. В такие минуты приятно быть одному. Но машина, проехав немного мимо, вдруг притормозила и сдала назад. «Копейка». Да, та самая «родная и спасительная», что днём предательски предпочла другой курс. И вот теперь, наконец, совпало… Запоздало. Эти даж, когда не надо и то норовят остановиться. Алик подбежал и сел на переднее сиденье. Но водилой оказался вовсе не работяга какой-нибудь и не деревенский мужичок, как представлялось в уме. Это был смуглый, явно нерусский молодой мужчина, кавказец, на вид лет тридцати. Впрочем, внешность у них часто обманчива. – Куда надо? – поинтересовался тот. – В Красный Восход, тут недалеко. Чувство свободы снова начало покидать Алика, и он думал только о том, что не более чем через пять минут будет на месте, и всё закончится. «Просто сегодня необычный день, поэтому всё не так, как всегда», – промелькнула мысль. – Ты тут рядом живёщь щто ли? – не отставал кавказец. – Нет, я из А. Доехал до Брехаловки, потом попал в непогоду. Пришлось переждать, – Алик показал пальцем, – вон в том домике. Водила неожиданно совсем оживился: – Так это ты там сидэль, а я думаль, почэму в окнэ свэт! – он посмотрел в окно. – А свэт всё раувно горыт! – Я там не один был. Они остались пока. Тот нахмурился, и они, наконец, поехали. Но чувство свободы было потеряно окончательно. Алик смотрел, как стремительно приближаются казавшиеся ранее такими далёкими дачи Красного Восхода. Вот и поворот. Машина остановилась, и Алик вышел. – Спасибо. – Нэ за щто. А кто там в домике, твои друзья, щто ли, а? «Странно всё это. Зачем он расспрашивает?» – подумалось Алику и стало как-то нехорошо. – Нет, тоже от непогоды прятались. Они скоро уедут. – Э, понятно, – кавказец сочувственно цокнул языком и улыбнулся: – Ты нэ подумай щто, просто домик понраувилься. Раньще его здэс нэ видэль. – Наверное, недавно построили, – сказал Алик и махнул рукой, прощаясь. Тот снова цокнул и поехал. До дачи друга нужно было идти ещё, пожалуй, минут пять, но это расстояние пролетело, как один миг. Ноги сами несли. И вот показался знакомый забор. Алик достал телефон и позвонил. Недовольный голос друга проворчал в трубке: – Алло, Альберт, ты бы ещё среди ночи приперся. – Извини, Серёга, открывай, так получилось. Вскоре друг открыл калитку и пристально оглядел Алика с головы до ног. – Что с тобой? Почему весь в крови? Алик закурил сигарету и, насколько можно, кратко рассказал ему о том, как попал под дождь, про домик, о Кирилле и Артёме, о Петровиче, о том, как приехали Пашок и Наташа, о том, как из-за непогоды они не могли оттуда выбраться, как потом Пашок набил ему морду. – Нет там никого домика, я на днях был в тех местах, – сказал Серёга. – Если его нет, то и меня нет. Они, наверное, и сейчас ещё там, – устало ответил Алик. – Завтра сходим туда, а сейчас я смертельно хочу спать. Наутро вышло солнце, и только временами сильный порывистый ветер напоминал о вчерашней гримасе природы. Снег растаял, оставив лишь лужи и грязь. За окном Серёгиной дачи беззаботно щебетали птицы, и Алику совершенно не хотелось подниматься с постели. Но пришлось. На кухне настойчиво гремела посуда, что-то громко начало шипеть и булькать, и заорала музыка. Это Серёга намекал, что пора пробуждаться. Наконец, не выдержав, он сам подошёл к Алику. – Долго ещё будешь валяться? – Сейчас встаю… – Вставай, вставай, нам ещё в Брехаловку за пивом. «Опять бухать!» – разочарованно подумал Алик. А что он хотел? Именно за этим же сюда вчера и ехал. Ничего не поделаешь. Тем более с другом Серёгой, а не с теми из домика пить-то предстоит. После завтрака Серёга вытащил из сарая велосипеды, и они поехали в Брехаловку. Алик непременно снова хотел увидеть вчерашний домик. У него бешено колотилось сердце, как у преступника на месте преступления. Но домика и вправду не было. Что за мистика? Прекрасное расположение духа мгновенно улетучилось. – Я же сказал, что здесь нет никакого домика, – сухо сказал Серёга. – Может, ты что перепутал? – Да не мог я перепутать! – разволновался Алик. – Его с дороги видно было! Давай поближе подъедем, посмотрим. Они проехали вперёд, свернули на лесную дорогу, где Алик увидел следы от колес автомобиля. – Вот видишь, здесь стояла Пашкова «девяностодевятая»! Вот, смотри, он задним ходом отсюда, видимо, выехал… А вот тропинка, по которой мы шли! Она вела прямо к домику. Он рванулся по тропинке, остановившись возле сваленного дерева, через которое перешагивал вчера. Но домика не было. На его месте была просто небольших размеров яма, а на её дне валялись три пустые баклажки из-под пива, две пустые бутылки из-под водки, большая и маленькая, коробка и вынутый из неё пакет из-под вина, бутылка минералки с остатками на дне, пять пластмассовых стаканчиков, шелуха из-под яиц и прочий мусор. – Вот всё, что мы вчера пили!.. Может, домик разобрали, перенесли? – Да ты здоров ли? – недоверчиво спросил Серёга. Весь путь до Брехаловки за пивом и обратно прошёл в каком-то тягостном оцепенении. Хотя, пожалуй, и не оцепенение это было вовсе, а ужасное, всеобъемлющее опустошение. Похоже, так люди сходят с ума. Если домика не было, то где тогда он был вчера целых семь часов – где-то с полвторого до где-то полдевятого… Но в том и дело, что домик был, в этом у него не было никаких сомнений. К тому же кавказец на «копейке» тоже видел его. Нет домика, нет людей, что были в домике, тогда и кавказца этого тоже не было. Ну бред же! Неприятное, беспокойное, давящее чувство поселилось у него внутри. Как будто вынули душу. В этот день Алик напился до бессознательного состояния. На следующий день, с перепоя, продрых до вечера. Ему снился домик, его бревенчатые стены, керосиновая лампа, стол на полкомнаты, все-все детали, а также люди – угрюмый Артём, смеющийся Кирилл, пьяный Петрович, важный и мрачный Пашок и смелый, вызывающий, соблазняющий взгляд Наташи. Ночью же Алику не спалось. Он всё думал, думал, думал. В соседней комнате безмятежно храпел Серёга, а ему казалось, что это храпит Петрович. Гаркнул кто-то на улице, а ему представилось, что это Пашок ходит и ищет его. Постер Анжелины Джоли на стене отчего-то напоминал о Наташе. Когда смотрел на часы, вспоминал Кирилла. Когда начинал размышлять о Боге, на ум приходил Артём. И лишь под утро кое-как удалось заснуть. На следующий день Алик вернулся в город А. Первым делом позвонил лидеру «Радиоактивного Дождя» и сообщил, что уходит из группы. – А почему? – спросил тот. – Музыка надоела, – честно признался он. – Хочу другую музыку играть. – И какую же? – Божественную, – сказал Алик и повесил трубку. Всё лето он упорно долбил в барабаны, словно бы хотел из них душу вытрясти. Перевёз ударную установку в гараж и стучал дни напролёт. Старых друзей и знакомых забросил, ни с кем не хотел видеться, объясняя это тем, что очень занят, что собирается играть «крутую» музыку и что нужно заниматься. Друзья и знакомые посмеивались, крутили пальцем у виска. А осенью ему вдруг позвонил один очень известный музыкант города А. и предложил поиграть. – У нас новый проект, сейчас пишем альбом. Через месяц в тур по России поедем. А барабанщик наш… ну, в общем, спился он… Давай, присоединяйся к нам. Не пожалеешь! Алик с радостью согласился. Жизнь вторая. Артём Артём после службы в Преображенской церкви города А., в которой он нёс послушание алтарника, чрезвычайно волнуясь, позвонил Маше: – Алло, Маш! Можно я к тебе приеду? – Зачем? – послышался недовольный голос. – Хочу поговорить с тобой и… просто увидеть… – О чём ты хочешь поговорить? – О нас… Голос вздохнул. – Артём, у меня есть молодой человек. Пожалуйста, не пиши и не звони мне. На колокольне начали звонить, и он отошёл подальше от церкви. Волнение немного прошло. Просто слышать её голос. Просто знать, что она говорит с ним. Уже это успокаивало его. – Я приеду? – Не надо, – твёрдо сказала она, и выключилась. С Машей Артём познакомился осенью на факультетских курсах по выбору «Православная культура». Не то что бы она сразу ему понравилась или он влюбился в неё с первого взгляда, совсем нет. Не было смысла выделять кого-то из почти двадцати студенток, посещавших этот курс. Они ему нравились почти все, кроме той небольшой группки собственно православных девушек. Их он не любил. Длинные юбки, смиренный взгляд, источающий пустоту, и совершенная непривлекательность, как будто некрасавицы идут в церковь, ища исцеления от своей некрасоты. И потом ему казалось, что они просто хотят выйти замуж. Когда одна молодая клиросница в Преображенском храме начала выражать симпатию к нему, он, не колеблясь, грубо отверг её. Другое дело те, «неправославные». Его притягивал блеск их глаз, заставляли трепетать их женственность и соблазнительность. Их загадочность и шарм. Маше очень нравилось всё, что связано с православием. То, что читали на курсе, похоже, было недостаточно для её увлечения. Может быть, это к концу курса и сблизило Артёма с ней. У них сложились хорошие дружеские отношения. Она стала приходить к нему в храм по воскресеньям, а после службы они подолгу гуляли, разговаривая на высокие темы. В январе курс закончился, но дружба только укрепилась. Их встречи стали более частыми, разговоры более возвышенными, а часы разлуки более мучительными. И вот, Великим постом, где-то в середине марта, в один из вечеров в подъезде её дома они поцеловались. На следующий день она позволила себя потрогать, а на третий у неё в квартире при свете лампадки у подаренных им икон её рука сделала ему хорошо. Счастливый, вернувшись к себе домой, он полночи читал молитвы и клал поклоны. Каялся и благодарил Бога. Благодарил Бога и каялся. Следующие несколько дней они почему-то не виделись, а когда встретились, она сказала, что сожалеет о произошедшем, просит прощения, и что лучше остаться, как раньше, только друзьями. Однако дружба померкла, встречи стали редкими, а беседы натужными и сухими. Последний раз Артём увидел её на Благовещение в Преображенском храме. Когда после службы он подошёл к ней с поздравлением, она расплакалась и сказала: «Прости, я больше не могу видеть тебя». С тех пор он заваливал её смс-ками, признавался в любви, искал встречи с ней на факультете, пока не узнал, что она уехала на семинар по летней практике в детский лагерь «Звёздочка», где-то в стороне города Б. И тогда он решился поехать к ней. Домой зашёл ненадолго, только переодеться. – Сын, ты забыл почитать Псалтирь, – остановила его у двери мама. – Прочитай хотя бы одну кафизму. – Вечером прочитаю, – послушно сказал он. – А куда ты так надолго? – С Машей хочу встретиться. – А ты ел? – запоздало крикнула она ему вдогонку. Мама знала о Маше. Артём, за исключением очень личного или представляющего его в дурном свете, от неё вообще ничего не скрывал. Он охотно делился с мамой подробностями бесед с Машей, но никогда не говорил о том, что она ему нравится и что между ними возникла связь. Возможно, маме должно было казаться, будто хорошая девочка Маша хочет прийти к Богу, не знает как, а Артём ей в этом помогает, наставляет её. А личная жизнь – это личная жизнь. Мама отжила этим. Она спасается, целыми днями читает акафисты. Зачем ей его личная жизнь? Притом вряд ли она оценила бы его выбор. Маша для неё хоть и хорошая девочка, но вряд ли лучше той клиросницы. Впрочем, он и не задумывался серьёзно над этим. Просто говорил маме, что она хотела бы услышать, и не говорил то, что она слышать не хотела. Артёму нужно было спешить. Он благоразумно заранее узнал, что автобус на Б. ежедневно отправляется с автовокзала в половине двенадцатого. Времени оставалось мало, но фотка Маши на дисплее мобильного всякий раз, когда он смотрел на часы, вдохновляла и подгоняла его. «Сегодня всё разрешится, – мечталось ему, – Бог всё устроит». Он успел. Подбежав к билетному окошку на автовокзале, задыхаясь, спросил кассиршу: – Как мне добраться до лагеря «Звёздочка»? – До Брехаловки доедете, а там недалеко. Поторапливайтесь, молодой человек, автобус на Б. уже ведёт посадку пассажиров, – проворчала та. Он купил билет и помчался к автобусу. У него не было права опоздать. Это был автобус в другой мир. Там, где она, его Маша. «А вдруг у неё, правда, кто-то появился? – переживал он. – Вдруг она будет там с кем-то, и я увижу их?». И только в салоне, в старом кресле с грязной накидкой, когда автобус всё же тронулся, можно было перевести дух. «Господи, благослови!» – мысленно перекрестился Артём. Он не мог её отдать другому. Не мог и не хотел забыть её после того, что было между ними, после тех трёх сладостных и страстных дней. Сегодня отмечалось Вербное воскресенье, и в автобусе было полно бабушек с веточками вербы. Деревенские люди вообще всегда очень громко ездят, но когда едут деревенские бабушки, то «громко» не совсем уместное слово. К тому же их чересчур оживлённое общение между собой перемешивалось с периодически то утихающим, то возрастающим хохотом пьяной компании в конце салона. А через кресло вперёд молодая мама никак не могла успокоить чем-то очень расстроенного ребёнка. Спать он не хотел. Пить из бутылочки не хотел. Играться с игрушками-погремушками не хотел. А хотел только плакать. Артём в первый раз ехал в сельскую глубинку и поначалу ему было несколько тяжеловато. Он достал карманный молитвослов и кое-как прочитал последование после причастия. Батюшка Марк, настоятель Преображенской церкви, настаивал на частом причащении, и Артём послушно причащался каждую неделю. Но со временем это таинство превратилось из события в его жизни в обыкновенную рутину. «Так делали первые христиане, – говорил отец Марк, – и как можно дерзать отвергать Кровь и Тело Христовы?». Артём отвергать не дерзал, правда, получалось так, что он дерзал их мало во что ставить. Хотя нет, в уме чтил очень сильно, а на деле весь почёт суета съедала. Прочитав молитвы, он вытащил плеер и вверил своё сердце музыке. «Я рождён был ночью, в час молитвы волчьей…» – донеслось из наушников. Это сразу убрало бабушек, хохот пьяной компании и плач ребёнка, а вместе с ними и «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром» на второй план. Стало привычно хорошо и спокойно. Артём боялся только одного – пропустить неведомую ему Брехаловку. «Имя мне – Антихрист!» – завораживающе пел голос в наушниках. За окном скрылось солнце, стало пасмурно. «Плачьте о душе!..». Артём, отбивая в такт рукой о колено, при приближении очередной деревни всматривался в дорожный указатель. «Я на тебе, как на войне…» – запел другой голос, и Артём представил, как он с Машей занимается любовью, а потом вдруг, как с Машей занимается любовью кто-то другой. «А нам с тобою повезло назло!..». Артём переключил песню. «Он пришёл, лишь на час опережая рассвет…» – запел женский голос. Пробегающие мимо бутылки, бумага, консервные банки и прочая грязь свирепо взирали на него сквозь окно. «Ты чужой! Ты другой! Ты не мой! Не любый!» – настаивал голос. Артём отложил наушники и спросил женщину, сидевшую на соседнем кресле: – Простите, вы не знаете, когда будет Брехаловка? – Не знаю точно. Нескоро ещё, пожалуй. Артём снова надел наушники. «Mein herz brennt!» – ревел уже другой голос. Засосало в желудке. Надо было всё-таки что-нибудь поесть, уходя из дома. «Ничего, – подумал Артём. – Пост – богоугодное дело! Помоги, Господи!». Он отбросил мысли о еде. Главное, что ему нужно, – это встретиться с Машей, объяснить ей всё. Что он любит её. «Сегодня мы с тобой кайфуем!..», а дальше «Я хочу быть с тобой!.. И я буду с тобой!». Артём посмотрел на фото Маши в телефоне, вспомнил её губы. Схватило где-то внизу живота. Вспомнил её руки – «…и свечи, и праздник, и лето, и то, что нельзя… она положила… и шепчет… делай, что хочешь…» – её руки невозможно забыть. И где она так научилась делать? Он не хотел об этом думать. «Ни о чём не жалей и люби просто так!» – Молодой человек, я вас обманула, – толкнула его рядом сидевшая женщина. – Вон она, Брехаловка!». Автобус остановился у невзрачной ржавой остановки, и Артём поспешно вышел. Он огляделся, пытаясь угадать, куда двигаться дальше. Снова охватило волнение. Узнать дорогу до лагеря не представлялось возможным – вокруг не было ни души. Только побитая «копейка» стояла неподалёку. В салоне сидел некий кавказец и разговаривал по телефону. К этим подозрительным иноплеменникам даже просто подойти-то боязно, не то что бы спрашивать что-то. Да и не похож он был вовсе на местного жителя. Собирался дождь. Время от времени с глухим треском раздавались раскаты грома. Выход нашёлся. Чуть поодаль Артём увидел обшарпанный стеклянный, советского типа, магазин. Облегченно вздохнув, он устремился к его массивной металлической двери. В магазине совершенно не было покупателей. Только пожилая продавщица, всем телом оперевшись о прилавок, лениво черкала что-то в большой тетради. «Какая-то мёртвая деревня!..» – умозаключил Артём. – Молодой человек, вам что-нибудь отпустить? – вежливо и игриво поинтересовалась продавщица. – Нет, я хотел просто спросить… – стеснительно пробубнил он. – Вы не знаете, как добраться до лагеря «Звёздочка»? Она отложила свою тетрадь, оглядела его с головы до ног и прежним тоном ответила: – Это недалеко. Пойдёте прямо по шоссе, потом увидите лесную дорогу, свернёте на неё, потом от неё будет две дороги. «Буревестник» направо… Значит, «Звёздочка» налево. Поняли? – Да, понял. Спасибо. – Да не на чем, – улыбнулась она. Артём улыбаться не стал, постоял некоторое время у окна и неуверенными шагами вышел из магазина. Нет, дорогу он понял прекрасно. Просто увидел, как по стеклам ударили крупные капли, и пожалел, что не додумался взять зонт. «Может, лучше переждать? – спросил он сам себя и сам же ответил: – Нет, лучше дойти до лагеря. Пусть промокну. Она увидит, что я промок, и непременно примет меня». И всё же совсем промокать не хотелось. Выйдя на шоссе, он быстро, насколько возможно, двинулся по обочине. Мимо пролетела та самая побитая «копейка». Артём успел заметить искажённое гневом лицо кавказца и внутренне порадовался, что хватило ума не подходить к нему в Брехаловке. Дождь, то принимаясь, то отпуская, тревожил не сильно, хотя не трудно было предположить, что всё ещё впереди. Небо, наполнившись грозовыми тучами, помрачнело и мраком этим нависло над унылой дорогой. Её уныние не могло не передаться Артёму. Ему вообще уныние быстро передавалось. Чтобы опять стало привычно хорошо и спокойно, он снова отдался во власть музыки. «Рваные кеды по первому снегу…» – заорало в наушниках. «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного!» – перекрестился Артём, когда увидел по другую сторону шоссе лесную дорогу. И в этот же миг ввалил ливень. Артём бегать не любил и не умел. Хорошо, что до спасающих крон деревьев с молоденькими листочками было всего ничего – перебежать через шоссе. Под деревьями было получше, но тоже как-то не очень. Теперь Артёму решительно перехотелось быть мокрым. Пришлось искать более надёжное укрытие. «Дождь, звонкой пеленой наполнил небо…», – глумился хриплый голос в наушниках. Артём побежал по дороге, пока не увидел тропинку, уходящую вправо. «Не зря же здесь тропинка, может, там…» – пронеслась и оборвалась мысль. Ноги опережали голову и по этой тропинке вынесли к маленькому деревянному домику с аккуратным резным крылечком. Это было то, что надо, лучше не придумаешь. «Слава Тебе, Господи!» – выдохнул Артём, вбежав на крылечко. «Господу видней!..» – вторил плеер. Сердце колотилось от бега, мысли никак не могли собраться в кучу, но по всему телу приятно разлилось чувство облегчения и удовлетворения. Однако в это же самое мгновение со скрипом открылась дверь, заставив Артёма вздрогнуть. На пороге стоял стройный, темноволосый парень и курил сигарету. Его глаза излучали ни то удивление, ни то радость. – А я думаю, кого это несёт! – весело воскликнул он. – Я тоже чуть не промок. Хорошо, домик этот подвернулся! Ты тоже от дождя прячешься? Артём вытащил наушники и мотнул головой. – Хорошо, а то мне тут одному жутковато, – продолжал парень. – Ты здешний? – Нет, я из А. приехал, – ответил Артём. – Мне в «Звёздочку» надо. – А-а, знаю!.. Там студентки классные на семинар приехали. Ты тоже на семинар, что ли? – Нет, я… к другу. Артёму нестерпимо захотелось спросить парня, не знает ли он такую-то Машу, но вот это «студентки классные приехали» остановило его. Ревность больно ужалила сердце и краской подступила к лицу. Он очень боялся, что этот парень расскажет ему что-то неприятное про его Машу. Например, что у неё там кто-нибудь есть. Он не хотел ничего знать и слышать об этом, потому что Маша могла принадлежать только ему. – Понятно. А ты про домик этот знал, что ли? «Звёздочка» -то совсем в другой стороне. – Нет, я здесь в первый раз. Просто тропинку увидел и по ней сюда пришёл… – А что никто не встретил? Так и заблудиться можно! «Потому что хотел сделать Маше сюрприз», – про себя ответил Артём, а вслух просто нехотя буркнул: – Не догадались. Парень засмеялся: – Да они вчера почти все у нас в «Буревестнике» были. Я там такой дискач им забабахал! Половина народу пережралось в драбадан, теперь, наверное, с похмелья мучаются. Может, и друг твой тоже… Артём забеспокоился. Ему стало противно от мысли, что Маша была на той дискотеке и напилась там. «Она же не любит дискотеки, – начал он себя успокаивать. – Да и выпивать ей тоже не нравится. Если только с подругами пошла…». Это показалось ему убедительным, и он вконец расстроился. Даже чуть слёзы не выступили на глазах. – Да ладно, дойдёшь! – хлопнул его по плечу парень. – Тут рядом всё. По дороге до развилки, а потом тебе налево. Тебя как зовут? – Артём… – А меня Кирилл! Пошли в дом посидим, а то вон ветер какой-то поднялся. Действительно, дождь немного спал, но подул холодный и сильный ветер. Погода портилась окончательно. Артёма это очень тревожило. «А вдруг она не примет меня? – подумал он. – Скажет, уезжай, а как я сейчас уеду?». Они зашли в домик. Внутри было убого: большой стол с грубо отёсанными досками, вокруг него лавки. Над столом, вся в пыльной паутине, на крючке, вбитом в потолок, висела почерневшая керосиновая лампа. Маленькое окошко еле-еле освещало комнату. Из-за этого было темновато и неуютно. Артёму здесь не понравилось. Он схватил мобильник и решил всё-таки позвонить Маше. – Здесь не ловит, – заметил Кирилл. – Я сам хотел отцу позвонить, чтоб он меня забрал. Надо бы на шоссе выйти, только мокнуть не хочется. Артём вскочил и, выбежав из домика, устремился на шоссе. Дождь шёл частыми, но мелкими каплями. В лёгкой куртке стало очень зябко. Так обычно бывает поздней осенью, когда вокруг сырость, пронизывающий ветер и какой-то несвежий, умирающий воздух. Да ещё невозможная безнадёга. Ничего не хочется. И любить не хочется. Осенью не до романтики и сентиментальной неги. И жить тоже не хочется. Осень – это Голгофа. Вот только до этого дня вовсю цвела и пела весна. На шоссе Артём с надеждой взглянул на дисплей телефона. Но, увы: «НЕТ СЕТИ». Досада… «А может, и хорошо это, – подумалось ему. – Пожалуй, глупо звонить ей. Дождь закончится, и я приду к ней в лагерь. А не закончится, поеду домой». И он вернулся в домик. – Ну что? – обрадовавшийся его приходу, спросил Кирилл. – Там тоже не берёт, – ответил Артём. – А как тут автобусы на А. ходят? – Плохо, – Кирилл тяжело вздохнул. – Половина третьего и в семь. Артём же, наоборот, с лёгкостью выдохнул, посмотрев на часы и всё прикинув: «Час ровно. Если дождь зарядит, уеду полтретьего, а если нет, то пойду к ней и поеду в семь». Крыша загудела глухой дробью. Это снова усилился дождь. Кирилл подошёл к окну. – Опять, зараза, ливень пошёл. А ты случайно не в духовной семинарии учишься? Артём нахмурил брови. Ему начал надоедать этот случайный собеседник. Ему вообще всегда очень досаждали те, кто, судя по внешнему виду, узнавали в нём церковного человека. И если уж говорить начистоту, то он стеснялся своей церковности. Это с детства. Мама стала ходить в церковь, когда ему было десять. Он поначалу даже не понимал, что происходит. Почему теперь нельзя, как раньше, сразу съесть конфету, а надо сначала перекреститься? Почему теперь нельзя, как раньше, сразу лечь в постель и спать, а надо сначала помолиться? Почему теперь надо, кроме школьных стихов, учить еще и многочисленные молитвы? Почему теперь в выходные вместо мультиков, надо идти в церковь? Отчего теперь мама такая всегда серьёзная, скучная и постоянно ругается? Почему теперь нельзя, как раньше, играться, одеваться, говорить, есть, спать? Почему теперь нельзя, как раньше? Почему теперь нельзя? Но это было в детстве. С возрастом вопросы ушли, остался только комплекс «некаквсейности». – Нет, – ответил Артём. – Я не учусь в семинарии. Просто в церковь хожу. – И ты не будешь батюшкой? – Не знаю. Может, и буду когда-нибудь. Артём решил сию же минуту идти в лагерь к Маше. Лучше промокнуть и быть выгнанным ею, чем трепаться здесь не понятно о чём и не понятно с кем. Но Кирилл неожиданно сменил пластинку: – О, к нам ещё один бедолага идёт! Волосатый какой-то… Промок весь!.. Через минуту послышались шаги на крыльце. – Пойду, встречу, – сказал Кирилл и вышел. «А почему она должна меня прогнать? – размышлял Артём, стараясь не обращать внимания на разговор за дверью. – Мой приезд лишь доказательство моей любви к ней. Она увидит это и вернётся ко мне. Бог даст, я вообще у неё на ночь останусь». Кирилл вернулся с высоким длинноволосым парнем. На вид ему было не меньше двадцати пяти лет. От него несло перегаром и протухшим запахом сигарет, а его небритое и отчего-то синее лицо вызывало отвращение. Он весь был какой-то грязный и мрачный. Кожаная куртка с цепями, тяжёлые ботинки, серьга в ухе. «Сатанист», – испугался Артём. – Знакомься, – сказал ему Кирилл, – Это Алик. Артём выдавил из себя подобие улыбки и подал руку: – Артём. Они сели за стол. Кирилл уставился в окно. Непонятно, что он хотел увидеть, всё застилали мощные капли дождя. Пришедший некоторое время смущённо мялся, а потом, осмелев, вытащил из своего рюкзака сухую одежду – впрочем, тоже какую-то всю грязную и мятую, и переоделся. На стол он поставил три двухлитровые бутылки пива. «Имя ему подходит, – усмехнулся про себя Артём, снова включив плеер, – Алик… сокращённо от „алкоголик“, что ли?». «Закрылась дверь, он вышел и пропал…» – сладкой меланхолией полилась в уши печальная и красивая мелодия. Артём заметил, как Алик, развесив на одной лавке свои грязные шмотки, а на другую забравшись сам, собрался кому-то звонить. Заметил это и Кирилл, тут же что-то сказавший Алику. Видимо, предупредил, что здесь связи нет. Впрочем, Артём не слышал точно. Да и не хотел вслушиваться, просто догадался по тому, как Алик нахмурился, взглянув на телефон, а Кирилл посмотрел на часы. «Пропавший без вести…» – скорбела мелодия, и Артём всем сердцем возжелал, чтобы эти двое тоже куда-нибудь пропали, а на их месте чудесным образом очутилась Маша. С ней он, произойди это, благодарно провёл бы здесь хоть весь этот тоскливо-дождливый день, хоть бы даже всю ночь, а если надо, и вообще, сколько угодно. Красивая мелодия сменилась хрипящим надрывом: «Rape me, rape me, my friend!..». Но это не помешало Артёму немного помечтать о том, что Маша всё же пришла сюда, с нежным взглядом выслушала его и прижала к своей груди, как потом он ласкал ее, а она страстно и тепло дышала ему в ухо точно так же, как тогда, у неё в квартире при свете лампадки у подаренных им икон. Однако иллюзия скоро растворилась, потому что она так и не смогла хоть краем зацепиться за реальность. Эти двое никуда не собирались пропадать. Напротив, между ними завязался оживлённый разговор. «Этот Кирилл с кем хочешь общий язык найдёт», – с лёгким разочарованием решил Артём. «Районы, кварталы, жилые массивы!..» – возбуждённо запел другой голос. Алик и Кирилл закурили. Зловонные клубы табачного дыма заполнили комнату, своим мертвенно-серым цветом впиваясь в глаза. А на улице усилился ветер. Его порывы остервенело колотили по крыше, заставляя её время от времени то дрожать, то стонать. Артём закрыл глаза, и ему представилось, будто он в аду. «А что, собственно, меня держит здесь, – вдруг настигла его твёрдая и острая, как брошенный камень, мысль и заставила решительно разомкнуть веки, – когда она где-то тут неподалёку, почти рядом? Что мне этот дождь, этот ветер, да хоть быть даже ни с того, ни с сего снег пошёл?». «Хлопай ресницами и взлетай!» – призывала новая песня в наушниках. Артём встал с решимостью, без всякого сомнения, покинуть это место, выключил плеер и, намерено ни с кем не прощаясь, вышел из комнаты. На крыльце он приостановился, поднимая воротник своей куртки. Бросившийся ему навстречу мощный порыв ветра обдал колюче-холодной влагой, на миг заставив потерять равновесие. Стоявшие рядом деревья с громким скрипом раскачивались из стороны в сторону. Но то были большие, а те, что поменьше, уходившие ближе к дороге, гнулись чуть ли не до самой земли. Железные листы, прибитые к крыше домика, содрогались и гудели с таким отчаянием, что казалось, будто они держатся из последних сил и вот-вот, при новом броске ветра, со страшным грохотом повергнутся вниз. Стало страшно. А в страхе не важно, идёт ли дождь или нет. Решимость покинула Артёма. Кажется, в эту минуту он даже позабыл о Маше. А дождь хоть и лил по-прежнему, но всё-таки не так круто. Размеренно как-то. Такой может идти сутками. Такой нет смысла пережидать. Разум подсказывал Артёму, что нужно возвращаться домой, в город А., воля отзывчиво согласилась, и сердце с горечью замолчало. Однако без сердца навалились слабость и робость, своей тяжестью задавившие прежде возникшую независимость. В этом чужом и незнакомом мире, где до этого он был всё же, хотя и мысленно, с Машей, без сердца пришлось остаться одному. В чужом и незнакомом мире одному быть не хотелось. И тогда Артём с иного угла зрения посмотрел на своих товарищей по несчастью. Принимая в расчёт обстоятельства, они стали для него самыми близкими людьми. В данное конкретное время и в данном конкретном месте гораздо ближе, чем Маша. Вернувшись в комнату, Артём сказал им: – Там ветер деревья, как прутья, гнёт. – А ливень кончился? – спросил Кирилл. Артём живо откликнулся: – Нет, идёт. Правда, не такой сильный. Что будем делать? Надо как-то выбираться отсюда. Кирилл нервно посмотрел на часы: – На автобус до А., похоже, опоздали. – Пойдём на шоссе, поголосуем, кто-нибудь посадит, – предложил Алик. Пожалуй, другого выхода не было. Подождав, пока Алик уложит пиво и свою мокрую одежду в рюкзак, они вышли на крыльцо. По шоссе проехал автобус на А. Изо всех сил побежали к дороге. Алик бегал быстрее всех и, встав на обочину, приготовился тормозить машину. В другую сторону, в сторону города Б., проехала «копейка». Кажется, это опять был тот страшный кавказец. А, может, не он. Артём не рассуждал. Не до него. В сторону города А. ничего не двигалось. Артём, запыхавшись, прибежал позже всех и с надеждой вглядывался вдаль шоссе, туда, откуда должна была появиться машина, которую остановил бы этот находчивый парень Алик и которая увезла бы их отсюда в город А., домой, там где привычно хорошо и спокойно. Ураган поднимал с обочины бумагу, обрывки газет, пустые пластиковые бутылки, прочий мусор, высоко над дорогой зависал и со страшной силой бросал всё это далеко на другую сторону. Парни застегнулись потуже и, сгорбившись, ждали. Наконец, показалась машина. Но она, посигналив, пролетела мимо. Затем проехала навороченная иномарка. Следом за ней фура. Потом ещё две машины. Когда не остановился и «уазик», проехавший спустя много времени, Алик сказал: – Давайте, кто-нибудь другой голосуйте. У меня, наверное, вид не дипломатичный. «Не наверное, а точно!» – с гневом и отвращением глянул на него Артём. Он совершенно потерял веру в то, что получится остановить хоть какую-нибудь машину и снова вспомнил о Маше. Раз дозвониться возможности не было, на ум пришло написать смс-ку – вдруг дойдёт. Он достал телефон и написал: «Privet. Prosti menja, ja tebja ne poslushal i priehal. Popal pod dozhd, a teper nachalsja uragan. Ne mogu uehat:( Ja v domike vozle dorogi na tvoy lager i shosse. Zaberi menja, ja v 7 uedu:)». Не повезло со автостопом и Кириллу. Сначала проехала маршрутка, забитая людьми битком. Потом два джипа. Эти никогда не останавливаются. Напоследок только «буханочка» скорой помощи была – и всё. Кирилл, весь промокший, запаниковал: – Надо такси вызывать! – Да кто сюда поедет… – ответил ему Алик. Сообщение не отправлялось. Артём, постоянно нажимая на повтор, отрезал: – Сеть не берёт. – Пошли в домик, – проворчал Алик и обречённо спустился с дороги. И вдруг сообщение отправилось. «Слава Тебе, Господи!» – возликовал Артём, но отчёт о доставке почему-то не пришёл. Кирилл, спускаясь с шоссе, поскользнулся и упал в грязную лужу. Дождь спал ещё немного, но ветер, похоже, наоборот, только усилился. Артём поспешил за уходящими Аликом и Кириллом. «Может, просто показалось, что ушло?» – сомневался он, всматриваясь в закапанный дождём дисплей телефона. Залез в список отправленных смс – там оно значилось. «Господи, хоть бы дошло!» – взмолился Артём и с благоговением взглянул на небо. Небо ответило ему ненавистью с примесью печали и неудержимого высокомерия. Забежав в домик, все с непонятной надеждой облепили окно. Но вскоре непонятная надежда ушла, и вполне понятное отчаяние охватило каждого. Артём уже не верил и в то, что его смс-ка отправилась. «Просто глюк…» – поник он. – Уедем, – подбодрил вдруг всех Алик. – В семь автобус. В семь уедем. «Дай, Господи! Помилуй, Господи! Помоги, Господи!» – вздохнул Артём, посмотрев в потолок. Кирилл промолчал. – Уедем, – повторил Алик. – В семь по любому уедем. Они оторвались от окна и сели за стол. Молча и неподвижно смотрели на мрачные бревенчатые стены. Крыша монотонно скрипела, как будто читала покаянный канон, многоголосно пропевая припевы. Если бы дома могли молиться, пожалуй, этот домик и вымолил бы их. Лил дождь, выл ветер, а домик только поскрипывал. Домик думал. Да и кто бы из этих парней, сидящих за столом, не задумался бы о высоком в такую погоду в своих надёжных укрытиях в городе А. Лил дождь, выл ветер, а они уткнулись отрешёнными взглядами в стены и молчали. Не то время, не то место, чтобы думать о высоком. Не то время, не то место, чтобы говорить о высоком. У Алика теперь промок и спортивный костюм. Он разделся и бросил его на лавку. Затем полез в рюкзак, вынул свою мокрую одежду и пиво. – Может, по пиву? Будет веселее ждать, – с улыбкой предложил он. – Давай, только я эту бодягу пить не могу, – ответил Кирилл. – Ну извини, больше ничего нет, – равнодушно пожал плечами Алик. – Ты как, Артём? Артём выпивал редко, но когда предлагали, никогда не отказывался. Да и что греха таить – нравилось ему побыть под хмельком. Правда, предложений было немного. Разве что на трапезах в Преображенской церкви после больших праздников да несколько раз на институтских торжествах. И то, чтобы мама не знала. Она не выносила этого. – Нормально, – тихонько произнёс Артём. Так как посуды не было, Алик пустил двухлитровую баклажку по кругу. Артём перекрестил её глазами. Когда пришла его очередь, он с удовольствием залпом отхлебнул граммов двести. Мог бы и больше, но всё-таки мешала некая брезгливость. Хорошо, что баклажка переходила к нему от Кирилла, после Алика пить было не очень приятно. Та жадность, с которой тот пил – так, что маленькие струйки пива стекали по его подбородку – ничего, кроме омерзения не вызывала. Кирилл же пил мелкими аккуратными глоточками, притом всегда вытирая горлышко. Через несколько минут все повеселели. Стало привычно хорошо и спокойно, а именно этого так не доставало Артёму. Удивительным образом эти два литра окрасили домик совсем в другие тона и немного породнили парней. Причём можно было ничего не говорить, всё складывалось само собой. Кирилл, как и Алик, снял с себя одежду и развесил её на лавке. Конечно, ведь в мокром и заболеть не долго. В иной раз Артём постеснялся бы, но теперь обстановка располагала, и он последовал общему примеру. Тем более была открыта уже вторая баклажка. А все эти дождь, и ветер, и всё прочее стремительно вылетели в какую-то неважную часть головы. Но вдруг на крыльце послышались шаги, и в комнату ввалился пьяный мужик в старомодном плаще и тяжёлых кирзовых сапогах. Скинув капюшон, он застрял в дверях, слегка покачиваясь и растерянно вытаращив глаза. С плаща на пол крупными струйками стекала вода. Артём отстранил от себя баклажку с пивом – давняя привычка: даже на трапезах в храме он всегда отстранял от себя спиртное, когда кто-нибудь входил неожиданно. Кирилл вообще испугался. Даже Алик не нашёлся, как отреагировать на незваного гостя. Наконец, тот заговорил сам: – Не помешал? Никто ему не ответил. Тогда он продолжил: – На улице светопреставление началось!.. Я обожду здесь чуток… Вы не против?.. Конечно, они были против, но этот домик не принадлежал только им, чтобы иметь право не разрешить человеку – пусть и какому-то пьянице и, возможно, даже бомжу – скрыться от непогоды. Мужика, похоже, не сумел спасти даже его плотный-преплотный плащ – всё равно промок. В общем, им пришлось компактнее собрать свою мокрую одежду и освободить ему место на лавке, чтобы он мог сесть. Заметив это, мужик торопливо, у двери, снял свой плащ. С небрежностью откинув его в угол комнаты, он сел. Сразу стало как-то грустно. От его пустого, истёртого лица веяло невыносимой мертвенностью. Артём как христианин жалел таких людей, а как человек презирал. Эти лица каждую службу встречали и провожали его. Он привык не впечатляться человеческими падениями, предоставив этим людям и их невыносимой мертвенности маловажный и нейтральный притвор своей жизни. И сейчас проще всего было занять именно такую позицию. Он невозмутимо отхлебнул из баклажки и передал её Кириллу, потому что Алик совсем как-то расстроился. Но Кирилл тоже пить не стал. – Может, и я с вами выпью, ребята? – оживился мужик. Он полез в небольшую тряпичную сумку, висевшую у него через плечо, и по-хозяйски выложил на стол кусок хлеба, грубо нарезанные кусочки ветчины и несколько яиц, испачканных крошками хлеба. В довершение на столе появилась початая бутылка дешёвой водки. «Таких только посади за стол!..» – покорёжило Артёма. Алик потупил взор, а Кирилл, напротив, с досадой вознёс его вверх. Между тем мужик, невозмутимо посмотрев на стол, спохватился и достал из сумки ещё и пластиковые стаканчики. Довольно объявил: – Чистые. – Мы не будем водку, у нас пиво есть, – сказал Кирилл. – Ну и ладно, – снисходительно ухмыльнулся мужик, – пейте пиво, а я буду водочку. Возьмите стаканчики. Чё вы из горла-то? Алик нехотя взял у него три стаканчика и отдал их Кириллу. Тот разлил пиво. Артём смирился, переложив ответственность за исход этого сомнительного сотрапезничания на Алика и Кирилла. Он привык «смиряться», уходить в тень, не нести ответственность, плыть по течению, называя всё это борьбой со своеволием. Возможно, так оно и было, потому что подобным образом его часто посещали настоящие добрые плоды, а когда приходилось по необыкновению вмешиваться, то наоборот всё портилось. И всё же Артём с крайним неудовольствием взглянул на то, как мужик трясущимися руками налил себе водки. – За знакомство, – пробубнил тот и выпил. Даже нисколько не поморщившись, живо представился, утерев губы ладонью: – Меня звать Владимир Петрович. Можно Петрович. Или просто Вова. – Уж лучше Петрович, – ухмыльнулся Кирилл и принялся маленькими глоточками цедить своё пиво. За ним выпили Алик и Артём. На удивление горько-кислая жидкость и притом очень противная на вкус всякий раз легко и мягко проваливалась внутрь, так что Артём с наслаждением вдыхал даже запах из стаканчика. Пульсировало в висках, немножко кружилась голова, руки сделались какими-то слабыми и чужими. О неприятностях этого дня даже думать не хотелось, а, напротив, хотелось абсолютно не замечать беснования разбушевавшейся стихии. Ветер тем временем дул в щели окошка так свирепо, что от сквозняка стало очень зябко. Но и это не сильно тревожило Артёма, и чем больше он пил, тем тревожился ещё меньше. Ему трудно было понять Кирилла и Алика: первый сделался весь синий от холода, а второй состроил такую гримасу, будто его вот-вот стошнит. – Что-то вы совсем хмурые стали? Холодно голышом сидеть? – спросил Петрович, закусывая ветчиной. – Не жарко, – недовольно откликнулся Кирилл. Петрович усмехнулся: – Видимо, рано мы весну почуяли!.. Вон как завывает! Давайте я вам в пиво водочки чуть-чуть подолью? Всё посогреетесь немного, а? – Да не будем мы твою водку! – с раздражением отмахнулся от него Кирилл. Он потрогал свою мокрую одежду и, расстроившись ещё сильней, обиженно пробормотал: – Я вообще больше пить не буду. – А я буду, – неожиданно весело сказал Алик, – наливай, отец, свою водку!.. Когда он подвинул к Петровичу свой стаканчик, Артём поймал его взгляд. Это было ужасно. Здесь всё смешалось в невыносимую, неудобоваримую и отталкивающую кашу: и чернющая тоска, и жгучая боль, и злоба, и жажда чего-то, и какая-то мольба, и обличение, острый немой укор, и просто обыкновенная жалость. И всё это обращалось к нему, к Артёму. Оно, как голодный вампир, уцепилось, присосалось, так что невозможно было отвернуться, отряхнуться, выбросить всё к черту, в преисподнюю, и забыть. Поэтому Артёму пришлось молча проглотить это. Он проглотил и, казалось, опьянел ещё больше. Алик спросил: – Ты будешь ёрш? Давай согреемся. Одежда теперь не скоро высохнет. – Буду, – послушно согласился Артём. Алик придвинул к Петровичу второй стаканчик и предупредил: – Только немножко. – Да я пять капель… – Знаю я ваши пять капель!.. Вам и сто грамм, как пять капель. Немножко – это совсем чуть-чуть. Понял? – Понял, – обиделся Петрович и налил в один стакан где-то четверть, а в другой немного не доходя до этого. – Ну сказал же – немножко! – рассердился Алик. – Да я и налил пять капель… – Ладно, хрен с тобой… Кирилл, давай сюда пиво!.. Кирилл отдал баклажку, и Алик налил пиво в стаканы до краёв. – Гадость, блин… – понюхав, сморщился он. – А вы, нате вот, закусите, – предложил Петрович свою еду. – И подождите меня, я себе тоже налью. – Ну а как же ты себе не нальёшь? Ждём. Петрович налил себе и с чувством возгласил: – За вас, ребята! За молодёжь!.. Все, кроме Кирилла, дружно выпили. – Не отравлюсь? – спросил Алик, схватив кусок хлеба с ветчиной. – Нет. Хорошая. Берите, берите, ешьте, – засуетился Петрович, неуклюжими грязными пальцами очищая яйцо. Артём очень проголодался и не раз пожалел о том, что не поел дома. Мог бы на худой конец и в магазине купить что-нибудь, хотя бы в Брехаловке той же самой. А теперь, после «ерша», засосало так, что стало не до принципов и выпендривания. Очень хотелось жрать. Принципы заключались в Великом посте, до конца которого оставалась ещё целая Страстная неделя, а посты Артём никогда не нарушал. Он скорее желал бы умереть с голоду, чем съесть скоромное. Да и в выпендривании ничего плохого не было. Просто правильное воспитание: в приёме пищи должны быть, во-первых, гигиена, а во-вторых, эстетика. В Петровичевой снеди ни того, ни другого не было. Самым безобидным казался хлеб. А поскольку принципы находились в зоне священного табу, Артём пожертвовал некоторой частью выпендривания. Он взял кусок хлеба, который оказался очень вкусным. Пожалуй, ему никогда не приходилось есть такого хлеба. – У-у, да ты голодный!.. – заметил это Петрович. – Давай бери ветчинку, яички!.. Ешь, ешь… – Нет, это я не буду, – ответил Артём. – Сейчас идёт пост. Я пощусь. Он был уверен, что кто-нибудь обязательно покусится на принципы. По своему опыту знал. Поэтому мысленно встал в стойку, приготовившись защищать их. Петрович выдержал паузу, а затем выпалил: – А, это ты в Бога веруешь? В церкви служишь? То-то я смотрю у тебя бородка какая-то такая… как у этих, у дьячков… ну, которые на попов учатся!.. Или ты уж, может, выучился? – Никакой я не дьячок. И учусь я в пединституте, – громко и как можно твёрже отрезал покушение на принципы Артём. – Мало ли какая у меня бородка!.. Но Петрович отставать не собирался: – Так ты не служишь в церкви? А чего ж тогда посты какие-то? – Просто я православный христианин. В церкви я не служу, но посты соблюдаю. – Я тоже православный, – посерьёзнел Петрович. – Но в церковь, наверное, не ходишь, не молишься и посты не соблюдаешь? – Ну и что? Бог у меня в душе!.. – Да ты не знаешь, что такое православная вера! Для этого надо в церковь ходить, а не водку пить. – Да, я в церковь не хожу. Но в душе в Бога верю. А посты – это всё показное. Ты думаешь, тебя за это Бог в рай возьмёт? Трудно объяснить, до какой степени подобные разговоры и придирки надоели Артёму за всю его сознательную воцерковленную жизнь. Он устал от них и не хотел уже говорить об этом. Не то что раньше. Раньше была, по сути, больше проповедь, а теперь тяжкая повинность. – Этого я не знаю. Чтоб в рай попасть, надо соблюдать заповеди, жить праведно, в церковь ходить, исповедоваться, причащаться. Много, чего надо делать, – ответил он. – Это попы выдумали, чтобы деньги с народа собирать и жить легко. А что они, попы-то, праведно живут? – разошёлся Петрович. – Знаю я, какие они праведные!.. Вино тоже пьют, будь здоров. Но Артём не собирался дальше развивать полемику. Не в первый раз, уже выучил, куда всё ведёт: сначала попы плохие, а потом и Бога нет. – Каждый за себя должен отвечать, – устало поставил точку Артём и, давая понять, что разговор окончен, подошёл к окну. Тогда вдруг вмешался Алик: – Зря ты на парня наехал, отец, это его дело. Хочет поститься – пусть постится. А про попов тебе советская власть напела. – Да я не наезжал… Я так… А что ты против советской власти имеешь? – переключился Петрович. – При ней хорошо жили. Не то что сейчас. – И сейчас не живем, и тогда не жили. Дерьмо – твоя советская власть. Мозги она тебе запудрила. Так, что человек, который тебе в сыновья годится, вере предков наших тебя учит. По идее ты его должен учить. А чему ты можешь научить? Вон каким тебя сделала советская власть!.. Артём внутренне возликовал и благодарно взглянул на Алика. Не ожидал он, что тот заступится. – Это меня нынешняя власть таким сделала! – вспылил Петрович. – Думаешь, я всегда таким был. Я работал честно, деньги на книжку собирал. Я книжки читал. Я в кино ходил. Я футбол по телевизору смотрел. Я пил только по праздникам. Идея была у людей, уверенность в завтрашнем дне была. А потом всё забрали и ничего не дали взамен. Деньги на книжке сгорели. Работать честно нельзя, ничего не заработаешь. Кто успел, тот и съел. На людей насрать нынешней власти. Нах** мне теперь книжки её, кино её, футбол её!.. А научить я вас могу жизни. Главное правило – каждый за себя. Вы никому не нужны. Нужно непременно стать подлецом, чтобы закрепиться в этой жизни. Или вы станете такими же, как я, со временем. Теперь влез и Кирилл. Трясущимися от холода губами он горячо выплеснул: – Не станем. Ты не смог со своими старыми взглядами приспособиться к новой жизни. Сейчас никто о тебе не позаботится, если ты сам о себе не позаботишься. К примеру, я о себе позабочусь, поверь мне. Завтра меня не пугает. – А если завтра война? Или полетит власть твоя к чертям собачим? Ты и тогда будешь таким уверенным? – Войны не будет, – глухо сказал Кирилл, вздрогнув. Это за окном под напором ветра с пронзительным треском повалилось сухое дерево. Артём вполне отчетливо видел всё, несмотря на пелену капель дождя на стекле. Возможно, только сейчас он понял всю серьёзность своего положения и испугался, что не попадёт домой к вечеру, как обещал маме. «Господи, помилуй!.. – молитвенным стоном содрогнулось его сердце. – Зачем я поехал сюда? Ох, если б я знал, что так выйдет!». Крыша домика, как будто соглашаясь с ним, застонала пуще прежнего. Артём обрушился на Машу: «Если б получила смс-ку, давно бы могла прийти. Неужели не знает, где этот домик? Знает! Она всё знает! Может, и получила – прочитала и забыла! Бросила ме…». Вдруг дверь распахнулась, и его мысль оборвалась, ему показалось, что это пришла она. Точнее, даже больше, он был на сто процентов уверен в этом и уже успел покаяться в своём необоснованном гневе на неё, но в комнату ввалился всего лишь обжигающий вихрь из капель дождя, холодного воздуха и невыразимой тоски. Алик подскочил и закрыл её. – Ветер, – с облегчением вздохнул Кирилл. У Артёма же всё оборвалось внутри, а на смену всему, что оборвалось, пришли разочарование и пустота. – Да это уже не ветер, – холодно проговорил он, – это похоже на ураган. Сколько времени? Кирилл посмотрел на часы: – Пять. Думаешь, до семи уляжется? – Не знаю… – Да стихнет, конечно, – беззаботно вставил Петрович. – Я так думаю… – Будет кто ещё? – спросил Алик, подойдя к столу и налив себе пива. «А что ещё остаётся?» – обречённо сказал себе Артём и, не раздумывая, согласился. На этот раз выпить изъявил желание и Кирилл. Они пропустили ещё по паре стаканов. Петрович, чуть-чуть не допив свою водку, опьянел и едва сидел за столом. Алик с отвращением бросил ему: – Тебе надо, отец, проспаться. Петрович без всякого пререкания встал, расстелил свой плащ на полу и лёг. Очень тихо он пробормотал: – Не обижайтесь на меня, ребята. «Обижаться на тебя грешно! – прокомментировал его внутри себя Артём и добавил: – А точнее даже противно!». «Ёрш» же всё-таки сделал своё дело – Алик, видно было, снова согрелся, а Артёму вообще стало очень хорошо и очень спокойно. На радостях они открыли третью баклажку. Хотя какая здесь была радость? Артём не думал о радости. Он вообще ни о чём не думал. Зачем? Можно было уйти в тень, спрятаться, поплыть по течению. Когда Алик кивком головы предложил снова забодяжить «ёрш», Артём, почти не раздумывая, согласился. А, по правде, он и не раздумывал. А зачем? Своеволие ушло. Мол, будешь? Мол, буду. И всё. Своеволия нет. Одно рабство с примесью чувства вины. Таково ли христианство? Пожалуй, Артём не думал о христианстве. Когда в теле очень хорошо и очень спокойно, то христианству в теле места не находится. Артём ушёл в тень, и она накрыла его. Артём спрятался, и никто не мог найти его. Артём плыл по течению, и никто не мог потопить его. Внешне, возможно, это выглядело непоколебимой невозмутимостью, и ей можно было только позавидовать. – Мне тоже налейте этой дряни… – позавидовал Кирилл и пододвинул к Алику свой стакан. Тот иронично ухмыльнулся и разлил водку в три стакана. Вышло ровно по пять капель. Добавил пиво и также иронично произнёс тост: – За отцов. Чокнулись, выпили. – Мой отец миллион заработал не то что этот Вован Петрович, – похвастался Кирилл. – И я заработаю. – А зачем он тебе, миллион-то? – спросил Алик, закусывая пиво ветчиной. – Как зачем? Зачем всем миллион? Чтобы жить достойной жизнью. – Кто достойно живёт, тот и без миллиона достойно живёт, – заметил Артём. – Это кто же? – Да много святых людей было. – Так я же не святой, – засмеялся Кирилл. – Я пожить хочу! Артём не собирался проповедовать, прекрасно понимая, что грех, выпив, рассуждать о Боге. Да и не хотел. «Зачем метать бисер перед свиньями?» – вздохнул он. – А у меня нет отца, – загрустил Алик. – У меня тоже. Отец ушёл из семьи, когда Артёму было девять, а если по правде, и того раньше – дома тот появлялся очень редко, но всегда со скандалом. Мама говорила, что он ходил к другой женщине. Артём боялся его, а позже возненавидел всей душой. Отец ни разу не приласкал его, обходился в лучшем случае с сухостью и равнодушием. Потом он запил и больше не приходил никогда. Мама сказала, что та женщина бросила его и что так ему и надо. Артём воспринял это с неподдельной детской радостью, но мама, наоборот, очень сильно плакала, а через год стала ходить в церковь. Со временем всё устроилось и вылилось в нынешнюю тихую и нормальную жизнь. Артём прямо и жёстко, без оглядки, вычеркнул отца из сердца и всего чего угодно, как будто его и не было. Только одно всё-таки иногда приходило на ум и очень смущало: почему отец порой то ли в шутку, то ли всерьёз называл его Артёмом Ивановичем, а не Анатольевичем по своему имени, как полагается? Но мама сказала, что он просто дурак. С этим, конечно, Артём целиком и полностью был согласен. За окном пошёл снег – сильный, крупный, тяжёлый. Кирилл, взглянув на часы, запаниковал: – Без пяти шесть… Как вы думаете, снег для нас хорошо или плохо? У Артёма схватило дыханье. «А что, собственно, меня держит здесь, когда она где-то тут неподалёку, почти рядом? Что мне этот дождь, этот ветер, да хоть быть даже ни с того, ни с сего снег пошёл?» – вспомнил он свои мысли, когда всё ещё только начиналось, и от этого даже несколько протрезвел. Получилось, что как бы напророчил, накаркал. Стало гадко на душе. Дождь закончился, и вот ни с того, ни с сего пошёл снег, а домик всё ещё держал его, не смотря на то, что Маша по-прежнему была где-то «неподалёку, почти рядом». – А ветер стих хоть немножко? – чрез силу выдавил из себя Артём. В комнате стало совсем темно, потому что мокрая снежная масса, наседая на рамы, полностью залепила маленькие стёкла окошка, и уже никакой свет не мог попадать внутрь. – Не стих, – со злостью ответил Алик. Потом он залез на лавку, достал керосиновую лампу, побултыхал её и зажигалкой зажёг фитиль. Тускло-жёлтый огонёк озарил комнату, загнав победившую было тьму обратно в углы, в каких она пребывала ещё пару часов назад. Этот огонёк напоминал немного лампадку, и Артёму вновь представилось, как Маша ласкает его. Так нежно, что проскользнула умиленная молитва: «Господи, сделай так, чтобы она пришла сюда и забрала меня!». Артём с чувством уронил голову, и его взгляд упал на противоположный угол комнаты. А там, в углах, теперь стояла до невозможности унылая чернота и как бы говорила голосом мамы: «Сын, ты забыл почитать Псалтирь. Прочитай хотя бы одну кафизму». Чувство утонуло. Артёма пробудил Кирилл. – Ты прямо волшебник! – воскликнул он. – Вот так бы взять, чиркнуть зажигалкой и в один миг оказаться дома или хотя бы в городе, или хотя бы в автобусе, который едет в город. Кстати, насчёт автобуса. Если хотим уехать, то надо двигать отсюда. Скоро семь. Будем сидеть да выжидать, так тут и останемся. Это было подобно прозренью. Как будто пелена спала. Действительно, хватит уже. Всякому приключению или злоключению должен наступить конец. В семь автобус, в семь должно всё это закончиться. Тогда можно будет с облегчением прочитать пару кафизм, а с Машей легче встретиться в городе А. Артём, видя, что Кирилл стал решительно одеваться, обрадовался и тоже схватил свою одежду. Да, она была мокрая и холодная, но это ли препятствие, чтобы дойти до Брехаловки, чуть-чуть подождать и сесть в тёплый автобус? А Алик одеваться не спешил. – Может, ещё по пиву на дорожку и пойдём? – весело предложил он и, не дожидаясь ответа, щедро налил в каждый стакан. – За домик. – За домик, будь он неладен, – просиял Кирилл. Артём ликовал от мысли, что скоро они будут в городе А., и на волне своего ликования не мог не заступиться за домик. Он поправил Кирилла: – За домик, что приютил нас. Алик залпом осушил свой стакан и, одеваясь, сказал: – Надо будет сюда приехать в более благоприятную погоду. Впечатление какое-то нехорошее о домике осталось. А жаль, хороший домик-то. Кирилл только посмеялся над этим: – Одевайся скорей, пора нам из домика этого валить, а то в свои настоящие домики не попадём! – Кто в домике живёт? – вдруг громко прохрипел чей-то голос за дверью, и в комнату вошли двое: парень и девушка. Сказать, что это было неожиданностью, значит, ничего не сказать. Эти люди были круче снегопада. Они явились сюда, как неведомые белые мореплаватели для чернокожих туземцев на затерянном в океане острове. Казалось, что в этом домике трое парней и пьяный мужик точно на краю света, и до них никто не может добраться. Да, и, похоже, они рано решили, что приключение подошло к концу. Хотя Артём не сильно расстроился. Это же не злодеи какие-нибудь пожаловали. Может, они тоже от непогоды решили укрыться? Или, может, живут неподалёку? А вдруг они из лагеря и их послала Маша? Особенно девушка Артёму сразу приглянулась. У неё было миловидное личико с румяными щёчками, вздёрнутым носиком и живыми, игривыми глазками. Маленькая такая, с аккуратной фигуркой. Разве что чуточку полновата, но ей это даже шло. Тёмные прямые волосы падали на хрупкие плечи, украшая тоненькую шейку. В общем, красавица. А Артём любил красивых девушек. Разглядывая эти соблазнительные выпуклости и окружности, он забывал обо всём. Только вот дар речи пропадал куда-то окончательно и приходилось созерцать молча, не рассчитывая на что-то большее. Только с Машей вышло иначе, за что он её и полюбил. Как ни странно, молчали и Алик, и словоохотливый Кирилл. Хорошо, что неожиданно проснулся Петрович и разрубил всеобщее оцепенение полупьяным голосом: – Мы! Мы тут живём, от непогоды спасаемся. Парень из той распространённой ныне породы людей, что ни человека не уважают, ни Бога не боятся, повернул в его сторону коротко стриженную массивную голову и презрительно усмехнулся: – Спи, на, не рыпайся. Петрович развёл руками и поспешил закрыть глаза. – Это чё за хмырь? – заулыбался парень. На этот раз коммуникабельный Кирилл опомнился и таки пошёл на контакт: – Да тоже, как и мы, от дождя сюда пришёл прятаться. – Неплохо прячетесь, – парень деловитым кивком указал на красноречивый натюрморт на столе, – там, кстати, снег уже валит. – Что ж поделаешь, – вздохнул Кирилл, – сейчас пойдём до деревни на автобус, а то так и останемся здесь. – Ты чё, дурак? – парень неуважительно засмеялся. – Автобусы отменили все. Ты чё? На дороге не видать нихрена!.. Чё бы мы сюда припёрлись-то? Я машину бросил, на, тут недалеко. Кирилл опешил и обессилено рухнул на лавку. – Это правда? – обречённо проговорил он. – Да, – сказала девушка, и Артём отметил про себя её ангельский голосок, – мы из Б. Я должна была ехать на этом автобусе, но рейс ещё час назад отменили. Там такое на улице творится, мы чуть не перевернулись на машине!.. – «Чуть не перевернулись», – грубо передразнил её парень. – Сама виновата. Завтра поехали бы! А теперь всё, садись вон на лавку. Приехали, на!.. Но она не дала себя в обиду и, к удовлетворению Артёма, ангельский голос обрёл властные нотки: – Да пошёл ты, знаешь куда! Посидим часа два, утихнет немного и поедем. Машину ребята помогут вытащить. Парень развязно уселся на лавку и, отвернувшись от неё, сказал: – Я домик этот увидал, на, ну и свернул на лесную дорогу тут недалеко. Думал, по ней сюда доеду, но снега уже навалило, на. Встал, на. Никто на его реплику не отреагировал, и наступило неловкое молчание. Кирилл пребывал в отчаянии, часто моргая, будто вот-вот хотел заплакать. Парень вертел в руке брелок с ключом от машины. Алик с хмурым лицом смотрел на этот брелок. Девушка, окинув взором комнату, разглядывала лежавшего на полу Петровича. Артём, переминаясь с ноги на ногу, разглядывал девушку. Петрович вроде снова уснул. А за окном выл ветер, бросая в окошко все новые и новые хлопья снега. Домик угрожающе скрипел, и молчать было очень уныло и неуютно. Первым не выдержал Кирилл: – А вы ведь в А. ехали, да? Не подбросите нас, когда распогодится немного? – Машину поможете вытащить, подброшу, на, чё не подбросить… – нехотя прохрипел парень. Но Кирилл тут же преобразился, пропустив мимо ушей недовольную окраску ответа, и подчёркнуто уважительно протянул парню руку: – Давайте знакомится тогда. Меня Кириллом зовут. Парень громко, с размахом, и крепко пожал ему руку: – Пашок, на!.. А это подруга моя, Наташка, – он, не поворачиваясь, большим пальцем руки показал куда-то в сторону девушки и, помолчав, добавил: – Я за неё голову, кому хошь, отверну. Хотя сразу же, как бы снимая напряжение, неубедительно и коротко посмеялся. Кирилл с подчёркнутым уважением ответил таким же смехом, а потом почему-то, наоборот, как-то неуважительно представил остальных: – Этот, с бородкой – Артём, а который волосатый – Алик. – Волосатый и сам бы мог представиться, – обиделся Алик и протянул руку Пашку. Тот также размашисто, громко и крепко её пожал. – Да, ладно, не обижайся ты, – отмахнулся от него Кирилл и обратил внимание парня на Петровича: – А это Вован Петрович пьяный сюда забрёл отдохнуть. Артём, немного побаиваясь Пашкова рукопожатия, подошёл к нему, приготовившись и собрав всю силу, но тот только слабенько сжал его пальцы. Артёма это обидело. Такие, как Пашок, никогда всерьёз его не воспринимали, как будто он не мужчина в отличие от них. Как будто весь мир только для них. Потому что они дети этого мира. Потому что они сильные. Потому что они не связаны приличиями интеллигентов, моралью, нравственностью, этикой и прочими общечеловеческими ценностями. Потому что они не связаны всерелигиозными законами и христианскими заповедями. Для них один закон – бери от жизни всё. И они берут. Пробираются на лучшие места, обживаются нужными связями, непонятно как получают машины, квартиры. Портят красивых женщин и всё то красивое, к чему прикасаются. И, взяв в одну руку деньги, а в другую власть портят весь этот мир. Даже в храме они не шугаются, как прочие новопришедшие, а нагло, по-хозяйски, расхаживают, расставляя пачки свечек и продолжая портить всё вокруг. То, что они не такие, как он, радовало Артёма. А то, что он, не такой, как они, иногда его расстраивало. Не тогда, когда они начинали всё портить, а когда они начинали всё брать. – Надо бомжа этого на крыльцо вытащить. Нехрена вонять тут лежать, – важно заметил Пашок относительно Петровича. Алик раздражённо вдохнул воздух, правда, вслух ничего не сказал. Однако Артём увидел это и тоже рассердился. Ему стало жалко для Пашка и Петровича, и Аликовой раздражённости, и Кирилловой уважительности. И этого домика. И даже как бы спасительной для всех Пашковой машины, стоявшей где-то в лесу. Но особенно ему было жалко для Пашка Наташи. Единственное, что его внутренне мирило с ним, это то, что автобусов, как выяснилось, сегодня больше не ожидалось, и только он, Пашок, со своей машиной казался верной дорогой отсюда к милому дому, в город А. А это было очень важно. Ради этого можно было и потерпеть его компанию, и за одно всё простить до времени. – Э, командир, на, – Пашок углядел, что Алик, весь бледный то ли от гнева, то ли ещё от чего, налил себе пива. – Давай уж всем наливай, раз взялся. Ладно, хрен с ним, с бомжом-то… Как говорится, не трожь, говно, на!.. Алик побледнел ещё больше, но всё же послушался и стал разливать пиво всем. Только вот стаканов на всех не хватало. Один Петровичев, три, из которых они сами пили, и ещё только один свободный. – Стаканов на всех нет. Девушка будет? – спросил Алик Пашка. – Буду, – с удивительной нежностью в ответила Наташа. Артём почувствовал, как теплота и звонкость её голоса ударили ему в уши и грудь, а потом упали куда-то вниз. Пашок же посчитал стаканы: – Почему нет? Пять. Чё, бомж, что ли, один стакан загадил, на? Петрович, приподнявшись, сию же минуту отозвался: – Сынки, я не бомж. У меня в Брехаловке дом. – Ну а чё ты тогда тут разлёгся, на? – Пашок рассмеялся. – Сейчас пойду домой. Я тут от дождя… А потом вот с ребятами выпил и сморило. – «Сморило»! Ладно, – сказал Пашок Алику, – наливай, а я из горла буду. Но Петрович вскочил, полез в свою сумку, и в его руках оказалась ещё одна бутылка водки, «чекушка». – А можно, ребята, я с вами тоже выпью немножко? Я, знаете, как люблю молодёжь!.. – проникновенно попросил он, подбежав к столу, и будто бы в качестве чего-то очень весомого, важного добавил: – Вон и девочка у вас какая красивая сидит. – Иди домой! – отрезал Пашок. – Я пойду, – Петрович хлопнул себя в сердце. – Пять минут посижу, выпью пять капель и уйду. Тебя как звать? – Тебе зачем, на? – Ну как? – Павел меня зовут, на. – Паша, не откажи, – попросил Петрович с размеренной и внятной твёрдостью, – Пять минут, выпьем – и я пойду. – Он протянул Пашку свою мозолистую руку. – Владимир Петрович. Пашок с видимым нежеланием, но в то же время с неким удовлетворением пожал её. – Ладно, садись. Когда все уселись, Петрович налил себе водки. – За молодых! Особенно за девочку вашу. Выпив, Алик с Кириллом закурили. Пашок большущими и жадными глотками отправил всё содержимое баклажки себе внутрь и бросил её в угол комнаты. Та, звонко отскочив от стены и закатившись куда-то под стол, некоторое время там ещё билась об пол, резонируя пронзительным, пластмассовым звуком. Который очень не понравился Наташе. – Ты чё буянишь? – разозлилась она. Пашок, оглядев парней, сквозь зубы процедил: – Вот все они бабы такие. Из-за неё попали в эту жопу, а она ещё «чё буянишь», на. Он в сердцах плюнул на пол. – Ничего, Паш, – стал утешать его Петрович, – у меня жена тоже ругается… А пусть ругается. Куда она без мужика? Поругается и перестанет. Жена на то и жена, чтоб при муже быть. – Она ещё не жена… – отозвался Пашок. – А жена к мужу должна ласковая быть. Наташа, заморгав своими длинными и красивыми ресницами, закатила глазки. – Можно подумать, я не ласковая, когда надо. – Давай выпьем с тобой, Паш, за взаимопонимание и согласие, и чтоб у вас всё было хорошо, – предложил Петрович. Пашок с готовностью схватил у Наташи стаканчик. – Давай, наливай. Они выпили. – Бери, закусывай, закусывай, – тепло, как-то даже по-отечески, ухаживал Петрович. Но Пашок, с огромным усилием справляясь с крепостью водки, наотрез отказался: – Нехрена закусывать. – Не забудь, нам ещё ехать предстоит, – вставила Наташа. Он, тяжеловесно разрезав воздух рукой, поднял вверх указательный палец и с фальшивой, напускной основательностью поинтересовался у Кирилла: – У тебя подруга есть? Она тоже такая стерва? – Подруги нет сейчас, а стервочки мне, наоборот, даже нравятся. Что-то в них есть… – пролепетал тот. Ответ Пашку, похоже, пришёлся по сердцу, и он опустил палец. – Да! За то я её и люблю, Натаху-то. Наливай, батя, ещё, выпьем за неё. Петрович не замедлил, и они выпили. – Все они, девчонки, одинаковые, – осмелел Кирилл. – Я только зануд не люблю, которые ломаются, строят из себя не понятно что. – Единственно, что в них одинакового – это месячные, – вдруг вмешался Алик. – А так они разные, как и все люди. Но Пашок не оценил его выпад и, словно зверь, прорычал: – Вот это сейчас грубо сказал, на, волосатый! Чё ты тут буробишь в присутствие девушки? Алик испуганно уронил голову и умолк. Артём нахмурился. Нетрудно было догадаться, к чему могла привести такая агрессивная настроенность Пашка. Ему сейчас только дай повод, дай жертву. Артём жертвой быть не собирался и решил, что благоразумнее было бы просто несколько отойти в сторону, отгородиться, отрешиться от этого. Он снова включил плеер. «Я искала тебя…» – запел женский голос. Артём вздохнул: «Дурак Алик. Куда он лезет со своими глупостями?». – А что он такого сказал? – улыбнулась Наташа. – Я не такая, как все. Я особенная. Артем встретил её взгляд. Настолько откровенный и соблазнительный, что невольно возникло страстное непреодолимое желание обладать ею, как тогда, в середине марта, он обладал Машей. Между ними проскочил некий импульс, и целое мгновение обладание казалось вполне реальным фактом. Можно было даже почувствовать, как пахнет её тело, как оно бьётся в его руках, но она ускользнула, томно моргнув ресницами и чувственно потянувшись. Пашок продолжал злиться, и ей пришлось обратить на него более пристальное внимание. Правда, их разговор был недолгим, и его суть Артём не смог уловить. «Ты совсем как рассвет!..» – что есть мочи взывал голос – и за ним ничего нельзя было расслышать. Пашок собрался куда-то звонить. Конечно, у него ничего не вышло, и он опять нервничал и злился – хлопал себя по коленям, теребил брелок с ключами, вертел в руках мобильник, а потом подошёл к окну. Петрович снова запьянел и поковылял в свой угол. В итоге Наташа с Кириллом куда-то засобирались. «А ты-то, ты-то кто?!» – истерично вопрошал другой женский голос, чем сильно действовал на нервы. Артём хотел убавить громкость, чтобы прояснить для себя происходящее, но не успел. Кирилл взял у Пашка куртку, Наташа ключи, и они ушли. Пашок вернулся за стол. То, что он не замедлит прицепиться к Алику, Артём совершенно не сомневался, а потому отложил расставанье с миром музыки до более подходящего момента. Расстаться же пришлось помимо воли. Как и ожидалось, Пашок к Алику всё-таки прицепился, и тот через некоторое время окликнул Артёма. – У тебя что там в плеере играет? – спросил он. Артём испугался, отложил наушники и брякнул: – Да всё подряд… – А ты рок слушаешь? Паша говорит, что рок это не музыка. Нет, хоть Артём рок, в основном, и слушал, но идти против Пашка не очень-то хотелось. – Слушаю… Но рок, думаю, музыка недобрая… дьявольская какая-то… – осторожно, словно переступая противопехотные мины, ответил он. – Во! – похвалил его Пашок. – Правильно пацан сказал. Музыка должна быть добрая. – Ну а что тогда? Классика? – насел на Пашка Алик. – От классики у меня голова болит… Но вот у меня знакомый пацан есть, музыкалку закончил – так он всё, чё хошь, может сыграть на пианине. Даже «Владимирский централ» враз подобрал. А у рокеров только понты гнилые, ничего путём подобрать, сыграть не могут! Зато мнят из себя музыкантов, на. – Рокеры играют только то, что прёт, то есть, что нравится. А если не нравится, тогда зачем играть? – Ну, это не музыканты. Музыкант должен всё знать и уметь играть. Вот друган мой, Женёк, играет блатные песни, а мы попросили его один раз подобрать «Чёрный ворон», так он не смог. Мне, говорит, народные не нравятся. Вот скажи, он чё, музыкант что ль? Так же и рокеры. Артём с облегчением и чувством исполненного долга впитал в себя Пашкову похвалу. Видя, что разговор, в принципе, безобиден, ему захотелось как-то сгладиться и перед Аликом, выразить свой более правдивый взгляд на музыку. Он и выразил: – Музыкант должен быть профессионалом. Есть, конечно, в роке хорошие музыканты, но это те, что собаку в своём деле съели. Также и джаз. Сколько джазу уже? 100 лет. Вот они и научились, свои законы, гармонии выдумали, а старую традицию не забыли, всё могут сыграть, на ходу импровизируют. Нельзя же всё отрицать. Гении, конечно, всё могут, но их единицы всегда были. А сегодня каждый о себе, как о гении, думает. Но Алик, наоборот, только рассердился: – Понимаешь, Артём, мы панк играем, там другая идея заложена! Его глаза преобразились и заиграли яркими, жгучими огоньками. И та отвратительная каша, что была в них раньше – и тоска, и боль, и злоба, и жажда, и мольба, и обличение, и укор, и жалость – всё пришло в движение, заклокотало. Оно уже не стремилось просто присосаться, оно намеревалось сожрать. Но теперь Артёму нечего было бояться Алика. Тем более в музыке он не считал себя профаном. – Какая разница. Что же это, панки могут тогда и играть не уметь совсем? Даже собственно саму панковскую традиционную музыку – тех, кто начинал панк и развил его? Алик бросил на него презрительный взгляд и замолчал. Вампир в его глазах, обнажив острые клыки, вспыхнул, наслаждаясь своим огнём. Было смешно смотреть на это бессмысленное превозношение. К счастью, долго терпеть не пришлось, потому что вернулись Кирилл и Наташа с двухлитровой коробкой вина. – Как там погода? – сразу переключился Пашок. Кирилл, чем-то очень встревоженный, промолчал, поставив вино на стол. Было видно, что руки его дрожали. – Хреновая, – очень невозмутимо, в отличие от него, ответила Наташа. – А чё так долго? – Ничего не долго. Сам бы сходил, если быстро надо. Пашок смягчил голос: – Мы тут с… Артёмом и Музыкантом за музыку успели потрещать… – Молодцы. А я думала о религии. – Почему это? – Кирилл сказал, что Артём батюшкой будет. Артём поднял голову и столкнулся с мрачно-насмешливым взглядом Алика. Тут же смутился. Он был готов защищать свои принципы перед кем угодно, но перед девушками оказывался всегда беззащитным. Наташа нанесла удар в спину. И теперь каждый мог посмеяться над ним. – Да нет, я имел в виду, что он может быть батюшкой, – попытался оправдаться Кирилл. – Не буду я никаким батюшкой, – растерянно огрызнулся Артём, и нечто рухнуло у него внутри, как ледяной замок под лучами весеннего солнца. – Да ладно, чё ты! – заржал Пашок. – Я тоже, может, когда-нибудь в попы подамся! – Давай, а я чё, попадьёй буду? – закатила глазки Наташа. У Артема ёкнуло сердце. «Всё, началось!.. – ахнул он. – Теперь накинутся и сделают из меня посмешище!..». Краска залила лицо, а язык точно прилип к стиснутым так, что не отодрать. Маленькая Голгофа угрожающе обступала Артёма со всех сторон, а он, увы, даже отдалённо не напоминал маленького Христа. Однако уязвлённая христианская совесть всё-таки призывала обороняться. – Священники не люди, что ли? – со скрежетом вырвалось из груди. Пашок закашлялся, сдавливая смех, сделал серьёзное выражение лица и принял бой. – Почему не люди. Я к православию нормально отношусь. И в церковь иногда захожу, свечку ставлю за мать там, отца… дядьку… за пацанов, но сейчас попы какие-то не те пошли. Как известно, лучшая защита – это нападение. И Артём напал: – Почему не те? Но тут же поплатился, нарвавшись на Пашков гнев. – Да потому что там половина голубых, а половина х** знает каких! – Вот мой дед говорил, – влез Кирилл, – что сейчас настоящей церкви нет, что после войны ересь одна, что если б в наше время опять Иисус пришёл, то попы Его опять и распяли бы. Это придало Артёму новой энергии. Он почувствовал, что весь мир идёт на него войной, привлекая как грациозную, изящную кавалерию в лице Наташи, как тяжёлую смертоносную артиллерию в лице Пашка, так и хорошо обученную пехоту в лице Кирилла. Не хватало ещё, чтобы несметные полчища разношёрстных ополченцев в лице Алика и Петровича со всею своею обывательскою злобой ринулись на него. Ведь он, Артём, один, как последняя крепость, стоял на страже Христовой Церкви. И его глаза засверкали: – Христос, как тогда, уже не придёт, он придёт судить всех нас! – Вот он попов-то в первую очередь и осудит, на! – прорычал Пашок. Артём в ужасе от этого чудовищного рыка поспешил отправить дипломатическое посольство и, насколько возможно, мягко сказал: – Да вы просто не понимаете. Кто вам всё это наговорил? Вы пожили бы церковной жизнью, всё своими глазами увидели бы и… Но дипломатия не сработала. Пашок перебил его и ударил по столу. – У нас в церковь поп, знаешь, на какой тачке ездит? А, знаешь, откуда у него она? Я знаю – бандюки дали! И что он, думаешь, поп-то этот заповеди, что ли, соблюдает? Живёт, как все, на! – Но ведь он за себя Богу ответит, а нам за себя нужно будет отвечать, – как бы сдаваясь, Артём выбросил белый флаг. Но Пашкова артиллерия не заметила сдачи и продолжала закидывать ближайшие окрестности своими разрушительными ядрами: – А люди зачем в церковь ходят, на? За тем, чтоб им поп грехи отмолил! Они верят, на! Хотят на хорошего человека положиться, на! Когда везде дерьмо, надо, на, чтоб где-то не было дерьма, на, вот люди и идут в церковь, бабки свои оставляют. А кому, на? Богу, на! Приходят, а там такая же скотина, как и все, стоит, кадилом машет! – Мой дед говорил, – снова вставил Кирилл, – что в церкви благодати нет и что скоро конец света. Пехота, взяв очередную высоту, умолкла, но вслед за ней ринулся левый фланг ополченцев. – Все сгниём… – промямлил Петрович из своего угла. – Ты еще, сука, не вякай! – запретил ему Пашок и таки принял у Артёма капитуляцию. – Не надо во всём верить попам этим, надо свою голову иметь. Ты, Артём, я вижу, нормальный пацан, будешь попом-батюшкой, служи реально, а не для отмаза. В конце концов, всё отдалось на разграбление безжалостной пехоте. Кирилл с обидным смешком заявил: – А ещё мой дед говорил, что церковь у нас жидовская и правят ей фарисеи. Но неожиданно правый фланг ополченцев робко поддержал павшую крепость. Это вмешался Алик. – Да что вы парня затравили… Что мы во всём этом понимаем? Бог видит, кто какой из себя есть. Но было слишком поздно. Артём, как истерзанный генерал, влекомый в цепях вдоль руин, мог только благодарно отозваться с высоты своего великолепного и героического падения: – Бог всё видит. – А я не верю в Бога, – вдруг хихикнула Наташа, и война вдруг закончилась, потеряв всякий смысл. Все резко замолчали. Пашок вроде хотел ещё что-то сказать, уже набрал в лёгкие воздух, но передумал и громко выпустил его. Алик, скинув свою гримасу хмурой обособленности, немного приободрился и посветлел. Кирилл, глядя на керосинку и отчего-то щурясь, поплотнее закутался в Пашкову куртку. Наташа встала и прошлась по комнате, чуть не наступив на Петровича. Петрович захрапел. Артём улыбнулся. Он вдруг явственно осознал, что все эти люди – и потерянный Алик, который сначала почему-то так ему не понравился, и неприятный, буйствующий Пашок, и лицемерный, трусливый Кирилл, и несчастный Петрович, вызывающий лишь презрение – ему, отнюдь, не враги; что они не из противоположного лагеря, как воображалось ранее; что их зло ничуть не хуже его зла; что, в целом, они все Божьи люди, так как никто из них не ругал Бога и не отрицал Его. Все, кроме Наташи, с которой он уже успел совокупиться в своём сердце. Уронив голову на стол, Артём ощутил себя предателем, Иудой, и никак не меньше. Ему оставалось только бросить серебренники к ногам Наташи и вздёрнуть себя на дереве. Он застыл в глубоком немом отчаянии. – Ладно, давайте бухать! – Пашок схватил коробку с вином. – Может, ты не будешь больше? Гаишников не боишься? – посмеялась над ним Наташа. – Волков бояться – в лес не ходить, на! Моё вино, я выпить хочу с пацанами! – он достал краник из коробки и с пафосом повелел: – Женщина, тащи стаканы! – Мне в этот! – абы как пододвинув посуду к Пашку, она указала на стаканчик Кирилла. – Он водкой вашей не воняет. – Давайте, разбирайте, – налив, Пашок произнёс тост: – За встречу. Артём воспринял это как спасение. Ему требовалось хоть как-то заглушить боль, которая терзала его. Он видел себя жалким ошмётком грязи, омерзительной смрадной блевотиной, бессмысленным и ненужным червём. Ничего не желалось. Никуда не рвалось. Ушли, обратились в ноль и мама, и Псалтирь, и немалые неприятности, которые теперь, без всякого сомнения, ожидали его дома. И Маша тоже стала куда-то удаляться, но он не держал её. Он хотел забыть всё и не осознавать ничего. Словно драгоценная микстура, невкусное дешёвое вино обожгло его горло и провалилось, как в пропасть. – Кстати, как вы тут оказались-то в такую погоду? – спросил Пашок. – Да мы уже тут почти целый день сидим! – пожаловался Кирилл. – Спрятались от дождя, думали просто переждать… Пашок засмеялся: – Вы чё, дураки? Промокнуть испугались, что ли, как бабы? – Да это всё Алик! – запричитал Кирилл. – На автобус опоздали, пришлось голосовать. Никто не остановился, промокли все до нитки. Он говорит, мол, пошли в домик, на семичасовом уедем. Уехали, блин! – Что ты на других сваливаешь? – набросился на него Алик. – Своей головы, что ли, нет? Шёл бы, куда тебе надо. – А я на тебя понадеялся! Думал, ты лучше знаешь… – Что я знаю? Мне вообще в Красный Восход надо было! – Во, блин! А я думал, вы друзья… или типа вместе как-то! – с недоумением воскликнул Пашок. – Да я его не знал до этого проклятого домика! – продолжал жаловаться Кирилл. – Не знал и знать не хочу! – А Батюшка как же? – Да так же… – Я вообще в этих местах никогда не был, – пугаясь своего голоса и ненавидя его, сказал Артём и добавил: – И не буду больше, наверное… «Наверное» – это потому что Маша ещё не удалилась совсем, не ушла в яму отчаяния, в которую уже отправилось почти всё, что можно. Он продолжал пока грезить ею по инерции, но первые капли сомнения упали и на её неприкасаемый образ. – Тогда за знакомство давайте выпьем! – влез в уши и, проникнув в горло, перекрыл любое дыхание дьявольски соблазнительный голос Наташи. – Я не буду больше, – отказался Алик. «А я буду!» – безумно закричал внутри себя Артём со всею силой и скоростью мысли и почему-то захотел убить себя. – Не, Музыкант, на, нельзя девушке отказывать, когда она просит, – пригрозил Пашок, подливая вино в стаканы. – Ладно, но потом я больше не буду, – сдался Алик. – И мне… надо отлучиться ненадолго, приспичило… – Пиво наружу просится? – после того, как все выпили, ухмыльнулся Пашок, вставая. – Я тоже пойду, на. Кирюх, давай куртку мою! Ты не пойдёшь? – Нет, – ответил Кирилл и нехотя разделся. Убить себя Артём не мог как христианин и боялся как человек. Это был всего лишь бред, ни к чему не обязывающая прихоть воспалённого, униженного рассудка. Чего же на самом деле нужно было всепожирающей яме его отчаяния? Чего?! Артём знал это. – Я пойду, – тихо, но твёрдо сказал он. Они втроём, Пашок, Алик и Артём, вышли на улицу. Снег по-прежнему шёл, но небо немного посветлело. Было совсем не страшно, хотя ветер продолжал терзать крышу домика и размахивать кронами деревьев. Его порывы лишились былой грозности. Артёму даже померещилось, что стало теплее. Пашок приготовился справлять нужду прямо с крыльца, Алик направился куда-то в сторону сваленного дерева, а он пошёл за домик. Огляделся и прошёл ещё пару метров за невысокий кустарник. Снег под ногами таял, образовывая с землей жирную грязную кашу, которая налипала на обувь. Артём не стал идти дальше. Помочившись, он вынул телефон и взглянул на фотку Маши на дисплее. Она как ни в чём не бывало улыбалась и вызывающе смотрела на него. Он спустил брюки и, схватив член, принялся онанировать, раскачиваясь взад-вперёд в такт своим движеньям, пока обильная и густая бело-розовая жидкость не брызнула вверх и не упала в снег. Маша в телефоне улыбалась. Она привыкла. Это было не в первый раз. Артём натянул брюки и торопливо вернулся к крыльцу. Пашок с Аликом стояли поодаль, у тропинки справа от домика, и, заворачиваясь от ветра, пытались прикурить сигареты. Артём, подбежав к ним, спросил: – А вы куда? – Машину проверить, – ответил Пашок. – А ты чё там возился? Дрочил что ль? Артём, смутившись, замялся. Он не знал, что на это ответить. Пытался что-нибудь придумать, чтобы оправдаться, но ничего не лезло в голову. Против правды трудно идти. Но Пашок облегчил его муки, добродушно посмеявшись: – Шучу. Батюшкам этим нельзя заниматься. Пошли с нами, если хочешь. Он повернулся и пошёл по тропинке. Артём, пропустив вперёд Алика, побрёл за ним. Шли молча. Пашкова машина стояла недалеко. Тропинка вывела на лесную дорогу, на которой она и возвышалась невысоким белым холмом. Пашок тщательно и аккуратно смахнул с неё снег рукавом. – Ничего, – сказал он. – Толкнём и вылезем. Пошли назад. Так же, молча, они вернулись к домику. По дороге Артём ни о чём не думал. Он не мог думать после удовлетворения своей страсти. Всё пропитывало чувство вины и стыда. Сегодня думать было почему-то особенно противно. Когда они вернулись в домик, Наташа тоже немного виновато и стыдливо призналась Пашку: – А мы вас не дождались, ещё по стаканчику себе налили. – Ну, мы вас догоним, – объявил он радостно. – Скоро поедем. Там вроде стихать начало. – Ну, может, тогда сейчас поедем, а то нажрёмся и… – встревожился Кирилл. – Ты ещё не зуди! – махнул на него Пашок. – Часок посидим и поедем. Вон Наташка уже не торопится никуда, а куда мне торопиться? Наташ, давай я у тебя в общаге заночую! – Тебя не пустят, – отрезала она, но он не отставал: – А я залезу, как в прошлый раз! – Не надо! Меня выгонят из-за тебя, – её лицо стало капризным и некрасивым. – Ну и ладно, – Пашок принялся разливать вино. – Ночью лучше ехать. Сейчас сколько? Кирилл поспешно посмотрел на часы: – Полдевятого. – К одиннадцати в А. будете точно, на. – Я не буду больше, Паш. Я же говорил, – предупредил Алик, увидев, что Пашок взял его стакан. – Да ладно, не ломайся, как баба! – Я не ломаюсь, просто больше не хочу пить. – Кто так делает? Все пьют, и ты давай, не выделывайся. – Я не выделываюсь. Лицо Пашка стало каменным: – Вот, знаешь, на, не люблю я таких людей, как ты. Волосатых, на. Все вы, сука, пидоры и ссыкуны, на. – Я не пидор… – Значит, ссыкун! – Нет… – Паш, хватит, а! – попыталась снять напряжение Наташа. Но Пашок как будто даже не услышал её. – А если я тебе сейчас суну разок? Алик промолчал. Артём испугался и вскочил с лавки. Он чувствовал, что назревает драка и хотел как-то устраниться от неё, но не знал как. Никто не хотел ничего предпринять, чтобы предотвратить это. Все только молча ждали, что будет. Кирилл вытянулся в струнку, а Наташа и вовсе отвернулась. Артём подошёл к окошку и зачем-то заглянул в него. Он знал, что выглядел глупо, но ничего не мог с собой поделать. Страх сковал его и не позволял даже смотреть на то, что должно было произойти. Поэтому тот момент, когда Пашок ударил Алика, прошёл мимо его глаз. Артём заставил себя повернуться только благодаря проснувшемуся Петровичу, пьяный голос которого невероятно обрадовал его: – Хорош, хорош! Ребята, вы что? Закричала и Наташа: – Паш, что ты всегда руки распускаешь? Хватит, а! Алик лежал на полу, из носа у него текла кровь, а Пашок оскорблял его и бил ногами. – Ты чё хотел, сука, на? – Паша! Паша! – Наташа прыгала в истерике. – Кирилл! Кирилл, ты что сидишь? Разними их! – Ты чё хотел, на? – исступлённо ревел Пашок, осыпая Алика ударами. Петрович, вскочив, подбежал к ним и ухватил Пашка сзади за шею. Тогда и Артём тоже нашёл в себе силы вмешаться. Вдвоём они стали оттаскивать Пашка от Алика. Им на помощь пришла Наташа. А затем подоспел и Кирилл. Общими усилиями удалось скрутить Пашка, но он, упираясь, продолжал пыхтеть: – Ты чё, сука, на? Когда всё-таки Пашок сдался и рухнул на лавку, Алик поднялся. Он был весь в крови – и лицо, и руки, и куртка на рукавах, груди и воротнике. Петрович, оглядев его, посочувствовал: – Надо воды… Умыться ему… Нет воды? Артём покачал головой. – У меня в рюкзаке бутылка минералки, – тихо, но вполне отчётливо, произнёс Алик. Артём, кинувшись к его рюкзаку, нашел её. – Давай полью, – предложил он. Они вышли на крыльцо. Ветер сильно сдал, вместо снега еле-еле капал мелкий дождь, и стало теплее, чем днём. Артём полил из бутылки Алику на руки, и тот умылся. – Принеси мой рюкзак. Я пойду, – попросил он. Артём с готовностью повернулся к двери, но тоненький укор совести остановил его. «Куда он пойдёт? Пешком до А.?» – пронеслось в голове, а с губ сорвалось: – Куда? – В Красный Восход, – ответил Алик. Совесть умолкла, и Артём забежал в комнату. Кирилл и Наташа встретили его встревоженными, искажёнными лицами, Петрович, стоявший у окошка, проводил неуспевающими затуманенными глазами, а Пашок с сигаретой в зубах даже не повернул голову в его сторону. Артём, схватив Аликов рюкзак, незамедлительно вернулся на крыльцо. – Пока. – Пока. Алик надел рюкзак на плечи и пошёл в сторону шоссе. Он уходил, как герой, как первомученик Стефан на небо, побитый камнями фарисеев. Артём восхищался им. И само небо выглядело светлым и умиротворённым. Крыша домика больше не стонала и не скрипела, а деревья шелестели так красиво и сентиментально, будто и не было ни урагана, ни грозы, ни всего прочего, дурного, чем с лихвой насытился этот день. Артём возвратился в комнату и сел за стол. Наташа крепко прижалась к Пашку, а тот угрюмо уставился в свой стакан. Петрович, уперевшись рукой в стену, смотрел в окно. Кирилл, зачем-то потерев пальцами лоб, робко спросил: – Где он, Алик-то? – Сказал, что пошёл в Красный Восход, – ответил Артём. – Да вон он, машину тормознул какую-то, – подтвердил Петрович, легонько стукнув ногтём по стеклу. – В ту сторону ехала. Сейчас мигом там будет. Все замерли, и в комнате воцарилась такая тишина, какой сегодня никак не ожидалось. Даже жутко стало. Складывалось ощущение, что с уходом Алика домик нечто потерял и почему-то стал значительно злее. А ещё казалось, будто в нём готовится что-то, будто должно произойти что-то плохое. Трудно было объяснить эту тревогу, странное беспокойство. Артёму захотелось поскорее уйти из домика. Он никак не мог отделаться от этих мыслей. Чтобы заглушить их, Артём взял свой стакан с нетронутым из-за драки вином и выпил. – Правильно, – ободрился Пашок. – Чё горевать, на. Сам виноват, на. Выпил бы, на, и пошёл бы, куда ему надо. Натаха выпить захотела, а у неё сегодня день рожденья, между прочим, на! – А что же вы сразу не сказали? – удивился Кирилл. – Потому что вы нам нет никто! – гневно зыркнула глазами Наташа. – Я как раз хотел сказать, на, – осадил её Пашок. – А он в залупу попёр: «Не буду больше», «не буду больше»! Кто так делает? – Но он же не знал… – осторожно вставил Артём. Наташа заплакала: – Это я виновата… Я и не хотела говорить… На мой день рожденья всегда что-нибудь случается… Я ненавижу свой день рожденья… Петрович подскочил её успокаивать: – Не плачь, ничего страшного не случилось, – попытался погладить по голове, но Пашок отпихнул его, – давай сейчас выпьем за твой день рожденья!.. Сколько тебе исполнилось? Она, уткнувшись Пашку в плечо, не ответила ему. Тогда он, поймав на столе свою «чекушку» с остатками водки, провозгласил: – За тебя, Наташенька! Живи, дочка, долго и счастливо!.. Но Пашку и это не понравилось. – Давай, батя, пей, и вали в свою Брехаловку. Ты надоел уже. Петрович развёл руками в знак беспрекословного согласия – мол, что поделаешь – и с отталкивающим благоговением, медленно, опустошил бутылку. – За тебя, Наташ, – сказал Кирилл и тоже выпил. Пашок оттаял и налил ещё по одной. Артём уже с первым глотком почувствовал, как опьянение наваливается на него. Такое резкое, навязчивое и тягостное, подобное послевкусию от этого вина. Лица людей стали размазанными и нечёткими, неуправляемо перещёлкиваясь, как слайд-шоу. Артём поплыл. Но хорошо не было, и спокойно тоже. Мысли путались, хотя в паутине этой очень отчётливо вырисовывалось чувство, будто что-то упущено и позабыто. Артём, напрягая сознание, изо всех сил пытался вспомнить, что именно. То, что дома его ждёт мама с разносом – это он помнил. И то, что ушёл Алик, и стало пусто, тоже. И о Маше он не позабыл. Тогда что же? А, точно! Артём вспомнил, что хотел уйти отсюда. Куда? Да куда душе угодно. Хотя бы, к примеру, к Маше в лагерь. Пробравшись через слайды, Артём нашёл изображение Кирилла и, запинаясь, обратился к нему: – Объясни мне… пожалуйста, поточнее… как добраться до «Звёздочки»? Кирилл засмеялся и хриплым голосом Пашка ответил: – У-у!.. прямо… Батюшка нажрался!.. налево… – А зачем ему в «Звёздочку»? – спросил кто-то. Артём попытался найти изображение говорившего и поймал искажённую смехом физиономию Пашка. А Наташа голосом Кирилла пролепетала что-то вроде: – У него там… надо его… друг какой-то есть… отвезти туда… – Я его туда отведу, – предложил кто-то. Потом все встревожились, подняли такую шумиху, что вообще ничего нельзя было разобрать. Наконец, его оторвали от лавки и выволокли на свежий воздух. Картинка накренилась и, соскользнув по стволу какого-то дерева, уткнулась в грязно-белую землю. Артёма стошнило. «Кто-то» оказался Петровичем. Он сказал: – Пошли, отведу тебя в твою «Звёздочку». – Пока, Артём, – послышался голос Кирилла где-то сзади. Реагировать было тяжело и лениво. Удалось только еле-еле кивнуть головой. Петрович взял Артёма под руку, и повлёк к тропинке. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем они ступили на нее. Хотелось упасть и уснуть, наслаждаясь прохладой и свежестью снега. На тропинке Артёма снова вырвало. На этот раз рвало основательно, аж наизнанку выворачивало. И мучения не прошли напрасно – стало значительно легче. Выйдя к Пашковой машине и двинулись по лесной дороге. – Машину кто-то бросил… – пробормотал Петрович. Он вообще всё время что-то приговаривал. Типа «не переживай», «с кем не бывает», «доберёмся», «тут рядом». В итоге Артёму надоело его слушать, и он, надев наушники, включил плеер. «Мы с тобой за шальной игрой…» – музыка подействовала отрезвляюще, прозвучавшей так мрачно, точно заодно с депрессивной чернотой деревьев, пугающе нависших над дорогой. «Бесимся, бесимся…», – шептали деревья вместе с голосом из наушников. Наконец, появилась развилка, и Петрович потянул Артёма влево. «Заглянувший в окно, не отмоется, не открестится…», – голос замер ненадолго и на смену ему с тяжёлыми риффами явился другой: «Du, du hast!». Артём отстранился от Петровича, вырвав у него свою руку, и пошёл самостоятельно. «Du hast mich!». Вскоре впереди, среди высоких стройных сосен, замаячили огоньки и строения. Вот она, «Звёздочка», совсем близко! А грезилось, будто ей непременно суждено было находиться далеко-далеко, не иначе, как в самом центре лесного чрева. Петрович хлопнул Артёма по спине, заставив выключить музыку. – Пришли, – коротко сказал он, но, повернув назад, вдруг обернулся и с жаром ударил себя в грудь. – А Бог-то Он вот, где должен быть. Артём спьяну ничего не понял, проводил Петровича глазами и побрёл дальше один. Попав на грунтовую парковку перед массивными железными воротами, он достал мобильник в надежде дозвониться Маше. Оказалось, что недавно пришли две смс-ки. Первая – отчёт о доставке его дневного сообщения. А вторая просто сразила, повергла в отчаяние: «V kakom ty domike? Ja zadolbalas iskat tebja (((Skazhi tochno, gde ty nahodishsja?». «Так, значит, она искала меня, – подумал он, кусая мысленные локти, – пока я там нажирался, как свинья!..». Пальцы с содроганием набрали её номер, а губы сбивчиво проговорили, когда она отозвалась в трубке чудовищно неприветливым «да»: – Маш, я возле лагеря… твоего… у ворот стою… пожалуйста… Договорить он не успел. «Скинула!» – кольнула между рёбер мысль отчаяния. Однако через минуту Маша выскочила из ворот и со всего размаху треснула ему пощечину. – Ты скотина, Артём! – закричала она. – Терпеть тебя не могу!.. Где ты был? Зачем ты вообще приехал? Кто тебя сюда звал? Он втянул голову в плечи и, покачнувшись, чуть не упал. – Фу!.. Так ты ещё и пьян!!! Я больше не собираюсь с тобой разговаривать!.. Она схватила его за рукав и потащила за ворота по засыпанной щебёнкой дорожке к близлежащему бараку. Он не смел сопротивляться. В бараке было темно и сильно воняло краской. Они прошли по коридору до конца, где она толкнула его к одной из дверей. – Здесь проспишься. Завтра полдевятого у тебя автобус. Артём вошёл и рухнул на первую попавшуюся кровать. На ней не было ни матраца, ни подушки, ни одеяла. Только скрипучая, расхлябанная пружина. Но его обрадовало и это. И сию же минуту он уснул. Утром пришла Маша и разбудила его. – Вставай! Через час автобус придёт в Брехаловку. Он, с превеликим трудом разодрав глаза и поднявшись, сел. Голова раскалывалась. – Где ты вчера шлялся? Я с трёх до восьми часов искала тебя. Ты понимаешь это, эгоист несчастный?! Промокла вся, замёрзла. А вчера, между прочим, ураган был! Хорошо, не одна была. Мы всю округу обошли. И в ту сторону, до Брехаловки допёрлись, и в другую, до дач. В каком ты ещё домике сидел? – Он у шоссе прямо стоит, рядом с вашей дорогой, – чуть слышно ответил Артём. Маша, недоуменно округлив глаза, перевела дух и протянула ему бутылку минералки. Он с благодарностью припал к горлышку. – Я там всё обошла и никакого домика не видела. Артём усмехнулся про себя и осторожно произнёс: – Я могу показать, если хочешь. В окно ворвались мягкие, добрые, но немного грустные лучи солнца. О вчерашнем напоминал лишь порывистый ветер, да и то весьма отдалённо. Хотелось выйти и освежиться. Да ещё была некая корысть – вдруг они прогуляются, поговорят, и она сменит гнев на милость. Не надежда, а именно корысть или, если уж на то пошло, наглая расчётливая надежда. – Хорошо, – сказала Маша. – Пошли, покажешь свой домик. Но если окажется, что его нет, то можешь забыть даже и о моём существовании. Я разочаровалась в тебе, Артём. Но если ты ещё и лжец… В общем, если домика нет, то обещай мне, что больше никогда не будешь беспокоить меня. «Она что, думает, я вру про домик?» – Артём снова усмехнулся про себя и снова осторожно, с покорностью, промолвил: – Обещаю. А если домик есть? – Тогда не знаю что. Пожалуй, «не знаю что» было во всех отношениях привлекательнее, чем «не будешь беспокоить». – Пошли, я покажу тебе, где этот домик. Маша, заметив уверенность в его ответе, перестраховалась: – Послушай, Артём, мне всё равно, где ты был и с кем. Всё, что между нами было в прошлом – это ошибка, и это не изменит ничего. Даже сто домиков. О, какой красивой она выглядела, какой желанной, какой соблазнительной! И такой неприступной и ускользающей. Возможно, он просто соскучился. Ощущать её так близко уже давно не приходилось – вот и обострились чувства. К тому же тот факт, что нельзя прикоснуться к ней, сказать ей ласковые любовные слова, почувствовав при этом взаимность, добавлял моменту страсти и драматизма. Но как и «сто домиков» ничего не могли изменить в Машином сердце, так и никакая неприступная и ускользающая её красота, никакие её, даже самые резкие и обидные слова, не имели власти над тем, что Артём называл любовью. Напрасно Маша думала, что можно перебрести эту реку. Артём был омутом, в который входят лишь однажды. Словам тут отводилась роль декоративной второстепенности. Артём «по делам их узнавал их». Дела же были здесь, рядом с ним, и смотрели на него – её губы, которые нежно целовали его; её тело, которое трепетало от его прикосновений; её руки, которые ощущали то, что до этого могли ощущать только его собственные руки. Да, ненавистный вчерашний день со своими роковыми неожиданностями, проклятый домик со своими подвернувшимися на грех странными людьми, испортили ситуацию хуже некуда, но всё ещё может исправиться в дальнейшем. Бог даст – и здесь найдётся выход. Пусть не сегодня, пусть не завтра. Пусть пройдёт какое-то количество времени. А пока голову тревожили вещи, требовавшие даже большей заботы, нежели Машина обида. Например, то, что говорить маме, вернувшись домой. Чем объяснить ей своё отсутствие? Как скрыть свои очень красноречивые внешнее и внутреннее состояния? Наконец, домой ещё предстояло доехать, а потому нужно было поторапливаться. Артём допил минералку, потом Маша показала, где можно умыться, и только после этого они вышли из лагеря. Благо, сегодня, на трезвую голову, оказалось, что и шоссе находилось совсем рядом. Проезжавшие по нему машины были видны уже от того места, где лесная дорога образовывала развилку. Маша, хмуро глянув в сторону «Буревестника», вдруг накинулась с каким-то резким нетерпением: – Ну и где твой чертов домик? Артём, вздрогнув, побледнел – недобрым чувством в душе отозвались её слова. – Тут где-то… – буркнул он, напрягая память. Но всё равно прошёл бы мимо тропинки, ведущей к домику. Настолько она выглядела невзрачной, еле приметной. Сориентироваться помогли лишь следы автомобильных колёс на дороге. – Вот тут стояла Пашкова машина… – Чья? – скривилась Маша. Артём тяжело вздохнул. – Я не один в этом домике был… – Понятно. Нажрался ты не один, алкоголик несчастный. Скажи, ты хоть что-нибудь помнишь? Я была здесь вчера. Нет здесь никакого домика. «Хоть что-нибудь помню», – ответил он мысленно и, пройдя по тропинке, остановился возле упавшего дерева. Домика не было. На его месте была просто небольших размеров яма. Ещё бы мгновение, и Артём повернул бы обратно, думая, что ошибся местом, но в глаза бросились валявшиеся на дне ямы три пустые баклажки из-под пива, две пустые бутылки из-под водки, большая и маленькая, коробка и вынутый из неё пакет из-под вина, бутылка минералки с остатками на дне, пять пластмассовых стаканчиков, шелуха из-под яиц и прочий мусор. – А когда ты здесь была? – поспешно спросил он, опасаясь, что нараставшее волнение может помешать ему внятно выразиться. – Часов в восемь. Я ещё постояла тут немного, вон там, за ямой, возле кустарника небольшого, – ответила Маша раздражённо. – А что? Артём узнал тот куст и в глазах у него потемнело. Ведь в то же самое время он стоял здесь и исступлённо терзал свой член. Он огляделся. Да, без сомнения, это то самое место. Всё вокруг определённо выглядело до того знакомым, что и сам вчерашний день как будто ожил ненадолго – вот и вид на шоссе тот же самый, там на обочине они стояли, ловили попутку, туда же уходил и побитый, но несломленный Алик; и дерево то самое упало вчера под натиском урагана, и куст… да, злосчастный куст, на сто, нет, тысячу процентов тот самый, возле которого совершилось постыдное удовлетворение страсти. Но где этот чёртов домик? И почему Маша, будучи в то же самое время и точь-в-точь в том же самом месте, ничего не видела? Что это за бесовщина? – Этот домик был здесь, – чуть слышно проронил он. Но она с ожидаемой злостью накинулась на него: – Пошёл ты со своим враньём к чёртовой бабушке! Я что, этой ямы дурацкой не запомнила бы? Со мной, между прочим, люди были, они подтвердят, что нет здесь во всей округе никаких домиков! Хватит врать, Артём! Ты мне противен, понимаешь ты это?! Я не хочу больше видеть и слышать тебя!!! О, какой она стала безобразной, какой уродливой, какой отталкивающей! И такой навязчивой и порочной. Да и не она одна только, но вся эта природа вместе с ней, солнышко это, жизнь эта. А по сути – весь этот мир, и больше всех и всего он сам, собственной персоной. – Прощай, Маш, – прошептали его губы. Ноги же стремительно повлекли его на шоссе в сторону Брехаловки. Там, на остановке, посадили в подошедший автобус, а по прибытии в город А. нехотя притащили домой. Мама встретила его очень холодно. Но постепенно оттаяла, конечно. Сын есть сын. А жизнь есть жизнь. И хотя он так и не дал ей внятного объяснения, где он пропадал целые сутки и почему вернулся в таком отвратительном виде, она простила ему этот «страшный грех» и снова приняла в заботливые родительские объятья. К тому же она побаивалась за него. Артём после той истории сильно изменился. Стал каким-то очень задумчивым и непредсказуемым. Летом он вдруг бросил институт и поступил в духовную семинарию. Через полгода постригся в монахи, не смотря на все отговоры, мольбы и даже угрозы матери. Мама, хоть и считала монашескую жизнь идеалом христианской жизни, своего-то сына никак не хотела отпускать в монастырь. И дюже злилась, понимая, что контроль над сыном навсегда утрачен, раз он ни в какую не желает слушаться. А когда поняла это окончательно, то пришёл страх потерять не только контроль, но и самого сына. С того момента она мало-помалу заставляла себя отпускать хватку. Всё вроде бы как нормализовалось, жизнь обрела новый смысл. Весной Артёма собирались рукоположить в иеромонаха. Обещали пристроить в хороший приход в пригороде А., в посёлке Советском. Там народу живёт тьма, церковь каждый праздник полным-полна. Настоятель на такой навороченной тачке ездит, что его даже гаишники не трогают, очкуют останавливать. Говорят, типа, ему её местные бандюки на храм пожертвовали. Но на Вербное воскресенье, ровно через год после той злополучной истории, ни с того, ни с сего Артём пропал почти на неделю. Где был – непонятно. А в канун Пасхи заявился пьяный в Преображенскую церковь, встал на клирос и, дыша на певчих перегаром, громко глумился над чтением и пением церковным. Ругал православную веру «богомерзкой ересью», а саму Церковь «сборищем сатанинским». Потом одной девушке-клироснице, той самой, что когда-то выражала ему свою симпатию и тогда же грубо им отвергнутой, сделал предложение, посулив любовь и «золотые горы». Но та, естественно, не рискнула принять его в таких странных и «неблагочестивых» обстоятельствах. Да и женой кого она бы стала в таком случае? Священника ли? Доброго православного человека? Да нет же! Бывшего горе-монаха, расстриги и вероотступника – вот кого. Впрочем, позже она не раз горько сожалела и об этом упущенном шансе. На Пасху Артём исчез. Больше никто никогда его не видел в городе А. Спустя некоторое время поползли причудливые и противоречивые слухи о том, что он уехал в какую-то глушь и будто бы живёт в лесу, как отшельник. Кто-то всерьёз верил в это, а кто-то говорил, что это всё ерунда, что просто погиб парень где-то спьяну, а тело не нашли. Когда же мать спрашивали про сына, мол, нет ли вестей, она всегда отвечала одно и то же с раздражением: – Не сын он мне. Нету у меня сына. В него дьявол вселился. Какой он теперь мне сын?.. Жизнь третья. Петрович Петрович опять загулял. Только-только отстал от предыдущего запоя, еле-еле пришёл в норму, едва-едва жена перестала обкладывать матюками и морить голодом, как, что ты будешь делать, «закружило» по новой. Виноват сосед Толька. На днях в отпуск приехал, к старикам своим погостить. Ну и давай поить мужиков. Он всегда так делает – приедет, накупит водки – и айда! – смотрите, какой я щедрый. Хотя все знают, что денег у него не вагоны, работает шофёром простым. Просто пыль в глаза бросает. Вот, говорят, друг его по молодости – тот большим человеком стал, в начальники выбился. А Толька ему и завидует, тоже блеснуть хочет. Правда, они уж не дружат давно и не знаются даже. История меж ними вышла неприятная. Жена Толикова с другом согрешила и забеременела. Но, конечно, не призналась, хотела ребёночка выдать за законного. Но как его выдашь? Он же рыжий аж до красна, весь в друга. Жалко Толика, семья-то, считай, как чужая. Промучился лет десять, к другой бабе стал ходить – да и там не заладилось что-то – запил. От такой жизни разве не запьёшь? Хорошо, вовремя спохватился, за ум взялся. А так оно можно и без бабы прожить, раз не свезло. Правда, если уж по-честному, Толик-то сам «хорош»: он ещё до того, как женился, девку одну испортил. Поигрался и бросил с ребёнком. Да ещё хвастался: мол, немке «вдул», отомстил Германии за наших стариков. Её звали как-то не по-русски – то ли Фрида Альбертовна, то ли Фрида Альфредовна. Впрочем, Толик её Адольфовной величал. Она, говорят, потом спилась и скурвилась совсем… Так что отплатила жизнь Толику за девку ту. Петрович вскочил рано, не успело радио в шесть часов гимн проиграть. Утроба опохмелиться требовала. К тому же надо было свалить по-быстрому, пока жена спала, а то встанет – заставит дела делать. Но не до дел сейчас, когда в голове «синий туман». Поспешно обшарив карманы подвернувшейся жениной одежды, поник. Спрятала. А вчера пенсию принесли, между прочим. В прошлом году закончил работать, а денег, кровно заработанных, в глаза не видал. Всё прячет. С другой стороны, Петровичу дай волю – всё пропил бы. Не будь жены, дома уж ничего бы и не осталось. Хорошо, если б сам дом уцелел… На улице завелась машина. Петрович возликовал: «Толька, наверное, проснулся!». И второпях выбежал на крыльцо: «А то уедет!». Действительно, гудела Толькина белая «шестёрка», неизменно грязная, а сам Толька, толстый пожилой мужик, ковырялся в багажнике. Дело было дрянь, так как если он спешил, то об опохмеле можно и не мечтать. Вредный, ни за что не нальёт. Но Петрович всё же с надеждой подал голос: – Здорово, сосед! Толька захлопнул багажник и зыркнул своими ехидными глазами: – Некогда, мля!.. – А куда ж собрался? – голос надежду потерял. – В город надо съездить. – Не скоро приедешь-то? – К полудню приеду. «Помру я к полудню…» – расстроился Петрович и, выйдя на дорогу, кинул взор сначала влево, а потом вправо. По левую сторону, там, где проходило шоссе, располагался магазин, который мог открыться не раньше, чем через полтора часа. Поэтому пришлось выбрать правую сторону. Правда, и там тоже всё было весьма безнадёжно. Без того уже набрал долгов… Так и оказалось. Зашёл к Седому – Седой не дал. Салазкины не дали. Кукушкина даже не открыла – притворилась, что спит или что дома никого нет. Ребята – Хрипатый, Славуня, Сашка Распутин – сами сидели, горевали. Так дошёл до конца деревни и повернул назад. Пока, туда-сюда, добрался до магазина, час с лишним прошло. Зинка, продавщица, как раз открывалась. Петрович с жалобным лицом встал рядом, ожидая, когда та управится с массивным замком. Но, открыв дверь, она сразу предупредила: – В долг ничего не дам. – Ну, Зин, помираю, – робко посетовал Петрович. – И не проси, – вежливо и игриво отрезала она. Зинка хоть и добродушная баба, но если сказала «нет», значит, нет. Оставался только один вариант – идти в Красный Восход. Там уже начали дачники подъезжать на весенние огородные работы. Кроме того, пара-тройка домов спиртом приторговывали. В долг, конечно, там не дают, не доверяют. Если только работу за магарыч могут предложить. Хочешь – не хочешь, надо идти, и Петрович пошёл. Он пересёк шоссе и устремился по обочине к дачам, которые серыми крышами виднелись вдалеке. До них было где-то километра полтора. Минут двадцать неторопливым шагом. Петрович же торопился – утроба-то неистовствовала. Вдруг взгляд его остановился на небольшой прогалинке в лесу по левую сторону. Там стоял маленький бревенчатый домик с симпатичным резным крылечком. Ноги сами как-то приостановились. Петрович задумался: «Откуда это он тут взялся? К чему он тут нужен? Пикники, что ли, кто устраивать тут собрался? А зачем у дороги-то прямо? Чтоб близко? Так к нему не подъедешь, вон спуск-то какой крутой. Может быть, „Буревестник“ построил? Или „Звёздочка“ для детишек? Так она в другой стороне, да в лесу он и красивей приладился бы…». Ответ нашёлся только один: «Для проезжающих, чтоб отдохнуть. Машину бросил тут, спустился туда, посидел, покушал, покурил, пописал, покакал и дальше поехал». Ноги понесли дальше, а голова никак не могла выкинуть за ненадобностью этот домик. Любопытно стало. Даже подмывало вернуться и рассмотреть поподробней, но Красный Восход в данный момент, конечно, был важнее и манил просто непреодолимо. Тем более за мыслями время прошло не заметно и уже до поворота, а за ним до крайнего дома, было рукой подать. Там, с краю, стоял дом Бобра. Бобр приторговывал спиртом. К нему, в первую очередь, Петрович-то и спешил. Подошёл, постучал в дверь терраски. Тишина. Ещё постучал. Безрезультатно. Похоже, что нету Бобра… Во вторую очередь Петрович спешил к Петушевским. Их дом был дальше, где-то в середине улицы. Подошёл, постучал в дверь терраски. Тишина. Ещё постучал. Вышла, продирая глаза от сна, девочка, внучка Петушевских. – Дедушка пьяный спит, – сообщила она. Понятно, бесполезно. Из тех, кого Петрович тут знал, оставались только Волковы. Но к ним он не ходил никогда. Дороговато и разбирают у них всё. Они водкой торгуют. Весной-летом у них жаркий сезон – студенты, а потом и школьники, из «Звёздочки» ходят, отдыхающие из «Буревестника» да местные дачники тоже у них предпочитают брать. Хоть палёнка, зато точно не средство для протирания стекол какое-нибудь. Осенью клиентура уходила, и они уезжали до следующего года. Весной же парень их сразу приезжал сюда, а летом, когда работа кипит, сами по переменке наведывались – то она, то он. В принципе, сезон еще путём не начался, и Петрович решил рискнуть. Может, парень всё-таки даст в долг. Или калым подкинет. Подошёл. Дачу их не спутаешь. Богатая. И забор красивый. Калитка из стальных прутьев. Заперто, позвонил в звонок. Через минуту вышел, как и ожидалось, Волков-младший, Сергей: – Чё надо? – Серёжа! Мне бы это… в долг… опохмелиться… помираю… – затараторил Петрович. – Я отдам!.. Или там, что надо, если… Парень подумал и сказал: – Заходи. Вот здесь в палисаднике вскопаешь, бутылку дам. Но постарайся к обеду управиться, ко мне приятель должен приехать, не до тебя будет. – Серёжа, сделаю! – заверил Петрович. – Ты только мне сейчас плесни чуток… а то мочи нет… Волков сходил в дом и принёс в одной руке лопату, а в другой грамм пятьдесят водки в пластиковом стаканчике. И только когда она, родимая, душегубка проклятущая, горькими своими каплями коснулась сохнущей гортани и скатилась в нутро, истязаемое невыносимой жаждой, тогда более-менее цепко обхватили рабочие руки черенок лопаты. Палисадник был большой: шириной, к дому до клумб с цветами, метров пять, дальше от другого угла дома, там, где начинался сад, сужался метров до трёх; длиной же, по забору, от угла до начала дома – параллельно – метра три, до калитки и дорожки от нее ещё метра три, от калитки до конца дома метра два, до начала сада ещё столько же и где-то чуть побольше до другого угла забора. Петрович взялся хватко и за час без отдыха оприходовал половину, до калитки. Парень, выйдя, чтоб доглядеть, как продвигается работа, даже рот раскрыл от изумления: – Хорошо работаешь, не то что некоторые! – Так мы же, Серёжа, люди деревенские! – Петрович ободрился и тут же как бы приуныл: – Ты бы ещё плеснул хоть тридцать грамм, а то опять что-то руки затекли. Тот послушался и притащил ещё один стаканчик с водкой. На этот раз, правда, налил вдвое меньше. Утроба ликовала. Руки же, схватив лопату, заработали с удвоенной энергией. Минут за двадцать, прямо на глазах у парня, вскопался очередной отрезок, теперь до конца оставался кусок всего-то три на три метра. Петрович обнаглел: – Серёж, налей ещё, а! Дух перевесть!.. Волков принёс ещё один стаканчик. – Ты б уж в один стакан лил. Чё сто штук-то портишь? – губы с наслаждением облизали каёмочку, высосав всё до последней капельки. Но тот строго оборвал: – Не учи. Ты вон работай лучше. И ушёл. А последние метры давались с превеликим трудом. Руки не маячили. Спина не разгибалась. Тело сделалось вялым. Работать не хотелось, ничего не хотелось, ничего не моглось, желалось ещё выпить. Петрович никак не мог дождаться ни того, чтобы земля, наконец, закончилась, а того, когда Волков опять придёт. Пока ждал, за полчаса докопал всё же до сада, где начиналось сужение. И встал – ни рукой, ни ногой не пошевелить. А Волков всё никак не шел. Наконец-таки дождался – пришёл, дымя сигаретой: – На, покури, отдохни! – Я не курю, Серёж. Ты мне лучше ещё хоть пять капель принеси, а то упаду, не кончу… – пожаловался Петрович. – Ладно, только не падай, – парень докурил сигарету и сходил за очередной порцией. Но не помогла водка. Еле-еле, с неимоверным усилием, где-то тяп-ляп и кое-как, убив чуть ли не три четверти часа времени, дотерпелся, вымучился конец палисадника. Несколько раз, думая, что всё, окончена работа, выбегал Волков и, разочарованный, уходил. Напоследок даже ещё один стаканчик притащил, но тут уж Петрович подоспел, финишировал и без неё, стервы беленькой. Выпить, конечно же, не отказался. Измождённый, утерев ладонью со лба пот, с хрустом в костях присев на скамеечку возле сада, объявил: – Принимай работу, хозяин!.. Тот махнул рукой и вынес магарыч – неполную бутылку водки. – Как договаривались. Остальное ты по ходу выпил, – но засмеялся, заметив Петровичев испуг, и вытащил из кармана чекушку: – Ладно, вот тебе сверх обещанного, за оперативность да в честь праздника. И стаканы эти забери, чтоб не валялись здесь, выкинешь там где-нибудь. Петрович, засунув большую бутылку за пазуху, маленькую в карман и пособирав разбросанные по всему палисаднику пластиковые стаканчики, все пять штук, благодарно откланялся. Жизнь-то налаживалась. Сто пятьдесят внутри да пол-литра с лишком на перспективу веселили сердце, позволяя взглянуть на новый день с оптимизмом. Сегодня можно не ждать, как спасение, Толькин сабантуй. Самое главное – уберечь добытое нелёгким трудом от «горюющих ребят» – Хрипатого, Славуни да Сашки Распутина. Конечно, Петрович не жадина и жадиной никогда не был, но в данном случае делиться – не представлялось умным делом. Во-первых, он горбатился не для того, чтобы их угощать. А во-вторых, мало слишком – и ему не хватит, и им только губы помочить. Ладно ещё Сашка, тот родня, но других двоих «любителей на хвост упасть» поить – только добро переводить зря. Такие вот мысли нет-нет и омрачали приподнятое, в целом, Петровичево настроение, когда в пределах видимости снова появился обнаруженный тремя часами ранее любопытный домик. На этот раз желание доглядеть перебороло. Петрович спустился с дороги и подошёл поближе. Осмотрел, обошел вокруг – домик как домик – да и зашёл внутрь. А там… Там ничего особенного: посередине большой стол, по бокам у него лавки, чтоб сидеть. Единственное, что заинтересовало, это керосиновая лампа, висевшая на вбитом в потолок крючке. Петрович залез на стол, хотел понять – хорошая или плохая – а если хорошая, то и взять, пригодится. Крохотное окошко освещало не шибко, но вполне достаточно, чтобы при ближайшем рассмотрении заметить то, что лампа была старая – ржавая и почерневшая. Петрович вздохнул и, спустившись, присел на лавку. И так как любопытство удовлетворилось, то пришло время маленько выпить. Он налил граммов пятьдесят в один из волковских стаканчиков, на который, впрочем, были нанизаны и остальные, воровато обернулся на окно и торопливо выпил. Казалось, будто, кроме него, здесь ещё кто-то находился. Померещилось, что сначала в окно глянул, а потом уж и за спиной очутился. Петрович засобирался – чекушку в рукав, большую за ремень в штаны запихал, а стаканчики сверху на горлышко надел, пригодятся. И предусмотрительно застегнулся. С такой защитой даже наблюдательный Славуня ничего не заподозрит, если только приглядываться не будет да щупать не начнёт. Наглые они ребята, все трое. Сашка же хоть и родня, а хуже всех. Но больше всех следовало опасаться, конечно, Хрипатого. Этот вообще зверь, отберёт и не даст ничего. Напоследок Петрович краешком глаза заглянул под стол и увидел на одной из досок колечко. Не трудно догадаться – подпол. Пришлось лезть, поднимать доски и смотреть. Вниз метра на полтора спускалась грубо сколоченная лесенка и там под ней лежала большая чёрная сумка с жёлтыми каемочками и надписью «Спорт» на боку. Руки поспешно вернули доски обратно. – Нет уж. Мало ли что там положат, – сказал себе вслух Петрович и, выскочив из-под стола, испуганно выбежал из домика. Через десять минут он уже был у брехаловского магазина, где с унылыми лицами столпились «горюющие». Впрочем, это и ожидалось: глаза потупились, а ноги ускорили шаг. И вроде бы уже всё, миновал, не заметили, но от родни не уйдёшь – родня родню чует. Сашка Распутин окликнул: – Дядь Вов, куда ходил-то? Петрович воротился немного и со всей возможной доброжелательностью ответил: – В Красном Восходе был, а что? – Что нашёл? – А чего там найдёшь-то? – Да ладно брехать-то! – вмешался Славуня. – По тебе что ль не видать, что выжрал? Но Петрович не потерялся: – У Волковых палисадник копал. Что ж они, стакан не нальют что ль? – Они и за стакан удавятся, – проворчал Хрипатый. – Толька когда приедет, не слыхал? – Сказал к двенадцати приедет. Двенадцати нет ещё? – Половина, – Хрипатый завернулся. – Сам что ль не знаешь? – Часов не ношу. Откуда я знаю? – ухмыльнулся Петрович и, заметив, что к нему интерес потерян, удалился. А дома ждал разнос. Жена накинулась, точно гусыня – не успел порог перейти – зашипела: – С утра пораньше уже закружил, тварь ты паскудная! А дела кто будет делать? Я, что ли, должна надрываться? И она с негодованием потрясла своим большим, далеко не женским кулачищем. – А что сделать-то надо, Люсь? – осторожно, вжав голову в плечи, спросил Петрович. Ответ был громоподобным: – Тебе дел, что ли, нет, паскудина?! У людей нормальных огород уж копается, а ему дел нет! Давай, вон, марш, в палисадник! Или что, не можешь, выжрал уже? Где был, где шлялся? – Да в Красный Восход ходил… – Что там, в Красном Восходе, делать? – Да у Бобра был… – Это, значит, у Бобра ты, скотина, хочешь работать, а дома нет? Петрович смиренно помолчал и как бы невзначай переменил тему: – Там недалеко домик какой-то построили… Сработало. – Что за домик? Кто построил? – Да не знаю. Так, для красоты, наверное. Я заходил туда. – И что там? – Да ничего особенного. Стол стоит. Лампа керосиновая висит… – Лампа хорошая? – Плохая. Я смотрел. А в подполе какая-то сумка лежит… – И что в сумке? – Да не знаю. Не стал смотреть. Мало ли, что там положат. Жена оттаяла. – А что ты её не взял? Посмотрел бы, что там. Сумка сама хоть хорошая? – Да с виду хорошая… – Ну что ж ты её не взял? Иди скорей, возьми, а то кто другой опередит тебя, дурака. Петрович сел за стол. – Ладно, сейчас схожу. Ты мне пожрать что-нибудь дай. Что ж я, голодный пойду, Люсь? Но Люся снова разозлилась. Правда, не так сильно, больше предупреждающе как бы. – Как стаканы искать, так ты голодный ходишь. С собой возьмёшь, закусишь за одно, – она сходила за занавеску к своей кровати и принесла чекушку, початую, грамм сто пятьдесят, может. – На! Сумку принесёшь, ещё дам. В холодильнике яйца варёные возьми, ветчину отрежь. Хлеб купила, в столе. Петрович посмотрел в окно. – Да там нахмурилось, дождик сейчас пойдёт. Глаза слипались, в сон что-то потянуло. Идти, конечно, никуда не хотелось. Особенно в дождь… Сдалась ей эта сумка? И зачем только сказал-то. Да ещё не по себе почему-то стало от домика. Мало ли, кто там эту сумку положил? Может, спрятал кто? А так просто сумки не прячут – это дело не чистое. Хотя, с другой стороны, могли и строители оставить – шмотки, инструменты какие-нибудь. Подумали, что в подпол никто не полезет. Но зачем они нужны-то шмотки, инструменты эти? – Иди! – приказала жена. – И, послушай, если там, в сумке, что-то ценное, то ты сразу сюда не неси. Тогда, если кто кинется искать, сюда и припрутся – есть, кому доложить. Понял? Перепрячь в лесу где-нибудь, а как стемнеет, заберёшь. Понял? – Понял, не дурак, – тихонько огрызнулся он. – В этом я не уверена, – резко отрубила она и скрылась в своём углу за занавеской. На улице таки вдарил дождь. Гулкой дробью забарабанил по крыше, мощными и крупными каплями ударил в стёкла окна. И как ни хотелось всё-таки остаться дома, как ни лениво было переться в такую погоду по Люськиной прихоти, но с ней не поспоришь. Петрович достал из холодильника предложенную ею еду, хлеб из ящика стола. Наскоро отрезал несколько кусочков ветчины, кусок хлеба, по ходу дела отправив кое-что и себе в рот. Затем сходил в сени, принёс свои пастушьи сумку и плащ. С ними ещё в позапрошлое лето он берёг колхозных коров. В сумку отправились уложенные в один пакет яйца, ветчина и хлеб, женина чекушка, а также и добытое у Волкова, включая стаканчики. Надев плащ, нацепив сумку и заменив галоши сапогами, он вышел из дома. Дождь повыгнал с оживлённого в это время пяточка перед магазином всех уезжающих, встречающих, покупающих и без дела слоняющихся. Даже «горюющие» ребята – Хрипатый, Славуня и Сашка Распутин – убежали куда-то. Только «Жигули» старой модели стояли с краешку. В салоне сидел какой-то кавказец и трепался по телефону. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/sergey-kornev/sem-zhizney-neformatnaya-proza/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 40.00 руб.