Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Заговор профессоров. От Ленина до Брежнева

Заговор профессоров. От Ленина до Брежнева
Заговор профессоров. От Ленина до Брежнева Эдуард Федорович Макаревич Версии мировой истории Герои этой книги – профессора, чья сила была в их способности создавать своего рода научные «заговоры» – выдвигать идеи, теории, концепции и технологии, которые однажды превращались в оружие изменения общества или же в оружие борьбы с существующим режимом. В книге рассказывается о научных «заговорщиках» своего времени, но некоторые их идеи до сих пор не потеряли значения. Это профессор Т. Масарик, будущий президент Чехословацкой Республики, организатор Гражданской войны в России; профессор С. Мельгунов с его концепцией разоблачения «красного террора» и борьбы с советским режимом; профессор И. Ильин с его идеей «сопротивления злу силою»; профессор В. Поремский с его теорией «молекулярной» революции; профессора, входившие в подпольный «Национальный центр», с их концепцией политического и экономического устройства России после ожидаемого взятия Москвы Добровольческой армией генерала Деникина, и многие другие. Э. Ф. Макаревич Заговор профессоров. От Ленина до Брежнева Профессора и заговоры Продукт профессорского ума – это идеи и смыслы, теории и концепции. Но вот в чем вопрос: способен ли профессор, человек знаний, повлиять на мир, на изменения его, на политические решения лидеров? Весной 1983 года профессор Георгий Арбатов, он же академик, директор Института США и Канады Академии наук СССР, пишет очередную аналитическую записку главе Советского Союза Юрию Андропову, где ставит вопрос о свободах для интеллигенции, о необходимости внимать ее рекомендациям, и получает жесткий ответ: «Ваши подобные записки помощи мне не оказывают. Они бесфактурны, нервозны и, что самое главное, не позволяют делать правильных практических выводов». Вряд ли стоит считать записки Арбатова, имевшего тогда немало сторонников в научной среде, результатом некоего профессорского «заговора», не воспринятого Андроповым. Ответ главы государства более всего показал весь трагикомизм ситуации, созданной академиком: «Я, академик, профессор, атакую власть записками, а она их отвергает?!» Но если расстаться с комической стороной уязвленного профессорского самолюбия, то в чем же настоящая трагедия профессора, когда она случается? Пожалуй, лучше всего ее объяснил Антон Павлович Чехов в своей повести «Скучная история», сделав это в форме некоего признания от имени весьма заслуженного профессора: «Каждое чувство и каждая мысль живут во мне особняком, и во всех моих суждениях о науке, театре, литературе, учениках и во всех картинках, которые рисует мое воображение, даже самый искусный аналитик не найдет того, что называется общей идеей, или богом живого человека. А коли этого нет, то, значит, нет и ничего». То есть нет и меня. Чехов даже не пытается пожалеть профессора, переживающего эту трагедию, вкладывая в его уста горький вердикт прожитому: «Отсутствие того, что товарищи-философы называют общей идеей, я заметил в себе только незадолго перед смертью, на закате своих дней». Выходит, что без внутренней «общей идеи», без смысла, без позиции – нет профессора. Поэтому в заговорщики идут только те профессора, что нашли в себе эту внутреннюю идею, ставшую богом для них. Ибо что есть «заговор» научный, «профессорский», как некое условное понятие? Это явное или тайное соглашение профессора с самим собой или со своими коллегами о поиске идеи для экспансии или сопротивления, для концепции изменения страны и общества, а то и мира. Соглашение, имеющее вдохновляющую интеллектуальную силу. А сила эта не взойдет, если у заговорщиков не будет идеи своего личного «я», ставшей «богом живущего человека». Но почему «заговор», а не конференция, не симпозиум, не саммит профессоров? Вероятно, потому, что «заговор» – это все же некий нравственный договор, пусть не оформленный письменно, пусть даже договор с самим собой, но обязывающий найти смыслы, создать стоящую концепцию во имя определенной цели, как правило, имеющей крупных, серьезных, активно сопротивляющихся оппонентов. И все же может ли профессор влиять на мир, на власть, на лидеров? История говорит, что может, если мысль действительно интеллектуально сильна, если способна стать идеологией экспансии и сопротивления, идеологией национального развития. И как здесь не вспомнить о предтече, о пионерах экспансии и сопротивления, чьи замыслы и по прошествии десятилетий – ценность для современников. Не будем затрагивать профессорский «заговор», связанный с выпуском в 1909 году сборника научных статей о русской интеллигенции «Вехи», так же как и с выходом через год сборника «АнтиВехи». А начнем с Гражданской войны в России, разгоревшейся с мая 1918 года. Тогда профессор Томаш Масарик выступил организатором этой войны, употребив для того всю мощь своего интеллекта, оставаясь внутренне убежденным в правильности своего договора с самим собой. Так возник первый единоличный профессорский заговор против советской России. И в это же время в Петрограде и Москве рождается подпольный «Национальный центр», ядро которого – профессора. Они готовят программу экономического возрождения России, ожидая взятия Москвы генералом Деникиным. Большевики удержались. Ленин начинает проект новой экономической политики, в каких-то линиях сопрягаемый с профессорским проектом «Национального центра». И здесь бывший глава пресс-службы «верховного правителя России» адмирала Колчака профессор Николай Устрялов со товарищами создает концепцию «сменовеховства», которая задевает Ленина, и заговор «сменовеховцев» из его уст получает название «устряловщина». А потом Устрялов вступает в сговор с евразийцами и создает концепцию продвижения евразийства в СССР, вдохновение которому задает искусство русского авангарда. А авторитетные и известные профессора-экономисты Александр Чаянов и Николай Кондратьев, которых советская контрразведка пыталась «привязать» к мнимой трудовой крестьянской партии, имели свой «заговор» с «правыми» в большевистском руководстве в лице Николая Бухарина и Алексея Рыкова, а вне страны – с Сергеем Масловым, лидером зарубежной крестьянской партии. Профессор Сергей Мельгунов, заговорщик со стажем, создает концепцию «красного террора», вылившуюся в занимательный труд, насыщенный публицистикой факта и легенд. Этот труд проложил дорогу Александру Солженицыну с его «Архипелагом ГУЛАГ». В числе одиночек-заговорщиков и профессор Иван Ильин, любимец либералов, создавший теорию «сопротивления злу силою» и мечом, что, оказывается, совсем не грех. Его последователь профессор Владимир Поремский разработал «молекулярную» теорию, которая доказывает, что структура подпольной организации не столь важна, когда люди ориентированы на идею, и не зная друг друга, готовы к единым действиям. Именно эта теория привлекла американцев, когда они отказались в начале 50-х годов прошлого века от ядерного удара по Советскому Союзу и искали технологии, чтобы надломить СССР изнутри. Историк, академик Евгений Тарле, этот одиночный талант, бившийся за свое профессиональное «я», «заговорщик» против аналитиков Йельского, Гарвардского и Колумбийского университетов, работал над концепцией завоевательных походов Запада против России, которую использовал Сталин в определении европейской внешней политики СССР после Великой Отечественной войны. А вот американские профессора из Гарвардского университета, возможно, отвели ядерную угрозу от Советского Союза, когда решили выяснить мнение тех советских граждан, что находились после войны в лагерях перемещенных лиц в Германии, о том, стоит ли свергать сталинский режим. Вопрос в анкете был незатейлив: «Поддерживаете ли Вы мысль о сбрасывании как раз теперь атомной бомбы на Москву с тем, чтобы уничтожить большевистских вождей, даже хотя это означает убийство тысяч невинных мужчин, женщин и детей?» Людей опрашивали в рамках так называемого «Гарвардского проекта». Но разочарование результатами опроса, по крайней мере для «ядерных» генералов, жаждавших ударить по СССР, было полным. Советские граждане оказались не только не настроены на противодействие власти и социализму, а наоборот, готовы были поддержать тоталитарное государство. А по прошествии почти полувека американские профессора Збигнев Бжезинский, Джозеф Най, Марк Палмер, Джин Шарп создают концепции глобального лидерства и смены режимов в условиях демократической управляемости. Такие концепции неплохо возбуждают мир. Актуальность этих «ученых» заговоров несомненна и сегодня. Когда объединяются профессорские умы для поиска идеи, когда даже единственный профессорский ум облагорожен талантом и интеллектуальной мощью и ищет идею сопротивления, то вырастает своеобразный «заговор» интеллектуалов. К началу XXI века в России заявила о себе культура рынка как некая сумма рыночных технологий и умений. Явившийся по ее следам постмодерн оказался прибежищем прежде всего «рыночных» знаний, где дух ничто, а инструменты – все. Эта культура породила в обществе идеологию обогащения. Но еще раньше, до случая с Россией, на этой идеологии выросло глобальное массовое потребительское общество с господством в нем купли-продажи, ускоряющейся стоимости и оборачиваемости капитала, общество, формирующее одномерного человека. И тогда встает вопрос о гуманитарном сопротивлении такому обществу. А где взять идеи, в которых сила сопротивления? И здесь опять наступает время заговоров. Бороться с профессорами, состоящими в научном заговоре, трудно, потому что они противостоят оппонентам интеллектуальной мощью. О таких заговорщиках-профессорах и рассказывается в этой книге. 1. Профессор Масарик и российская революция[1 - Глава написана в соавторстве с О. И. Карпухиным] Профессор как он есть Есть профессора, способные менять мир. Сначала в теории, потом в реальности. Но уж совсем единичен профессор, что выступает на интеллектуальном поле, в политических баталиях и способен указать путь батальонам. Вот о таком профессоре наш рассказ. К началу 1914 года в Европе определились две враждующие силы – союз Германии, Австро-Венгрии и Италии противостоял союзу Франции, Англии и России. Один союз во главе с Германией, именуемый Тройственным, против другого, именуемого Антантой, в котором лидировала Франция. Намерения у тех и других были схожи – переделить мир. Нужен был повод. И вот, наконец, в июле 14-го пришла весть – в Сараеве убили австрийского крон-принца. И в миллионах европейских семей люди, не сговариваясь, сказали: «Это война». В России в 1914 году была ранняя и холодная осень. И тот патриотический экстаз, со дня убийства крон-принца, в котором пребывала страна уже три месяца («Даешь славянское единство!»), не остудили даже эти неожиданные холода. Тогда российская публика думала, что к весне все кончится. Но, как оказалось, три кровавых, тоскливых года ожидали Европу, после которых рухнули две империи. Первой пала Российская. Революция Февральская 1917 года, потом Октябрьская, наконец, Брестский мир с Германией. Следом наступил черед Австро-Венгрии, треснувшей по будущим границам Чехии и Словакии, Австрии и Югославии, Венгрии и Польши. Будущей Чехословакии, рожденной на руинах империи австрийских Габсбургов, повезло. Ее духовным и политическим вождем стал профессор Масарик. Его стараниями без восстаний и революций родилось государство, послушное победителям в той войне – Англии и Франции. Но его же стараниями была закручена и пружина Гражданской войны в революционной России. А когда энергия ее иссякла и в Европу хлынули российские эмигранты, он приютил их в Праге, нашел место для жизни и образования эмигрантской молодежи и научных занятий русским интеллектуалам, с мыслью о том, что они будут работать для России и в конце концов вернутся туда, когда власть большевиков падет. А когда через несколько лет стало понятно, что этого не свершится, он желал, чтобы эти интеллектуалы думали, как приручить красного левиафана к европейским ценностям, к идеям панславизма. Томаш Гарриг Масарик – личность незаурядная. Родился в рабочей семье. Отец – словак, мать – немка, и появившееся 7 марта 1850 года на свет дитя унаследовало, как показало время, славянскую широту с немецким упрямством. И география университетов, в которых учился Томаш, будто шла на поводу у такого характера – это университеты Брно, Вены, Лейпцига. Способен, умен, широк в мыслях, хитер, расчетлив – говорили о нем. В 32 года приняли его на должность профессора Пражского университета. Читал он тогда курсы философии, социологии, истории. Свободно владел четырьмя языками, в том числе русским. Докторскую диссертацию защитил по теме «Самоубийство как социальное явление». Потом он написал несколько книг по истории философии, в том числе и о русской философии, по социологии национальных движений с экскурсом в историю. Масарик всерьез размышлял о возможностях создания единого государства чехов и словаков. Себя он видел идейным вдохновителем этого процесса. Вдохновение его питалось чувством патриотизма, шедшего от литературы и искусства. В начале 1900-х годов он основал «Атенеум» – журнал литературы и критики, который скоро стал влиятельным научным изданием. Его читали и в политической контрразведке, что обслуживала австро-венгерскую монархию. А Чехия и Словакия тогда были частью этой монархии во главе с императором Францем Иосифом. Читать читали, а с выводами не спешили. Вероятно, в ожидании более радикальных выражений на страницах издания. Вот принципы, которые Масарик тогда провозглашал и которым следовал: «Патриотизм истинный не может основываться на подделке», «великое не может быть великим, если оно лживо», «политику следует подчинять принципам гуманизма». Прагматик, он приспосабливал эти принципы к обстоятельствам. Иначе он не был бы политиком и не стал бы первым президентом Чехословакии. В сорок один год профессора выбрали депутатом парламента австрийских земель. Выступал он блестяще – витиевато и остроумно. И нельзя было упрекнуть его за грубые, вульгарные выражения – их не было, а были, хотя и изворотливые, но умные, оснащенные аргументами, выросшими из знаний. Став депутатом, Масарик все чаще задумывался о технологиях создания суверенного государства чехов и словаков. Только грянувшая война открыла пути для самоопределения – одной из таких технологий. И Масарик живо ухватился за эту возможность. Но он понял и то, что его высказывания и суждения скорее всего обернутся проблемами, контрразведка перейдет от наблюдения к действиям. И он едет в Швейцарию, потом – в Италию, Великобританию и Францию. И везде страстно и умело будет убеждать правительства и общественность этих стран в необходимости появления независимой, суверенной Чехословакии, что должна вырасти на руинах имперской Австро-Венгрии. Конечно, Англии, Франции и России была на руку идея самостоятельного государства Чехословакии, выпавшей из состава империи, с которой они воевали. Поэтому они так энергично поддерживали организационные хлопоты Масарика в формировании Чехословацкого национального комитета в Париже, своего рода правительства будущего чехословацкого государства. Но по мысли Масарика, желательно, да и важно, чтобы правительство, хотя и будущего государства, имело уже сейчас свое войско. Тогда с ним станут считаться, с ним будут сотрудничать. И эта мысль его тоже была понятна в столицах стран Антанты. Но профессор отличался не только производством идей, ему свойственно было и искусство их воплощения. Агент в стране большевиков Больше всех чехов и словаков в австро-венгерской армии сражалось на русском фронте. И пленено их там было немало. Вот из этих людей и можно было сформировать национальное чехословацкое войско, которое сражалось бы на стороне России против Германии и Австро-Венгрии за свободу Чехии и Словакии. Примером был русский экспедиционный корпус, воевавший на Западном фронте, где уже к началу 1916 года собрали полк из пленных австрийских славян и назвали его Русским легионом. Чехи и словаки, плененные на Восточном фронте, концентрировались на Украине. И Масарик направляется в Киев. Осилил он дальний путь – из Парижа, через Швецию, Финляндию – в Петроград, а оттуда в русскую древнюю столицу. На киевскую землю он вступил в августе 1917 года, окрыленный расположением Временного российского правительства. Его поддерживал сам Савинков, военный министр в этом правительстве. Борис Викторович Савинков, к тому времени уже бывший деятель партии социалистов-революционеров, по прежним делам – отчаянный боевик, стрелявший в царских сановников и генералов, человек решительный, но рефлексирующий по поводу места своего в истории, позер, упивающийся фразой и позой, – был взят Керенским в правительство для военных дел. Масарик имел с Савинковым встречу перед отъездом в Киев, после которой тот отдал необходимые распоряжения о вооружении и снабжении будущих чехословацких легионов. Довольный Масарик по приезде в Киев создает филиал Чехословацкого национального комитета и активно берется за формирование чехословацких частей. И в октябре 1917 года генерал Духонин, начальник штаба при верховном главнокомандующем Керенском, подписывает приказ о создании Чехословацкого корпуса из трех дивизий. И здесь надо сказать о той встрече, что была у Масарика, когда он останавливался в Петрограде, направляясь в Киев. Он встречался с Сомерсетом Моэмом. Да, да, будущим классиком английской литературы, а тогда, летом 1917-го, – агентом английской разведки. Вот что Моэм написал спустя десятилетия в своих автобиографических заметках. «Я вернулся в Америку, а вскоре затем меня направили с секретной миссией в Петроград. …Я был нездоров. …Рентген подтвердил, что у меня туберкулез легких. Но я не мог упустить случая пожить, и, как предполагалось, довольно долго в стране Толстого, Достоевского и Чехова. Я рассчитывал, что одновременно с порученной мне работой успею получить там кое-что ценное. … Я бодро пустился в путь, имея в своем распоряжении неограниченные средства и четырех верных чехов для связи с профессором Масариком, направлявшим деятельность около шестидесяти тысяч своих соотечественников в разных концах России. Ответственный характер моей миссии приятно волновал меня. Я ехал как частный агент, которого Англия в случае чего могла дезавуировать, с инструкциями – связаться с враждебными правительству элементами и разработать план, как предотвратить выход России из войны и при поддержке Центральных держав не дать большевикам захватить власть»[2 - Моэм С. Подводя итоги / Пер. с англ. М. Лорие. М.: Астрель; Владимир: ВКТ, 2012. С. 208–209.] В том плане по устранению правительства Керенского, что разработал к концу октября 1917 года Сомерсет Моэм, ведущая роль отводилась чехословацким частям. Вероятно, об этом у него и шел разговор с Масариком. План, разработанный Моэмом, был принят в Лондоне, но так и не осуществился, хотя в нем предусматривалось и выступление чехословаков, и русских военных, и правых эсеров во главе с Борисом Савинковым. И виной всему, по мнению Моэма, оказалась неспособность действовать участников планируемого переворота. Огорченный Моэм высказался об этом без церемоний: «Бесконечная болтовня там, где требовалось действовать; колебания; апатия, ведущая прямым путем к катастрофе; напыщенные декларации, неискренность и вялость, которые я повсюду наблюдал, – все это оттолкнуло меня от России и русских»[3 - Там же. С. 209.]. Тут он Толстого, Достоевского и Чехова не вспоминает, и большевиков тоже, которые как раз оказались деловыми людьми, лишенными апатии и вялости. Когда в России грянула социалистическая революция, части корпуса сражались с германцами на Юго-Западном фронте. В январе 1918 года Масарик объявил, что Чехословацкий корпус является автономной частью чехословацкой армии во Франции. После этого, по сути, профессор стал «политическим» главнокомандующим рожденного чехословацкого войска. В марте 1918 года Россия подписывает с Германией так называемый Брестский договор и выходит из войны. Франция и Англия пережить этого не могут. Они разрабатывают планы удушения российской революции, чтобы вернуть Россию в лоно войны. Ибо кто лучше России может перемалывать армии немцев и австрийцев во имя интересов союзников. В этих новых обстоятельствах Чехословацкий корпус, теперь как часть французской армии, должен воевать на Западном фронте на стороне Франции. Но на этот фронт добраться не просто. Немцы согласно Брестскому договору с Россией стоят на Украине и в Белоруссии. Для корпуса путь один – через Сибирь во Владивосток, и кружным путем в Европу. Этот вопрос нужно решать уже с советским правительством. И Масарик, как политический командующий корпусом, заручившись поддержкой Франции и Англии (из Парижа он едет в Лондон, где проводит консультации), приезжает в марте 1918 года в Россию. Официально – как лицо, радеющее за судьбу корпуса, неофициально – как своего рода эмиссар Антанты, радеющий за свержение большевистской власти. Советское правительство готово помочь эвакуации корпуса через Владивосток при условии сдачи оружия, кроме необходимого для несения караульной службы. Масарик соглашается. (Но потом чешские командиры распорядились большую часть вооружения спрятать.) После встречи с председателем Всероссийского центрального исполнительного комитета Советов депутатов трудящихся, большевиком Яковом Свердловым, Масарик отправляется в Москву, чтобы встретиться со старым знакомым – Борисом Савинковым. В поезде с ним происходит забавная история. Вагон профессору попался не общий, а еще с прежних времен «господский», и в купе у него оказался один попутчик. Бывший офицер, судя по следам от срезанных погон. Звание не назвал, но по манерам можно было догадаться – не ниже полковника. Разговаривали мало, осторожничали. Масарик читал «Бесов» Достоевского. Незаметно заснул. А утром не мог найти книгу. На вопрос: «Чего потеряли?» – иронично ответил: «Бесов потерял, не с кем будет бороться». Пока умывался, книжка нашлась. Оказывается, завалилась под ковер. Отдавая ее Масарику, попутчик без всякой иронии сказал: «Нашел я вам “Бесов”, борьба продолжается». И оба, усмехнувшись, посмотрели друг другу в глаза. Купейная мизансцена оказалась провидческой. Второго и пятого марта 1918 года Масарик тайно встречается с Савинковым в Москве, в гостинице «Националь». Там профессор снимает номер. А этажом ниже был номер, в котором 3 марта поселился Яков Свердлов. Он приехал в Москву, чтобы сделать ее новой столицей России и организовать в ней работу советского правительства во главе с Лениным, которое 9 марта должно прибыть из Петрограда. И на фоне этой сутолоки проходят встречи Масарика у него в номере «Националя» с Савинковым. Тот на полулегальном положении, готовит выступление против большевиков. Он представляется Масарику как глава Союза защиты Родины и свободы – подпольной организации, готовой свалить режим коммунистов. Спустя почти тридцать лет, в 1946 году, в архиве Бенеша, тогда президента Чехословакии, была найдена дневниковая запись Масарика об этой встрече. Позже сам дневник перекочевал в архивы Министерства госбезопасности СССР. Что же записал Масарик? «С Савинковым, Москва. 2.III – 8. 5.III – 8. 1. Имеются организации по городам. 2. В начале прошлого декабря на Дону еще монархические. (Трубецкой говорил правду.) В этот период соглашение Алексеева с Корниловым 26.XII. Соглашение с демократами: с этого времени монархизм снят с повестки дня. 3. Важнейшее дело, что знаю правду о казаках Г. Л. Я – свое мнение. Будет вести переговоры с Клецандой, Максой. Я ему, чтобы А. Скупать хлеб, чтобы не достался немцам. Мануфактурой! Значит, японцы. Б. В случае чего “Хлебный террор”. В. Политтеррор? Алексеев писал – он не разбит, отходит на юг. Террор: покушение на великого князя Сергея стоило всего лишь 7000 рублей. Плеве – 30 000. Я могу предоставить некоторые финсредства – пишу, чтобы Клецанда дал 200 000 рублей…»[4 - Ардаматский В. И. Возмездие. М., 1988. С. 62–63.] Детально расшифровать эту запись трудно. Но интересны ключевые слова – «организации по городам», «хлебный террор», «политтеррор», «покушение», «финсредства». Ну а последняя фраза – «Я могу предоставить некоторые финсредства – пишу, чтобы Клецанда дал 200 000 рублей…» – была объяснена Савинковым позже, в 1924 году, когда он предстал в качестве обвиняемого на судебном процессе. Оказывается, двести тысяч предназначались для убийства Ленина. А Клецанда, который должен был дать деньги, – это оперативный офицер связи между корпусом и Чешским национальным комитетом. События тогда разворачивались по логике антантовских планов. 14 марта 1918 года в Мурманск заходит английский крейсер «Кохрейн» и высаживает десант. Следом туда же приходит французский крейсер «Адмирал Об». 5 апреля во Владивостоке высаживаются английские и японские войска. В тот же Мурманск 27 мая приходит американский крейсер «Олимпия», с которого десантировался отряд морской пехоты. А на Юге, на Дону с помощью немцев развертывался атаман Краснов. Это уже после мартовского поражения на Кубани Добровольческой армии. А в это время Чехословацкий корпус, отведенный с Украины в районы Тамбова и Пензы, готовится к путешествию на Дальний Восток. Масарик дает последние указания корпусным командирам, среди которых первый – генерал Гайда, второй – генерал Сырова. Командиры чувствуют настроение своего политического командующего, а от него настрой штабов – французского и английского. Оно воинственно. И Сырова позволяет себе сказать: «Оружия, которое нам оставили (по соглашению с советским правительством), вполне хватит для того, чтобы разделаться с большевистскими войсками, с которыми мы можем встретиться на пути к Владивостоку»[5 - Cechoslovaci ve valce a revoluci. M., 1919. S.228.]. Масарик информирован руководителями французской, английской и американской миссий в России о том, что «хорошо дисциплинированной дивизией можно отвоевать всю железную дорогу до Омска»[6 - Локарт Р. Буря над Россией. Исповедь английского дипломата. Рига, 1933. С. 237–238.]. А тут целый корпус… Да что дорогу?! Власть в придорожных городах можно отвоевать! В мае корпус двинулся. А его командующий, уехавший раньше, через Сибирь и Владивосток держал путь в США. Но наказ его о том, что можно отвоевать территорию до Омска, помнили крепко. Чехословаки искали повод начать – он нашелся в спорах об оставленном в корпусе оружии. Где-то в районе Самары им предложили сдать его. Вот он, формальный повод – сдавать не будем, а попытаетесь разоружить силой, так мы вас сами разоружим. Так и получилось. Ну что могла какая-то красноармейская рота сделать с полком, не желающим отдавать винтовки? Вот так вспыхнул мятеж чехословаков. По всей линии их движения очищались от советской власти города в Среднем Поволжье и Сибири. Буквально за месяц на огромной территории эта власть пала. Формировалась новая власть – власть Учредительного собрания, социалистов-революционеров, белогвардейцев. Такая разношерстная, но везде антисоветская. Французский посол в России Д. Нуланс 18 мая 1918 года шлет телеграмму французскому военному представителю при Чехословацком корпусе майору А. Гинэ, в которой сообщает, что майор «может от имени всех союзников поблагодарить чехословаков за их действия». Далее из телеграммы следует, что союзники рассматривают «чешскую армию вместе с прикомандированной к ней французской миссией в качестве авангарда союзной армии»[7 - Из истории Гражданской войны в СССР. Сборник документов и материалов в трех томах. 1918–1922. М.: 1960–1961. Т. 1. С. 8, 16–17.]. В июле, уже из США, Масарик шлет телеграмму корпусу: «Сердечные поздравления вам всем, дорогие парни. Я очень удовлетворен вашим поведением… Будем, однако, лояльны и не будем без надобности вмешиваться во внутренние вопросы…»[8 - Bene? Edvard. Svetov valka a nase revoluce. Praha, 1931, dil 3, dokumenty, s. 664.] Дело действительно было сделано. В России благодаря чехословакам и их политическому командующему занялась Гражданская война. Трудно спорить по этому поводу с думающими людьми, к которым, несомненно, принадлежат верховный правитель России адмирал Колчак, командующий Добровольческой армией генерал Деникин или бывший министр Самарского правительства Комитета Учредительного собрания и член ЦК партии меньшевиков Майский. А. Деникин: «Главный толчок к ней (Гражданской войне. – Авт.) дало выступление чехословаков… Их выступление сыграло чрезвычайно важную роль в истории развития противобольшевистского движения»[9 - Деникин А. И. Очерки русской смуты. Берлин, 1924. Т. 3. С. 91, 92.]. И. Майский: «Вмешательство чехов в российскую революцию навсегда останется тяжелым воспоминанием для трудящихся масс Советской республики. Вольно или невольно чешские войска сделали этот шаг, но последствия его оказались для русских рабочих и крестьян поистине роковыми. Не вмешайся Чехословакия в нашу борьбу, не возник бы Комитет членов Учредительного собрания, и на плечах последнего не пришел бы к власти адмирал Колчак. Ибо силы самой русской контрреволюции были совершенно ничтожны. А не укрепись Колчак, не могли бы так широко развернуть свои операции ни Деникин, ни Юденич, ни Миллер. Гражданская война никогда не приняла бы таких ожесточенных форм и таких грандиозных размеров, какими они ознаменовались; возможно даже, что не было бы и Гражданской войны в подлинном смысле этого слова. Весьма вероятно, что дело ограничилось бы лишь небольшими местными восстаниями контрреволюционного характера, с которыми Советская власть справилась бы без большого труда. Словом, весь ход событий изменился бы. Вот почему, оценивая историческое значение вмешательства чехословаков в судьбы российской революции, трудно найти достаточно резкие слова для характеристики той черной и предательской роли, которую они сыграли»[10 - Майский И. Демократическая контрреволюция. М. – Л., 1923. С. 166.]. Наконец, свидетельство адмирала Колчака, которого мятеж чехословаков вознес на самую вершину власти: «1-я и 2-я чехословацкие дивизии своими исключительными подвигами и трудами в Поволжье, на Урале и в Сибири положили основание для национального возрождения востока России, проложили нам путь к Великому океану, откуда мы получаем теперь помощь наших союзников, дали нам время для организации русской вооруженной силы»[11 - Русская армия (Омск). № 8. 11.12.1918.]. Ну и о нашем герое – профессоре тоже было сказано. Колчаковский генерал Сахаров, битый красными, в своих берлинских мемуарах 1939 года выразился весьма ядовито: Масарик – «одна из самых знаменитых фигур современности – по своей изворотливости и по умению делать самые грязные дела с благочестивым видом»[12 - Сахаров К. В. Чешские легионы в Сибири. (Чешское правительство.) Берлин, 1939. С. 34.]. Почти полтора года продержался режим Колчака. Все это время рядом с колчаковцами были чехословацкие дивизии. Вместе воевали, отходили, снова наступали. В конце концов красные их дожали. Да и тыл оказался непрочен, отметился стычками и восстаниями. Крестьянство не приняло политику колчаковских эмиссаров. Военная сила истощилась. И Колчак в своем литерном поезде под охраной все тех же чехословаков двигался к границе с Маньчжурией, а далее в Харбин. Не доехал. В Иркутске власть уже была не колчаковская, а революционного комитета. Был торг, и чехословаки отдали Колчака большевикам в обмен на возможность двигаться дальше, к Тихому океану, во Владивосток. Там они благополучно погрузились на американские и японские суда и отбыли в Европу, чтобы влиться в войска Антанты. При сем следует сказать, что отбыли они не с пустыми руками. Газета «Дело России», издававшаяся в Японии с 20 марта по 10 июля 1920 года и которую цитирует Иван Бунин в своем памфлете «Чехи и эсеры»[13 - Бунин И. Чехи и эсеры // [газета] Дело России. 1920. 24 декабря. № 162. С. 2.], пишет: «Металлы, разного рода сырье, ценные машины, породистые лошади объявлялись чехами тоже военной добычей. Одних медикаментов ими было забрано на сумму свыше трех миллионов рублей. Чехи не постеснялись объявить своим призом даже библиотеку и лаборатории Пермского университета. По самым скромным подсчетам, эта своеобразная контрибуция обошлась русскому народу во многие сотни миллионов золотых рублей… Часть этой добычи стала предметом открытой продажи, часть была погружена в вагоны к отправке в Чехию. …Чехи грабили и спешили домой». К этой газетной информации следует добавить и «золотые» дела. Чехи прибрали часть драгоценных металлов (серебряных и золотых монет, платины) из золотого запаса Российской империи, большая часть которого советским правительством была размещена в Казани, а в августе 1918 года изъята колчаковцами. В конце концов чехословацкие легионеры доставили эти приобретения в Прагу. Там они составили основной денежный фонд «Легиобанка», поддерживающего чехов, прошедших Россию. А что же Масарик? Смеем предположить, что за операцию в Поволжье и Сибири, по сути, за организацию Гражданской войны в России он получил от Антанты одобрение на суверенную Чехословакию. В октябре 1918 года Национальный комитет провозгласил независимость Чехословакии. Прошли выборы, и Масарик стал первым президентом нового государства. Была у него любимая жена – Шарлотта Гарриг, чью фамилию он взял как второе имя. Она была дочерью достаточно заметного американского бизнесмена. Училась в Вене, там он ее и встретил. Любовь с первого взгляда и до последних дней. В острые минуты жизни любовь эта вдохновляла и умиротворяла его. Но в 1918 году профессор и политик обрел и свою вторую любовь – целую страну, названную Чехословакией. Было ему тогда 48 лет. Геополитик, опередивший время Интересно проследить стиль и трансформацию философско-политической мысли Масарика. Этот стиль определяла идея создания национального государства чехов и словаков, которой он был одержим. Эту идею он вынашивал с конца XIX века, когда уже был профессором философии в Пражском университете и процветал на публицистической стезе. Эта же идея вдохновляла его, когда он стал депутатом имперского, австро-венгерского парламента. Несомненно, своими взглядами он обогатил политическую философию того времени, увлек чешскую и словацкую интеллигенцию национальной идеей. Отдадим должное – он один выполнил работу целого института: определил понятие суверенитета, территорию и границы будущего государства, характеристику населения, принципы будущей конституции, пирамиду государственной власти. Когда грянула Первая мировая война, ему спешно пришлось покинуть Прагу. В политической полиции он рассматривался в условиях войны как враг – его идея о независимой Чехословакии предвосхищала распад Австро-Венгерской империи. Но в эмиграции он продолжал работать на идею суверенной Чехословакии. По крайней мере его статья «Будущее положение Чехии» в февральском номере 1917 года лондонского журнала «The New Europe» говорила о грядущей смерти Австро-Венгрии, потому что это была одна из целей мировой войны. Какое же послевоенное устройство Европы он предполагал? Его программа подразумевала устранение сильного немецкого влияния и одновременно союз славянской солидарности с интересами западных держав. В сентябре 1917 года в Петрограде, еще при власти Временного правительства Керенского, Масарик говорил: «Что будет значить для нас слабая Россия, если мы получим независимость и не будем иметь достаточной опоры. То, что относится к нам, относится и к полякам, и к южным славянам… Мы должны желать, и каждый из нас должен работать на то, чтобы Россия была сильной, а Германия и Австрия – слабыми»[14 - Stloukal K. Ceskoslovensky stat v predstavach T. G. Masaryka za valky. Op. Cit. S. 86, 102 (приложение), 41–42, 135; Крейчи Оскар. Геополитика центральной Европы. Взгляд из Праги и Братиславы. Москва – Прага, 2010. С. 193.]. В декабре 1918 года в обращении к Революционному национальному собранию Масарик уже вполне определенно изложил свое видение будущего устройства Центральной Европы: «Если будут улажены разногласия между южными славянами и итальянцами, то, стоит надеяться, пангерманская Mitteleuropa будет замещена сближением государств от Балтийского моря до самой Адриатики и далее через Швейцарию до самой Франции. Это было бы мощным заграждением от немцев, пока они не откажутся от своего агрессивного натиска на восток, и в то же время защитой для России, таким образом отделенной от Пруссии. А сильная Россия, объединенная федеративно, нужна всем нам в Европе»[15 - Цит. по: Крейчи Оскар. Геополитика центральной Европы. Взгляд из Праги и Братиславы. Москва – Прага, 2010. С.189; Ceskoslovenskа zahranicni politika 1914–1945. (Dokumenty). Op. cit. S. 76.]. Масарик предъявил миру концепцию пояса малых народов, противостоящих пангерманской опасности посредством славянской взаимности, – по выражению современного чешского политолога Оскара Крейчи. Об этом О. Крейчи пишет в книге «Новая Европа». Концепция Масарика восходит к понятиям ненациональных и антинациональных государств. Масарик предполагал, что первейшей задачей войны является политическое переустройство Восточной Европы на национальной основе. Он утверждал, что «если бы чехословацкий народ остался в подчинении немцев и связанных с немцами азиатов (венгров, турок) или даже исчез», пангерманские планы были бы осуществлены. Поэтому, по его мнению, «чехословацкий вопрос является вопросом мировым и вопросом именно этой войны». Понимание чешского вопроса как вопроса мирового Масарик обосновывал заинтересованностью западных держав в борьбе с пангерманизмом[16 - Masaryk T. G. Novа Evropa. Op. Cit. S. 74, 110, 176–177, 178; Крейчи О. Геополитика центральной Европы. С. 193.]. Что из сего следует? А то, что Масарик понимал: без славянской взаимности, а главное, без опоры на сильного, новорожденное государство чехов и словаков сомнут. Оно должно к кому-то примкнуть. Но не к Германии, к России! Потому что с Россией этническая близость, потому что «святое славянское братство». Российская империя не даст Германии поглотить Чехию со Словакией. В чем же еще сила славянского братства? Чехия – страна малорелигиозная. Чем сплотить ее народ? Конечно, идеей славянства. Здесь небольшое отступление. Идея эта вдохновила талантливейшего чешского художника Альфонса Муху. Сейчас его имя в числе известнейших имен художников мира. Писать цикл картин, объединенных идеей славянского братства, он взялся в 1911 году. После долгих раздумий. Назвал этот цикл «Славянская эпопея». В течение пятнадцати лет им написано двадцать сюжетов. Уже сами названия полотен впечатляют: «Славянский свод законов», «Восславим господа на родном языке», «Язык нам ниспослан богом», «Между уральским кнутом и готским мечом», «Пакты будут соблюдаться», «Свободный труд – основа государства», «Убежище старообрядцев. Сокровищница литературы», «Проблеск надежды». И другие назывались не менее занятно. Все они масштабны по духу и по объему. Все – одного стиля. Ясный, отточенный передний план, где люди и предметы выведены темперой тонко, даже изящно. Видны подробности, детали – это реальность дня. А задний план всегда отдан либо прошлому, либо будущему. Но изображение там всегда размыто, проступают лишь общие контуры. И неясно, во что это прошлое или будущее в конце концов трансформируется. Русскую тему Муха решил событием, судьбоносным для России, – отменой крепостного права. Картина называлась «Свободный труд – основа государства». Передний план ясен, четок, живописна толпа на Красной площади, ощущается сила человеческой массы, но и отчетлив каждый персонаж. Люди слушают царский Указ об освобождении. А все же держит картину второй план – неясные в дымке и тумане очертания собора Василия Блаженного. Глыбой он нависает над людской массой, источая загадочную силу. Вокруг него слабое сияние, поглощаемое тьмой, отступающей к краям. Образ России? Что ее ждет, какая судьба? В галерее Масарик подолгу стоял у «славянских» картин Мухи. Увлекала философия – история народов, опрокинутая в прошлое и одновременно в будущее, реальность и аллегория, предки, боги, храмы и верования, ниспосланные людям. Миру была явлена идеология славянства, рожденная языком живописи. Пожалуй, «славянские» картины Мухи более всего убедили профессора в идее славянского единства при могущественной России. И особенно та из них, что называлась «Между уральским кнутом и готским мечом». Готский меч им был отвергнут. Но что видит Масарик с течением времени? Российская империя после Октябрьской революции стремительно уходила от имперскости, от демократии, от ценностей Запада. Надо остановить Ленина, считал он. И Масарик начинает действовать, чтобы дать волю своей теории интеграции славянского братства с интересами западных держав. Он борется за доктрину, за политические смыслы. Борется изобретательно, страстно, увлеченно, со всей энергией профессорского ума. Он ведет переговоры от имени Чешского национального комитета с представителями Англии и Франции об образовании независимого чехословацкого государства, убеждает в выгодности этого. Ему говорят: помоги преодолеть революцию в России – поддержим. Дальнейшее мы знаем. Он едет в Петроград, оттуда в Москву, встречается с Савинковым, надеется на устранение Ленина. Надежда не сбывается. И тогда он использует последний шанс – мятеж Чехословацкого корпуса, который вполне удается. Но все это шаги во имя главной цели – рождения новой страны, его страны – Чехословакии. Судьба поистине благосклонна к нему. В декабре 1918 года на развалинах Австро-Венгрии образуется новое государство – Чехословакия. И он становится законным первым президентом его. Англия и Франция не обманули, действительно признали и поддержали новую страну, даже не испытывая особого восторга по поводу идеи славянского братства. И здесь чрезвычайно интересно замечание давнего соратника Масарика Карела Стлоукала: «После разрушения России большевиками, конечно, восприятие Масариком отношений с Россией принимает другое направление. Он уже не полагается на русскую помощь и ищет для нее замены в великих идеях демократии»[17 - Stloukal K. Ceskoslovensky stat v predstavach T. G. Masaryka za valky. Op. сit. S. 86, 102 (приложение), 41–42, 135. Крейчи О. Геополитика центральной Европы. С. 193.]. Профессор и «Русская акция» В Гражданскую войну Россию не удалось разлучить с большевиками. Но война породила мощную волну эмиграции. Масарик предвидел эту ситуацию. И при этом он оставался верен идее славянской солидарности с опорой на Россию. Когда Гражданская война катилась к закату, он, уже президент республики, думал, как сделать Чехословакию наиболее привлекательной для русских эмигрантов среди других европейских стран. Эмигрантский поток набирал силу, вбирал в себя и ручейки русской интеллигенции. Немало профессоров, инженеров, агрономов, врачей жаждали покинуть Россию. Пути русской интеллектуальной иммиграции вели в Париж, Вену, Берлин, Белград, Софию, Харбин, Шанхай. Ну и, конечно, в Прагу. Прага прельщала русских интеллектуалов особыми условиями. Масарик, после долгих размышлений по поводу неудач в борьбе с большевиками, поняв, что Россия какое-то время будет красной, пришел к мощной идее – собрать основные культурные силы русской иммиграции в Праге, чтобы подготовить новое поколение русской интеллигенции для будущей демократической России. Это было развитие все той же идеи славянского братства. Натолкнул его на это решение инженер Алексей Степанович Ломшаков, к тому времени профессор Чешского политехнического университета, председатель союза русских академических организаций за границей. Ломшаков – бывший профессор Петроградского политехнического института – личность интересная. Директор Путиловских заводов, оружейного завода в Таганроге, балтийских верфей в Ревеле, талантливый изобретатель. Когда эмигрантская судьба привела его в Прагу, он читал лекции в Чешском политехническом университете, консультировал инженеров на заводе «Шкода». Но самое интересное – он регулярно встречался с Масариком. Как свидетельствует журнал посещений президента, Ломшаков постоянно бывал в его резиденции. Беседы у них были долгие, и чаще всего о судьбе России, роли русской интеллигенции, культуры и интеллекта для будущего России, о геополитике в контексте России и Европы. В этих беседах и созрела идея подготовки нового поколения специалистов и интеллектуалов для России. А когда Ломшаков, уже под влиянием Масарика, взялся за разработку программы такой подготовки, оба сошлись на том, что следует назвать этот план-программу «Русская акция». «Русская акция» в интерпретации Масарика – Ломшакова должна была обеспечить создание системы образования, овладения культурой, проведения научных исследований для русских эмигрантов из молодежи и силами русских ученых, профессоров и преподавателей. Может быть, поэтому «пражская» эмиграция отличалась от иных эмигрантских течений. Она была демократичной, ближе стоящей к народу, в отличие от монархистской берлинской, консервативно-демократической парижской, радикально-консервативной харбинской. Конечно, «Русская акция» не могла быть осуществима без поддержки чехословацкого правительства. Ведь надо было открывать русские, украинские и белорусские школы, училища, выстраивать учебный процесс. Надо было организовать средние специальные и высшие учебные заведения, научные институты, библиотеки и архивы. И студентам помочь финансово и материально, создать для них сеть кооперативов, производств, столовых. Этой хлопотной работой занималось Министерство иностранных дел, которое возглавлял соратник Масарика – Эдвард Бенеш (он станет президентом страны после Масарика). Организацией дел по «Русской акции» непосредственно в министерстве ведал заместитель Бенеша – Вацлав Гирс. В акцию вкладывались значительные деньги. Советская разведка все это отслеживала. Вот фрагмент из донесения венской резидентуры о съезде русских ученых-эмигрантов в Праге в сентябре 1924 года. Профессор Домшак (можно предположить, что так назван Ломшаков. – Авт.) от имени съезда выразил благодарность Массарику, Бенешу и Гирсу. Он указал, что, несмотря на значительное сокращение средств, отпускаемых на помощь русским в 1923 году, будут приняты меры, чтобы помощь студентам и русским ученым не подвергалась значительным сокращениям. Перерыв в образовании русской молодежи исключается. Далее выяснилось, что под угрозой закрытия находятся бухгалтерские курсы и некоторые учреждения Земгора. Прекращаются субсидии союзам инженеров, писателей и т. д. По этому поводу «Русская газета» пишет, что вопрос о субсидировании ученых и учащихся должен быть перенесен в другую плоскость. «Гораздо более соответствовало бы достоинству этих лиц и достоинству русского имени, если бы субсидии приобрели природу ссуд, подлежащих со временем погашению». 2 октября состоялось административное заседание 2-го съезда. Был заслушан доклад комиссии по студенческим делам. Съездом было вынесено пожелание, чтобы мининдел производил прием на иждивение согласно просьбам, возбужденным студотделом при правлении Союза русских академических организаций. Далее были заслушаны доклады… о положении средней школы. Профессор Анциферов докладывал о посещении Гирса по вопросу о положении высшей школы в советской России, была принята резолюция, в которой говорится, что «съезд делегатов русских акад(емических) организаций за границей не может обойти молчанием продолжающееся разрушение высшей школы в России… Протестуя против изгнания некоммунистического студенчества из вузов и продолжающихся преследований, съезд обращается ко всему культурному миру с призывом возвысить свой голос в защиту русской науки, растоптанной во имя русской доктрины и корыстных групповых интересов[18 - ЦА СВР РФ. Арх. № 37. Т. 1. Л. 391–394 об.]. Геополитическое чутье подсказывает Масарику, что в этот процесс подготовки из эмигрантов ученых и инженеров, историков и экономистов нужно втянуть такую набирающую мощь державу, как Соединенные Штаты Америки. Своим могуществом она во многом уже была обязана интеллекту эмигрантов. В апреле 1923 года Масарик обратился к общественности США, чтобы та, подобно чехословацкой, помогла эмигрантской молодежи получить профессиональное и высшее образование, а состоявшимся специалистам – найти себя в научной и инженерной среде. Так сохранится, считал он, та социально-интеллектуальная база, на которой будет строиться культура будущей демократической России. Тут интересна еще одна линия развития, идущая от идеи Масарика, – возникновение впоследствии при американских университетах русских институтов и советологических центров. То, что эти институты возникли, и то, что они были эффективны в холодной войне с Советским Союзом, Америка обязана и усилиям Масарика, и научному подвижничеству многих русских эмигрантов. Впечатляют два имени – Питирим Сорокин и Михаил Карпович. Первый основал в 1931 году социологический факультет в Гарвардском университете и руководил им. Второй – возглавил кафедру советологии в том же университете, где успешно готовил кадры профессионалов для идеологической борьбы с Советским Союзом. Отметим, что Питирим Сорокин, высланный в сентябре 1922 года из Советской России, год прожил в Праге, редактируя журнал «Крестьянская Россия». Колея «Русской акции» и в его социологической судьбе оставила след. Чем закончилась акция? За несколько лет были подготовлены хорошие специалисты для промышленности и сельского хозяйства, учителя и инженеры. Сначала они ждали, что советская власть падет, потом надеялись, что новая экономическая политика Советов востребует их и советское правительство призовет своих дочерей и сыновей, неприкаянных в Европе. В конце 20-х годов такие надежды пали. Стала очевидна нереальность возвращения русских специалистов, подготовленных в Праге, в Россию. Найти работу в Чехословакии было трудно. Чехословацкое хозяйство не в состоянии было трудоустроить этих людей. И они поспешили в другие страны Европы. В это же время известный нам Ломшаков отправился в США решать вопросы обучения студентов и использования русских специалистов и профессоров. О результатах поездки Ломшакова интересно прочитать в сообщении пражской резидентуры Иностранного отдела ОГПУ. «Совершенно секретно ИНО ГПУ № 03227 от 7/III Из Праги, 6/III-24 г. 1) т. Дерибасу 2) к делу эмигрантов в Чехословакии 3) Менжинскому-Ягоде 20 февраля 1924 г. Недавно прибыл из Америки проф(ессор) Ломаков (так в тексте сообщения. – Авт.), который выезжал туда по делам завода Шкода, а также по делам русской эмиграции, главным образом студенчества. Предполагалась переброска туда студентов, инженеров и части профессоров. 5 января на приветствия его русской профессурой в час его приезда он заявил, что в Америке отношение к эмиграции вполне корректное, что переброска туда студенчества возможна, но сопряжена с большими трудностями. Кроме того, в Америке каждый русский начинает свою карьеру с низов, и только пройдя стаж чернорабочего, можно выдвинуться дальше. В связи с создавшимся положением, т. е. натянутости или вернее враждебности многих классов чешского населения по отношению к русским, в русских кругах настроение угнетенное. Оканчивающие высшие школы организовали кружок, целью которого является изыскание путей к дальнейшему существованию. Многие собираются в Америку, хотя русская профессура против того, чтобы студенчество уезжало за океан. Многие теперь уже уезжают во Францию. По слухам, должна быть забастовка чехов (трехчасовая) в знак протеста против поддержки русских эмигрантов…»[19 - ЦА СВР РФ. Арх. № 37. Т. 1. Л. 40. Копия.] «Русская акция» потеряла свой смысл. А Прага перестала быть академическим и учебным центром эмиграции. Но один из осколков этой акции оставил долгий след в истории и идеологической войне, вплоть до сегодняшних дней. Речь идет о Русском заграничном историческом архиве, который был основан в феврале 1923 года в рамках «Русской акции». Создавался он при организации русских земских и городских представителей в Чехословакии, так называемом Земгоре. Финансово поддерживался Земгором и частными спонсорами – получаемые средства шли на покупку исторических документов. Но уже в 1928 году архив перешел в ведение чехословацкого Министерства иностранных дел, которое впредь и финансировало его деятельность. Скоро министерство решило объединить с Русским архивом существовавшие тогда в Праге так называемый Украинский исторический кабинет, Белорусский заграничный архив, Донской казачий архив и Кубанский архив. Так появился Славянский архив Министерства иностранных дел. Вся история Гражданской войны в России оказалась сконцентрирована в одном месте. В научный совет архива тогда вошли известные русские историки – Евгений Шмурло, Венедикт Мякотин, Антоний Флоровский. Бессменным председателем совета, вплоть до своей смерти в 1933 году, был выдающийся русский историк Александр Кизеветтер. А исполнительным директором архива со стороны министерства был назначен чешский историк Ян Славик. Несравненна организация работы архива – по сути, весь мир был охвачен сетью его полномочных представителей, агентов сети из числа эмигрантов, проживающих на данной территории. Они действовали в Австралии, Аргентине, Болгарии, Китае, Эстонии, Финляндии, Франции, Италии, на острове Ява, в Югославии, Литве, Латвии, Маньчжурии, Германии, Польше, Румынии, Швейцарии, Турции, США, Великобритании и еще во многих странах. Вот листовка, которая тогда распространялась в эмигрантских кругах многих стран[20 - Вацек Й., Бабка Л. Голоса изгнанников. С. 20.]. «Архив русской эмиграции Собираем и приобретаем печатные и рукописные материалы по истории русского общественного движения, войны, революции, белого движения и эмиграции (газеты, журналы, брошюры, отчеты, протоколы, всевозможные документы, дневники, фотографии, денежные знаки, рисунки, карикатуры и проч.); принимает на хранение и для разработки архивы ликвидированных учреждений и частных лиц. По соглашению с владельцами могут быть установлены разные ограничительные условия в отношении использования и опубликования материалов и даже ознакомления с ними в течение определенного срока. Всю свою работу Архив ведет в духе полной научной объективности, не преследуя никаких политических тенденций в разработке исторических материалов и соблюдая полную секретность в отношении материалов переданных доверительно, с представлением гарантий по соглашению с владельцами. Для хранения материалов Архив располагает особо приспособленными помещениями и сейфами. Для разработки материалов организуется ученая комиссия в составе профессоров – историков и специалистов архивного дела. В ряде эмигрантских центров Архив имеет своих агентов и представителей». Документы, которые находили агенты этой архивной сети, приобретались с помощью чехословацких дипломатических представительств. А потом приобретенное богатство отправлялось в Прагу, для архивирования. Часто везли дипломатической почтой. Так образовалось поистине бесценное собрание материалов. Русский заграничный архив превратился в начале 30-х годов в настоящий научный институт по истории революционного движения в России и истории русской эмиграции. Материалами русского архива при разработке своих концепций в отношении России пользовались такие яркие мыслители, как П. Н. Милюков, П. Б. Струве, П. А. Сорокин, М. М. Карпович. И все же какие ценные приобретения архива сказались на умонастроениях русской интеллектуальной эмиграции? Тут самый авторитетный голос у авторов книги «Голоса изгнанников» Йиржи Вацека и Лукаша Бабки. Они открывают тайны интеллектуальных сокровищ. Последуем за ними. Архив состоял из отдела документов, библиотеки (книги и журналы) и отдела газет. Реестр собрания периодики насчитывал к 1945 году свыше четырех тысяч изданий. Из них более 700 – дореволюционные, около 300 – издававшиеся дореволюционной эмиграцией, более 100 – антибольшевистские времен Гражданской войны, 400 – советские, почти 1300 – эмигрантские издания периода 1918–1945 годов и около 1100 – иноязычные. Пражский архив был единственным центром, который систематически собирал эмигрантские издания после 1917 года. Масштабная коллекция антибольшевистской периодики времен Гражданской войны оценена как главное историческое достояние архива. Кроме того, исторически уникальными считаются издания, выходившие в период с 1941 по 1945 год на советской территории, оккупированной нацистской Германией. Идейный плюрализм в среде российской эмиграции положил начало стремительному росту эмигрантской печати. С ее страниц получали хождение новые идеи, взгляды, которые будоражили эмигрантское сообщество. Издателями были, как правило, частные лица и частные издательства, в редких случаях – политические партии и организации, ведущие политическую пропаганду. Но и за частными издательствами нередко стояли различные политические группировки, которые финансировали газеты и журналы. Непосредственно со стороны чехословацкого правительства была предоставлена финансовая поддержка целому ряду периодических изданий, выходящих за пределами чехословацкой аудитории (например, «Последние новости», «Дни», «Современные записки»). «Русская акция», Русский архив. Они продолжили русскую культуру, русскую мысль в вынужденной ситуации зарубежья. Но Масарик добивался от русской эмиграции большего, он ведь по-прежнему был верен своей доктрине панславизма, славянской солидарности. Неустанно внушал ее тезисы авторитетным деятелям эмиграции – интеллектуалам, ученым мужам. Они откликнулись научными исследованиями, статьями, докладами, книгами, – концепциями и теориями. По крайней мере, Прага помогла и рождению, и становлению двух принципиальных идейных течений русской интеллектуальной эмиграции – «сменовеховству» и «евразийству». В 1921 году в Праге издается сборник научных статей под названием «Смена вех». Заглавные статьи были написаны идеологами этого течения – профессорами Николаем Устряловым (обосновавшимся в Харбине) и «парижанином» Юрием Ключниковым. «Сменовеховцы» стали определенным камертоном изменения смыслов во внутренней политике большевиков, которая к середине 30-х годов действительно стала политикой национал-большевизма. Ярким, оригинальным было другое идейное течение, зародившееся в умах русских профессоров-эмигрантов, – евразийство. Притягательная сила этой идеологии заключалась в том, что Россия рассматривалась как особый географический мир, не принадлежащий ни Европе, ни Азии, мир, так явственно проступающий в великой российской культуре. Отцы-основатели этого течения считали, что прогресс страны должны определять православие, российская культура и географическое своеобразие России. Идеология евразийства была порождена умами интеллектуалов, нашедших приют в Праге, – Н. Трубецкого, П. Савицкого, Г. Вернадского, Л. Карсавина. В конце 1924 года в Праге прошел съезд русских ученых-эмигрантов, где сквозной темой стало русское видение прошлого и будущего России. И советская разведка отмечала в своих документах, что Прага стала интеллектуальным и духовным центром славянства. Об этом говорит донесение венской резидентуры Иностранного отдела ОГПУ о съезде русских ученых-эмигрантов в Праге. Донесение венской резидентуры Иностранного отдела ОГПУ о съезде русских ученых-эмигрантов в Праге. «Совершенно секретно ИНО ГПУ № 016161 от 24/Х Из Праги, 21/Х-24 г. Т.т. Менж(инскому) – Ягоде Т. Артузову Т. Чичерину Т. Дерибасу К делу эмиграц(ии) Нач. ИНО: Трилиссер Съезд русских ученых-эмигрантов в Праге Эмигрантская печать уделяет очень много места Пражскому съезду. Последний открыли 25 сентября, между присутствующими нужно отметить Клофача, Крамаржа, профессора Пастернака (ректора Пражского университета), профессора Немеца (проректора), инженера Зубатого. Представитель мин(истерства) ин(остранных) дел доктор Благож в приветственной речи сказал: “Рад, что Прага стала интеллектуальным и духовным центром славянства. Обширная программа съезда показывает, что русская наука не замирает и в эмиграции, и в изгнании”. Далее Благож обещал дальнейшую поддержку мининдела русским ученым. Клофач развивал мысль о важности культурного сближения демократического чехословацкого народа с демократическим русским народом. Центр тяжести съезда должен был лежать в научных докладах, которых всего предполагалось 155 при 99 докладчиках. Основные доклады следующие: профессор Алексеев – “Понятно об обществе и общественных явлениях”. Профессор Билимович – “Об обществе, государстве и хозяйстве”. Профессор Вернадский – “Землепользование русских крестьян XVIII–XIX веков”. Этот доклад явился апологией крепостного права. Далее тот же профессор сделал доклад о военных поселениях в России при Александре I. Проф(ессор) Георгиевский – “Организация переписи русских студентов в ЧСР”. К. И. Зайцев прочел крайне реакционный доклад – “Государство как единство и система” и второй – “Понятие правового государства”. Профессор Кизеветтер – “О светских судах при Екатерине II”. Профессор Коссинский – “О социально-экономической природе крестьянского хозяйства”. Профессор Спекторский – “О международном конституционном праве” и второй – “О современности и средневековье”. Профессор Тимашов – “Предварительные итоги изучения Советского Права”. Совершенно не были представлены на съезде лондонцы и парижане, слабо берлинцы. Большее число докладов дали чехословацкий, югославский и болгарский отделы. Организаторы съезда пожелали начать его своеобразной религиозной демонстрацией, но так как в ЧСР проведено отделение государства от церкви, то в помещении университета, где происходило открытие съезда, не могло состояться никакого религиозного торжества. Тогда участники съезда отправились “в храм св(ятого) Николая”, где был отслужен молебен. Перед началом молебна преосвященный Сергий благословил науку и подчеркнул, что церковь не отрицает науки. Проф(ессор) Булгаков (священник) подтвердил, “что церковь только охраняет людей от заблуждения и матерински предостерегает от ложных шагов”… Этот фарс возмутил г(осподи)на Петрищева из “Дней”, … он называет этот акт “негативом большевизма”. Он считает, что в данном случае имеет место самая явная политическая спекуляция наукой и религией. Он также не одобряет доклада Зайцева, весьма тепло отзывавшегося о крепостном праве. Попытка возразить Зайцеву была заклеймена, как “социалистическая”. В общем, Петрищев считает, что все настоящие ученые, принимавшие участие в съезде, должны отгородиться от Булгаковых и Струве. Последним же он предлагает не впутывать в свои политические упражнения русских ученых, вынужденных пребывать в эмиграции. “Это у вас не наука – это называется иначе”. Далее, необходимо отметить ряд своеобразных выступлений. Так, например, П. Н. Савицкий после своего доклада предложил съезду приветствовать в 12-м веке великого Чингисхана, как первого идеолога Евразии. Далее съезд возмутился, когда один докладчик попытался назвать царя Ивана Грозного деспотом. Из других докладов интересны следующие: доклад Вернадского о военных поселениях при Александре I, в которых докладчик видит весьма положительное явление, которое было направлено к освобождению крестьян. Проф(ессор) Билимович обрушился не только на социализм, но и на всякую социальную реформу и заявил, что “всякое движение по пути эгалитарно социальной политики, есть внесение социалистического начала”. Даже Струве не выдержал и выступил против него. Лазарев Е. Е. заметил, что определение Струве слишком марксистское, что социализм это кооперация. Мякотин делал доклад о владельческом имении в гетманщине 17 века. Проф(ессор) Коссинский, говоря о финансовых реформах советской власти, выразил опасение, что коммунисты при помощи ограбления населения могут устроить еще 2–3 денежные операции. Проф(ессор) Гронский доказал, что СССР не может считаться субъектом международного права. Изгоев, оставшийся в полном восторге, указал, что у русских ученых, участвовавших в съезде, появилась вдохновенная вера в Россию. Они работали 8 дней не покладая рук и показали всему миру, что вне родины они не потеряли время даром. Среди докладов было много поразительно нелепых и порой бессмысленных. Общее впечатление следующее: евразийцы были представлены очень слабо (Савицкий), зато очень популярны были славянофильские доклады, как выступления Вернадского, Шахматова, Тарановского. Наиболее конкретен был Ясинский, утверждающий, что в московской Руси не было ни сословия, ни деспотизма. Тарановский указал, что “русские, изгнанные с родины коммунистическим деспотизмом, увидали, что в Европе во многих странах с демократической формой властвования управление оказалось более деспотическим и гораздо хуже организованным, чем было в императорской России последнего полувека”»[21 - ЦА СВР РФ. Арх. № 37. Т. 1. Л. 391–394 об.]. Исходя из этого документа видно, что на съезде отчетливо прозвучали несколько концепций возможного развития России. Это концепция евразийства, выраженная в докладе профессора Савицкого, согласно которой Россия – особый историческо-географический мир, при этом мир славянский, отмеченный православием. Это взгляд на социализм как на социальную реформу, как на кооперацию, что подтверждается полемикой профессоров Билимовича, Струве и Лазарева. И, наконец, концепция славянофильства, выраженная в докладах Вернадского, Шахматова, Тарановского, Ясинского. У последнего привлекает внимание тезис о том, что в некоторых европейских демократических странах форма управления оказалась более деспотической, чем в императорской России. Если к этим концепциям добавить пришедшую от Устрялова и Ключникова идею «сменовеховства» как развитие НЭПа (новой экономической политики) в СССР, которое должно привести к перерождению советской власти, к возвращению капитализма и рождению национал-большевизма, то есть сотрудничества большевиков с национальной буржуазией во имя единой и неделимой России, – то предстает картина интеллектуальных и духовных исканий русской интеллигенции в пражской эмиграции. Прага немало поспособствовала взращиванию русской политической мысли, обращенной к коммунистической России. И Масарик, как президент, имевший свою стратегию по отношению к русской интеллектуальной эмиграции, оказался причастен к производству новых смыслов для великой славянской страны на востоке. В декабре 1935 года Масарик покинул президентский пост. Давали знать возраст и здоровье. Но в эти его последние президентские годы были установлены дипломатические отношения Чехословакии с Советским Союзом и заключен советско-чехословацкий договор о взаимопомощи. К этому подталкивали угрозы, исходившие от гитлеровской Германии. В этой ситуации Масарик держался своей философии противостояния пангерманской опасности, в том числе посредством славянской солидарности. Ее старый профессор усматривал в позиции Советского Союза. Национал- большевизм, хотя и не на буржуазной основе, как его видели «сменовеховцы», а на социалистических началах, – мог реально противостоять германскому нацизму. Умер Масарик 14 сентября 1937 года, за год до мюнхенского позора – соглашения с Гитлером, по которому немцам была отдана часть Чехословакии – Судетская область. Отдана при согласии Франции и Англии. Так их лидеры думали откупиться от Гитлера и принести мир в Европу. А намерение СССР помочь Чехословакии в соответствии с договором о взаимопомощи 1935 года не осуществилось, воспротивилась Франция: договор был составлен так, что СССР мог действовать лишь в случае, если действовать начнет Франция. Но никто тогда не хотел иметь в Европе славянскую солидарность. Непонимание идей Масарика о славянском щите обошлось Европе шестью годами кровавой войны. В 1921 году, когда вышел сборник «Смена вех», Масарик издает брошюру «О большевизме». В ней он жестко критикует большевиков за догматизацию марксизма. И не совсем обоснованно. Какой догматизм, когда Ленин вводит новую экономическую политику (НЭП) в стране большевиков, что порождает смуту в среде ортодоксальных марксистов? Трудно давалась диалектика даже таким мыслителям, как Масарик. Но тем не менее отдадим должное – он учился ей многие годы. Его поклон Гегелю: «Гегель, безусловно, есть величайший философ современности, высочайшая вершина нашего современного, односторонне теоретического образования»[22 - Zur russischen geschichts und religionsphilosophie. Praha, 1913; Т. 2. С. 19 (Этюды к русской философии, истории и религии»: М. А. Бакунин. Революционный анархизм. Т. 2. С. 19).]. Вот было политическое решение Масарика – установление дипломатических отношений с Советским Союзом и заключение с ним договора о взаимопомощи в то время, когда Европа трепетала перед Гитлером. Разве не диалектический профессорский взгляд открыл тогда окно возможностей для Чехословакии? Но однажды он напишет фразу: «Не убий! Эта заповедь имеет всеобщее значение – для каждого случая, при любых обстоятельствах. Она означает, что каждый сознательный человек должен по возможности беречь жизненную силу, как свою, так и ближнего»[23 - Zur russischen geschichts und religionsphilosophie. Praha, 1913; Т. 2. С. 558–559 (Этюды к русской философии, истории и религии: Демократия против теократии. Т. 2. С. 558–559).]. И не раз читая то, что написано им, на этой фразе спотыкаешься. Потому что известно – в марте 1918-го он встречался с Савинковым. А Савинков тогда занимался организацией мятежей и подготовкой убийства Ленина. И приходил к Масарику, чтобы тот помог деньгами. И тот склонил голову перед этой просьбой. И вот на исходе лет: «Не убий!» Может, для него та встреча с Савинковым была тем случаем, когда политик расходится с философом? Изворотливость политика взяла верх. Ведь почему-то именно изворотливость как черту ума и характера в первую очередь называл колчаковский генерал Сахаров, говоря о Масарике, – изворотливость и умение «делать самые грязные дела с благочестивым видом». Но тем не менее политик и философ в нем шли навстречу друг другу. И в этом движении он всегда был в заговоре то с политиком против философа, то с философом против политика. Когда они сходились и заговорщицкий покров исчезал, то появлялись идеи в духе славянской солидарности с Советским Союзом. Это как раз случай Масарика. 2. Контрреволюционная судьба профессора Мельгунова Четыре ареста в жизни профессора Когда большевики пришли к власти в октябре 1917 года, то организованное сопротивление первыми им оказали инициативные люди из интеллигентов. Потом уже от них кругами пошли волны сопротивления от бывших офицеров, церкви, от экспедиционных корпусов, посланных в Россию Францией, Англией, Соединенными Штатами и Японией, и, наконец, от белых армий. Манифесты, программы, концепции, планы и представляющие их различные силы: армии, партии, центры, союзы – все слилось в едином заговоре против установившегося в стране режима. Здесь были свои таланты и герои. Первым, не по статусу, а по изворотливости, я бы назвал Сергея Петровича Мельгунова, дворянина, потомка известного русского массона екатерининских времен, выпускника Московского университета, профессора истории, издателя и журналиста, общественного деятеля, правого либерала по убеждениям и народного социалиста по вывеске. В 1923 году в эмиграции он написал известный труд под названием «“Красный террор” в России», тему которого продолжил спустя почти пять десятилетий снедаемый честолюбием Александр Исаевич Солженицын, но уже под названием «Архипелаг ГУЛАГ». Карьера ученого не влекла Мельгунова. Более грела душу публицистика. Он было взялся за разработку темы о декабристах, но его научный руководитель профессор М. Любавский оценил представленное сочинение на «удовлетворительно», даже несмотря на присутствие в нем новых материалов, добытых Мельгуновым в архивах. Причиной, по которой профессор столь жестко обошелся с учеником, стала публицистичность работы в ущерб научности, выверенности и осмыслению фактов. Обиделся Мельгунов, чертыхался, иронизировал по поводу обвинений в ненаучности. Но на науке действительно поставил крест, сосредоточился на журналистике. В газете «Русские ведомости» состоялись его первые сочинительские опыты, сначала в отделе внутренней жизни, а потом в историческом. Вырабатывал там свой язык публициста. Получалось неплохо. Потом пошло сотрудничество с газетой «Народное дело», с журналами «Вестник воспитания», «Вестник права и нотариата». Писал про отношения церкви и государства, про свободу совести, веротерпимость и трудную жизнь крестьянства. Профессором стал позже, по совокупности работ и лекций, читанных перед разной публикой. Но исподволь точила мысль – открыть свой издательский дом. Скоро мысль приобрела очертания плана. И вот, наконец, в 1911 году он организует кооперативное издательское товарищество, регистрирует его под названием «Задруга». Среди акционеров и владельцев, ссудивших деньги на это предприятие, – писатели, ученые, учителя, общественные деятели, политики и журналисты. Его избирают председателем правления – редкий случай, когда он не отказался быть первым лицом. На новой должности с головой погрузился в издательские проекты – все больше общественно-политические и исторические. Ну вот, например, «Отечественная война 1812 года и русское общество», «Масонство в его прошлом и настоящем», «Крепостное право в России и реформа 19 февраля». В это же время Мельгунов замыслил журнал «Голос минувшего», а через пару месяцев новое издание уже встретилось с читателями, в основном из интеллигентской среды. Известность Мельгунова росла. И он делает шаг в политику. Выбор его – партия народных социалистов, энесов, потому что она продолжает дело народников и при этом отвергает террор как революционную тактику эсеров – социалистов-революционеров, предтеча которых те же народники. В восемнадцатом году один из членов «мельгуновской» партии будет стрелять в политических противников – большевиков. Но это через пять лет, когда революция сметет шелуху партийных манифестов. А пока казалось, что все вроде бы шло хорошо. Но на самом деле отношения с миром, с коллегами и соратниками у Мельгунова складывались непросто, он ершился, конфликтовал. «С Мельгуновым работать все равно что ежевику собирать: все пальцы исколешь и ничего не соберешь», – выразился как-то о нем Петр Струве, известный по тем временам философ и публицист с антибольшевистскими взглядами. Да, работать с ним действительно было сложно, не все выдерживали. Но неуемная, холерическая энергетика Мельгунова поглощала раздражение соратников. Взгляд его оставался твердым, глаза не замутнены, и он знал, что хочет в этой жизни. В таком настроении он встретил Первую мировую войну. Он скоро понял, насколько чужд ему агрессивный патриотизм, охвативший офицерство, интеллигенцию и средние слои. Но он не хотел и поражения армии. И тогда Мельгунов начинает разговор о долге литератора перед обществом. Много шума наделала его брошюра, вышедшая в 1916 году, «О современных литературных нравах», в которой он обвиняет русскую прессу в том, что продалась рынку и забыла об интересах общественного служения, то есть о своем высоком публицистическом предназначении. А публицистика – это и пропаганда, а пропаганда – средство борьбы, тот принцип, ради которого он пожертвовал наукой и которому теперь готов служить верой и правдой в борьбе с новой властью. В начале 1918 года Мельгунов по большей части и занимался публицистикой, редактировал журнал «Голос минувшего», руководил издательством, читал лекции и состоял в руководстве Трудовой народно-социалистической партии. Он все еще не мог прийти в себя после октябрьского переворота. Раз от разу задавал себе один и тот же вопрос: почему какая-то группка людей, именующих себя большевиками, захватила власть и никто при этом толком не сопротивлялся? Он не мог найти внятный ответ и от этого становился все более раздражительным и желчным. Обычно до обеда он просматривал рукописи, долго потом не мог успокоиться и нервно ходил по своему редакционному кабинету, погруженный в раздумья. Потом шел в библиотеку, смотрел последние газеты и журналы, настроение портилось еще больше. Ближе к вечеру сходились в издательство соратники по партии, и под чай начинались бесконечные разговоры: как, почему, кто и что сказал, чем еще удивили новые товарищи-господа? Жить становилось все хуже, все меньше было еды, а Петроград все больше пропитывался страхом. Но Мельгунов был из тех, у кого злость и раздражение скоро обращались в действие. Он не произносил интеллигентских фраз типа: «Господа, надо что-то делать!» Из его уст после всех этих тягостных раздумий прозвучала вполне определенные слова: «Господа, вот что надо делать!» И он в нескольких фразах очертил идею, которую успел обдумать и взвесить. Идея сводилась к тому, чтобы образовать некую надпартийную организацию, которая, как видно из показаний одного из участников подполья Н. Виноградского, имела бы цель «объединить существующие в Москве политические партии на почве общего понимания развертывающихся событий и выработки по поводу их единообразной точки зрения». К этим партиям относились правоэсеровская, народных социалистов и кадетская. Вновь образованная подпольная организация назвалась «Союз возрождения России» и справедливо считала себя контрреволюционной. В аналитической записке ВЧК тех лет задачи союза выглядели жестко и определенно: вооруженное свержение советской власти с последующим созывом Учредительного собрания, восстановление частной собственности, непризнание мирного Брестского договора с Германией, создание при содействии Антанты нового фронта для борьбы с немцами, создание новой русской армии[24 - Красная книга ВЧК. Т. 2. М., 1989. С. 343, 33.]. Учредительное заседание вновь рожденного союза провели на квартире Мельгунова. Были деятели от разных партий, все люди представительные: профессора, литераторы, публицисты. Случился интересный казус с избранием председателя союза. Предложили, конечно, Мельгунова. – Ну что вы, господа! Я слаб в организации, дела – не моя стихия. Вот пусть Венедикт Александрович! Он силен по этой части. Венедикт Александрович – это Мякотин, профессор-историк, публицист, один из членов руководящего совета «мельгуновской» трудовой народной партии. В этом весь Мельгунов. Он никогда не выставлял себя первым, официальным лицом в каком-либо деле. Быть производителем идей, концепций – да. Но в воплощении их – всегда на шаг сзади, чтобы, если случится провал, коса репрессий, прошелестев рядом, задела лишь первое лицо, которое впереди. Правда, с большевиками у него это не совсем получилось. «Возрожденцы» споро ладили связи с подпольным правым центром (кадетская, то есть пробуржуазная, организация, ориентированная на Германию), с подпольным кадетским же «Национальным центром» (ориентирующимся на страны Антанты), с эсеровской боевой организацией Бориса Савинкова «Союз защиты родины и свободы». Эсеровская – значит организация социалистов-революционеров, представляющая интересы крестьянства и использующая террор как средство борьбы. В этой системе подпольных организаций «Союз возрождения России» брал на себя роль политического координатора и стратега политической борьбы с советской властью. Так агент ли Мельгунов? А если агент, то чей? Большевистский в роли провокатора или еще чей-то? Нет, не провокатор он и не большевистский агент. Он, до революции принадлежащий к антимонархической оппозиции небольшевистского левого толка, после большевистской революции действительно превратился в агента по убеждению, политического агента, действующего в интересах определенной силы. Коммунистическая пропаганда называла таких – агентами мирового капитала. Во Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем, по простому ВЧК, определили его как агента Антанты, что ближе к истине. Причем добровольного, инициативного. Здесь я сделаю краткое отступление. Что такое Антанта, слово на слух страшноватое, вызывающее ассоциации с каким-то звероподобным существом? Придет Антанта, ударит Антанта, сделает Антанта… А это всего лишь русское производное от французского Entente – согласие. Начиная с 1907 года три страны – Франция, Великобритания и Россия – объединились против германской коалиции, так называемого Тройственного союза Германии, Австро-Венгрии и Италии. Тогда Европа раскололась на две конфликтующие силы, деятельно готовившиеся к войне за сферы влияния. Когда она разразилась в августе 1914 года – Первая мировая война, – эти две группировки вцепились друг в друга с бессмысленной ненавистью. Когда через три года в России случилась Октябрьская революция и она вышла из войны, а значит, из Антанты, Великобритания и Франция делали все, чтобы вернуть ее в окопы. Ведь без нее приходилось только собственной кровью останавливать германское наступление. Антанта без России почему-то считала, что кровь француза и англичанина дороже крови русского солдата. Кроме того, Антанта считала, что пример России заразителен, и, не дай бог, собственные солдаты откажутся воевать. Эту революцию в России надо было душить в зародыше. И поэтому уже в декабре 1917 года в Париже собрались представители правительств стран Антанты и приняли соответствующий меморандум и план вооруженной интервенции в России. Они особо не церемонились и разделили ее на сферы влияния, по крайней мере в итоговом соглашении: Англии достались Российский Север, Кавказ, Дон и Кубань; Франции – Украина, Крым и Бессарабия. В январе 1918 года этот план поддержали США и Япония. И дело было пошло. Уже в марте, под предлогом защиты Российского Севера от германского вторжения, не разрывая дипломатических отношений с большевиками, английские части высадились в Мурманске и к августу были в Архангельске. В апреле японский экспедиционный корпус высадился во Владивостоке, а в августе ступили на российскую землю солдаты американского корпуса, десантировавшись там же, во Владивостоке. А на рейде Одессы объявился французский флот. Тогда же англичане заняли Баку. Почти 300 тысяч штыков солдат Антанты заколыхались по окраинным землям России. А на Западе противоположная сила в лице немецкого солдата топтала землю Белоруссии, Украины, Дона, Крыма и Грузии. И в этой ситуации полыхнул мятеж 50-тысячного Чехословацкого корпуса. Его солдаты и офицеры, воевавшие в австро-венгерской армии, попали в русский плен во время войны. Большевики разрешили им эвакуироваться в Европу через Владивосток. Но эмиссары Антанты подбили чехословаков на восстание в России. Мятежные эшелоны корпуса растянулись от Пензы и Самары до Владивостока. С его поддержкой занялись крестьянские восстания по всей территории движения корпуса, и советская власть рухнула от Тихого океана до Волги. А в Центральной России жару поддал правоэсеровский «Союз защиты родины и свободы» во главе с Борисом Савинковым, организовавший восстания в Ярославле, Вятке, Тамбове. Везде, где начались восстания и мятежи, стреляли, вешали коммунистов и сочувствующих большевистской власти. Левые же эсеры, состоящие в одном правительстве с большевиками, подняли мятеж в Москве в июне того же 18-го, убив германского посла Мирбаха. «Чистые» провокаторы, хотели опять втянуть страну в войну с немцами. Вот такая обстановка сложилась в России в середине лета 1918 года. Но вернусь к Мельгунову, которого ВЧК считало агентом Антанты. – Чем докажете? – волнуются нынешние почитатели Мельгунова. А тем хотя бы, что «Союз возрождения» первым делом проложил дорогу в иностранные посольства и миссии в Москве и Петрограде, призывая их энергичнее заниматься организацией вторжения иностранных войск в Россию для удушения большевиков и обещая политическую поддержку всех антибольшевистских политических партий. – Выхода иного не было, – говорил сам Мельгунов[25 - Мельгунов С. П. Н. В. Чайковский в годы Гражданской войны. Париж, 1929. С. 52.]. Но это больше походило на идеологическую декларацию, выражающую мнение оппозиционной антибольшевистской элиты. А нужны были реальные действия. Вот тогда, не мешкая, сотворили под началом Мельгунова план организации подпольных офицерских объединений. Офицерские группы действия должны были помочь союзникам установить контроль над территорией, очистить ее от советской власти и начать формирование частей новой русской армии. Мякотин, он же глава «Союза», соратник Мельгунова, через пять лет по-профессорски педантично излагал суть творимого в своих воспоминаниях: «Согласно этому плану, предполагалось в определенный, заранее избранный момент перебросить все силы этих организаций в район, близкий к тому месту, где союзники могли бы высадить свои войска, и тогда поднять в этом районе восстание, провозгласить новую власть и начать набор армии, которая могла бы действовать совместно с союзниками»[26 - Журнал «На чужой стороне». Берлин – Прага. 1923. № 2. С.192.]. А что в это время делал Мельгунов? Работал не покладая рук и ума. Воспользуемся его признанием, сделанным уже в эмиграции, когда не висел над ним топор ВЧК: – В июне я принял близкое участие в организационной работе «Союза возрождения»… Его задача была переправлять силы главным образом на восток, где ожидали десант, и в связи с этим началась организационная работа и требовала расходов… Но «Союз возрождения» отправлял и на юг тех, которые желали уехать в Добровольческую армию (к Деникину. – Э.М.). Это была одна из главных функций военной комиссии – проконтролировать лицо, снабдить деньгами, добыть документы, дать связи. Контроль не только с точки зрения добросовестности, но и политической – с точки зрения ориентации – это была конспиративная работа[27 - Мельгунов С. П. Воспоминания и дневники. Париж, 1964. Вып. 2. Ч. 3. С. 20.]. Ну чистая «пятая колонна» в тылу, тычащая ножик большевичкам в спину. Сейчас определенно можно сказать, что группа интеллигентов, сочащихся ненавистью, в которой Мельгунов выступал как ведущий пассионарий либерального толка, закоперщик тайных акций, самозабвенно разжигала Гражданскую войну в России. И хотя в сентябре 1918 года Мельгунова наконец-то арестовали, в ЧК тогда и представления не имели о его истиной роли в той кровавой каше, в которую погружалась страна. Арестовали его после покушения на Ленина и раскрытия заговора послов Франции, Великобритании и США, пытавшихся осуществить военный переворот в советской столице. Английский посол Локарт, американский генконсул Пул и французский консул Гренар договорились о чрезвычайных мерах для уничтожения Ленина и его народных комиссаров. Здесь главное было склонить латышских стрелков к захвату Кремля, которые его охраняли. Этим занимался английский агент Сидней Рейли, искал подходы к латышам. Активность англичанина была замечена, и тогда чекисты «подставили» ему своих агентов из латышей. Игра кончилась, когда эсерка Фанни Каплан по поручению ЦК партии правых эсеров стреляла в Ленина. Днем раньше в Петрограде член «мельгуновской» партии народных социалистов Леонид Каннегиссер застрелил председателя петроградской ЧК Моисея Урицкого. Начались повальные обыски и аресты. Сидней Рейли сбежал, французы Гренар и Вертамон укрылись в норвежском посольстве. Но Локарта взяли. Допросив, отпустили в обмен на освобождение советского посла в Лондоне Чичерина. Чекисты, проводившие аресты в зданиях посольств и миссий в Москве и Петрограде, изъяли массу документов. Из некоторых стало понятно, что дипломаты имели контакты с политическими деятелями из «Союза возрождения», из других политических партий, где первой выступала партия правых эсеров. А месяцем раньше, когда часть дипкорпуса, сидевшего в Вологде, подалась в Архангельск, после занятия его англичанами, чекисты в оставленных помещениях провели обыски. И тоже нашли документы о связях партии эсеров, группы Савинкова и деятелей из «Союза возрождения» с иностранными дипломатами. Вот тогда-то и был арестован Мельгунов с сотоварищами, чей «Союз» мелькал в захваченных документах. Над неопытностью чекистов того времени можно смеяться. Оказывается, арестованный Мельгунов умудрился связаться с соратниками на воле. – В то же утро все, меня компрометирующее, было вывезено, – говорил он позже, имея в виду документы в помещении «Союза» и в издательстве «Задруга»[28 - Там же. С. 27.]. А ведь речь шла ни много ни мало о документах «Союза возрождения», связанных с подпольными делами. С удовлетворением констатировал: – У следствия не имеется никаких данных о существовавшем уже тогда «Союзе возрождения» в России, в котором я принимал участие[29 - Там же. С. 34.]. А когда его допрашивали у Дзержинского, Мельгунов сумел стащить со стола документ о деятельности «Союза»: – Я его тут же очень ловко спровадил в свой карман[30 - Там же. С. 37.]. А так как участие Мельгунова в заговоре послов чекисты не могли доказать, его выпустили. Правда, за него ходатайствовали известные большевики – Луначарский, Рязанов, Бонч-Бруевич и поручился сам Дзержинский. Ходатайствовали за известного историка, профессора, социалиста. Ну кто мог представить: интеллектуал – и какая-то связь с заговорщиками и террористами?! Но радость освобождения оказалась недолгой. Вскоре его вновь арестовали. На сей раз по подозрению в связях с правоэсеровской боевой организацией Савинкова. Его «Союз возрождения» поддерживал с ней рабочие контакты. Но Мельгунов опять вывернулся. В ВЧК не могли документально доказать его контакты с боевиками. Конспирацию он выстраивал виртуозно: – Я всегда хранил у себя всю нужную переписку, хранил в 3-й комнате, не без основания думая, что дойдя до 3-й комнаты, обыскивающие устанут, потонут в груде бумаг[31 - Красная книга ВЧК. Т. 2. С. 291.]. Так оно и вышло. Чекисты действительно утонули в груде «профессорских» бумаг. Сыскного опыта еще не наработали, брали интуицией и силой. Потом уже Владимир Федорович Джунковский, бывший жандармский генерал, помог ЧК составить инструкцию по обыскам: идти с двух концов квартиры, навстречу друг другу, просматривая шкафы, полки, каждую книгу, изымая рукописи, блокноты, записные книжки. Но то потом, а в этот раз чекисты не добыли доказательств. И вновь Мельгунова отпустили по ходатайству известных большевистских деятелей. И, наконец, его взяли в третий раз. Это уже после того, как в апреле 1919 года начал действовать рожденный по его проекту подпольный «Тактический центр» со своей военной организацией, вставший над «Союзом возрождения России», «Национальным центром» и монархическим «Советом общественных деятелей». Вот такую подпольную сеть он придумал со своими интеллигентными единомышленниками, по большей части профессорами: Н. Щепкиным, О. Герасимовым, С. Трубецким, другим Н. Щепкиным, Д. Щепкиным, С. Леонтьевым, А. Бородулиным. Главная цель, ради которой создавался этот «Тактический центр», была в том, чтобы при подходе армий Деникина к Москве поднять мятеж контрреволюционных сил в столице и захватить Кремль, где работало советское правительство во главе с Лениным. Проект не удался. Деникина отбросили от Москвы, заговорщиков взяли. Мельгунов сначала было ускользнул. Фирменный стиль! В деревню подался. Отсидевшись в деревенской глуши под Москвой, вновь появился в столице. Это было в феврале 1920 года. Спустя несколько дней его арестовали. В следственном деле есть дневниковые записи Мельгунова, относящиеся к этому случаю. Любопытно их читать, особенно там, где он описывает тюремные порядки и чекистов, с которыми имел дело. В этот раз арестом занимался особоуполномоченный ВЧК Яков Саулович Агранов. О нем речь в других главах. Но вот каким он показался профессору. «А[гранов] делал мимолетный допросик. Это неинтересно. Отмечу лишь две незначительных, но характерных черты. На моем письменном столе лежали некоторые выписки из “Известий”, характеризующие точки зрения, высказывания деятелей террора публично. “Это интересно. Кому Вы посылаете эти выписки? Хорошо подобрано, хотя и тенденциозно. Это я должен взять”. Я пробовал разъяснить, что таких выписок у меня тысячи и это вовсе не означает, что я их куда-то посылаю. Делаю для своей работы… Наконец я вместе с А[грановым] на автомобиле приехал на Лубянку, 2. “До завтра”, – говорит неизменно любезный А[гранов] и жмет руку. Это “завтра” в смысле допроса произошло через 17 дней»[32 - ЦА ФСБ. Р-17175. Приложение. Л. 24. Рукопись.]. На следствии Мельгунов, как всегда, отрицал все, топил следователей в вязи слов. Вот образцы: «Я не считаю себя председателем московской группы “Союза возрождения”, но допускаю, что при моей импульсивности меня могли считать руководителем этой группы»[33 - Там же. С. 372.]. «О деятельности петроградской группы я имел весьма слабое представление и считал ее еще более аморфной и неопределенной, чем наша. Нам казалось, что вся ее работа сводилась к собиранию крайне неопределенной информации и к поддержке связей с инакомыслящими»[34 - Там же. С. 372.]. «Я полагал вместе с тем, что моя политическая роль в Москве не носила такого характера, при котором мне можно было поставить в вину участие непосредственное в каком-либо заговоре, а тем более в активном вооруженном выступлении против советской власти, в чем только я обязался подпиской не принимать участие… P. S. Что касается проекта “о частной собственности”, будто бы написанного моей рукой, то он во всяком случае мне не принадлежит. Если он написан моей рукой, в чем, впрочем, сильно сомневаюсь, то переписан с чего-либо… Может быть, это один из проектов, напечатанных в одесских газетах»[35 - Там же. С. 297–298.]. «Наша военная организация стояла вне политических группировок. О данной военной организации мы ничего не знаем: ни ее состава, ни принципов построения, ни, в сущности, ближайших ее целей. При таких условиях не может быть речи о какой-либо санкции. С моей личной уже точки зрения, подобное выступление приходилось бы квалифицировать как общественное преступление. Оно, обреченное на неудачу, повлекло бы за собой массу невинных, а главным образом, совсем ненужных жертв. Я указывал на вредные последствия выступлений, подобных савинковскому в Ярославле. Это лишь способствует укреплению Советской власти на почве неизбежного усиления общественного разочарования. Единственное, что я мог рекомендовать, это роспуск военной организации, а лицам, которые считают необходимым бороться вооруженным путем, эвакуироваться из пределов Советской России»[36 - Там же. С. 296–297.]. Из следственного дела видно, что Мельгунова смогли обвинить только на основании показаний его сообщников, прежде всего Котляревского, Виноградского, Кольцова, Щепкина, Леонтьева, Ступина, Игнатьева, Воскресенского. Из всех 28 арестованных по делу «Тактического центра» революционный трибунал приговорил к высшей мере наказанния только Мельгунова, Щепкина, Трубецкого и Леонтьева, как лиц, совершивших наиболее тяжкие преступления. Но эта мера была тут же заменена десятью годами тюрьмы. А уже в феврале 1921 года Мельгунов был освобожден. Теперь за него ходатайствовали Академия наук, писатель Владимир Короленко, известные революционеры Петр Кропоткин и Вера Фигнер. Пробыл он в заключении с момента ареста около полугода. Это при тех большевистских порядках. В тюрьме он не бедствовал. Передачи с воли были хорошие. Сам пишет об этом в дневнике. Со своим сокамерником, тоже проходившим по делу «Тактического центра», Осипом Петровичем Герасимовым, у которого плоховато было с деньгами, Мельгунов «делился… кофе, маслом, сахаром, простоквашей и молоком»[37 - ЦА ФСБ. Р-17175. Приложение. Л. 25–26. Рукопись.]. Неплохой ассортимент на фоне того стесненного положения с продовольствием в Петрограде того времени. Но у кого были деньги, тот не испытывал затруднений с едой. И очень волновала Мельгунова проблема отхожего места в коммунистической тюрьме. Прямо-таки за живое взяла, в дневнике проходит отдельной темой. И мысль итоговая пробивается отчетливо: право на хорошее туалетное дело – часть борьбы за достоинство интеллигента. Занудные размышления его на сей счет весьма познавательны, особенно для людей не сидевших. А занудство – еще и свойство натуры. «Неужели коммунистическая тюрьма не должна подумать об интересах тех, которые в нее попадают даже из числа так называемых контрреволюционеров? Каких мучений стоит одно только хождение в уборную… И тому, кто не сидел во “внутренней тюрьме” Особого Отдела, трудно будет представить себе, что вопрос об уборной иногда может явиться своего рода мучительством. По правилам выход в уборную не ограничивается определенным числом раз в день. Надо слегка постучать, и вас как бы должны выпускать. Но правила здесь неизбежно входят в коллизию с бытовыми фактами тюремного обихода. Все зависит от состава смены дежурных, качества которых, конечно, разнообразны. И не раз приходилось слышать из своей камеры отказ выпустить или грубый окрик – все зависит, повторяю, от персональных качеств непосредственных тюремщиков. К счастью, большинство может быть отнесено к категории хороших. Естественно, что раз в камере несколько человек, заключенные избегают пользоваться для большой надобности парашами. Ведь параша без воды с дезинфекцией, в крайне редких случаях (при мне за четыре с половиной месяца) только два раза в таких случаях, было бы прямо невыносимо в небольшой комнате, где находится три или четыре человека. И особенно при отсутствии хорошей вентиляции: в замазанных окнах форточки открываются только чуть-чуть, т. е. делают щелку (лишь летом раскрывают их во всю полноту). А как быть тем, в чьих камерах нет параш? В моей обычной камере ее не было почти четыре месяца. Первые две недели мне приходилось по настоящему страдать и вероятно получить тяжелую болезнь, если бы не переведенный в другую камеру я не увидел, что люди пользуются бутылками – метод, им рекомендованный сидевшим Бердяевым. Любопытно, что это были люди, впервые сидевшие в тюрьме. А мне, сидевшему много раз, как-то это не приходило в голову. На всякого мудреца довольно простоты. Но это показывает, что прежний тюремный опыт не помогал в данном случае, опыт сказывался в том, что я пришел и с чайником и с кружкой, а они без того и другого, что в тюрьме тяжело. Получали казенную кружку и, следовательно, должны ограничиваться тем количеством кипятка, которое вмещается в эту кружку»[38 - Там же. С. 28–29.]. И наконец, четвертый раз Мельгунова арестовали в связи с процессом правых эсеров 3 июня 1922 года по обвинению «в сношениях с подпольными работниками – членами партии социалистов-революционеров». Уже через два месяца его освободили. На сей раз улик было действительно недостаточно. Надоело ему все это, и он написал прошение об отъезде. Туда, на Запад, определенно в Париж. А в советской России как раз пришло время, когда начали готовить списки на высылку из страны «нежелательных элементов», к коим причислили и Мельгунова. Его вызвали к Менжинскому, заместителю председателя ВЧК. Менжинский объявил профессору, что ему разрешен выезд за границу при условии невозвращения на родину и отказе от борьбы с советской властью. Помолчав, добавил, что решение по Мельгунову было не единогласным, некоторые руководители ВЧК выступили против его отъезда. Правда, не сказал, что главным возражающим был Яков Саулович Агранов, который и стоял за всеми тремя арестами Мельгунова. К третьему аресту Мельгунова Агранов, тогда особоуполномоченный при Президиуме ВЧК, уже приобрел некий следственный опыт по делам такой категории противников режима, как интеллигенция. В своем довольно-таки дельном заключении о деятельности контрреволюционных организаций в 1918–1919 годах он выделяет роль профессора: «Что касается Мельгунова, то он, по его собственным словам, состоял идейным руководителем СВ (“Союза возрождения России”. – Э.М.) в Москве <…> непримиримый враг советского строя, чающий и сейчас скорого его падения (собственное его показание), человек чрезвычайно активный и деспотически настроенный, он не ограничивает своей контрреволюционной деятельности СВ, а делегируется им в Тактический центр и берет на себя лично в качестве главы кооперативного издательства “Задруга” целый ряд ответственных заданий»[39 - Красная книга ВЧК. Т. 2. С. 37.]. А ведь не откажешь в проницательности чекисту Агранову – весьма точная характеристика Мельгунова. Особенно эта: «человек чрезвычайно активный и деспотически настроенный». Вспоминается беспощадный чеховский приговор интеллигентскому сословию: «Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр»[40 - Чехов А. П.]. Если бунинский интеллигент, имеющий такое же право на существование, как и чеховский, – милый, понимающий, страдающий от неразделенной любви, понимающий толк в хорошей, сытой жизни, обожающий начинать застолье с цветных водок под балык, продолжать его хересом под солянку, красным вином под рябчиков, ликером под кофе и заканчивать плясками с цыганами и питием белой водки с красной головкой под блины с икрой, – то чеховский интеллигент, тот же страдающий от любви Гуров, не всегда понимаемый публикой персонаж, вдруг осознает лживость и иллюзорность этого мира. То деликатный Гуров, мудро вглядывающийся в мир. А доктор Астров из чеховской пьесы «Дядя Ваня», беспощадно препарирующий социальную и психологическую сущность той российской интеллигенции, к которой относился и Мельгунов, и которая потом взялась за создание подпольных заговорщицких организаций, более откровенен: «А те, которые поумнее и покрупнее, истеричны, заедены анализом, рефлексом… ноют, ненавистничают, болезненно клевещут…» Как же это созвучно чекистскому определению: «человек чрезвычайно активный и деспотически настроенный». В той же чеховской пьесе такая характеристика по-своему персонифицирована в профессоре Серебрякове, откровенность которого – «я хочу жить, я люблю успех, люблю известность, шум», – органично переходит в пафос: «Надо, господа, дело делать, надо дело делать!» Сошлись они, исторические и литературные персонажи, профессор Серебряков, доктор Астров и реальный заговорщик профессор Мельгунов. Сошлись не в следственном деле, конечно, а на историческом и литературном поле социального противостояния. Ну, представим, с одной стороны, компания Серебрякова с Мельгуновым и сообщниками, с другой – компания Астрова, в которой интеллигенты иного ряда, например: Кржижановский, Тимирязев, Жуковский, Павлов, Брюсов, Блок, Маяковский. Интересное противостояние получается. А в ВЧК свои интеллигенты – Менжинский, Кедров, Артузов. Тоже в какой-то мере из компании Астрова. К ним-то разве нельзя обратить все те же слова Антона Павловича: «Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр»?[41 - См.: Чехов А. П. Собрание сочинений. В 15 т. Т. 15: Избранные письма. 1892–1904. М., 2010. С. 169 (Слова Чехова об интеллигенции из письма И. И. Орлову, земскому врачу, знакомому Чехова по Мелихову).] Что же вынес Агранов для себя из дела Мельгунова, кроме понимания характера российской интеллигенции: деспотичного, истеричного и лицемерного? Уяснил он, пожалуй, то, насколько хорошо интеллигенция может плести подпольную сеть и организовывать заговоры, и при этом мастерски уходить от обвинений. Это, пожалуй, родовое пятно российской интеллигенции определенного толка. Вооруженный этим открытием Агранов вел впоследствии дела, в которых главными обвиняемыми были интеллигенты – настоящие, как доктор Астров, и фальшивые, как профессор Серебряков. И неплохо получалось. В ВЧК он занимался делами, принципиальными для власти: дело «Национального центра», дело «Тактического центра», дело «Петроградской боевой организации». Уже тогда его положение и секретаря Совнаркома, и уполномоченного ЧК заставляло подходить к расследуемым делам не столько полицейски, сколько политически. Заговорщик – историк – публицист Наступило время нэпа, время экономической свободы. И тем больше общество пропитывалось идеологической жесткостью, политической однолинейностыо. Ленин будто следовал указанию Столыпина: либеральные реформы нельзя проводить в России без ужесточения режима. Уже не было продразверстки, уже вовсю разворачивались частные заводы и пекарни, совместные с американцами концессии, но уже был пароход, на котором отправляли за границу видных философов, историков и вообще мыслящих, творческих людей; уже вовсю был заполнен инакомыслящими и инакодействующими интеллигентами лагерь на Соловецких островах. С пронзительной ясностью большевистское правительство понимало: чем больше экономической свободы, тем жестче политический и идеологический контроль за бывшими членами оппозиционных партий, за творческой интеллигенцией, а за обществоведами-историками, философами, экономистами – особо. Это партийное понимание ситуации безоговорочно разделял и Агранов. Дело Мельгунова он помнил очень хорошо. Да и сам Мельгунов не позволял о себе забывать. После отъезда из России с разрешения ОГПУ, преемника ВЧК, он обосновался в Берлине и включился в новую борьбу с Советами, теперь уже не в качестве агента, а историка-публициста. Впрочем, где грань? Его главный труд «Красный террор» весомо продолжил традиции обличительной пропагандистской литературы в начале двадцатого века. Но за это сочинение его на сей раз лишили российского гражданства. Как говорил Мельгунов, эта книга о большевистском терроре, пролившем море крови, о системе насилия и эксцессах в Гражданскую войну. Он написал ее за полгода, сжигаемый ненавистью к большевикам. Откуда факты, материалы, источники? Их было три вида. То, что привез с собой, уезжая из Москвы, – вырезки из советских газет, выписки, личные впечатления; то, чем мог воспользоваться на Западе, в основном эмигрантская пресса, литература, письма и впечатления бежавших из России, и наконец, материалы особой комиссии по расследованию деяний большевиков, образованной в декабре 1918 года при правительстве генерала Деникина. Эти материалы вывезли из России в марте 1920 года под крылом отступавшей белой армии. Понимая всю шаткость используемых источников (не забылись уроки профессора Любавского), Мельгунов вынужденно заметил во введении к книге: «Оглядывая всю совокупность материала, легшего в основу моей работы, я должен, быть может, еще раз подчеркнуть, что в наши дни он не может быть подвергнут строгому критическому анализу – нет данных, нет возможности проверить во всем его достоверность». Ограниченность и сомнительная правдивость источников, приводимых без критической оценки, отход от первоначального плана книги, который предусматривал характеристики как «красного», так и «белого» террора, но в итоге свелся автором только к «красному», на «белый» рука не поднялась, а водившая пером ненависть к красным лишала в значительной мере объективного взгляда на проблему террора в Гражданской войне – все это способствовало появлению книги откровенно пристрастной, откровенно пропагандистской. Профессор здесь окончательно пал в ноги пропагандисту, поступившемуся «честью русского интеллигента-социалиста». Профессор-мудрец оказался побежденным профессором-жрецом. По стопам Мельгунова, спустя несколько десятилетий, пошел Александр Исаевич Солженицын, написавший трехтомный «Архипелаг ГУЛАГ». Последователь он был не только в теме террора, но и в методологии написания – в основе все те же впечатления, рассказы, легенды. И Солженицын тоже оговаривается в предисловии к своему сочинению: «Я не дерзну писать историю Архипелага: мне не довелось читать документов. …Все прямые документы уничтожены или так тайно хранятся, что к ним проникнуть нельзя. …Большинство свидетелей убито и умерло. Итак, писать обыкновенное научное исследование, опирающееся на документы, на цифры, на статистику, не только невозможно мне сегодня… но боюсь, что и никогда никому»[42 - Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ. М., 1989, Т. 1. С. 9.]. В итоге «Архипелаг» вырос в хороший публицистический, пропагандистско-обличительный труд, который нанес мощнейший удар по советскому строю, коммунистической идеологии. Но уж если посмотреть в глубь времен, то ни Мельгунов, ни Солженицын не первооткрыватели в этом жанре. Здесь приоритет за Вильгельмом Штибером, начальником прусской политической полиции, гонителем Маркса и организатором процесса над Союзом коммунистов в 1852 году. Именно он, можно считать, положил начало подобной литературе, сочинив на пару со своим сослуживцем фундаментальный труд в двух частях под названием «Коммунистические заговоры девятнадцатого столетия». Вон аж откуда берет начало пропагандистская боевая книга – пособие для пропагандистов и радикалов-антикоммунистов. Она тогда чувствительно задела Маркса и Энгельса, которые назвали ее стряпней «двух подлейших полицейских негодяев нашего столетия»[43 - Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 214.]. Что касается мельгуновского «Красного террора», то, как радикальная пропагандистская книжка, он расколол русскую эмиграцию. Одни ее представители безусловно укрепились под влиянием этого сочинения в еще большей ненависти к советской России, другие засомневались и нашли опору в идеях «сменовеховства», с которыми выступила группа деятелей белой эмиграции, среди которых самые громкие имена – Устрялов и Ключников. Оба – тоже профессорского рода. Главная идея у них была в том, что большевики – это собиратели Российского государства, империи Российской, а их террор – необходимая сторона державности, патриотизма. Но Мельгунов, убежденный государственник, не внял концепции «сменовеховцев». Объяснений он не представил. Но и без них ясно: его вела другая идея – фанатичная ненависть к режиму, лишившему его значимой роли в революции, наступившего на его бешеное тщеславие, а отсюда святая убежденность в необходимости уничтожения этого режима в священной войне с большевиками. Вот почему там, на Западе, он не ограничился написанием только пропагандистски обличительной книжки. Священным делом для него стало разоблачение деятельности ОГПУ против белой эмиграции, и прежде всего того, что было связано с операцией «Трест». Этот чекистский проект подразумевал существование монархической псевдоорганизации Центральной России, сумевшей в течение шести лет нейтрализовать усилия белогвардейских и монархических зарубежных центров в борьбе с Советами. Не жалея слов и выражений, Мельгунов клеймил ОГПУ за его провокаторскую роль в деле «Треста». Ярая античекистская кампания, учиненная им, подвигла его же на создание еженедельника «Борьба за Россию». Вокруг него сплотились самые яркие ненавистники большевистского режима. Но столь же зло против Мельгунова выступила определенная часть русских эмигрантов, предводительствуемая Павлом Милюковым, бывшим министром Временного правительства России, организатором партии кадетов. Основной упрек Мельгунову, как издателю этого журнала, сводился к тому, что он «законсервировался» в настроениях 1919 года, когда в Москве ждали Деникина. Но в 1927 году в России иная ситуация, требующая переоценки ценностей. Мельгунов этот упрек решительно игнорировал, попросту посылал подальше всех, кто его высказывал. Он уже сориентировался на сотрудничество с боевыми офицерскими группами, засылаемыми генералом Кутеповым в Советский Союз для террора. Еженедельник «Борьба за Россию» теперь поддерживал не только моральный дух самих террористов, но и становился пропагандистским антисоветским изданием для распространения на советской территории. Но надежды не оправдались. Вторым «Колоколом» или марксистской «Искрой» он не стал. Идеи, проповедуемые на его страницах, не воспринимали ни русские эмигранты, ни бывшие офицеры, ни советские граждане. А после похищения советскими агентами в Париже белых генералов Кутепова и Миллера, которые руководили Русским общевоинским союзом, Мельгунов, как борец с большевизмом, уже не оправился до конца дней своих. Большинство соратников оставило его. Кто хочет иметь дело с деятелем, превратившимся в крайнего неврастеника. Его не спасала уже выдыхающаяся энергетика. К тому времени относятся слова известного политэмигранта Григория Алексинского о Мельгунове: «Какой же он историк, он истерик». Он жил как одинокий волк, расходясь с большинством русской эмиграции. И по поводу победы Советского Союза над гитлеровской Германией, воодушевившей заграничных русских, Мельгунов, в оценке ее оставшийся в одиночестве, сказал, как отрезал: «Общественная честь должна быть дороже возможного одиночества». Общественная честь – это все та же ненависть к большевистской России. Только в одном корил себя Мельгунов. Разоблачая «Трест» после его крушения, он не мог простить себе увлеченность Александром Александровичем Якушевым, бывшим царским сановником, оказавшимся агентом ОГПУ, блестяще сыгравшим роль главы псевдомонархической организации в этой чекистской операции. 3. Интеллектуальные герои подпольных сходок Петроградская организация «Национального центра»: профессор Завадский и другие В России наступивший 1919 год был вторым годом Гражданской войны. Сибирь жила под контролем адмирала Колчака, объявившего себя «верховным правителем России». С северо-запада готовились наступать на большевистский Петроград дивизии генерала Юденича. Его поддерживали финны, намереваясь тоже поучаствовать во взятии города. На севере колчаковские армии должны были сомкнуться с интервенционистскими частями англичан, высаживающихся в Архангельске. А на юге конные корпуса армии генерала Деникина, прорвав большевистский фронт, рвались к Харькову, Курску, Орлу, Туле – впереди была Москва. И Колчак, и Юденич, и Деникин надеялись, что в какой-то момент им начнут помогать верные люди в тылу у красных. Ожидания генералов не были напрасными. Двадцать девятого мая Ленин шлет телеграмму в Петроград уполномоченному Реввоенсовета Сталину[44 - Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 371.]: «Вся обстановка белогвардейского наступления на Петроград заставляет предполагать наличность в нашем тылу, а может быть и на самом фронте, организованного предательства. Только этим можно объяснить нападение со сравнительно незначительными силами, стремительное продвижение вперед, а также неоднократные взрывы мостов на идущих в Петроград магистралях. Похоже на то, что враг имеет полную уверенность в отсутствии у нас сколько-нибудь организованной военной силы для сопротивления и, кроме того, рассчитывает на помощь с тыла (пожар артиллерийского склада в Ново-Сокольниках, взрывы мостов, сегодняшние известия о бунте на Оредеже). Просьба обратить усиленное внимание на эти обстоятельства, принять экстренные меры для раскрытия заговоров». В эти же дни в одной из питерских квартир, что на Выборгской стороне, шло заседание петроградского отделения «Национального центра», организации всероссийской и конспиративной, достаточно сильной, располагающей средствами от Колчака и иностранных союзников. Глава отделения инженер Вильгельм Иванович Штейнингер, он же владелец фирмы «Фос и Штейнингер», он же член партии кадетов, говорил о планируемом восстании в Петрограде накануне взятия его частями Юденича – захват телефонной станции, телеграфа, питерских вокзалов, взрывы зданий, где обосновалась большевистская власть, арест и расстрел коммунистических вождей города. Участниками заседания, что слушали речь Штейнингера и принимали ее как план действий, были: профессор Быков из Технологического института, профессор Завадский из Института путей сообщения (читал курс о проектировании мостов, а теперь, согласно плану, должен был советовать, как эти мосты лучше взорвать), здесь же профессор из Политехнического института, двое инженеров, один с Балтийского, другой с Путиловского заводов, известная деятельница кадетской партии, генерал из царских, но теперь служивший новой власти, и двое полковников. На последних ложилась организация офицерских отрядов – ударной силы восстания. Но осуществить задуманное не получилось. Связников, посланных с сообщением в штаб генерала Юденича, заметили и арестовали на окраине Петрограда. После этого петроградская ВЧК добралась и до самой организации. На допросе Штейнингер заявил: «Национальный центр ставил себе следующие задачи: фактическое свержение власти большевиков и признание неизбежности личной диктатуры в переходный период во всероссийском масштабе с последующим созывом Учредительного собрания. Личную диктатуру признаем в духе Колчака. Экономическая платформа – восстановление частной собственности с уничтожением помещичьего землевладения за выкуп». Именно на таких формулировках настаивала профессорская группа питерского отделения «Национального центра». Профессора и написали эту политическую декларацию, особо не переживая, как ее воспримут военные, штаб Юденича, его советники из союзнических миссий, сидящие в эстонском Ревеле. При штабе Юденича уже было «политическое совещание», которое тоже ваяло программу политического переустройства России и где громче всех шумел профессор Кузьмин-Каратаев. Все его монологи заканчивались одним: «Вешать и расстреливать!» – Оно-то так, конечно, когда войска войдут в Петроград, но не по-профессорски как-то, – говорил Юденич. – Хорошо кричать под защитой моих штыков. А вот эти, что сейчас сидят в Петрограде, действительно дельную политику предлагают. Может действительно, господа, профессорский ум в подполье работает лучше? Профессор Завадский – ведущее перо в написании декларации. Хотя и не гуманитарий, и не юрист. Он был путейский профессор. И сочиняя политическую декларацию, где ведущий пункт – свержение власти большевиков, он одновременно по заданию большевиков разрабатывал проект строительства железной дороги к северо-западу от Петрограда. Но творческое вдохновение в созидании проекта новой дороги так и не смогло перебороть злость оттого, что отобрали автомобиль, приобретенный на заработанное, что неизвестна судьба капитала в Русско-Азиатском банке, что превратились в пустые бумажки акции промышленных компаний, в которые вкладывался не один год, что теперь он не пайщик прибыльных предприятий. Да и где они теперь, эти прибыльные предприятия? Революция отняла все, квартира, правда, пока осталась за ним. Надолго ли? И вообще, рухнула та жизнь, где он был величиной, и не только на кафедре, в аудитории, в инженерных бюро, но и в питерском свете, который предполагал связи в деловых и чиновничьих кругах, регулярные встречи и застолья с нужными людьми, выходы в театр, посещение скачек, ужины в «Аквариуме» и обеды у Кюба. Счет к советской власти рос. И этим счетом становилась и декларация политического переустройства, черновой вариант которой он писал на холодную голову. Поэтому в тексте ее и «свержение власти большевиков», и «восстановление института частной собственности», и «переходный период», и диктатура в переходный период, и «учредительное собрание», и прогрессивная мысль – «уничтожение помещичьего землевладения». Он не называет фамилию диктатора, лишь отмечает – «в духе Колчака». И здесь его поддерживают не только профессора, но и военные. Вероятно, кандидатура генерала Юденича на роль диктатора вызывала сомнение. В мировую войну на Кавказском фронте он бил турок, союзников немцев, штурмовал Эрзерум. Но «железной рукой» для диктаторского правления в России Николай Николаевич Юденич не обладал. Профессорам более импонировал адмирал Колчак: умен, не чурается науки, тверд до жестокости. Московская организация «Национального центра»: профессора Котляревский, Кольцов и другие Следствие по делу петроградского отделения «Национального центра» (НЦ) установило «наличность подобной же организации в Москве»[45 - Красная книга ВЧК. Т. 2. М.: Политиздат, 1989. С. 11.]. Но разоблачение московской организации началось после такого же случая, как в деле питерской, – были взяты связные офицеры. Только из Петрограда офицер спешил с депешей в штаб Юденича, а связник, направлявшийся в Москву, вез деньги от Колчака, и немалые по тем временам – 985 820 рублей[46 - Там же. С. 7.]. Политическая программа московской организации была скоординирована с питерской и содержала примерно те же тезисы: диктатура военного авторитета, созыв Учредительного собрания, наделение крестьян землей. Лозунги восстания в Москве при подходе армий Деникина: «Долой Гражданскую войну!», «Долой коммунистов!», «Свободная торговля и частная собственность». Глава московской организации, видный деятель партии конституционных демократов (кадетов) Николай Николаевич Щепкин, на допросе в ВЧК признал, что его организация собирала военные сведения о Красной армии и пересылала их в штаб Деникина и одновременно готовила восстание в Москве, имея для этого военную организацию[47 - Там же. С. 12–13.]. Как показал на допросах в ВЧК другой член организации, бывший чиновник для особых поручений Временного правительства Н. Н. Виноградский, кроме связи с военной организацией, «кроме собраний для общих политических суждений НЦ завел проскрипционный список коммунистов по карточной системе (около 10 000 карточек, на которые заносились служебные перемещения и устанавливались псевдонимы)». «Эту работу, стоившую 10 000 рублей в месяц, вели три лица по газетам и агентурным путем, работа эта потом была запущена и осенью (1919 года. – Э.М.) прекращена»[48 - Там же. С. 340.]. Конечно, ведение карточек на определенные персоны – это из арсенала спецслужб или исследователей-историков, и такие были в этой организации. Но стоит обратить внимание на другое – Виноградский как-то пренебрежительно говорит о том, что в организации проводились «собрания для общих политических суждений». А ведь, по сути, в ходе этих политических суждений вырабатывалась политико-экономическая программа для России, что было главной задачей «Национального центра». Стоит посмотреть на состав московского национального центра. Из 16 человек его членов, четверо – это профессора университетов и институтов, пятеро – бывшие общественно-политические деятели царской России и России времен Временного правительства. То есть более половины – это «интеллектуальные» люди, предназначение которых состояло в том, чтобы осмыслить ситуацию в стране и выработать программу государственного устройства России после падения советской власти – власти коммунистов. Выработке этой программы и способствовали эти «собрания для общих политических суждений». Эти собрания проходили регулярно, два раза в месяц. Место для собраний обеспечивал профессор Николай Константинович Кольцов. Это был либо его кабинет в Научном институте, где он заведовал отделом экспериментальной биологии, либо его квартира. По большей части собирались в институте. Щепкин, ловкий заговорщик, показал на допросах в ВЧК, что единолично держал связь с офицерами из военной организации центра – получал от них данные о советских частях, которые потом отправлял с курьерами в штаб Деникина, координировал планы. Все сам. Другие члены организации, профессора, общественные и партийные деятели не догадывались, не знали об этой тайной деятельности их руководителя. И действовал Щепкин так, по его словам, потому что считал эту публику неспособной к конспиративной деятельности. Но из показаний другого члена организации, бывшего чиновника для особых поручений Временного правительства Н. Н. Виноградского, следует иная картина. Во-первых, после ареста Щепкина Трубецкой (член организации) шифровал донесения, «отправляемые белогвардейцам»; во-вторых, у профессора Кольцова «хранились суммы НЦ, и он передавал необходимые деньги на военную организацию С. Е. Трубецкому». И дальше Виноградский подсказывает следователю, что «доказать наличность у Кольцова сумм “Нац. центра” трудно, так как у него постоянно хранились значительные деньги Научного института»[49 - Там же. С. 341.]. Конечно, трудно доказать что-либо, когда деньги на научные исследования хранятся в одном кошельке с деньгами на подпольную деятельность. Это и была настоящая конспирация, придуманная Кольцовым. Возможно, понимание природы денег у него сложилось под влиянием отца-бухгалтера, служившего в меховой фирме. В любом случае «кольцовская» конспирация отвергала «щепкинскую», державшуюся на утверждении, что профессора – неудачные конспираторы. На заседаниях «Центра» тон задавала профессорская группа – Котляревский, Муравьев, Фельдштейн, Кольцов. Несомненным лидером был Котляревский Сергей Андреевич. Он-то и руководил всей деятельностью «Центра» в деле разработки программ и проектов. В обсуждениях он задавал тон, мог искусно управлять полемикой и отстаивать позицию. Котляревский – профессор истории, научные интересы которого простирались от проблем создания федеративного строя в России, географии страны до организации государственной власти. В царское время он был членом Государственной думы от кадетов. До 1908 года состоял в ЦК этой партии, потом покинул ее из-за программных разногласий. С тех пор занимался наукой и преподаванием. Когда после Октябрьской революции власть стала советской, он не верил в ее прочность и, естественно, не разделял ее политику. Тем не менее его пригласили на работу в советский Комиссариат юстиции, потом в Комиссариат просвещения. Политически он определял себя как эволюционного социалиста. Эта позиция и привела его в «Национальный центр», где он стал лидером в деле разработки национальных программ. О Кольцове Котляревский говорил, что он живо интересовался обсуждаемыми вопросами, но скорее как слушатель, он представлял тип чистого ученого-теоретика, пользовался всегда репутацией прекрасного преподавателя и очень этим делом интересовался, но он был довольно пассивен. Единственное его личное небольшое сообщение было лишено всякой политической окраски – об организации научной работы в государстве. Будучи большим противником отделения окраин, он всегда подчеркивал, что большевики осуществляют миссию объединения России, и он весьма отрицательно вообще относился к нашим контрреволюционным группам[50 - Там же. С. 299.]. Говоря, что Кольцов пассивен и отрицателен к контрреволюционным группам, Котляревский так выгораживал его на допросах в ВЧК, так отводил от него излишние подозрения в контрреволюционной активности. Но Кольцов был другой. Он так вгрызался в проблему, политическую ли, научную, что либо камня на камне не оставлял от нее, либо доводил ее до высокой глубины понимания. Другой человек Котляревского – профессор Фельдштейн. И он так о нем говорил на допросах в ВЧК: это теоретик-государственник, историк, научный исследователь, с живым интересом к политическим проблемам, много занимался историей Французской революции. И Котляревский, как и в случае с Кольцовым, подчеркивает, что Фельдштейн тоже не отличался активностью, а был мил и скромен: «Несколько застенчивый, со склонностью наблюдать события, а не принимать в них участие, он на совещаниях, на научных собраниях выступал мало, но готовил материалы, нужные для разных программных вопросов. Как делопроизводитель комиссии по выборам 1917 года в Учредительное собрание, он нашел богатый материал, который был полезен для политических собраний в центре»[51 - Там же. С. 152.]. Ближе других Котляревский знал профессора Муравьева. Тот работал в Комиссариате иностранных дел, куда его пригласил сам народный комиссар Чичерин. Муравьев по поручению Чичерина собирал сведения из иностранной прессы, делал обзоры о политическом и экономическом положении страны, следил за книгами, рассказывал прессе о работе наркомата. Вообще-то Муравьев был хорошим теоретиком, он весьма глубоко интересовался философией Гегеля, участвовал в семинарах философа Ивана Ильина и довольно часто выступал с рефератами. Котляревский и Муравьев имели достаточно научных знакомств и контактов в Москве. И оба, несомненно, в тот 1919 год способствовали оживлению общественно-научной жизни в столице России – стране, охваченной Гражданской войной. Поражают регулярные в то время профессорские встречи, на которых кто-то из маститых делал доклад, а потом шло обсуждение. Котляревский так говорил об этом: «Я посещал обычно сообщения Ильина (известный русский философ Иван Ильин. – Э.М.) и здесь встречал по преимуществу людей академического круга, часто совершенно аполитичных не только в настоящем, но и в прошлом (математик проф. Лузин, лингвист проф. Петерсон). По поводу сообщения Ильина были некоторые как бы ответные сообщения такого же рода, также совершенно теоретические и философские (помню одно – Бердяева)»[52 - Там же. С. 301.]. Поддерживать интерес к научной мысли в такое время – это многое значило. Но главное занятие профессорской группы «Национального центра», к которой и принадлежали наши научные герои, все же была разработка проблем государственного устройства России и ее внешней политики после падения советской власти. Этому и были посвящены регулярно проводимые научные собрания-совещания, о которых так небрежно говорил Виноградский. Ведь что они обсуждали? Во-первых, программу экономического возрождения страны; и во-вторых, как следствие – проекты законов, касающихся промышленных, аграрных, продовольственных, национальных и церковных вопросов. Некоторые законопроекты отправлялись правительству генерала Деникина, шедшего на Москву с юга. Причем отправлялись не столько для ознакомления, сколько для практического воплощения уже в освобожденных от советской власти районах. Конечно, главным документом была программа экономического возрождения России. Когда о ней встал вопрос на очередном собрании членов центра, Котляревский заявил, что интеллектуальной мощности группы явно не хватит для обоснования этой программы, и потому имеет смысл обратиться к ученым-экономистам. И он знает таких экономистов, способных написать такую программу в довольно сжатые сроки. Это профессор Яков Маркович Букшпан и профессор Лев Борисович Кафенгауз. Не являясь членами «Центра», они поручение «Центра» постарались выполнить. Котляревский говорит в связи с этим: «Имели в виду не конкретные законопроекты или отдельные мероприятия – вопрос ставился иначе. Какое направление народнохозяйственной политики может быть противопоставляемо политике коммунистической, в каком направлении эта последняя должна быть изменяема? Совещание признавало единодушно, что в сфере экономической все наши партии оказались несостоятельными, а между тем все развитие русской жизни в ближайшее время должно исходить под знаком экономики»[53 - Там же. С. 159.]. Кто же были такие Букшпан и Кафенгауз, которых нашел Котляревский, зная научную среду и экономических публицистов? Яков Маркович Букшпан, окончив курс Политехнического института в Петербурге, учился потом в Берлинском университете. Вернувшись в Политехнический, преподавал там. А с 1919 года он редактор отдела статистики газеты «Экономическая жизнь». Его материалы были глубоки и обстоятельны. Не зря его уже в 1921 году пригласили в ВСНХ возглавить бюро мирового хозяйства и параллельно редактировать бюллетень «Народное хозяйство». Лев Борисович Кафенгауз – выпускник юридического факультета Московского университета, в 1917 году заместитель министра торговли и промышленности Временного правительства, а после Октябрьской революции – глава центрального отдела статистики ВСНХ, потом один из руководителей в главном экономическом управлении ВСНХ. Букшпан и Кафенгауз подготовили доклад на 15 листах с текстом на двух сторонах листа, в котором и была представлена экономическая программа возрождения России. С этим докладом Кафенгауз выступил на научном совещании «Центра». Вот некоторые фрагменты доклада, который хранится в архиве ФСБ в форме машинописной рукописи. «Экономическая политика России после революции должна определяться не субъективными целями отдельных групп и классов населения, не программами тех или иных политических партий, а только реальными нуждами нашей послевоенной и послереволюционной действительности». «…Главная и единственная задача нашей экономической политики состоит в восстановлении производительной деятельности, в росте и интенсификации производства… теперь в силу необходимости, наша экономическая программа должна стать сравнительно простой, грубой и элементарной. Надо расширить посевную площадь, надо увеличить производительность труда, надо восстановить железные дороги – и эти задачи надо выполнить в кратчайший срок и во что бы то ни стало, хотя бы для этой цели пришлось пожертвовать всеми политическими и социальными программами». «Распределять нечего – это положение надо твердо усвоить, и поэтому в течение ближайших лет социальную политику придется ограничить самыми элементарными государственными нуждами, которые скорее следует отнести к общественной благотворительности и к призрению бедных, чем к современной социальной политике». «Государство не в состоянии восстановить своим несуществующим еще аппаратом хозяйство страны. Частная предприимчивость и инициатива, творческие силы населения, предоставленные собственной ответственности – вот главная надежда хозяйственного возрождения России. Других путей нет у нашей страны и нашего государства: если сила нашего национального разложения окажется так велика, что частным хозяйствам не удастся вновь восстановить народнохозяйственный организм, то Россия, как независимое государство, окончательно погибнет. Она тогда неизбежно станет объектом чужеземной эксплуатации, объектом какого угодно хозяйства – частного, государственного, но не русского. Поэтому восстановление частной собственности и создание условий для нормального функционирования индивидуального хозяйства, частной предприимчивости есть основные условия, как хозяйственного, так и национального, государственного возрождения». «В своем стремлении обладать запасами сырья борющиеся на мировом рынке государства не могут предоставить свободной игре экономических сил снабжение своих народных хозяйств необходимыми материалами и вынуждены к дальнейшему регулированию некоторых сырьевых рынков». «Исходя из этих общих соображений, к которым мы должны прийти не в силу приверженности той или иной экономической доктрине, а в силу требований реальной жизни и результатов опыта истекших пяти лет, мы можем развить практическую программу в политике хозяйственного возрождения России». «Укрепление частной собственности на крестьянские земли имеет громадное значение, далеко выходящее за пределы одного только сельского хозяйства. Из крестьянских рядов вышла наша торгово-промышленная буржуазия, крестьянские дети заполняют собою массы городского населения, и поэтому рост и укрепление индивидуалистического крестьянского хозяйства создаст культурно-психологическую и материальную основу для быстрого развития здорового, трудоспособного “среднего” класса, в котором так нуждается и наша экономика, и наше политическое развитие». «Имеются объективные основания предполагать, что Россия долго еще должна оставаться страной производства и экспорта сельскохозяйственных продуктов. Поэтому неосуществимым было бы стремление превратить Россию в страну с преобладающим значением промышленности. Однако утверждать на этом основании, что Россия лишена промышленных перспектив, было бы также неправильно. Мощное развитие промышленности может выражаться не только в “преобладании” промышленности, как это имеет место в современных индустриальных государствах, но и в “равновесии” между промышленностью и сельским хозяйством». «Итак, снабжение сырьем, топливом и воссоздание военной промышленности – вот три главные области, где необходимо вмешательство государства в промышленную жизнь. Что же касается вопросов, связанных со снабжением населения предметами промышленного производства, то государство должно предоставить разрешение его частной инициативе и вольному рынку». «Обеспечение самоуправления рабочих необходимо главным образом в целях политического воспитания рабочих, которое одно только может обеспечить нас от разрушительных форм социальной борьбы в будущем». «Как общие условия железнодорожного хозяйства, так и исторические условия русского железнодорожного дела диктуют нам политику преимущественного развития государственного хозяйства. К этим соображениям необходимо присоединить еще и политические соображения». «Еще раз приходится отметить, что ничто так не помешает притоку иностранного капитала, как всякого рода социалистические эксперименты и правительственные нормировки, и ничто так не содействует им, как распространение частной собственности и свободной внутренней торговли». «…Деятели Новой России имеют перед собой только один путь для ближайших десятилетий: грубый, только что родившийся в крови и воровстве русско-азиатский индивидуализм превратить в индивидуализм культурный». Полемика вокруг сообщения завязалась острая, особенно по вопросу иностранных концессий и предполагаемых больших жертв среди всех слоев населения, чтобы преодолеть хозяйственную разруху. Удивительно, но при обсуждении этот доклад не вызвал принципиальных политических разногласий. Хотя и жестко, но спорили больше по сугубо экономическим, социальным, технологическим, техническим и частным вопросам. Что же объединяло собравшихся? Можно было подумать, что белая идея, за которую воевали армии Деникина, Колчака, Юденича. Но отнюдь. Профессорская группа, увлекая других, была едина в понимании единства России. Поэтому вот эта фраза в докладе объединила всех: «Если частным хозяйствам не удастся вновь восстановить народнохозяйственный организм, то Россия… неизбежно станет объектом чужеземной эксплуатации, объектом какого угодно хозяйства – частного, государственного, но не русского». Но не русского! Поэтому без особых словопрений было принято каждым, что программа экономического возрождения России должна быть национальной программой, создающей русское хозяйство. Решили программу доработать, исходя из принципа подъема производительных сил, который был положен авторами доклада в основу экономической политики. Вопрос единства России, объединивший профессорскую группу, все больше влиял на позицию «Национального центра». Муравьев, движимый профессорской солидарностью, постоянно обращает на него внимание. Он говорит, что совершенно недопустимо, чтобы успехи во внутренней борьбе покупались ценою расчленения России, что восстановление единства России в смысле возвращения ее к довоенным границам не входит в планы союзников, оказывающих помощь Деникину, Колчаку, Юденичу. Но Франция и Англия вовсе не заинтересованы в особом усилении России, когда Германия для них неопасна. И он вполне определенно заостряет вопрос, он настаивает на том, что русское общество обязано бороться с этим, «совершенно независимо от своих отношений к большевизму и советской власти». Когда стало известно от Котляревского, что французы не прочь были бы дать полякам границы 1772 года, то есть территорию на востоке (это после того, как Польша получила независимость сначала от Временного правительства, а потом от правительства Ленина), Муравьев и Кольцов заявили, что такие планы французских политиков должны встретить самое резкое осуждение в России. Они говорили, что в борьбе с Польшей сама советская власть будет осуществлять общенациональные начала[54 - Там же. С. 164–165.]. Такая позиция профессорской группы, поддержанная, кстати, и некоторыми коллегами не из профессорской касты (Трубецким, Герасимовым), разделяла членов «Центра», расшатывала их отношения. Вопрос единства России реально стал угрожать единству московской организации «Центра». Эту ситуацию Котляревский описывал так: «Власть, насаждаемая в России поддержкой Антанты, несомненно будет находиться под ее влиянием и в полной от нее зависимости. С другой стороны, и Деникин, и Колчак эту поддержку получали если не в смысле человеческого материала, то деньгами, вооружением всякого рода, снабжением и т. д. Гражданская война неразрывно сплеталась с борьбой международной. Тут создавалась тяжкая проблема для всякого, кто ради устранения большевистской власти не шел с легким сердцем на иностранное вмешательство. Для… большинства, становилось все яснее, что возрождение России может быть лишь результатом внутреннего развития, а не внешнего воздействия»[55 - Там же. С. 166.]. А разрешилась эта ситуация зреющего раскола просто – арестом членов «Национального центра», проведенного ВЧК, которое к тому времени уже вскрыла состав, связи и цели московской организации. Когда в начале 1920 года члены московской организации «Национального центра» были арестованы, на их квартирах и служебных кабинетах были проведены обыски, то доклад Букшпана и Кафенгуза, законопроекты, сама программа были изъяты следователями ВЧК. В дальнейшем они были показаны главе ВЧК Дзержинскому. Показывал ли он их Ленину – неизвестно. Но Ленин тогда продумывал основные линии новой экономической политики. И ведь некоторые ее принципы очень близки положениям программы «Национального центра». Ну, например, следующий тезис: «Частная предприимчивость и инициатива, творческие силы населения, предоставленные собственной ответственности – вот главная надежда хозяйственного возрождения России. Других путей нет у нашей страны и нашего государства: если сила нашего национального разложения окажется так велика, что частным хозяйствам не удастся вновь восстановить народнохозяйственный организм, то Россия, как независимое государство, окончательно погибнет». Арестованный в 1938 году Я. М. Букшпан, говоря о своем участии в разработке для «Национального центра» программы экономического возрождения России, подчеркивал возможность реставрации тогда российской экономики на капиталистических началах: «Котляревский предложил мне принять участие в разработке экономических вопросов, которые необходимо разработать для будущего, когда власть сосредоточится в руках реставраторов. Я согласился… Я участвовал в обсуждении программных вопросов, консультировал по экономическим вопросам, разработал основные положения будущей внешней торговой политики при реставрации. В кабинете проф. Кольцова Н. К. (биолога) я подробно высказался по вопросу об организационных вопросах промышленности, то есть о том, что представляют собою главки и центры и в какой степени эта организационная форма может быть использована для перестройки промышленности на капиталистических началах». А ведь эти начала и были использованы Лениным в новой экономике для России. Все эти «главтресты», «главцентры» удачно ложились в канву «большевистского капитализма». Не посчитали ли тогда в НКВД признание Букшпана как покушение на авторство Ленина в новой экономической политике? С чекистов того периода можно было ожидать такой ушлости. Но Ленин, как политический лидер, как глава государства, переходя к новой экономической политике, показал владение высочайшим искусством диалектики, позволившим спасти страну. А технологии этой политики рождались и обсуждались на нелегальных профессорских собраниях, к которым принадлежал «Национальный центр». Но был еще и «Тактический центр». Начало ему положила Елена Дмитриевна Кускова, известная общественная деятельница, публицист экономической темы, супруга бывшего министра Временного правительства Прокоповича. Через полтора месяца после Октябрьской революции, в декабре 1918 года, она открыла в Москве своего рода салон, куда на «чашку чая», по большей части морковного, иногда с блинами, приходили профессора, журналисты, бывшие офицеры из числа «думающих», а еще политические и общественные деятели, пусть и бывшие. Здесь обсуждали политические новости, комментировали события и слухи. Но при этом все больше высказывались на тему «что делать?». Постепенно определилась политическая платформа, устраивающая всех, – восстановление государственного единства России. И тогда профессора, как обычно, заговорили об организации. Дальше, уже без Кусковой, дело создания такой организации взяли на себя представители уже известного «Национального центра», а также «Союза возрождения» и «Совета общественных деятелей». От «Национального центра» – профессор Кольцов, профессор Котляревский и вместе с ними Трубецкой и Герасимов. От «Союза возрождения» – профессор Мельгунов, с ним Волк-Карачевский, Левицки-Цедербаум, Филатьев, Студенецкий и Кондратьев – известный в будущем экономист. Они и договорились создать «Тактический центр», объединяющий все эти три организации, сохраняя за ними автономность и самостоятельность касс. В отличие от «Национального центра» «Тактический центр» не был организацией со своей программой, структурой и деньгами. По сути, он являл собою одновременно некую «фабрику мысли», дискуссионный, совещательный клуб и договорную площадку. «Фабрика мысли» работала на все подпольные организации, знакомя их с эффективными технологиями и методами борьбы, координируя их деятельность на основе принятых общих программных принципов и проектов будущего государственного устройства. «Тактический центр» держался профессорской мыслью. Чаще всего собирались на квартире Александры Львовны Толстой, дочери Льва Николаевича Толстого. Тоже был чай и долгие посиделки. Толстую арестовывали три раза, последний арест случился в марте 1920 года. На допросе фамилии тех, кто собирался у нее на квартире, она так и не назвала. В обвинительной речи на суде генеральный прокурор Николай Крыленко не преминул заметить: «Здесь вызвали смех слова гражданки Толстой, когда на мой вопрос, что она делала на совещаниях в квартире, она ответила: “Ставила самовар”. Но, исполняя обязанности гостеприимной хозяйки, вы, гражданка Толстая, знали, что предоставляете квартиру для антисоветской организации!» По решению трибунала Толстая была приговорена к трем годам заключения. Ее освободили через год благодаря хлопотам Александры Коллонтай, заведующей женским отделом ЦК партии большевиков. В том же марте 1920 года по делу «Тактического центра» были арестованы, а после следствия переданы суду Верховного трибунала 28 человек. Среди них профессора из «Национального центра», «Союза возрождения», «Совета общественных деятелей» – С. А. Котляревский, Н. К. Кольцов, В. Н. Муравьев, М. С. Фельдштейн, С. П. Мельгунов, В. М. Устинов, Г. В. Сергиевский, П. Н. Каптерев, В. С. Муралевич, треть арестованных. А ведь все началось с ареста курьеров-связных, когда один шел с информацией к Юденичу от питерского «Национального центра», а другой спешил в московский «Национальный центр» с деньгами от Деникина. Обвинительное заключение ВЧК по делу «Тактического центра», которое инкриминировало арестованным, названным как «договаривающиеся группы», – покушение на советскую власть и существующий политический строй. Вот фрагмент из этого заключения: «Договаривающиеся группы остановились на следующей общей платформе: восстановление государственного единства России, Национальное собрание, долженствующее разрешить вопрос о форме правления в России, единоличная, диктаторского характера военная власть, восстанавливающая в стране “порядок” и разрешающая на основе признаваемого права личной собственности ряд неотложных мероприятий экономического и социального характера; вместе с тем “Тактический центр” высказывается за признание Колчака “верховным правителем России”»[56 - Там же. С. 53.]. Постановление трибунала звучало так: приговорить подсудимых к расстрелу, но, «принимая во внимание чистосердечное раскаяние их, более или менее полное, искреннее желание работать с Советской властью и принять участие в восстановлении разрушенного хозяйства, а также решительное осуждение ими вооруженных белогвардейских выступлений и иностранной интервенции», заменить им расстрел иными наказаниями. К тюремному заключению были приговорены двенадцать человек, остальных наказали условно либо освободили по амнистии, одного обвиняемого оправдали. Профессор Таганцев и чекист Агранов в контексте Петроградской боевой организации Вернемся к началу осени 1920 года, когда суд Верховного революционного трибунала вынес решение по делу «Национального» и «Тактического» центров. Стало известно, что в соответствии с постановлением трибунала в тюрьму были заключены двенадцать обвиняемых, один из которых – профессор Мельгунов; других приговорили условно, а некоторых освободили. Но профессор Таганцев, тоже член Петроградского «Национального центра», в этот раз счастливо избежал и ареста, и следствия, и, конечно, трибунала. Ушел в тень, наблюдал, пытался понять, как повернется ситуация в стране, власть в которой он не принимал, считая, что большевики, организаторы октябрьского переворота, попрали все демократические идеалы. Уже осенью того же 1920 года он взялся за создание новой организации, способной осуществить контрреволюционное восстание в Петрограде. Хотя Гражданская война в стране затихала, но предпосылки к возможному восстанию складывались – росло недовольство рабочих петроградских предприятий режимом «военного коммунизма», менялось настроение матросов на боевых кораблях Кронштадтской морской базы. К началу 1921 года организация, которая называлась «Освобождение России», была создана, имела связи с кораблями Кронштадта, с правыми меньшевиками, с кадетскими группами, с комитетами нелегально избранных рабочих с предприятий и разными другими антиправительственными образованиями. Восстание было намечено на апрель 1921 года, предполагалось, что лед вокруг крепости растает, что даст свободу кораблям. Но Кронштадт выступил раньше, стихийно – в марте. Это разрушило все намерения организаторов. Но большевистское руководство действовало решительно. Части Красной армии под командованием М. Н. Тухачевского, наступая по льду, взяли крепость Кронштадт штурмом, и мятеж был подавлен. Руководители и активисты мятежа бежали в Финляндию, там скоро пришли в себя и возобновили подпольную деятельность, ориентируясь на Петроград. Появилась антисоветская организация из бывших участников кронштадтского мятежа. Петроградская ЧК скоро вышла на ее след, ибо отслеживала все связи и пути бежавших мятежников. ЧК к тому времени уже имело своего агента среди них – боцмана Паськова с линкора «Петропавловск», он стал руководителем курьерской связи между бежавшими в Финляндию мятежниками и Петроградом. В мае 1921 года он уже имел выходы на Таганцева[57 - Публикация с комментарием И. Вознесенского в эмигрантской газете «Последние новости» (1922. 8 и 10 октября), выходившей в Париже под редакцией П. Н. Милюкова.]. Разматывая кронштадтский след, чекисты уже в мае 1921 года вышли на другую организацию. Она, как позже выяснилось, и вобрала в себя кронштадтскую группу активистов. По мере разработки этой организации становилось ясно, насколько она объемна и разветвлена. И тогда чекисты назовут ее «Петроградской боевой организацией» (ПБО). Удивлению их не было предела. Кто бы мог подумать, что такую организацию, вовлекшую в свою деятельность 833 человека, создал и, по сути, возглавил тридцатилетний Владимир Николаевич Таганцев, профессор кафедры географии и антропологии Петроградского университета. Во главе организации стоял комитет, в который входили сам Таганцев, нелегальная кличка «Ефимов» (руководитель комитета), бывший подполковник Вячеслав Григорьевич Шведов (он же «Вячеславский», «Нижегородцев») и Юрий Павлович Герман (он же «Голубь»), тоже из офицеров. Эти двое последних поддерживали постоянную связь с Генеральным штабом финской армии, через Финляндию – с белой эмиграцией, белогвардейским движением, с вожаками кронштадтского мятежа. Комитет собирался обычно на квартире Таганцева, что была на Литейном проспекте в доме 46. Организация Таганцева состояла из профессорской и офицерской групп и так называемой объединенной организации кронштадтских моряков, из тех, что бежали в Финляндию после подавления кронштадтского мятежа, а потом вернулись в Россию. Таганцев установил связи с социалистами и эсерами, вступил в соглашение с «социалистическим блоком» – своего рода координационным центром эсеров, меньшевиков и анархистов Петрограда. Таганцев, по сути, создал подпольную организацию нового типа – открытую. Ядро организации действительно имело некую структуру – управляющий комитет, профессорская группа и офицерская, наиболее закрытая и структурированная. Это об участниках этих групп говорил председатель Петроградской ЧК Б. Семенов на пленуме Петроградского совета: «Из более чем 200 человек, причастных к ПБО, 90 процентов составляли потомственные дворяне, князья, графы, бароны, почетные граждане, духовенство и бывшие жандармы». В профессорской группе состояли люди известные: авторитетный финансист князь Д. Шаховской; профессора Петроградского университета Н. Лазаревский и М. Тихвинский; бывший царский министр юстиции С. Манухин. Они готовили проекты государственного и хозяйственного переустройства России, которые должны были вступить в силу после свержения советской власти в Петрограде. А это свержение обеспечивала офицерская группа. Но уже в профессорской группе не было четкой структуры, деления на какие-то пятерки, не было жесткой конспирации. Что же касается вовлечения в работу организации сотен других людей, не состоящих в упомянутых группах, то это происходило на уровне знакомств по определенной линии в уверенности, что этот человек принадлежит к твоему кругу, что ему можно доверять и он поможет в выполнении какого-либо поручения или станет авторитетным советником. А он в свою очередь может положиться еще на кого-либо, но неизвестного тебе. Никаких списков, никаких руководителей, только личные контакты, схожие убеждения, «растворимость» среди людей. Вот, например, как у Таганцева появился советник по делам армии: когда Владимир Николаевич приезжал в Москву, то останавливался на квартире генерала Андрея Зайончковского, который работал на большевиков, консультировал военные операции по разгрому белых армий; с ним Таганцев обсуждал вопросы реформирования Красной армии в будущем, после падения большевистской диктатуры. Люди, подобные Зайончковскому, были своего рода «агентами» влияния, «агентами»-советниками, «агентами»-помощниками. А ведь таких «агентов» Таганцевым и его людьми было найдено немало как среди новой большевистской элиты, так и среди бывших офицеров, чиновников, интеллигенции. Стоит назвать здесь и Николая Гумилева – бывшего офицера и талантливейшего русского поэта, у которого однажды бывший офицер Шведов тоже попросил совета и помощи для организации, и понимание между этими двумя держалось на схожести позиций и офицерской солидарности. Но откуда у Таганцева такой талант в создании столь необычной организации? Сын Николая Степановича Таганцева, выдающегося ученого-правоведа, основоположника государственного права в России, профессора Петербургского университета, – Владимир Николаевич Таганцев пошел отнюдь не по отцовской стезе правоведа, а по тернистой тропе естествоиспытателя. Любимый ребенок, он рос в той среде, что культивировал отец. Среду во многом определяла атмосфера дома, куда с удовольствием приходили гости, часто на так называемые «четверговые обеды». А гости те заметными были: глава правительства граф Коковцов, известный адвокат Кони, художник Кустодиев, поэт Александр Блок, писатели Короленко и Гаршин и другие известные в то время персонажи. Владимир Таганцев рос открытым, впечатлительным, эмоциональным юношей, и тем не менее ему доставляли удовольствие точные науки. Он закончил физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета и посвятил себя географии. Некоторое время учился за границей. Возвращение его в университет совпало с началом Первой мировой войны. Хотя и не отличался здоровьем, добровольцем ушел в армию. Должность у него тогда была – начальник Кавказского передового вьючного отряда Красного Креста. Потом уж командовал кавказским вьючным транспортом. При этой деятельности он еще исследовал кавказские и азиатские ледники, пустыни, составил карту почв Кокандского уезда Ферганской области. В университете он появился только в сентябре 1917 года и сразу с головой ушел в науку на кафедре географии и антропологии. Смотришь на его фотографию того времени: открытое, доброе, располагающее лицо русского интеллигента. В делах-то он и был таким. Ну а когда пришла Октябрьская революция, он категорически ее не принял. И это неприятие привело его добровольно в члены петроградского «Национального центра». Но научная жизнь продолжалась. По своей исследовательской программе он создает (привычное для него дело – создавать) Опытную сапропелевую станцию, это в Залучье, под Вышним Волочком, в бывшем имении Таганцевых. Сапропелевая станция – это станция по изучению и применению органических илов, таких отложений водоемов суши, которые используются как удобрения в сельскохозяйственном производстве. И в это же время его назначают ученым секретарем Сапропелевого комитета КЕПС Российской академии наук. Это очень важный поворот в его судьбе. Он им не воспользовался и в итоге проиграл жизнь. Что такое КЕПС? Это Комиссия по изучению естественных производительных сил России. Еще в начале 1915 года, на седьмом месяце мировой войны, выдающийся русский ученый, академик Владимир Иванович Вернадский подготовил специальную записку об организации в составе Академии наук Комиссии по исследованию производительных сил России. В записке отмечалось, что из 61 химического элемента, которые используются человечеством, в России добывается 31, остальные ввозятся. Это самым неблагоприятным образом сказывается на развитии промышленности и экономики страны. И далее предлагались меры, что нужно сделать. В мае 1915 года записку одобрили, как и план действий. Комиссию по изучению естественных производительных сил (КЕПС) Академии наук возглавил Вернадский. Началась работа по районированию сырьевой базы страны. После Октябрьской революции секретарь Академии наук С. Ф. Ольденбург попросил Горького, чтобы тот посодействовал попасть к Ленину для решения вопроса о дальнейшей работе Комиссии. Ленин тогда незамедлительно принял Ольденбурга. Когда они расстались, Ленин сказал Горькому: «Вот профессора ясно понимают, что нам надо». Уже на пятом месяце революции, в апреле 1918 года, Совет Народных Комиссаров обсудил предложения ученых по исследованию естественных богатств страны и принял решение: «Пойти навстречу этому предложению, принципиально признать необходимость финансирования соответственных работ Академии и указать ей как особенно важную и неотложную задачу систематическое разрешение проблем правильного распределения в стране промышленности и наиболее рациональное использование ею хозяйственных сил». И в том же апреле Ленин пишет «Набросок плана научно-технических работ», выражающий основные директивы Академии наук. При этом Ленин в сноске к плану подчеркивает: «Надо ускорить издание этих материалов изо всех сил, послать об этом бумажку и в Комиссариат народного просвещения, и в союз типографских рабочих, и в Комиссариат труда»[58 - Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т 27. С. 288.]. Вот эти решения Совнаркома, да еще директивы Академии наук и ленинский план, сказались на том, что Таганцева утвердили ученым секретарем Сапропелевого комитета Комиссии по изучению естественных производительных сил Российской академии наук. Можно было менять жизнь, строить планы, ибо власть давала понять, что ей не безразлично развитие науки, сырьевой базы, промышленности. Власть давала нить, ухватившись за которую можно было выжить. Ученая мысль оказывалась востребованной. Даже Горький, с которым Таганцев встречался у него на квартире на Кронверкском проспекте, советовал, уговаривал бросить подпольные дела и заняться наукой. Но ненависть к этой власти пересилила. Как можно было верить ей, если она, на его взгляд, узурпировала человеческое достоинство, свободу слова, мысли, веры, собственность как условие защиты личности?! А что сделали с отцом? Заслуженного академика лишили квартиры на Литейном проспекте, где он жил с семьей, лишили вещей, книг, поместили в общежитие при Доме ученых и дают поесть в «общежитской» столовой. Бедный, одинокий старик! Такая же участь коснулась многих известных ученых. Власть считала, что она так спасает ученых, когда голод, когда Гражданская война. Но что для ученого-интеллигента эти объяснения? Издевательство, глумление! На допросе в Петроградской ЧК он говорил, что «неприятие режима усиливала картина развала и нравственного упадка среди разных слоев населения, которую я ставил в некоторую с коммунистической диктатурой зависимость»[59 - Коллекция К. В. Таганцева. Ксерокопия уголовного дела. № 214224. Т. 3, дубликат № 1 (далее – дубликат № 1). Л. 21.]. И Владимир Николаевич Таганцев принимает решение – с этой властью бороться. Он ищет для этого подпольную организацию. Сначала был «Национальный центр», потом организация «Освобождение России» – по версии чекистов, «Петроградская боевая организация». Связав себя с нею, он создает совершенно иной тип тайной организации сопротивления большевистскому режиму. Расследование по делу «Петроградской боевой организации» всерьез озаботило и Всероссийское ЧК и Совнарком с ЦК партии большевиков, озаботило и масштабами организации, и участием интеллигенции в ней, и связями с Кронштадтским мятежом. И тогда в Петроград для руководства следствием был направлен особоуполномоченный секретно-политического отдела ВЧК Яков Саулович Агранов. Он к этому времени в общем-то неплохо разбирался в психологии партийной, научной и художественной интеллигенции. И понимал ее значение в политической борьбе. Не столько из книг черпал понимание, сколько из собственного житейско-революционного опыта. В полицейских документах, относящихся к 1915 году, об Агранове сказано: «Агранов Янкель Шевелев-Шмаев, вероисповедания иудейского, родился 12 октября 1893 года в местечке Чечерск Рогачевского уезда Могилевской губернии». Семья была многодетная и жила в основном доходами от бакалейной лавки, что держала мать. Смышленый Янкель помогал ей, но не карьера бакалейщика прельщала его. Настал день, когда он получил аттестат об окончании четырехклассного училища, а на семейном совете благословение на будущую жизнь. Она началась у него со службы конторщиком на лесном складе в Гомеле. В этом городе зрела революционная жизнь, где наиболее активными казались социалисты-революционеры (эсеры). Сослуживцы по складу, что состояли в эсерах, и убедили Янкеля вступить в эту партию. Было ему тогда уже девятнадцать. И следы его партийной деятельности находятся в полицейских протоколах: «18 апреля 1915 года, в г. Гомеле во рву состоялась сходка представителей революционных партий, всего до 50 человек; ораторами на таковой выступали чечерский, Рогачевского уезда мещанин Янкель Шевелев-Шмаев Агранов, носящий в партии социалистов-революционеров кличку Михаил»… При обыске у него изъяли литературу: сборник статей «Интеллигенция в России», книги Иванова-Козумникова «Об интеллигенции. Что такое махаевщина. Кающиеся разночинцы», Токвилля «Старый порядок и революция», Леонида Андреева «Царь голод», Спенсера «Справедливость». Закончилось следствие, и Агранова выслали в Енисейскую губернию. Здесь, на поселении, в отличие от толстовского революционера, повесившегося после встречи с большевиками, которые популярно ему объяснили, что сила революции в рабочем классе, а не в подвигах отдельных мучеников за народ, – Агранов вступил в большевистскую партию. Там, в ссылке, он сошелся с некоторыми видными потом большевистскими лидерами. Много читал, спорил. Оппоненты были известные интеллектуалы, и ссыльные «университеты» порой стоили государственного. Предположительно в марте 1917 года он вместе со Сталиным приезжает в Петроград. Больше месяца длилось их путешествие от енисейских берегов. Скорее всего, Сталин и другие большевики, уже знавшие Агранова по ссылке, рекомендовали его после Октября в секретариат Ленина. А с 1919 года подпись Агранова как секретаря Совета Народных Комиссаров появляется вместе с ленинской на документах советского правительства. Должность техническая – ведение протоколов попеременно с другими секретарями, но тем не менее ответственная и близкая к высшему руководству страны. Он многое видит и многое знает. А 20 октября 1919 года малый Совнарком на своем заседании рассмотрел «заявление члена Малого СНК Я. Агранова о разрешении ему совмещать работу в Малом Совнаркоме и в Особом отделе ВЧК». Протокол № 346 с разрешающей формулировкой подписал Ленин. Так Агранов стал особоуполномоченным ВЧК по важным делам. Людей, преданных советской власти и в то же время дельных, тогда очень не хватало. Агранов же был из преданных и дельных. И в ВЧК он занимался делами, принципиальными для власти: делами «Национального центра», «Тактического центра». И вот теперь дело «Петроградской боевой организации». Его положение и секретаря Совнаркома, и уполномоченного ЧК заставляло подходить к расследуемым делам не столько полицейски, сколько политически. А ведь именно по-полицейски начали расследовать деятельность организации Таганцева следователи Петроградской ЧК Губин и Попов. В документе, составленном ими, говорилось, что определенное название организации «следствием не установлено, и каждый член организации называет ее по-своему». Далее: «Не имея определенного названия, организация не имела определенной, строго продуманной программы, как не были детально выработаны и методы борьбы, не изысканы средства, не составлена схема… Наличный состав организации имел в себе лишь самого Таганцева, несколько курьеров и сочувствующих… Террор, как таковой, не входил в их задачи. …Частные случаи связи нельзя обобщать и говорить о существовании филиальных отделений организации… Таганцев – кабинетный ученый, мыслил свою организацию теоретически»[60 - Миронов Г. Е. «Дело» профессора Таганцева // Человек и закон. 1993. № 8. С. 51–67.]… Наверное, на это следственное заключение из 1921 года повелись и следователи российской прокуратуры образца 90-х годов, когда заявили, что дело «ПБО» сфабриковано. А ведь в этом заключении в чистом виде проявилось полицейское узколобие: если нет привычной схемы, нет структуры, нет утвержденного названия организации и утвержденной программы, не утверждены методы борьбы, – значит, это кабинетная организация, значит, ее и нет. Сыскное узколобие питерских сыщиков оказалось побеждено профессорским умом. Но с появлением Агранова все изменилось. Он сумел превзойти ограниченность следователей, которым не по уму оказалась организация, выстроенная профессорами. Для начала он таки убедил молчавшего до сих пор на допросах Таганцева подписать с ним некое соглашение. «Я, Таганцев, сознательно начинаю делать показания о нашей организации, не утаивая ничего… Не утаю ни одного лица, причастного к нашей группе. Все это я делаю для облегчения участи участников нашего процесса. Я, уполномоченный ВЧК Яков Саулович Агранов, при помощи гражданина Таганцева обязуюсь быстро закончить следственное дело и после окончания передать в гласный суд… Обязуюсь, что ни к кому из обвиняемых не будет применима высшая мера наказания»[61 - Об этом пишет В. Скорятин в книге «Тайна гибели Владимира Маяковского». М.: Звонница-МГ, 1998. С. 41.]. Что касается обещания Агранова о неприменимости высшей меры, то оно было заведомо невыполнимо в тех условиях, и это понимал, конечно, как он сам, так скорее и Таганцев. Тем более последний помнил, как действовала ЧК в прошедшие годы. Агранов заведомо лгал во имя достижения наиболее полных результатов следствия и считал это оперативной гибкостью. Но все же Таганцев начал давать показания. Сначала о программе организации власти после падения диктатуры большевиков. Над программой работал по просьбе Таганцева его друг, профессор Лазаревский Николай Иванович, считавшийся авторитетным специалистом по государственному праву, в свое время написавший положение о выборах во Всероссийское учредительное собрание в 1917 году. В 1921 году Лазаревский – проректор Петроградского университета и профессор Института народного хозяйства, в июле был арестован по делу Таганцева. Из показаний Таганцева в ЧК[62 - Дубликат № 1. Л. 177; Л. 91; Л. 27–28.]: «Я спросил его (Лазаревского. – Э.М.), считает ли он возможным сохранение советской системы при перемене строя? Он ответил, что несмотря на примитивность с точки зрения чистого парламентаризма этой формы народоправства, в данных условиях лучшего не изобретено». «Кронштадт показал, что среди масс, при всей их левизне восстающих против порядка управления, в настоящее время нет особых стремлений к Учредительному собранию, как не было его среди значительной части петроградской интеллигенции и в других местах». «Советский строй и почти весь аппарат остается и после ухода коммунистов… Необходимо проведение новых выборов при условии отстранения давления коммунистической партии на выборы или во всяком случае при полной контрагитации коммунистов без аппарата власти сначала, после переворота не будут страшны. Быстрая возможность установления не диктаторской, а правовой власти имеет большое значение. …Если мы говорили Советы, то подразумевали Советы не III Интернационала, а Советы земли русской. На ту же точку стал Кронштадт. …Мы признавали необходимым строить наше будущее на правовых основах. Мы считали необходимым не отменять декреты, а рассмотреть их с точки зрения логики и новых взаимоотношений. Именно для поддержки этих правовых устоев и нужно было сохранение советского строя». Такая политическая программа была у «Петроградской боевой организации». Внешне она соответствовала желаниям трудящегося люда, для которого Советы уже стали чем-то привычным. Ну а, по сути, она соответствовала лозунгу кронштадтского мятежа «Советы без коммунистов!». И в этом была ее опасность, что сразу поняли большевики. Это была программа ликвидации политики диктатуры пролетариата. А сама организация Таганцева, явные и неявные ее агенты и члены вдохновлялись кадетскими идеями правого толка. Организация взяла на себя помощь известным ученым, профессорам, страдающим от голода. Помощь эта была продуктами и деньгами, которые доставлялись из Финляндии, где русские эмигрантские группы и американский Красный Крест выступали организаторами этой помощи. Благодаря ей, например, выжили выдающиеся гуманитарии – Лев Карсавин и Николай Лосский, который в будущем напишет запоминающуюся монографию «Характер русского народа». Самостоятельным делом организации стала подготовка профессорами статей о ситуации в России: о состоянии промышленности, сырьевой базы, о выборах в Советы, об армии, о состоянии музейного дела и других сфер экономики, политики, культуры. Эти статьи доставлялись курьерами в эмигрантскую газету «Новая русская жизнь», выходящую в Хельсинки, которая их публиковала. Там же, в Хельсинки, печатали антисоветские листовки, которые переправляли в Петроград и расклеивали по городу. Была заготовлена и значительная партия листовок для Кронштадтского восстания. Но все же главная операция по захвату власти в Петрограде, к которой готовилась тайная офицерская группа во главе с бывшим подполковником П. Ивановым, должна была случиться одновременно с восстанием в крепости Кронштадт и на кораблях кронштадтской базы. В этой тайной офицерской группе был разработан план вооруженного восстания в Петрограде, к выполнению которого привлекались бывшие офицеры, ныне служившие большевикам, как, например, братья Шильдеры – Александр и Карл, слушатели Артиллерийской академии Рабоче-крестьянской Красной армии. Но, увы, не сошлось. Не хватило волевой организаторской руки, и Кронштадт рванул раньше. Вместо конца апреля – 1 марта. И уже как уходящие, негромкие дела, в апреле – мае 1921 года прозвучали две, по сути, символические акции от боевой группы организации, состоявшей из «неудачников»-кронштадтцев: поджог трибуны для руководителей города перед первомайской демонстрацией и взрыв памятника видному большевику Володарскому. В мае же начались аресты членов организации Таганцева и сопричастных к ней. 25 мая был обыск в квартире Таганцева, он в это время был на своей Сапропелевой станции в Залучье. Там его и арестовали 31 мая 1921 года. А в Петрограде была арестована жена Таганцева – Надежда Феликсовна. Шведов скрывался, но 3 августа погиб в перестрелке с чекистами, когда его пытались арестовать. Герман был застрелен при переходе границы. В июне началось следствие. Таганцев хоть и признался, что участвовал в контрреволюционной деятельности, но заявил, что никаких показаний давать не будет и никаких имен называть тоже не будет. Потом из Москвы приехал Агранов, полномочный представитель Дзержинского и Ленина. И он тогда предложил Таганцеву сделку: Таганцев дает показания, помогает следствию, а Агранов дает гарантии, что расстрелов не будет, а не имеющие отношение к организации будут отпущены. После разговора с Аграновым Таганцев пытался повеситься в камере, но из петли его вытащили. На другой день он принял предложение о сделке. Настал момент, когда он ездил с Аграновым в автомобиле по городу и указывал адреса людей, имевших отношение к организации. Арестовали тогда около 300 человек[63 - Петроградская правда. 1921. 26 июля.]. В эти же дни Ф. Дзержинский пишет записку начальнику Секретного отдела ВЧК Т. Самсонову: «За делом Таганцева надо наблюдать. Имеет огромное значение. Можно разгромить все очаги правых белогвардейцев. Не стоит ли важнейших перевести в Москву в нашу одиночку?.. Это дело может нам раскрыть пружины Кронштадтского восстания»[64 - Плеханов А. М. ВЧК – ОГПУ в годы новой экономической политики. 1921–1928. М., 2006. С. 88–89, 323, 562.]. Действительно, это дело раскрыло пружины кронштадтского восстания, технологию его организации, где ведущая роль принадлежала людям, работавшим и служившим в советских учреждениях, военных частях, но думающих не по-советски. И организация Таганцева точно находила этих людей. Отголоски и тени дела таганцевской организации можно найти в политических процессах 1936–1937 годов, в частности в деле маршала М. Н. Тухачевского. По «таганцевскому» делу расстреляли 96 человек. Не сдержал слова Яков Саулович. Хотя некоторым и пытался помочь. Инженеру Названову, например, который свел Таганцева с антисоветской группой, объединяющей представителей фабрик и заводов. За Названова, который был тогда консультантом Генплана, вступились Кржижановский и Красиков – видные большевики. И Ленин, ознакомившись с делом, пишет Молотову: «Со своей стороны предлагаю (в отношении Названова. – Э.М.) отменить приговор Петрогубчека и применить приговор, предложенный Аграновым… т. е. 2 года с допущением условного освобождения»[65 - Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 53. С. 255.]. Русское физико-химическое общество тогда же ходатайствовало за члена Сапропелевого комитета Академии наук, профессора М. М. Тихвинского. И Ленин в связи с этим направил записку управляющему делами Совнаркома Н. П. Горбунову: «Направьте запрос в ВЧК. Тихвинский не “случайно” арестован: химия и контрреволюция не исключают друг друга»[66 - Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 53. С. 169.]. О смягчении участи самого Владимира Таганцева ходатайствовал в письме к Ленину его отец – Николай Степанович Таганцев, как мы уже знаем, известный в России ученый-правовед. Неформальные основания у отца для этого были: он знал семью Ульяновых еще по Симбирску, оказывал помощь семье, когда брат Ленина Александр Ульянов был арестован по делу о покушении на царя Александра Третьего. Это письмо – интересный человеческий документ, в котором отцовские чувства соединились с политическими и нравственными взглядами. «16/VI-21 г. Владимир Ильич, Я обращаюсь к Вашему сердцу и уму, веря и отчасти предчувствуя, что Вы меня поймете. Ходатайствую я за моего сына Владимира, Вашего политического противника, теперь схваченного, судимого и которого ожидает тяжкое наказание. Что он человек преданный науке – это знают и подтвердят его товарищи-ученые; что он человек чистой души и честных убеждений, это засвидетельствует знающий его, хорошо Вам известный, хороший человек – Захарий Григорьевич Гринберг (см. источник данного письма. – Э.М.). Я называю Гринберга хорошим человеком, потому что я его лично знал, хотя по моим старческим (мне 78 лет), но твердым русским убеждениям – я хотя и не монархист, но и не большевик, чего никогда не скрывал и не скрываю, я другого лагеря. Обращаюсь к Вам с просьбой о смягчении участи сына по двум основаниям: 1) внешним: я хорошо знал Вашего покойного отца и Вашу матушку; был в 1857 и 1858 годах вхож в Ваш дом; 2) внутренним: потому что, я по своим убеждениям в тяжелые времена царизма никогда не отказывал в ходатайствах и помощи политическим обвиняемым. Это подтвердят все меня знающие, как мои ученики, так и все обращавшиеся ко мне. Отнеситесь и Вы сердечно к моему сыну. В подтверждение моих слов об отношениях к Вашей семье, и к нуждающимся в помощи, я ссылаюсь на мои воспоминания (Пережитое, изд. 1919 г. т. 2-й, стр. 31). Я посылал Вам мои воспоминания, напечатанные государственной типографией… и при содействии Гринберга; не знаю, дошли ли они до Вас. Фактические сведения о деле Володи я сообщаю в письме к З. Г. Гринбергу. На какое-либо уведомление от Вас о получении этого письма, не знаю, могу ли рассчитывать. Заслуженный профессор, почетный академик, Николай Степанович ТАГАНЦЕВ. Петербург, Миллионная, дом Ученых, комната № 8. Вчера вечером получил сведения, что все мне лично принадлежащие вещи (платье, белье, посуда) увезены из моей квартиры (конфискованы) не могу понять по каким юридическим основаниям. Довожу и это до Вашего сведения»[67 - РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 19322. Л. 8–8 об. Упоминаемый в письме Н. С. Таганцева З. Г. Гринберг – это ученый-историк, публицист, заместитель наркома просвещения А. В. Луначарского, член коллегии Наркомпроса России, комиссар Петроградского учебного округа.]. Ленин обращается к председателю ВЦИКа М. Калинину, секретарю ВЦИКа А. Енукидзе, наркому юстиции Д. Курскому и председателю ВЧК Ф. Дзержинскому: «Очень просил бы рассмотреть возможно скорее настоящее заявление (письмо Н. С. Таганцева. – Э.М.) в обеих его частях (смягчение участи и увоз из квартиры Таганцева вещей, принадлежащих ему лично) и не отказать в сообщении мне хотя бы самого краткого отзыва»[68 - Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 52. С. 278–279.] Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/eduard-makarevich/zagovor-professorov-ot-lenina-do-brezhneva/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Глава написана в соавторстве с О. И. Карпухиным 2 Моэм С. Подводя итоги / Пер. с англ. М. Лорие. М.: Астрель; Владимир: ВКТ, 2012. С. 208–209. 3 Там же. С. 209. 4 Ардаматский В. И. Возмездие. М., 1988. С. 62–63. 5 Cechoslovaci ve valce a revoluci. M., 1919. S.228. 6 Локарт Р. Буря над Россией. Исповедь английского дипломата. Рига, 1933. С. 237–238. 7 Из истории Гражданской войны в СССР. Сборник документов и материалов в трех томах. 1918–1922. М.: 1960–1961. Т. 1. С. 8, 16–17. 8 Bene? Edvard. Svetov valka a nase revoluce. Praha, 1931, dil 3, dokumenty, s. 664. 9 Деникин А. И. Очерки русской смуты. Берлин, 1924. Т. 3. С. 91, 92. 10 Майский И. Демократическая контрреволюция. М. – Л., 1923. С. 166. 11 Русская армия (Омск). № 8. 11.12.1918. 12 Сахаров К. В. Чешские легионы в Сибири. (Чешское правительство.) Берлин, 1939. С. 34. 13 Бунин И. Чехи и эсеры // [газета] Дело России. 1920. 24 декабря. № 162. С. 2. 14 Stloukal K. Ceskoslovensky stat v predstavach T. G. Masaryka za valky. Op. Cit. S. 86, 102 (приложение), 41–42, 135; Крейчи Оскар. Геополитика центральной Европы. Взгляд из Праги и Братиславы. Москва – Прага, 2010. С. 193. 15 Цит. по: Крейчи Оскар. Геополитика центральной Европы. Взгляд из Праги и Братиславы. Москва – Прага, 2010. С.189; Ceskoslovenskа zahranicni politika 1914–1945. (Dokumenty). Op. cit. S. 76. 16 Masaryk T. G. Novа Evropa. Op. Cit. S. 74, 110, 176–177, 178; Крейчи О. Геополитика центральной Европы. С. 193. 17 Stloukal K. Ceskoslovensky stat v predstavach T. G. Masaryka za valky. Op. сit. S. 86, 102 (приложение), 41–42, 135. Крейчи О. Геополитика центральной Европы. С. 193. 18 ЦА СВР РФ. Арх. № 37. Т. 1. Л. 391–394 об. 19 ЦА СВР РФ. Арх. № 37. Т. 1. Л. 40. Копия. 20 Вацек Й., Бабка Л. Голоса изгнанников. С. 20. 21 ЦА СВР РФ. Арх. № 37. Т. 1. Л. 391–394 об. 22 Zur russischen geschichts und religionsphilosophie. Praha, 1913; Т. 2. С. 19 (Этюды к русской философии, истории и религии»: М. А. Бакунин. Революционный анархизм. Т. 2. С. 19). 23 Zur russischen geschichts und religionsphilosophie. Praha, 1913; Т. 2. С. 558–559 (Этюды к русской философии, истории и религии: Демократия против теократии. Т. 2. С. 558–559). 24 Красная книга ВЧК. Т. 2. М., 1989. С. 343, 33. 25 Мельгунов С. П. Н. В. Чайковский в годы Гражданской войны. Париж, 1929. С. 52. 26 Журнал «На чужой стороне». Берлин – Прага. 1923. № 2. С.192. 27 Мельгунов С. П. Воспоминания и дневники. Париж, 1964. Вып. 2. Ч. 3. С. 20. 28 Там же. С. 27. 29 Там же. С. 34. 30 Там же. С. 37. 31 Красная книга ВЧК. Т. 2. С. 291. 32 ЦА ФСБ. Р-17175. Приложение. Л. 24. Рукопись. 33 Там же. С. 372. 34 Там же. С. 372. 35 Там же. С. 297–298. 36 Там же. С. 296–297. 37 ЦА ФСБ. Р-17175. Приложение. Л. 25–26. Рукопись. 38 Там же. С. 28–29. 39 Красная книга ВЧК. Т. 2. С. 37. 40 Чехов А. П. 41 См.: Чехов А. П. Собрание сочинений. В 15 т. Т. 15: Избранные письма. 1892–1904. М., 2010. С. 169 (Слова Чехова об интеллигенции из письма И. И. Орлову, земскому врачу, знакомому Чехова по Мелихову). 42 Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ. М., 1989, Т. 1. С. 9. 43 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 214. 44 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 371. 45 Красная книга ВЧК. Т. 2. М.: Политиздат, 1989. С. 11. 46 Там же. С. 7. 47 Там же. С. 12–13. 48 Там же. С. 340. 49 Там же. С. 341. 50 Там же. С. 299. 51 Там же. С. 152. 52 Там же. С. 301. 53 Там же. С. 159. 54 Там же. С. 164–165. 55 Там же. С. 166. 56 Там же. С. 53. 57 Публикация с комментарием И. Вознесенского в эмигрантской газете «Последние новости» (1922. 8 и 10 октября), выходившей в Париже под редакцией П. Н. Милюкова. 58 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т 27. С. 288. 59 Коллекция К. В. Таганцева. Ксерокопия уголовного дела. № 214224. Т. 3, дубликат № 1 (далее – дубликат № 1). Л. 21. 60 Миронов Г. Е. «Дело» профессора Таганцева // Человек и закон. 1993. № 8. С. 51–67. 61 Об этом пишет В. Скорятин в книге «Тайна гибели Владимира Маяковского». М.: Звонница-МГ, 1998. С. 41. 62 Дубликат № 1. Л. 177; Л. 91; Л. 27–28. 63 Петроградская правда. 1921. 26 июля. 64 Плеханов А. М. ВЧК – ОГПУ в годы новой экономической политики. 1921–1928. М., 2006. С. 88–89, 323, 562. 65 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 53. С. 255. 66 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 53. С. 169. 67 РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 19322. Л. 8–8 об. Упоминаемый в письме Н. С. Таганцева З. Г. Гринберг – это ученый-историк, публицист, заместитель наркома просвещения А. В. Луначарского, член коллегии Наркомпроса России, комиссар Петроградского учебного округа. 68 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 52. С. 278–279.