Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Два билета в никогда

Два билета в никогда
Два билета в никогда Виктория Евгеньевна Платова Богатый загородный дом – лучшее место, чтобы переждать метель и непогоду. Так думает следователь Борис Вересень, волею судеб оказавшийся в родовом гнезде семейства Новиковых. Но за внешним благополучием и респектабельностью скрывается множество тайн, а непримиримые противоречия между членами семьи приводят к кровавой развязке. Застрелена глава клана – всесильная Белла Романовна, и совершить это преступление мог только человек из ее ближнего круга. Кто именно? Разгадать эту загадку и предстоит Вересню и его верному коту Мандарину. Виктория Платова Два билета в никогда © В.Е. Платова, 2016 © ООО «Издательство АСТ», 2016 Пролог * * * 01 ч. 17 мин. Убийство …Что она здесь делает? Где она? Раз-два-три-четыре-пять. Пятнадцать. А после пятнадцати – что идет после пятнадцати? Раз-два-три… Что идет после трех? Пятнадцать. Пятнадцать – оно круглое? Оно мягкое? Круглое. Что-то круглое висит над ней. Отбрасывает свет. Свет. При свете должны быть видны пальцы. Они видны. Раз-два… Что идет после двух? Пятнадцать. А после пятнадцати? Снег. После пятнадцати идет снег. Следует. Снег круглый? Он мягкий? Эта штуковина. Для чего нужна эта штуковина? Наверное, для чего-то важного, если отбрасывает свет. У штуковины должно быть название, определенно. И она знала его. И даже умела обращаться со штуковиной, вот только позабыла – как. Надо вернуться к пятнадцати. Надо вернуться к снегу, хорошо бы еще вспомнить, что это такое. Само слово брезжит в сознании, но за ним ничего нет. Пустота. Ее окружает пустота. Мягкая, круглая, пятнадцать, снег. Двигаться все труднее. Труднее, чем пятнадцать назад. Чем снег назад. Хорошо бы понять – почему? То, что она чувствует сейчас, тоже как-то называлось. Оно приводило… хм-мм… к пустоте. Не той, которая окружает ее сейчас, – другой. Внутри. Это существо. Оно шло за ней снег назад. Издавало какие-то звуки. Возможно – произносило слова. Существо уместилось бы на руке, которая оканчивается… Чем оканчивается рука? Она позабыла и это, хотя еще пятнадцать назад помнила. И штуковина издает звуки. Возможно – произносит слова. Штуковина беспокоит. В отличие от существа. То, что она чувствовала к существу, тоже как-то называлось. Оно приводило… хм-мм… в то место, где нет никаких вопросов. Только тепло. Там, где она сейчас, нет никакого тепла. Штуковина все еще беспокоит. Ее поверхность вспыхивает и гаснет; освещает пятнадцать. Освещает снег. И все остальное, подвешенное в пустоте. То, чьи названия потеряны для нее навсегда. Чьи имена. Надо что-то делать, чтобы унять штуковину. Но что? Поскрести по ней. Ткнуть в нее. Да, так она и поступит – пока слово «ткнуть» не исчезло в пустоте, как все другие слова. – ПРОЩАЙ, СУКА! – изрыгает из себя штуковина. Что именно это могло означать – она не помнит. – ПРОЩАЙ СУКА! СДОХНИ! Прежде чем ее сознание разрывает ярко-красная вспышка и перестает существовать всё, абсолютно всё – даже пустота… Прежде чем телефон выскальзывает из ее рук… Она вдруг вспоминает, что за существо шло за ней, пытаясь предупредить об опасности. Кот. Длиннолапый кот с голубыми глазами. Часть первая Дневник * * * …Снег валил не переставая. Снегопад начался ближе к вечеру, и с тех пор его интенсивность только нарастала. Кто-то успел проскочить в особняк еще до его начала, но таких счастливчиков оказалось немного. Остальным пришлось буквально пробиваться через снежные заносы. А за последними из гостей, застрявшими где-то в двух километрах от поворота на «Приятное знакомство», даже послали Михалыча на его самодельном, собранном из нескольких транспортных средств тягаче. «Приятное знакомство» – так называлось это место задолго до того, как было куплено Беллой Романовной Новиковой – главой «Норд-Вуд-Трейда», большого концерна по переработке и экспорту леса. А так же владелицей других профильных и непрофильных активов. Несколько десятков гектаров земли, перемежаемой невысокими холмами, вклинившийся в северное окончание участка сосновый бор и старая обветшавшая усадьба в центре – за это добро Белла Романовна отвалила (пользуясь знакомством в местной администрации) не слишком много: что-то около полумиллиона долларов. Гораздо больше ушло на прокладку подъездной дороги, дренажные работы, очистку сосняка от мертвых деревьев и – собственно усадьбу. Старая постройка была снесена вплоть до фундамента, и на нем отстроили особняк в его нынешнем виде: трехэтажное здание в викторианском стиле с башенкой, островерхими крышами, эркерами и террасой, опоясывающей весь дом. В правом крыле дома располагались кухня, кладовая, множество подсобок и несколько жилых комнат для персонала. В левом обустроили зимний сад. Второй этаж занимали небольшая гостиная с камином, бильярдная, библиотека и два разведенных по разным крыльям просторных зала с панорамными окнами. Отсюда открывался чудесный вид на окрестности, а в хорошую погоду удавалось даже разглядеть расположенное в нескольких километрах Зеленохолмское озеро. Захватывающие дух ландшафты можно было наблюдать и из рабочего кабинета Беллы Романовны, вот только вход туда был заказан. Всем, за исключением ее личного секретаря и экономки. Третий этаж целиком состоял из гостевых комнат, туда же втиснули небольшой тренажерный зал и массажный кабинет, подозрительно смахивающий на филиал буддистского дацана. На прилегающей к особняку территории соорудили бассейн – иначе чем прихотью хозяйки (учитывая северные широты) назвать это было нельзя. По разряду прихотей проходило и поле для гольфа: саму Беллу Романовну трудно было назвать заядлой гольфисткой, как и тех немногих гостей, что время от времени посещали ее резиденцию. В основном – для конфиденциальных переговоров на высшем уровне, связанных с очередным слиянием и поглощением. Все остальные, не столь значимые, переговоры Белла Романовна проводила в своем городском офисе. …В тот вечер в «Приятном знакомстве» ждали всех членов небольшого семейства Новиковых. Они должны были прибыть на празднование дня рождения хозяйки, по удачному (или, напротив, не самому удачному) стечению обстоятельств совпадающему с началом Нового года. Первого января Белле Романовне должно было исполниться семьдесят. В течение года Новиковы почти не виделись друг с другом: родственные связи (и без того не слишком прочные) с годами ослабели окончательно. Совместных торжеств – с негласной подачи главы клана – избегали, оставив для встречи лишь один день в году – самый первый. Встреча проходила по разряду обязательных: не приехать на нее было невозможно. Никакие оправдания Беллой Романовной в расчет не принимались. Так, во всяком случае, обстояли дела последние несколько лет. Проработанный до мелочей ритуал отдавал легкой казенщиной: официально разосланные приглашения, в которых указывалась точная дата начала мероприятия. И более чем официальный дресс-код. Рассадка за столом согласно визиткам тоже не добавляла в отношения тепла. Но к отсутствию тепла все давно привыкли: всего-то и надо было, что высидеть церемонию с намертво приклеенными к физиономиям улыбками. А до этого – поздравить именинницу и получить в ответ скупое «Спасибо, дорогие мои, я очень ценю ваше отношение». «Дорогие мои» – не более чем фигура речи. Дорогих не третируют прилюдно, не унижают, как блох, выискивая недостатки. Не подчеркивают полную человеческую и профессиональную импотенцию – естественно, по сравнению с теми высотами, на которые удалось вскарабкаться самой Белле Романовне. Несмотря на гипертонию и проблемы с позвоночником. Взывать к материнским чувствам владелицы «Норд-Вуд-Трейда» было бессмысленно, как и к простому человеческому участию. Возможно, они и теплились когда-то, но ежедневная борьба за существование в мире большого бизнеса ожесточила ее сердце. И рядом не оказалось никого, кто поддержал бы ее в этой борьбе и переложил на свои плечи хотя бы часть забот. Так, по крайней мере, казалось ей самой. Муж Беллы Романовны, Владимир Николаевич Новиков, бывший второй секретарь одного из районных комитетов партии, в самом начале девяностых переквалифицировался в бизнесмены. И, пользуясь наработанными связями, организовал экспорт круглого леса – так возник «Норд-Вуд-Трейд», небольшая поначалу компания с двумя филиалами в Сортавале и Игарке. Увидеть расцвет своей империи он не успел: киллеры расстреляли Владимира Николаевича на выходе из Мытнинских бань, куда он захаживал еще со студенчества и с возрастом привычке своей не изменил. Он вообще был человеком привычки. Белла Романовна тоже значилась одной из них, быть может, – наряду с Мытнинскими банями – самой застарелой. К своим тридцати плакатный райкомовский красавчик стал погуливать, но старался делать это аккуратно, чтобы не причинять душевных страданий Белле и сыновьям. Да и карьере чрезмерное увлечение женщинами могло навредить. Новое же, свободное от условностей время диктовало и новый стиль поведения: молодые любовницы при нуворишах стали его неизменным атрибутом. Имелись они и у Владимира Николаевича, но, к чести новоиспеченного миллионера, Беллу он не оставил. А Белла не оставила его. И «Норд-Вуд-Трейд». Когда изрешеченный девятнадцатью пулями, выпущенными из автомата Калашникова, Владимир Николаевич Новиков ушел в небытие, у руля компании встала маленькая, ничем не примечательная женщина. Бывшая домохозяйка, в активе которой значился лишь ФинЭк, законченный с красным дипломом когда-то в юности. Это казалось тем более невероятным, что от желающих прибрать компанию к рукам отбоя не было. Но Белла (откуда что взялось?) проявила себя блестящим стратегом и не менее блестящим тактиком, способным создавать временные союзы с людьми, от которых сам отец-основатель «Норд-Вуд-Трейда» бежал как от чумы. Она ездила на стрелки к бандитам и ужом вползала в кабинеты бывших сослуживцев Владимира Николаевича. «Володиной вдове» мало кто отказывал, и постепенно Белла Романовна обзавелась уже своими связями. Лесная империя росла и ширилась, отвоевывая все новые пространства; Белла работала по двадцать часов в сутки, лично летала с инспекциями в самые отдаленные подразделения, научилась ругаться матом и пить водку с работягами. Сама-сама-сама, – ставок на сыновей она не делала изначально. Не то чтобы они были неудачниками, её сыновья… Сказать так – означало бы покривить душой. Они просто не соответствовали масштабу. И хватка. Им недоставало хватки – как будто коренные зубы по какому-то недомыслию не прорезались и они до сих пор пускали в ход молочные. Того и гляди – расшатаются и выпадут. А воевать с пустыми деснами – значит обречь себя на поражение. Впрочем, был кое-кто, к кому железная старуха в последние годы начала присматриваться. Осознание того, что на горизонте промелькнула родственная ей душа, наполняло существо Беллы Романовны смутной надеждой. Блуждающий огонёк казался едва различимым, из него еще предстояло раздуть пламя – и тут на первый план выходил фактор времени. Сколько его осталось? Чистого времени относительной физической крепости и ясности ума? Конечно, Белла Романовна как могла оттягивала процессы увядания. Нет, вовсе не морщины на лице волновали ее: в жизни она не сделала ни одной подтяжки, ни одного укола ботокса. И последние двадцать пять лет – с тех пор, как седина все настойчивее стала заметать голову, – не красила волосы. Речь шла совсем о другом: продержаться как можно дольше, не отвлекаясь на возрастные недуги. Над этой проблемой работал целый штат массажистов и тренеров, которым Белла Романовна платила бешеные деньги. Она заплатила бы и больше – лишь бы тело всегда подчинялось ей и его не покидала определенная легкость. После утреннего пробуждения она минут десять лежала в кровати, прислушиваясь к себе и множа в уме четырехзначные числа. Проделывать такие трюки она умела еще в средней школе, к вящему изумлению учителей, прочивших ей блестящую математическую карьеру. Ответы находились незамедлительно, что несколько успокаивало Беллу Романовну: она все еще в седле и ничто ее не вышибет. Ничто – до тех пор, пока не найдется достойный преемник. * * * За 9 часов до убийства – …В чем тут подвох? – спросила Женька. – Не знаю. Может быть, и нет никакого подвоха. Саша пристально вглядывался в дорогу, хотя с тем же успехом можно было просто закрыть глаза: снег набрасывался на лобовое стекло с остервенением хищника, дворники давно перестали справляться с ним. – Не смеши. Она явно что-то задумала, твоя сучья мамахен. – Может быть, – снова повторил Саша. – А может и нет. – Не удивлюсь, если и эту чертову… э-э… – Женька задумалась, как будто нужное слово никак не хотело приходить на ум. – Ла бентиска… Метелица… – Метель. – Метель, да. Чертову метель организовала она. – Не настолько она всесильна, кьярида[1 - Дорогая (исп.).]. Моя сучья мамахен. – Тащиться сюда из Аликанте, через пол-Европы, чтобы застрять в снегу, который я не видела лет… м-мм… Да я вообще его никогда не видела! – Теперь у тебя будет возможность познакомиться с ним поближе, – меланхолично ответил Саша. – И со всем остальным тоже… Со всеми остальными. – Ну, если бы мне пришлось выбирать, с кем знакомиться поближе… Твои родственнички точно не вошли бы в мой wish-лист. – Ты их не знаешь. – Зато знаю тебя. И знаю, сколько страданий они тебе принесли… Мьерда де лос кохонес![2 - Грёбаные куски дерьма! (исп.)] Бросив бесполезный руль (машина вот уже несколько минут не двигалась с места), Саша всем корпусом повернулся к Женьке, взял в ладони ее руку и осторожно поцеловал запястье. – Если ты думаешь, что это смягчит меня… – Нет? – Он слабо улыбнулся. – Да. – Она улыбнулась в ответ еще более слабой вымученной улыбкой. – Скажи, как тебе удается? Разбивать мое сердце раз за разом? – Я не нарочно, кьярида. – Я знаю. Женька отняла руку и коснулась пальцами Сашиного подбородка. – Тебе надо побриться. – Зачем? Моя сучья мамахен этого все равно не оценит. – У меня дурные предчувствия, Алекс. Не нужно нам было ехать… – Она прислала приглашение. Впервые за десять лет. Я не мог отказать. Вдруг это что-то да значит? – Всё еще хочешь вернуться? – Нет. Хочу окончательной ясности. Она рассмеялась, но это был горький смех. – Ты ведь сам к ней не готов. – Я готов. – Тогда почему здесь я? Рядом с тобой, в этой чертовой машине, в чертовом снегу? В чертовой России, мьерда!.. – Потому что я люблю тебя. Ты – самый близкий мой человек. Единственный близкий. Женькины пальцы, до сих пор рассеянно бродившие по Сашиному подбородку, переместились на губы: – Куидадо, ниньо![3 - Осторожно, малыш! (исп.)] Кому-то это может не понравиться! Теперь засмеялись они оба – и на этот раз смех выглядел легким, освобождающим, словно пропасть, грозившая поглотить их, отодвинулась. И сразу стало возможным подтянуть веревку, воткнуть ледоруб в расщелину между глыбами слежавшегося льда и должным образом закрепиться. – Я тут подумала… Наверное, мне лучше представиться испанкой, Алекс. Саша с сомнением взглянул на девушку: легкий загар на лице, но не смуглая; русые выгоревшие волосы, серые глаза. – И как долго ты думала? – Какое-то время. И немного в самолете. А что? – Не получится, кьярида. – Почему? – Масть. Масть не совсем подходит. – Я не в масть, да? Не в масть… Всегда. Пора бы привыкнуть. Пропасть снова придвинулась, и только что вбитый альпинистский крюк угрожающе заскрипел. Но великодушная Женька снова пришла на помощь Саше. Сама, как это бывало и раньше – тысячу раз в каждом из тысяч дней: – Русские – жертвы стереотипов? – Кто угодно – жертвы стереотипов. Испанцы тоже. – А если басконка? Я могу представиться басконкой. Баски сплошь и рядом – светловолосые, белокожие. Эухения из Бильбао. По-моему неплохо звучит. – Эухения из Сан-Себастьяна звучит еще лучше, но… Нет. – Думаешь, она потребует паспорт? Твоя сучья мамахен? – Не стоит начинать со вранья. – Мьерда! – снова выругалась Женька. – И это говоришь мне ты? Саша откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и громко сглотнул. – Это ведь была твоя идея, кьярида. Напрасно я согласился… Но ты говорила, что справишься. – Я справлюсь. Все в порядке, Алекс. Эухения из Сан-Себастьяна тебя не подведет. – Оставайся лучше Женькой из города Энгельса. Она ткнула Сашу кулаком в бок – несильно и совершенно беззлобно. – Опять ты за свое! Я не помню, что такое Энгельс. Мы уехали оттуда, когда мне было четыре года… Господи, еще немного – и нас завалит окончательно! Может, ты позвонишь еще раз, Алекс? – Незачем. Помощь уже выехала. Скоро будет здесь. – Ты и пятнадцать минут назад это говорил. – Значит, приедут на пятнадцать минут раньше. – Но пока они не приехали… Тебе совсем не нравится моя идея? – Совсем. Я не вижу в ней смысла. – Эухения из Сан-Себастьяна ни слова не понимает по-русски. Это же очевидно, да? – Допустим. – Возможно, я смогу услышать то, что они хотели бы скрыть. От того, кто говорит на их языке. От тебя. Ответить Саша не успел. В сплошной снежной пелене, размазанной по лобовому стеклу, вдруг появились желтые всполохи. – Кажется, это за нами, – сказал он и, дернув за ручку, попытался открыть дверь. Из-за налипшего снега та поддалась не сразу. А когда наконец распахнулась, перед Сашей предстал бородатый мужик в замызганном лыжном комбинезоне и ушанке. – Александр? – спросил мужик, отплевываясь от снега. – Да. – А я – Михалыч. Так что будем знакомы. Велено доставить вас на место. Стряхнув с руки огромную меховую рукавицу, Михалыч протянул Саше ладонь для рукопожатия: она оказалась жесткой, как наждак, и горячей. – Сейчас закрепим трос и прокатимся. Всего делов. Голос Михалыча звучал внушительно. Еще более внушительно выглядел транспорт, на котором он добрался сюда: огромные, едва ли не в человеческий рост, колеса, и небольшая кабина, утопленная в раму между ними. Пока Михалыч ходил за тросом, из машины вышла Женька. Она зачарованно огляделась вокруг, а затем, нагнувшись, ухватила пригоршню снега и протерла им лицо. – Холодно, – звонким голосом крикнула она. – Здорово! – Это Россия, кьярида, – улыбнулся Саша. – А это – Михалыч. Он кивнул подбородком в сторону подходящего к ним мужика. – Буэнос диас![4 - Добрый день! (исп.)] Женька помахала рукой спасителю в ушанке. Михалыч, сверкнув диковатыми темными глазами, издал тихий рык: что-то среднее между «ого» и «угу». Скорее всего – «ого», учитывая Женькину точеную фигурку, распущенные волосы – длинные и вьющиеся и уже укрытые снегом. – Помочь? – вежливо поинтересовался Саша. – Да тут только петлю накинуть. Всего делов. Процедура и впрямь заняла несколько минут, после чего мужчины коротко обсудили дальнейшие действия: Саша возвращается за руль, включает двигатель и дальше машина будет следовать в кильватере тягача. Два километра до поворота на «Приятное знакомство» и еще три – после. Всего делов. Они уже готовы были разойтись, когда снежная пелена вдруг выплюнула из своего чрева фигуру. Фигура появилась так неожиданно, что Саша вздрогнул. Огромная меховая шапка с длинным лисьим хвостом (хвост был перекинут на грудь и, как живой, вздрагивал от каждого толчка) и несуразный пуховик, горбом топорщившийся на груди. Все это было залеплено снегом, но общий абрис не оставлял никаких сомнений: обладатель лисьего хвоста – мужчина. – Эй, братцы! – отчаянным голосом закричал Лисий Хвост. – Мне вас сам Бог послал, братцы! Выручайте! – Застряли? – глупо поинтересовался Саша. – Вроде того. Здесь рядом, метров сто. Хорошо еще, что я на вас наткнулся. Думал, пропадать мне тут. В Питер вот катил, да, видать, нужный поворот прощелкал. Ни зги же не видно. Михалыч, внимательно вслушивавшийся в сбивчивую речь мужчины, перевел взгляд на Сашу: – Ну, чего? – Может, вызовем спасательную службу, когда доберемся до места? – Дохлый номер, – цыкнув зубом, авторитетно заявил представитель «Приятного знакомства». – С такими заносами любая служба сюда только к утру пробьётся. Это при обычном раскладе. – А сейчас? – А сейчас – Новый год. Сами понимаете. Гуляет Рассея. Народу не до грибов. – И что делать? – Вам решать. – Михалыч пожал плечами. – Велено доставить вас – вас и доставлю. Моё дело телячье. Наконец поняв, от кого зависит решение, Лисий Хвост повернулся к Саше. Разглядеть его лицо под засыпанной снегом шапкой не представлялась возможным, да и оттопыренный пуховик… Под ним явно что-то было. И это «что-то» останавливало Сашу. – Я заплач?, – тихо произнес мужчина. – Сколько скажете. – Деньги ни при чем. – Да чёрт возьми… Не могу я тут остаться… Саша и сам понимал – не может. За то недолгое время, что они крепили трос, от светового дня почти не осталось следа. Сумерки заметно сгустились, а через час наступит полная темнота. Или – через полчаса, или через пятнадцать минут. Не так уж важно – когда именно. Важно, что никто здесь больше не появится. И легкий до сих пор мороз обязательно усилится к ночи, оттепели никто не обещал. Единственный выход… Мы должны взять его с собой. Женька произнесла это по-испански, и Михалыч снова выдал на-гора свое универсальное «ого». А Лисий Хвост опустил голову и обнял обеими руками горб на пуховике: – Что она говорит? Я не понимаю. – То же, что и вы, – мягко объяснил Саша. И обратился к Женьке – тоже на испанском: – Хавьер страшно удивится, когда продерет глаза. – Хавьер проспал все на свете. – Женька была безжалостна. – Его проблемы. А мы должны взять этого человека с собой. Так будет правильно. – Да. Пока они переговаривались, «этот человек» не сводил глаз с Женьки. А потом случилось невероятное: метель на секунду унялась, снег повис в воздухе на невидимых нитях, и сквозь него проступила лисьехвостая улыбка. Широкая, открытая и обезоруживающе детская. Она и решила исход и без того решенного дела. – Поедете с нами? – спросил Саша. – Вы нас спасли! Спасибо, девушка! – Лисий Хвост сделал шаг в сторону Женьки и тут же остановился. А затем сделал шаг к Саше. И снова остановился. – Данке шон! Э-э… Сэнк ю!.. – Просто «спасибо» будет достаточно. – Ну да, да. Конечно. – Вам что-нибудь нужно забрать из своей машины? Лисий Хвост на секунду задумался и задрал голову, как будто надеялся найти подсказку у падающих сверху снежных хлопьев. Если он отойдет – где гарантия, что добрые самаритяне не передумают и дождутся его? Где гарантия, что он снова не собьется с пути, как это было с поворотом на Питер? Да и метель разыгралась такая, что утонуть в ней – легче легкого. – Нет. Ничего не нужно. Все самое ценное – со мной. – Хорошо. Садитесь назад. С водительской стороны, так удобнее. – Ну, чего? – подал голос до сих пор смирно стоявший Михалыч. – Двигаем или сопли жуем? Через минуту все трое – Саша, Женька и Лисий Хвост – загрузились в машину, а еще через две – мягко покачивались на снежных волнах, полностью доверившись пыхтящему где-то впереди тягачу Михалыча. Несуразному, но вполне надежному. Первым нарушил молчание новый пассажир: – Еще раз спасибо, ребята. Выручили. Я ваш должник. Саша улыбнулся, поймав в панорамном зеркале лицо Лисьего Хвоста. Простодушное, если не сказать – простецкое, но чем-то к себе располагающее. Мужчине было около сорока, не меньше, но светло-зеленые, с легкой рыжиной глаза путали карты. Подумав про себя несколько секунд, Саша наконец нашел нужное определение: детские. Такие же детские, как и улыбка, которой Лисий Хвост совсем недавно одарил Женьку. – Не мешало бы познакомиться, так? – Лисий Хвост поскреб подбородок. – Борис. Борис Вересень. – Я – Александр, – отозвался Саша. – А это… Евгения. Перегнувшись через сиденье, Женька в упор посмотрела на Бориса Вересня и протянула ему ладонь: – Йо сой Эухения[5 - Я – Эухения (исп.).]. По лицу Лисьего Хвоста пробежала рябь. Очевидно, он столкнулся с неожиданной для себя дилеммой: пожать Женькину руку или галантно поцеловать ее – в благодарность за спасение. Вздувшийся в области грудины пуховик явно мешал Борису Вересню приложиться к руке, и поэтому он ограничился осторожным, но прочувствованным рукопожатием. – Испанка, да? – спросил он, вглядываясь в Женьку. – Ке?[6 - Что? (исп.).] – Женька приподняла бровь. – Он спрашивает, не испанка ли ты? – улыбнувшись, снова перешел на испанский Саша. Не дожидаясь ответа, Лисий Хвост продолжил: – Я тоже знаком с одной… немкой. Очень хороший человек. И настоящий друг. А еще есть такой писатель – Мануэль Пуиг. Он хоть и не испанец… аргентинец. Но здорово пишет, уважаю. Не слыхали? – Нет, – ответил Саша. – А тот, кто рядом с вами, – Хавьер. Может быть, он слыхал. Он снова бросил взгляд в панорамное зеркало. Но теперь не на Бориса Вересня, а на еще одного пассажира рядом с ним: мужчину лет тридцати пяти. Тот сладко спал, привалившись головой к рюкзаку, который подпирал дверцу. – Хавьер – писатель. Как и ваш Мануэль Пуиг. Как и Мануэль Пуиг. Только лучше, – захотелось добавить Саше. Хавьер Дельгадо – это всегда превосходная степень. Лучший преподаватель теории литературы в Аликантийском университете, лучший рассказчик, лучший пожиратель тапасов[7 - Маленькие испанские закуски к пиву или вину.], лучший яхтсмен на всем побережье Коста-Бланка. Комплименты, которые Хавьер Дельгадо делает женщинам, – самые изысканные; вино, которое он выбирает в ресторане, – отменного качества. Хавьер Дельгадо всегда одет с иголочки, на нем не морщат ни смокинг, ни роба моряка. Хавьер Дельгадо красив особенной страстной красотой завоевателей и конкистадоров. И тех, кто пересекал моря в призрачной надежде открыть Эльдорадо. Даже сейчас, когда он спит, привалившись к рюкзаку, – Хавьер Дельгадо безупречен. Небезупречен только рюкзак – и то только потому, что он – Сашин. А стильный дорогой чемодан Хавьера Дельгадо лежит в багажнике. Этой весной Хавьер выпустил свою первую книгу – о странствиях по Латинской Америке. И неважно, в чем странствовал Хавьер Дельгадо – в смокинге или в робе моряка (Саша склоняется к робе), он все еще остается завоевателем. Конкистадором. Пока Саша привычно размышлял о Хавьере Дельгадо, случилось нечто экстраординарное: горб под пуховиком нового знакомого ожил и пришел в движение. И стал издавать звуки, что-то вроде «хр-рррр-рр-рррр-ррааууу». Лисий Хвост смутился и успокаивающе похлопал по горбу, но звуки не стихли, наоборот – стали еще различимее. «Чужой», – неожиданно пришло на ум Саше. Классика жанра. Мы впустили в машину Чужого. Простака, в груди которого поселилось нечто склизкое и опасное, с выдвижной челюстью. Сразу несколькими челюстями, усаженными острыми зубами, с которых капает кислота. Через секунду монстр вырвется наружу и учинит здесь кровавую бойню. И от Саши и Женьки не останется следа. Исключение составляет лишь Хавьер Дельгадо: если ему и оторвут голову, то элегантно. С максимально возможным почтением. И ни одной капли крови не прольется на его девственно-белый свитер. Ни единой. «Хр-рррр-рр-рррр-ррааууу» между тем набирало обороты. А когда к нему добавилось еще и трубное «Мааааа-ааввв», Лисий Хвост не выдержал и расстегнул пуховик. И в образовавшейся щели немедленно показалась голова Чужого. Совершенно не похожего на монстра, но все равно – инопланетного. Это был… кот. Такого… Нет, та-ааакого! кота Саша не видел никогда в жизни. Огромные уши, треугольная морда, слегка косящие небесно-голубые глаза – наверное, все это встречается в живой природе. Но – по отдельности. А собранное вместе, оно произвело неизгладимый эффект. Существо, высунувшееся из пуховика Лисьего Хвоста, было таким забавным, что Сашины губы немедленно сложились в глуповатую улыбку. – Вау! – вскрикнула Женька. – Маа-ау! – передразнил ее инопланетный кот. – Вот это да! – Саша на секунду бросил руль и рассмеялся: положительно, появление ушастого инопланетянина – лучшее, что случилось с ним за последние несколько часов. Ободренный реакцией, Лисий Хвост расстегнул еще пару пуговиц, и кот выбрался на свободу. Он был длиннолапым, с длинным туловищем и длинным хвостом, напоминающим крысиный. Обычную шерсть коту заменял очень короткий и жесткий подшерсток, но разглядеть его полностью не представлялось возможным – из-за свитерка, натянутого на тело. Девственно-белого, как у Хавьера Дельгадо. – Вау, – еще раз произнесла Женька. На этот раз – шепотом. – Маравийосо![8 - Великолепный! (исп.)] Маравийосо легко вспрыгнул на колени к Лисьему Хвосту, а затем – так же легко – перебрался на переднее сиденье – к «Эухении из Сан-Себастьяна». Та сидела смирно, совершенно зачарованная четвертым (и самым необычным) пассажиром. Кот потянулся мордой к Женькиному лицу, осторожно обнюхал его, а затем положил переднюю лапу ей на плечо. – Мандарин! – попытался одернуть кота хозяин. Без всякой, впрочем, строгости. Мандарин. Вот как. – Мандарин? – удивился Саша. – Его зовут Мандарин? – Вроде того. Дурацкий парень, да? – Маравийосо! Атрактиво![9 - Обаяшка! (исп.)] Женькин голос был исполнен нежности и детской восторженности, еще никому (а Саша знал Женьку уже семь лет) не удавалось покорить ее сердце с такой легкостью. С такой быстротой. Обычно насмешливая и резкая, Женька сейчас просто таяла, вглядываясь в кошачьи глаза. А затем, поддавшись неожиданному порыву, чмокнула кота в розовый нос. – Маа-ау! – В ответ на Женькин поцелуй Мандарин высунул кончик языка и лизнул девушку в подбородок. После этого, посчитав миссию по приручению женщины выполненной, кот переключился на мужчин. А именно – на Сашу. Все прошло по той же схеме: обнюхивание Сашиного лица и последовавший за ним несильный, но требовательный удар лапой. На этот раз не по плечу, а по сгибу локтя. – Я за рулем, дружок, – мягко сказал Саша. – Но позже мы обязательно познакомимся поближе. Если ты не возражаешь. – Маа-ау! – Судя по всему, кот не возражал. – Не приставай к человеку! – прикрикнул на Мандарина хозяин. – Все в порядке… Борис. – Ему только волю дай. Та еще липучка. – Эль гвапо! – Чуть нагнувшись, Женька погладила кота по затянутой в одежку спине. – Бен ака, эль гвапо![10 - Красавчик! Иди сюда, красавчик! (исп.)] – Что она говорит? – снова поинтересовался Лисий Хвост. – Ваш кот – красавчик. Обаяшка. И вообще – прекрасный во всех отношениях парень. Никакой не дурацкий. Лишь произнеся это, Саша вдруг подумал, что определение дурацкий парень — не так уж далеко от истины. Кот был грациозным, но и нелепым тоже, все в нем было преувеличено: размер ушей, длина лап, раскосость глаз, и еще этот белый свитер… Он делал кота точной копией Хавьера Дельгадо. Хотя бы потому, что оба – и человек Хавьер, и кот Мандарин – одинаково действовали на людей. Они сражали их наповал. И какие механизмы при этом были задействованы – не так уж важно. А потом Саша подумал о том, что случилось бы, не встреться они с Лисьим Хвостом и его подопечным посередине метели. Парням пришлось бы ой как несладко, и последствия могли бы оказаться самыми непредсказуемыми, самыми печальными. Уф-фф! Даже думать об этом не хочется! Саша и впрямь испугался задним числом, но решил, что раз все закончилось хорошо… То все может хорошо кончиться и в принципе. Появление в его жизни дурацкого парня — это знак судьбы. До этого она обходилась с Сашей не бог весть как справедливо, но теперь есть шанс переиграть ее. И Саша этого шанса не упустит. * * * …Из дневника Ани Новиковой Просто подонство какое-то! Здесь перебои с инетом!!!! Я в ярости!! ??? И скука, скука, скука!!! Еще скучнее, чем в прошлом году. И народу значительно меньше, чем было тогда. Можно целый час слоняться по дому, прежде чем наткнешься на кого-нибудь из аборигенов. Аборигенов трое – Михалыч, Эльви и Карина Габитовна – сторожевая овчарка при Ба и что-то вроде личного секретаря. Я думала, что ее уже смыло приливной волной старухиного самодурства, но ей удалось удержаться. Даже удивительно. Эльви – кухарка и домоправительница. А Михалыч отвечает за сад, зимнюю оранжерею и доставку продовольствия. Кроме овчарки Карины Габитовны есть еще два кавказца – самых настоящих. Днем они сидят в вольере, а ночью их выпускают на поле для гольфа – охранять территорию. Кавказцы появились только в этом году, и я с ними еще не знакома. Хорошо бы – не быть знакомой и дальше. Продукты Ба привозят из Краснофлотского – это поселок километрах в пятнадцати отсюда. Пятнадцать километров – если верить навигатору, но по ощущениям выходит целая тысяча. За то время, что мы вечно тратим на дорогу к Ба из дурацкого Краснофлотского, легко можно было бы проехать Австрию, Германию и Лихтенштейн и еще осталось бы полчаса на кофе в Андорре. Котовщикова уже там. Катается на горных лыжах, о чем объявила всему миру через Инстаграм. Гори в аду, Котовщикова! Ненавижу тебя! ??? Лучше бы я уехала с классом в Прагу! ??? До Краснофлотского мы добрались без особых приключений и даже без происшествий: ссора с Ма не в счет, в последний месяц мы ссоримся постоянно, без всякого повода. Но на этот раз повод был, да еще какой! Когда вместо Праги тебя запихивают в Тьмутаракань, нисколько не интересуясь твоими желаниями, – есть от чего расстроиться. Если бы мне было шесть лет, как Тёмке, я бы ещё смирилась с этим. Так и быть, сожрала бы на завтрак, как манную кашу. Но через две недели мне исполнится ШЕСТНАДЦАТЬ!!! Взрослый человек со своим собственным мнением относительно мироздания вообще и хутора, где окопалась Ба с приспешниками, – в частности. Пропади он пропадом, этот хутор!!! ??? Самое интересное, что Ма думает точно так же. О чем и поведала мне в разгар нашей концептуальной и даже экзистенциальной склоки… О, ну ты и завернула, Анечко-деточко!  А склока стоит того, чтобы воспроизвести ее здесь. МА: Не могу взять в толк, чем ты недовольна. Сидишь с кислой физиономией целый час. Мы, между прочим, едем к твоей родной бабушке, а не на прием к зубному врачу. АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Лучше бы к зубному врачу. Полчаса мучений – и свободен. Но когда мучения грозят растянуться на несколько дней – кто такое вынесет? МА: Так вот как ты расцениваешь поездку к родным? Мучение, да? АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Все нормальные люди гуляют сейчас по Праге… МА: Прага никуда от тебя не денется. Поедешь на весенние каникулы, я тебе обещаю. АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Вы уже обещали ее мне на Новый год. И что в результате? Все наши отчалили, одна я оказалась лохушкой. МА: Так уж и все? АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Ну… почти все. МА: И Настя Котовщикова? АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: А при чем здесь Котовщикова? Плевать мне на Котовщикову. МА: Я что-то пропустила? Вы больше не лучшие подруги? АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Нет. МА: М-м… Не хочешь об этом поговорить? АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Нет. МА: Мы могли бы вместе разобраться… АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: А разве психоаналитикам разрешается работать с членами семьи? МА (сбрасывая скорость до 40 км/час): Если моя дочь упомянула о психоанализе – это означает, что… АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Ничего это не означает. Я просто злюсь. МА: Из-за Котовщиковой? АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Еще чего! Из-за Праги. МА: Ты взрослый человек, Анюта. И должна понимать, что кроме удовольствия существует еще и долг. У бабушки юбилей, и мы обязаны на нем присутствовать. АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Мы и так присутствуем каждый год. И все эти домашние радости давно в горло не лезут. Ой, прости-прости. МА: Юбилей – это совершенно особый случай. АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: То есть все будет не так, как всегда? Пригласили Мадонну? Или группу «Аэросмит»? МА: Ты знаешь, как я ценю твой юмор. Но сейчас он неуместен. АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Ну да… «Аэросмит» Ба не потянет, не говоря уже о Мадонне. Так что будем слушать этого… Вячеслава Малежика. МА: Малежик – не самый плохой певец, кстати. АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: А все это… вместе с Малежиком… не могло бы подождать до весны? Или до лета? Ничего ведь принципиально не изменится… И Ба никуда не денется от нашего почтения и всепоглощающей любви. МА: Ну что за ернический тон? АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Ни разу не ернический. Я всего лишь стараюсь рассуждать здраво. Ты сама меня к этому всегда призывала, между прочим. МА: Как можно быть такой нечуткой? АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Я – нечуткая? Ха-ха, я очень даже чуткая, особенно ко вранью. И насчет Праги вы мне соврали. Пообещали и не исполнили. А про Ба – с юбилеем или без… Я вообще молчу. МА (увеличивая скорость до 100 км/час): Да. У нас с Беллой Романовной непростые отношения, ты знаешь. За эти годы всякое бывало… АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Да уж. МА: Надеюсь, прошлогодний ужас не повторится. АНЕЧКО-ДЕТОЧКО: Это зависит не от меня. МА: От тебя тоже. От тебя – прежде всего. Мы должны быть с ней. Подарить ей несколько дней, будь они неладны. И сделаем это с открытым сердцем. Никаких гримас неудовольствия, обещаешь мне?.. Если кому-то и придется сильно постараться, чтобы отклеить от лица гримасу неудовольствия, – это точно буду не я. Ма. «Непростые отношения» – еще мягко сказано. Ба и Ма не очень-то ладят. Свекровь и невестка, что уж тут поделаешь! Но в нашей семье этот традиционный конфликт доведен до абсурда. Уж не знаю, чем Ма так раздражает Ба и кого Ба хотела видеть в роли жены своего сына – может быть, американскую актрису Деми Мур? Или ученую Марию Склодовскую-Кюри? Или олимпийскую чемпионку по прыжкам в высоту Исинбаеву? А, может, адскую помесь из всех троих с небольшими вкраплениями многоумной писательницы Улицкой? Вообще-то, Ма действительно похожа на Мур – только не Деми, а Джулианну. Такая же рыжая, вся усыпанная веснушками. Такая же независимая и гордая. И спина у нее прямая. Вот только при встречах с Ба (а они случаются редко) от независимости и гордости Ма-Джулианны ничего не остается. А спина выглядит так, как будто из нее вынули позвоночник. Спина начинает походить на вопросительный знак, а суть вопроса сводится к уже привычному: «Чем я вам не угодила, Белла Романовна»? И что-то подсказывает мне, что ответа Ма не получит. Никогда. Возможно, когда Ба покинет этот мир, ответ и обнаружится – где-нибудь в ее дневниках (если Ба ведет дневники, как это делаю я). Или в виде послания за отклеившимися обоями. Или на древней видеокассете, записанной специально для родственников. Я прямо вижу эту кассету: Ба – царственная, аристократичная и седовласая (Маргарет Тэтчер нервно курит за углом). Губы у Ба морщатся в презрительной улыбке, а выцветшие глаза смотрят прямо в душу… Нет. «Душонку» – так сказала бы она, большой любовью к своей семье Ба не отличается. «Ну что, канальи? – весело спросит Ба с кассеты. – Ждете – не дождетесь, когда я сыграю в ящик? Я ведь все про вас знаю, канальи. Побыстрее раздербанить наследство – вот чего вы хотите. Пустить по ветру все, что создавалось десятилетиями, что нажито непосильным трудом. Моим трудом – а вы все гиены. Падальщики. Уже запаслись ножами и вилками? А вот фиг вам, падальщики!..» Скорее всего, Ба употребит другое выражение, а вовсе не «фиг вам», но суть дела от этого не меняется. Если бы меня спросили, на чьей я стороне – кассеты или алчущих душонок, я бы затруднилась ответить. Ежу понятно, что при самых благополучных раскладах моему Пап?то мало что обломится. Папито в домашнем кругу – слишком мягкий, без когтей и клыков. «Непрактичный» – когда-то сказала о нем Ба. В ее устах это прозвучало примерно как «прокаженный». Когда Ба выдала это, Анечко только-только исполнилось семь. Или восемь. И она действительно была деточко – не то что сейчас. А деточко могла и не знать, что за зверь такой – «прокаженный». Но снисходительно-жалостливый тон Ба она уловила. Услышала. Как и многое другое, о чем впоследствии предпочла забыть. Но забыла ли на самом деле? Нет. Нет-нет-нет. У деточко – в семь (или восемь) есть одно преимущество: взрослые не замечают ее, когда ссорятся и осыпают друг друга проклятиями. Или когда – в порыве ненужной откровенности – вываливают с десяток тайн. Или – одну-единственную тайну, но обязательно – дурно пахнущую. Станет ли взрослый человек стесняться кошки или собаки? Ему и в голову это не придет: ну, маячит там что-то на заднем плане – с хвостом и четырьмя лапами, подумаешь! Деточко в свои семь (восемь) мало чем отличалась от кошки – с точки зрения Ба, разумеется. И с точки зрения тех сумасшедших, кто смел перечить Ба. Их было немного – этих сумасшедших. Вернее, всего один. Дядя Витя, старший брат Папито, старший сын Ба. Дядя Витя похож на большое дерево. Крона дерева болтается где-то под облаками, производя постоянный – несмолкаемый и недовольный – шум. Дядя Витя недоволен Ба и тем, что Ба вечно сковывает его инициативу. Не дает встать у руля семейного бизнеса, хотя этот руль он, несомненно, заслужил. Ба так не думает. – Разберись сначала в своей жизни! Наведи там порядок, а потом поговорим, – заявила тогда Ба. – Что ты имеешь в виду? – Ну, конечно, не знаешь! – Смех у Ба страшно неприятный, скрипучий – как будто пенопластом царапают по стеклу. – О таких вещах мужья-рогоносцы узнают последними. – О каких еще вещах? – Твоя новая жена – шлюха! Я хорошо помню этот момент. Кисти тихонько покачиваются перед глазами, в правой руке зажата кукла Барби, в левой – недогрызенное яблоко. Ни яблоко, ни Барби не ждут вторжения извне, но оно происходит – помимо их воли. В домик деточко залетает сорвавшаяся с губ Ба «шлюха». Шлюхи встречаются в живой природе гораздо чаще, чем прокаженные. Так что с этим ужасным словом у деточко, сидящей под столом, задрапированным скатертью с тяжелыми кистями, не возникло никаких проблем. – Не смей так говорить о ней! – Иначе что? – продолжает поскрипывать Ба. – Просто – не смей! Дядя Витя перебирает ногами (из «домика» Деточко видны только ноги) и слегка подпрыгивает, как боксер на ринге. Он пропустил удар, но сдаваться не собирается. Я бы тоже не сдалась – ведь речь идет об Изабо. Изабо – так зовут его жену. Она – потомок старинного грузинского рода, а может – француженка, а может – инопланетянка. Она – самая красивая женщина на свете. И ни за что не расстанется со своим позвоночником, даже в угоду Ба. Если дядя Витя – дерево, то Изабо – птица. Райская птица. Ба просто завидует – ее красоте, ее свободе. Ее хрипловатому голосу. Даже нездешнее имя вызывает у Ба зависть – вот она и возводит напраслину. Ба – не единственная, кому не дает покоя Изабо, Ма и Папито тоже обсуждают ее годы напролет. – Не понимаю, что она нашла в Викторе, – пристает Папито к Ма. – Может, ты объяснишь как профессиональный психоаналитик? – Деньги, – отвечает Ма. – Но есть люди богаче. Намного, намного богаче. – Есть. – Веснушки на лице Ма приходят в движение. – Твоя мать. Но выйти замуж за твою мать она не может. По объективным причинам. Вот и приходится довольствоваться малым. В надежде, что малое прирастет чем-то большим. Со временем. Даже мне ясно, что она имеет в виду, говоря о времени. О естественном течении времени, когда Ба превратится в слабый оттиск на видеокассете. Не знаю, что уж там представляет себе Ма (Ба на смертном одре, в гробу, под плитой из черного мрамора ?) – но в голосе ее слышатся мечтательные нотки. – Ты говоришь глупости, Соня. – Тогда не спрашивай меня о глупостях… А ты что здесь делаешь? Вопрос обращен ко мне, ведь я всегда оказываюсь поблизости в самый неподходящий момент, «грею уши» – по меткому выражению Папито. – Ничего. Просто мимо проходила. – Подслушивать разговоры не очень-то красиво. Тем более – взрослые разговоры. – Я уже сама взрослая, – с некоторых пор отвечаю я. – Иди к себе, Анюта. Вообще-то, я шла на кухню, сварганить себе бутерброд с сыром. Таким же скучным, как и взрослые разговоры моих родителей. А все потому, что они совсем не знают того, о ком говорят. Судят Изабо по себе. Вот и всплывает всякая фигня насчет денег и богатых мужчин, которых Изабо могла бы раздеть до трусов, если бы захотела. Смешно слушать такие бредни. Но я не смеюсь – чтобы ненароком не выдать тайну. Она состоит в том, что мы с Изабо – друзья. Упс. Вот я и написала это – мы друзья. Не такие, как с Котовщиковой (Котовщикова оказалась сволочью ???) – настоящие. Я могу помнить об этом всю оставшуюся жизнь. А могу навсегда забыть. Но мы – друзья. И мы – настоящие. Все получилось само собой, почти три года назад, когда мне исполнилось тринадцать и Папито с Ма подарили мне мой первый айфон. 5S – и я в одно мгновение на целый корпус обошла Котовщикову, которая юзала всего лишь простую пятерку. А спустя несколько месяцев на мой все еще не потерянный, не залитый колой и не утопленный в унитазе телефон позвонили. Это была Изабо. – Привет, – сказало Изабо. – У тебя вроде день рождения? Впрочем, в тот момент я еще понятия не имела, что это – Изабо, хотя голос показался мне знакомым, смутно знакомым; я точно знала, что слышала его. Такие голоса не забываются, они врезаются в память, как веревка в шею повешенного, – спасения от них нет. Они проникают даже не в сердце – в кости. И медленно разрушают их изнутри, превращая в желе. Мозги тоже становятся студенистыми, да. Весь процесс занимает секунд пятнадцать. Анечко уложилась в три. – Вообще-то, он давно прошел, – прошептала я. – А с кем я говорю? – Да. Представиться не помешает. Изабо. Ух ты. Да, именно так я и подумала тогда – «ух ты». До этого «ух ты» мы виделись лишь несколько раз – у Ба на семейных праздниках и еще один раз на шашлыках, которые устраивал дядя Витя. И еще один – в Мариинке, на балете «Сильфида» (родаки вдруг решили, что пора приобщить дочь к высокому искусству). Мы устроились в партере, а дядя Витя с Изабо – в директорской ложе. То есть это потом я узнала, что ложа директорская – от Ма. Я заметила их первая и начала дергать Ма, тыкать пальцем в дурацкую ложу, где сидела Изабо. Как птица в клетке. – Печально, – сказала Ма в антракте, глядя в пространство. – Что именно? – удивился Папито. – Мы сидим где-то на выселках, а братец Виктор – в директорской ложе. Это все, что нужно знать о твоей семье. – По-моему, мы сидим в партере. На хороших местах… – Не прикидывайся дурачком. Ты ведь понял, что я имею в виду. – Ты раздуваешь скандал на пустом месте, дорогая. – Он делает все, чтобы унизить тебя. Он и твоя мать. – У них тоже непростые отношения. Если это тебя утешит. – Меня бы утешило совсем другое. Уважение со стороны твоих родственников, хотя бы минимальное. А они вынуждают меня чувствовать себя самозванкой, занявшей чужое место. Выскочкой. Парвеню. – Если наша семья так уж плоха… Зачем тебе ее уважение, Соня? Это – вне логики. Вне логики. Точно. На второе отделение Изабо не осталась – упорхнула. Наверное, ей не очень понравилась клетка, и балет заодно. Ма тоже выглядела недовольной – но совсем по другому поводу. Клан, к которому – по явному недоразумению – принадлежал Папито, отравлял ей жизнь самим фактом существования. Они ссорились и после спектакля, в машине. То есть – ссорилась Ма, а Папито лишь вставлял умиротворяющие фразы – гладкие, как морские камни-голыши. А я сидела в наушниках на заднем сиденье и делала вид, что слушаю Plumb. О, я великий конспиратор! Никто и никогда не узнает, что я думаю на самом деле, – если я сама этого не захочу. – Не уважая меня, они высказывают неуважение тебе, дорогой мой. Дают понять, что наш брак – ошибка. – Все совсем не так! Ты преувеличиваешь… – Преуменьшаю. Я только и делаю, что преуменьшаю! Твою зависимость от родственничков… – Нет никакой зависимости. – Есть! Ты сам этого не замечаешь. Вот и сейчас – назвал ту семью «нашей». Хотя у тебя уже пятнадцать лет своя собственная семья. А ты все никак не можешь отлепиться от матери. – Ну, что ты такое говоришь? Мы и видимся-то несколько раз в год. – Потому что она так решила. – Ма сделала ударение на слове «она». – Успокойся, пожалуйста. Роль миротворца удается Папито хуже всего. Как только он надвигает на лоб голубую каску, Ма начинает палить в него из орудий всех калибров. Не целясь. – Ты… Ты даже не можешь защитить нас – меня, Анюту и Тёму! – Вот только детей не приплетай, пожалуйста! Папито понизил голос, и оба они повернулись ко мне. И увидели то, что должны были увидеть: их дочь Анюта, прикрыв глаза, покачивала головой в такт музыке. На разговоры взрослых ей было ровным счетом наплевать. – Конечно, вашей семье проще отмахнуться от детей! – не унималась Ма. – Сбагрить их куда подальше, чтобы не вызывали дурных воспоминаний. – Соня, я прошу тебя… Но тон у Папито вовсе не просительный, в нем появляются стальные нотки. Есть территории, куда заходить не рекомендуется никому, даже Ма с ее самоходками и гаубицами. Иначе они будут сметены ответным шквальным огнем. В этой битве – битве за семейные тайны – Папито пленных не берет. – Я уже молчу, что Виктор… – Вот и молчи. Единственно верная реакция, чего уж. Когда Ма заявляет о ком-то или о чем-то «я уже молчу» – жди тирады на три часа. За это время можно было бы совершить массу полезных вещей: посмотреть киношку с Джонни Деппом, поплавать с дельфинами в дельфинарии, собрать картину «Вавилонская башня» из пазлов… Вы еще не в курсе, что Анечко-деточко – лучший в мире собиратель пазлов? Первые опыты относятся к трехлетнему возрасту. Семейная легенда гласит, что тогда, из-под рук малютки, вышел не какой-нибудь Микки-Маус в разнесчастных четыре куска, а многофигурная композиция «Гийом Аполлинер в кругу друзей». Затем последовали другие многофигурные композиции, батальные сцены, сцены сбора урожая и катания на коньках по заливу Зейдерзее. И, наконец, подробные географические карты из трех тысяч деталей. От человека, который складывает три тысячи мельчайших фрагментов в целую картину за пару дней, можно ожидать чего угодно. Так утверждает Папито. Но, как правило, ожидания оказываются завышенными. Так утверждает Ма. И только Изабо ничего не ждет от меня. Но она – лучшее, что могло случиться со мной. И случилось. – Буду ждать тебя завтра, в три часа, у метро «Горьковская», – сказала Изабо по телефону. – Отпразднуем твой день рождения. – А ничего, что он прошел? – Пустяки. «Ух, ты! – снова подумала я. – Интересно, как отреагирует на это Ма?» – И не думаю, что стоит посвящать в наши планы посторонних. – Изабо как будто прочла мои мысли. – Но если тебя что-то не устраивает… – Все. Все устраивает. – Отлично. Тогда до завтра. Если бы Изабо предложила мне встретиться в час ночи на Смоленском кладбище – даже это меня бы не остановило. Что уж говорить о таких пустяках, как метро «Горьковская», последний урок, с которого придется слинять, чтобы успеть вовремя, и – родители. Впрочем, родители волнуют меня меньше всего. В нашей с Изабо истории, которая вот-вот должна начаться, они и есть «посторонние». Но укрепить тылы все же следует. Я небрежно сообщаю Ма, что завтра, после школы, отправлюсь к Котовщиковой – готовиться к контрольной по алгебре. Буду ли я на связи? – о, да, конечно! С Ма все прошло без сучка и задоринки, зато окучить Котовщикову оказалось гораздо сложнее. Нет, она не вовсе не отказывалась прикрыть меня, но жаждала узнать подробности. У Анечко свидание, да? Кто этот несчастный? Свидание, да. В некотором роде. Так, один мальчик. Ничего умнее «одного мальчика» мне в голову не пришло, но этого объяснения Котовщиковой оказалось достаточно. Кроме того, я поклялась, что завтра расскажу ей о свидании во всех подробностях. Эти подробности – подробности нашей первой встречи с Изабо – до сих пор в моей памяти. Как кусочки пазла, из которых складывается удивительная картина. Прямо таки фантастическая. На первом – сама Изабо в кожаной куртке, кожаных штанах и низких сапогах с металлическими носами. На втором – «Кавасаки Вакуэро», мотоцикл Изабо. Да-да, на встречу со мной она приехала на мотоцикле! Я полна немого восхищения, я немедленно влюбляюсь в космический черный «Вакуэро», и в черные волосы Изабо, и в ее черный блестящий шлем. Для меня приготовлен красный. То есть пока еще я не знаю, что он – для меня. – Привет, – говорит Изабо. – Как насчет прогулки за город? – Мы… поедем на нем? – я киваю в сторону мотоцикла. – Если ты не против. В голове у Анечко разрываются петарды, а сердце… Оно разбухло и стало похоже на кита – огромного-преогромного, неповоротливого и легкого одновременно. Если кит решит подняться на хвосте и выпрыгнуть из горла – Анечко несдобровать! – Нет. Я не против. Нет. – Держи. Изабо протягивает мне новехонький красный шлем. Несколько секунд я верчу его в руках, отчетливо понимая, что как только надену его на голову – исчезну для всего мира. Или мир исчезнет для меня, и останется лишь Изабо и ее мотоцикл. Только они. От обоих вариантов у меня захватывает дух. Но от второго – захватывает больше. – Садись, – Изабо тихонько похлопывает по коже сиденья позади себя. – Не бойся. О-о! Видела бы меня сейчас Котовщикова! И все остальные, включая придурка Старостина и классную! Они бы просто офигели, дар речи потеряли бы! Но пока дар речи теряю только я: рот забивает сухой городской ветер и черные волосы Изабо, змеями струящиеся из-под шлема. Справиться с ними нет никакой возможности: Анечко – не мангуст. Или все-таки мангуст? Я машинально ухватываю и зажимаю зубами прядь ее волос – точка опоры найдена, йоу! Вторая точка опоры – куртка Изабо, в которую я вцепилась обеими руками, ну а третья – черный «Вакуэро», мотоцикл. – Как его зовут? – изо всех сил кричу я, отплевываясь… нет, не от волос, мне нравятся волосы Изабо. От ветра. – Кого? – Ваш байк. Вопрос нисколько не удивляет Изабо, и через мгновение я получаю ответ: – Локо. – Здорово! Это относится не только к имени мотоцикла (я понятия не имею, что означает «Локо»), но и ко всему остальному: ветру, запаху духов и кожи, идущему от Изабо. Дома, улицы, реки и мосты сливаются в одну сплошную линию – вплоть до ближайшего светофора. Красные сигналы (и кто только их придумал?) вызывают у Локо недоумение. И даже негодование: он рычит и подрагивает, вынужденные остановки раздражают его. Анечко же они только воодушевляют, ей кажется, что все-все люди на улицах смотрят на нее. Э-э… ни фига не кажется! Народ и впрямь не может отвести взгляд от космически-черного Локо. Котовщикова, где ты? Старостин, ау!.. Как только мы выезжаем за город, Изабо прибавляет скорость. – Держись! – бросает она через плечо, и я целую секунду вижу ее красивый и четкий профиль, как будто вырезанный из жести, из шёлка, из папиросной бумаги. Целую долгую секунду. Вот теперь мы действительно летим. Парим над землей. И мое сердце, похожее на кита, – неповоротливого и легкого одновременно, – наконец выбирается из горла и получает свободу: я могу поклясться, что вижу его боковым зрением. И это и вправду кит. Или – электрический скат, или воздушный змей, или древесная лягушка… Пока я решаю, кем же в действительности является мое сердце, шоссе делает крутой поворот. И перед тем как заложить вираж, Изабо поднимает левую руку. Она трясет в воздухе всей пятерней, а потом сжимает ее. Всё. Дело сделано. Прямо на лету Изабо крадет мое выпущенное на свободу сердце. Местечко, где мы оказываемся спустя двадцать минут, называется «Шале». Ресторан или что-то в этом роде. Местечко окружено соснами (сосны здесь повсюду), сквозь них просматривается залив. Пока Изабо паркует мотоцикл, я переминаюсь с ноги на ногу и втягиваю ноздрями сырой воздух. Ма бы меня убила, если бы узнала, где я нахожусь. И главное – с кем! Она бы точно меня убила, а потом сто лет ходила бы к своей подруге – психиатру со стажем Калерии Витольдовне Пицек, чтобы восстановить душевное равновесие. Папито отнесся бы к ситуации нейтрально и призвал бы Ма ее не драматизировать. Но сейчас меня меньше всего волнует, что бы подумали мои родители. Я пристально вглядываюсь в Изабо, пытаясь сообразить, куда же она сунула мое сердце. В карман куртки, наверное, потому что на ее кожаных штанах карманов не просматривается. – Ты в порядке? – перехватив мой взгляд, улыбается Изабо. – Да. Крутая была поездка. – Рада, что тебе понравилось. Идем. В зале никого нет, кроме двух официантов и парня за стойкой – бармена. Очевидно, Изабо здесь не в первый раз. Кивком головы она здоровается с официантами и машет рукой бармену: «Привет, Сережа!» Сережа машет в ответ и тут же расплывается в идиотской улыбке. Наверное, точно такая же улыбка была у меня, когда я примеривалась, как бы половчее вскарабкаться на Локо. Все взгляды сосредоточены только на Изабо, меня никто не замечает, – интересно, как бы разложила ситуацию Ма? С психологической точки зрения? Не в психологии тут дело. В зеркале, возле которого я на секунду задерживаюсь, отражается ничем не примечательная девчонка в джинсах (это мои лучшие джинсы!), свитере с оленями (я люблю оленей еще больше, чем китов) и куртке-безрукавке (эту куртку я просто люблю). Высокие ботинки на шнуровке в зеркало не попали. Накануне вечером я долго размышляла над тем, в каком прикиде предстать перед Изабо. Расфуфыриваться не особо-то и хотелось – это, в конце-концов, не свидание с мальчиком. И Изабо не должна думать, что ее предложение о встрече повергло меня в шок и трепет. Я – независимый человек, мало ли с кем мне приходится встречаться! Может, с тысячью людей, а может – с миллионом. Я отношусь к таким вещам совершенно спокойно. А то, что щеки у меня пылают… Это ветер, который всю дорогу дул мне в лицо. Виноват он, а вовсе не Изабо. В сопровождении одного из официантов моя инопланетная тетка проходит на летнюю террасу, даже не потрудившись удостовериться, следую ли я за ней или застряла где-то в районе входа. …С террасы с десятком столиков открывался вид на залив и пустой пляж, по которому прогуливались собачники. Я до сих пор помню их собак (еще два кусочка пазлов в коллекцию) – маленькая такса и довольно крупный пес с шерстью песочного цвета. Тогда Анечко-деточко еще не знала, как называется эта порода, но теперь знает. Золотистый ретривер. Такса и ее хозяин довольно быстро слиняли, а вот песочный пес остался. Он гонялся за маленьким красным мячом и за чайками, и Анечко-деточко смотрела на пса не отрываясь. Это было не очень-то вежливо по отношению к Изабо, но… Я еще не знаю, как вести себя в ее обществе. Наверное, надо что-то сказать. Что обычно говорят в таких случаях? Пока я тягостно размышляла, официант набросил плед мне на плечи и тут же получил от Изабо поощрительное: – Спасибо, Влад. Если бы у Влада был хвост, как у того глупого ретривера, – он бы обязательно завилял им, забил бы по дощатому полу. – Вам как обычно? – спросил он. – Да. – А девочке? В мою сторону Влад даже не смотрел, и я почему-то обиделась на него. И на Изабо тоже. Как будто она была виновата в том, что все пялятся только на нее, забыв об остальных. А остальные что – не люди? Даже маленькие дети – люди, как утверждает Ма. Я – не маленькая. – Мне тоже, как обычно, – сказала я, шмыгнув носом. И добавила, указывая подбородком на Изабо: – Как и ей. – Э? Ну, наконец-то Влад обратил на меня внимание! И принялся рассматривать, машинально дергая себя за мочку уха. – Э? – снова повторил он. – Разве ты не слышал? – Изабо беззвучно рассмеялась. – Девочке то же самое. Влад исчез, оставив на столике две кожаные, тисненные золотом папки – меню. – Выбирай. – Что выбирать? – Я уставилась на Изабо. – Мы ведь приехали сюда пообедать, нет? Так что выбирай все что захочешь. Если бы сегодня действительно был мой день рождения, хм-ммм… Это был бы самый странный, самый неуютный ДэРэ. Я не знаю, о чем говорить с теткой, я вообще вижу ее четвертый или пятый раз в жизни, а разговариваю – так и вовсе в первый. К тому же она украла мое сердце. Воровка! – Я не знаю… Я не хочу есть. – Лучше было отвезти тебя в «Макдоналдс»? – Лучше было нажраться шавермы. Неужели это сказала я? Точно я, Ма была бы мной недовольна. Я проявила крайнюю степень невоспитанности, а это свидетельствует о скрытых комплексах. С которыми надо бороться с младых ногтей. – В следующий раз нажремся, – пообещала Изабо. И снова рассмеялась своим беззвучным смехом. Если отделить смех от Изабо – из него получился бы взломщик или похититель драгоценностей, бесшумно крадущийся в ночи и обчищающий сейфы. Вот бы он взял меня с собой!.. На горизонте появился официант Влад с подносом, на котором стояли два бокала с какой-то светло-коричневой жидкостью и две кофейные чашки. – Ваш кофе, – провозгласил Влад. – Ваш коньяк. Выбрали что-нибудь? – Дай нам пять минут. Коньяк. Ух ты! Дождавшись, пока официант уйдет, Изабо подняла свой бокал и посмотрела сквозь него на меня. – С днем рождения! – сказала она. – Он давно прошел, – снова напомнила я. – Плевать. Изабо сунула руку в карман куртки и вынула… Не мое сердце, нет. Пачку сигарет и зажигалку. Прикурив, она выпустила изо рта колечко и уставилась на меня. – Вы обкуриваете ребенка. Что это с моим голосом? Он почти не слышен, Не иначе как увязался за смехом Изабо – грабить сейфы. – Плевать. – Еще одно колечко выплыло изо рта Изабо. – Будете пить? – Конечно. – Вы же за рулем. Я не поеду с вами обратно. – Пойдешь пешком? Вот тут-то меня и накрыл безотчетный страх. Мало того, что я отправилась за город с малознакомым мне человеком, так еще и не поставила в известность Ма. Соврала ей, а у нас в семье так не принято: Ма – поборник откровенности и доверия. Поборник правды, «какой бы горькой она ни была». И идти пешком необязательно: достаточно позвонить Папито и попросить, чтобы он забрал меня отсюда. Но тогда придется долго объясняться, каким образом его дочь Анюта оказалась здесь. А просить Папито не ставить в известность Ма – бесполезно. Ма даже не нужно подгонять землечерпалку, чтобы выудить из него все подробности: Папито ни разу не изменял кодексу семьи Новиковых – «откровенность и доверие». – Просто у вас нет детей, – сказала я, впервые глядя в глаза Изабо. – Иначе… – Иначе – что? – Иначе вы не были бы такой безответственной. Изабо отставила коньяк и посмотрела на меня с неподдельным интересом: тоже впервые. – Но хотя бы покурить я могу? Я кивнула головой и подумала, что никогда в жизни не видела ничего похожего на глаза Изабо. В них ничего не отражается, такие они черные. Даже зрачков не видно, сплошная темнота. Вы еще не в курсе, что Анечко-деточко боится темноты до чертиков и до сих пор спит со включенным ночником? Ма работает над этой проблемой, но решение пока не найдено и ночники сменяют друг друга. Ночник с совами, ночник с обезьянками, ночник со штурвалами и якорями, который потом перекочевал к Тёме в детскую. Темнота – враг. Так я думала еще вчера вечером, но теперь… В темноте могут скрываться тайны. Она может обнять тебя, укутать, набросить на плечи плед, как это сделал официант по имени Влад. Э-э, нет! Темнота-Влад – скучная. Изабо – другое дело. – Ты похожа на свою мать. – Колечки из сигаретного дыма множились и множились. – Ни капельки не похожа. – Значит – на отца? – высказала предположение Изабо. – Нет. – Сама по себе? – Ага. – Значит, это просто переходный возраст. Мой переходной возраст – еще одно поле для приложения сил Ма, пару раз она проводила со мной беседы на эту тему. Мягкое пожелание: не бояться своих – не всегда адекватных – реакций на то или иное событие, но при этом фиксировать их. А также – не закрываться, идти на контакт, как бы трудно это ни было, и – говорить, говорить. Папито придерживается другой точки зрения, пофигистической: «Переходной возраст, как и война, все спишет». – Все это враки. Про переходной возраст, – хмуро заявила я Изабо. – Как скажешь. Влад снова появился у столика, и Изабо, ткнув пальцем в раскрытое меню, что-то шепнула ему. А потом оба посмотрели на меня. – Сок? – Свежевыжатый. – Мне вдруг стало весело. – Грейпфрутовый, будьте любезны. – Тогда два. – Изабо тоже развеселилась. – Будь любезен, Влад. – Вы много курите, – сказала я, когда она достала из пачки очередную сигарету. – Можно подумать, тебе это не нравится. Вот черт. Изабо видела меня насквозь. Ей хватило одной поездки на Локо, чтобы понять Анечко-деточко. Одна поездка, пара пристальных взглядов и десять выпущенных изо рта колец. Ма потратила на все это гораздо больше времени: всю мою жизнь и часть своей. И – ничего не добилась. Я знаю, как обходить психологические ловушки, которые расставляет Ма. Иногда я взбрыкиваю, но чаще подыгрываю, главное – чтобы Ма была спокойна и не доставала меня. Ее душевное равновесие прежде всего. Я ведь люблю Ма. Это очень простое чувство. Такое же простое, как любовь к Папито и Тёме, и презрение к дураку Старостину, и привязанность к Котовщиковой («Шерочка с Машерочкой» – так называет нас Ма, а еще – «попугаи-неразлучники»). Ба вызывает во мне страх, к дяде Вите я равнодушна, и к актеру Роберту Паттинсону тоже. В пику Котовщиковой, которая тащится по нему, как удав по пачке дуста. Все это просто, очень просто, да. А Изабо – сложно. Мне хочется нахамить ей, поставить в тупик; размазать по физиономии ее рассеянную улыбку, которая то и дело вываливается за контуры ярко-красной помады. Мне хочется расплакаться, снова поймать ртом ветер и лететь над землей, ухватившись обеими руками за куртку Изабо. Крепко-крепко. Долго-долго. А еще я ненавижу ее. За то, что мое собственное душевное равновесие опрокинуто. Одним своим существованием Изабо сводит на нет попытки множества людей утвердиться в этом мире. Никто не станет смотреть на вас, если рядом Изабо. Никто не станет разговаривать с вами, разве что – по крайней необходимости; никто не станет смеяться. Можно, конечно, разинуть рот и протрубить «ах-ха-ха!» так, чтобы тебя услышали где-нибудь в городе Тосно. Но беззвучный смех Изабо будет слышен не только в городе Тосно, но и в городе Токио. И на всех спутниках Юпитера, не говоря уже о Луне. Черные прямые волосы, черные глаза, красные губы, белое лицо. В жизни не видела такого красивого человека. – Нам давно пора познакомиться поближе, – сказала Изабо. – Зачем? – На правах родственников. – Я и так всё про вас знаю. – Неужели? – Тонкие брови Изабо слегка приподнялись. – И что же ты знаешь? – Вы – шлюха. Выпалив это, я втянула голову в плечи, ожидая немедленных последствий. Вот сейчас – сейчас! – она плеснет мне в рожу грейпфрутовым соком. Или кофе. Или коньяком (не пропадать же добру). Она может метнуть в меня пепельницей и, скорее всего, попадёт – но это не имеет никакого значения. Я сделала то, чего мне так хотелось последние полчаса: с особым цинизмом надерзила своей инопланетной тетке. Теперь впору расплакаться. Мне, но лучше – ей. Ничего такого не произошло. Лицо Изабо так и осталось безмятежным, а черные глаза – непроницаемыми. – И это всё? – ровным голосом спросила она. – Еще вы спите с дядей Витей за деньги. И… из-за вас Лора выбросилась из окна. Ну, давай же, Изабо! Стакан, пепельница, расплакаться. Давай! Выпусти из темноты Бугимена, от которого не заслонишься ночником с обезьянками. И сигаретным дымом тоже. Давай! Черные глаза, красные губы, белые зубы – белее, чем лицо. Изабо снова смеется, наблюдая, как валюсь в пропасть я – неблагодарная маленькая дрянь. Она просто хотела узнать меня поближе, проявила терпимость, познакомила меня с красавчиком Локо и сделала так, чтобы Анечко-деточко пережила самое прекрасное путешествие в жизни. Самое лучшее приключение. Но Анечко все испортила. Вместо того, чтобы ухватиться за куртку Изабо и никогда больше не выпускать ее из рук (разве не об этом я мечтаю до сих пор?), она наговорила всякой фигни. Нет, это даже не фигня. Фигню можно простить, от нее можно отмахнуться. А от того, что произошло с Лорой, первой женой дяди Вити, – не отмахнешься. Потому что это правда: она покончила с собой. Через полгода после того, как дядя Витя бросил ее, оставил ради Изабо. Я почти не помню Лору. Кажется, она была милая, очень добрая. С ямочками на щеках. Три из пяти кукол Барби, с которыми Анечко-деточко возилась в детстве, подарены ею. А еще – кукольный дом и пазлы. Четыре коробки с пазлами. Ма она тоже что-то дарила. И Папито. Что случилось с теми подарками – я не знаю, кукольный дом тоже куда-то исчез, а куклы остались. И остался Марик – сын Лоры и дяди Вити. Марика я не помню вообще. Маленький мальчик, похожий на шар, вернее – на несколько шаров, связанных друг с другом. Круглая голова, круглое туловище, круглые ладони, а еще он косолапил. После смерти Лоры Марика забрали ее родители (дядя Витя не особенно сопротивлялся), а через несколько лет, когда он подрос, в дело вступила Ба. Это она настояла, чтобы моего двоюродного братца отправили в закрытую частную школу где-то в Англии. Не знаю, хорошо это или плохо и была бы довольна Лора. Мне кажется, что нет. История с Лорой просачивалась в мое сознание постепенно. Первой жены дяди Вити не стало, когда мне было семь, и я даже не заметила этого. Просто подарков на Новый год и день рождения стало меньше – на один или два. А до этого, в день Лориных похорон, Ма и Папито крепко поссорились. Ма настаивала на том, чтобы Анечко-деточко «приобщилась к таинству смерти, это крайне необходимо как безусловный и поучительный опыт», Папито же сделал все, чтобы это, «мать его, таинство» в жизни дочери не всплыло. И вообще – не всплывало как можно дольше. Папито победил – наверное, потому, что Ма была тогда слабой. Уязвимой. Смерть Лоры – ее самое большое профессиональное поражение. Она не помогла своей несчастной невестке, хотя были все предпосылки спасти ее, все возможности. Несколько сеансов в кабинете, на кушетке, под психоаналитические мантры Ма – и с Лорой не случилось бы непоправимого. Но Ма прощелкала момент, когда Лору еще можно было затянуть на кушетку. Наверное, и сама Лора не хотела беспокоить родственников лишний раз – милая и очень добрая. Так, никого не беспокоя, она взяла и вышла в окно. И в сухом остатке получилось, что все страшно недовольны, обижены на «глупышку Лору»: Ма – из-за профессионального поражения, Папито – из-за Ма с ее пораженческими настроениями; Ба – из-за того, что на ее образцово-показательную семью легло несмываемое пятно. Как же, как же, великая и ужасная Белла Романовна Новикова и чертово самоубийство – две вещи несовместные. И лишь дядя Витя остался совершенно равнодушным к произошедшему. Для него существовала только Изабо, а на все остальное ему было ровным счетом наплевать. Я хорошо понимаю дядю Витю. Сидя напротив Изабо, которая больше не курит. А просто смотрит на меня, подтянув к груди колено и опустив на него подбородок. Просто – смотрит. Наблюдает, как я валюсь в пропасть – неблагодарная маленькая дрянь. Кажется, мое лицо пылает, как факел, еще секунда – и от жара затрещат волосы и лопнет кожа. Так тебе и надо, Анечко-деточко! Так тебе и надо! – А ты? – неожиданно спросила она. – Не хотела бы, чтобы из-за тебя кто-то совершил что-нибудь серьезное? Непоправимое? То, что больше нельзя отменить? Даже сейчас, когда мне шестнадцать (ну, почти), ответа на этот вопрос нет. Зато у тринадцатилетней Анечко-деточко – тогда, на террасе ресторана «Шале», ответ имелся. Правда, чтобы получить его, Изабо должна была по-другому сформулировать вопрос: готова ли ты, Анечко, совершить что-то серьезное и непоправимое ради кого-нибудь? Да. Черные волосы, черные глаза, белая кожа, красные губы. Вот ради кого. Мое лицо пылает, как факел. Хорошо, что Изабо ошиблась с вопросом. – Такое хотят только плохие люди. – А ты – хороший человек? – тут же подловила меня Изабо. – Не знаю. – Ты не имеешь представления, кто я такая, но при этом обозвала шлюхой. Хорошие люди так поступают? – Не знаю. Наверное, мне лучше уйти. – С собственного дня рождения? Не очень-то вежливо. – Он давно прошел, вы ведь знаете. – Тогда иди. Я тебя не держу. Вот и всё. Всё. Я вскакиваю и бегу к выходу, и где-то в районе барной стойки со всей дури врезаюсь в официанта Влада – он как раз направлялся в сторону террасы с подносом в руках. Влад не ожидал столкновения и не успел что-либо предпринять: тарелки валятся на пол и со звоном разбиваются. – Эй, ненормальная! Ты чего? – летит мне вдогонку его голос. Ненормальная и есть. Нужно позвонить Папито, пусть он заберет меня отсюда поскорее! Я достаю из кармана телефон и пытаюсь найти номер в записной книжке. Не очень-то хорошо у меня получается, глаза застилают слезы, они льются и льются безостановочно. И вокруг нет никого, в ком я могла бы найти утешение: незнакомое место, незнакомые сосны, незнакомый предвечерний ветер. Несколько машин на стоянке, одна из них, джип «Рендж Ровер», – такая же, как у Папито, только номер другой. И цвет. А потом я замечаю Локо. Локо – единственное знакомое мне существо, почти родное. От Локо веет спокойствием, его черный корпус и хромированные трубы отсвечивают на солнце. Продолжая всхлипывать, я вскарабкиваюсь на сиденье, съеживаюсь на нем и утыкаюсь лицом в свою школьную сумку. Бедная Анечко-деточко! Несчастная идиотка. Ма никогда и ни о чем не узнает. И Папито тоже, я просто посижу здесь немножко, под присмотром Локо, а потом пойду в город. Буду идти и идти, сколько хватит сил. Или найду автобусную остановку, здесь ведь должна быть автобусная остановка. Я люблю Ма, и Ма любит меня. Но ее главная цель – свести на нет психологические микротравмы, которых еще никому не удавалось избежать: такова жизнь. О полноценных травмах речи не идет, Ма тщательно следит за этим. Ее главная задача – «купировать возможные последствия», «выкурить гадость из подсознания, аккуратно снять ее слой за слоем». Чтобы мое будущее оказалось по возможности безоблачным и хорошо прогнозируемым. Если бы она хотя бы раз в жизни наорала на меня – мне было бы гораздо легче. Я люблю Папито, и Папито любит меня. Но он почти всегда занят, он слишком много работает, зависает на своих строительных объектах. У него вечные согласования, комиссии, срыв сроков. Иногда мы не видим его круглыми сутками. Так что идея позвонить ему – не самая лучшая, он не приедет. Он только лишний раз расстроится и тут же начнет подбирать варианты выхода из сложившейся ситуации. Самый простой, тот, что лежит на поверхности, – я должна позвонить Ма. И Ма заберет меня, если у нее окажется свободное время. Мои родители – очень занятые люди. А я – очень одинокий ребенок. Самый одинокий на свете. Меня охватывает острый приступ жалости к себе, и рыдания возобновляются с новой силой. – Детёныш!.. Кто это сказал? – Детёныш? Эй? Изабо. Она осторожно отодвигает мою сумку и кладет ее рядом, на сиденье Локо. А потом – так же осторожно – обнимает меня за плечи. – Успокойся, пожалуйста. Всё забыли, да? Ее волосы касаются моего лица, и это похоже на пробуждение после долгого сна. Когда солнечный луч скользит по щеке – ласково и нежно. Ее глаза вглядываются в Анечко-деточко, не такие уж они непроницаемые. Или это я уже привыкла к темноте, обжилась в ней? Так и есть. Теперь я ясно вижу, что скрывала темнота: всё, что я люблю. Новогодняя елка, новогодний снег, такой белый, что даже синий… Кипы сухих осенних листьев, которые так замечательно подбрасывать вверх; отражение фар на мокром от дождя асфальте, пустые трамваи, пироженко «графские развалины» и много кока-колы, и много-много пазлов, и кормить белок, и ехать куда-нибудь в машине, и самолеты, и «куриные боги», и нырять с открытыми глазами, и сидеть в киношке в З-D очках. И треск бумаги, когда разворачиваешь подарки, и свечи на деньрожденческом торте – их обязательно нужно задуть с первого раза. И чтобы в наушниках орала музыка. Где-то там, в дружелюбной темноте, между «куриными богами» и «сидеть в киношке», спрятано мое сердце. Я не буду его искать. Пусть оно там и останется – навсегда. Слабо понимая, что происходит, я обвиваю Изабо руками и вжимаюсь лбом в ее куртку. Я все еще плачу, но это – сладкие слезы. – Детёныш, – шепчет Изабо мне в макушку. – Детёныш… Наверное, это и есть мое настоящее имя. Оно всегда было со мной, еще до рождения. Не то, что Анюта (как называют меня предки), не то, что Анечко-деточко (как я называю себя сама). Анька, Нютик, Нюсипусик, а есть еще строгое Анна, неподъёмное, как мешок с цементом. Мешок с цементом прислала Ба, Нюсипусик – вечный привет от Котовщиковой, для всех остальных я – Анька. И только вечный враг Старостин зовет меня по фамилии. Но на самом деле я – Детёныш, всё оказалось так просто! Изабо не торопится отнимать мои руки, наоборот, еще крепче прижимает меня к себе. Неизвестно, сколько времени длится это объятие: может быть, час, а может – минуту. Но время не имеет никакого значения. Ничто не имеет значения с тех пор, как Изабо украла мое сердце. Наконец она отстраняется. – Вот мы и познакомились. Близко. Изабо целует меня в щеку и вытирает слезы рукавом куртки. У нее тоже увлажнились глаза – или это мне только кажется? – Все в порядке, детёныш? – Да. – Что будем делать? – Не знаю… – Если честно, к шаверме я не готова. – «Макдоналдс»? – слабо улыбаюсь я. – Как вариант. Закинемся всяким дерьмом и сразу станем счастливее. Я и так счастлива. Как не была никогда в жизни. Наш верный Локо летит по трассе со скоростью света, а мы с Изабо похожи на космонавтов – полковник военно-космических сил в черном шлеме и майор – в красном. Полковник сосредоточенно смотрит на дорогу, а майору остается только крепко держаться за него. Даже крепче, чем это необходимо. Так же майор время от времени кричит «эге-гей!» и просто «аааааа!» – и несмотря на то, что наушники лежат в кармане, – музыка все равно звучит. Она начинается где-то у руля Локо, огибает шлем Изабо, съезжает по прядям ее развевающихся волос, а потом забирается мне прямиком в ноздри, уши и глаза. Я не знаю, что это за музыка, но лучшей еще никто не придумал. * * * За 7 часов до убийства – …Ты считаешь, это нормально? – спросила Женька. – Всё, что происходит, – нормально? Саша пожал плечами: – Ты ожидала другого? – Да. – От моей сволочной мамахен? – По-моему, «сволочная» – слишком мягкое определение. Я даже не знаю, как это назвать. – Встреча родственников после десятилетней разлуки, м-м? – Вот именно! Тем более, что ее не было. – Она просто отложена, кьярида. На несколько часов. Учитывая предыдущие десять лет, несколько часов – несущественная задержка. Окно с низким и широким подоконником (Женька, как приклеенная, сидела на этом подоконнике вот уже десять минут), двуспальная кровать, кресло в углу, шкаф, пара стульев и низкий столик, напоминающий журнальный, – вот и все убранство. Просто и функционально, вместо штор – ролеты, вместо картин в тяжелых рамах (достояние первого и второго этажей) – постер, купленный в «Икее»: дряхлый мост в ошметках тумана. Почти гостиница – для полноты картины не хватает телевизора и мини-бара. И телефона, чтобы позвонить на ресепшен и заказать ужин в номер. Но он все-таки состоится – ужин. В двадцать три тридцать, в обеденном зале, так им было сказано по прибытии в «Приятное знакомство». Просьба выглядеть соответственно. Лисьего Хвоста и Мандарина это не касается. Все то время, что они с Женькой и Хавьером находились здесь, Саша периодически вспоминал о чужих – человеке и коте. Больше, конечно, о дурацком парне, как его отрекомендовал хозяин. Нелепый голубоглазый кот наверняка скрасил бы их одиночество (а они одиноки в этом огромном доме, несмотря на то, что приехали втроем). Устранил неловкость, которая неизменно возникает, когда не знаешь, как себя вести. Момент встречи Саша проигрывал в своей голове годами – должна же она состояться когда-нибудь, она не может не состояться! А с тех пор, как пришло приглашение от матери, видения стали навязчивыми. Вот Саша подходит к ней, и… Вот она подходит к Саше – и… Они обнимают друг друга. И стоят долго-долго, не разнимая рук. – Ты вырос, мой мальчик. Ты изменился, – скажет Белла. – Я так скучала по тебе. Все это неправда. За десять лет он не вырос ни на сантиметр. И почти не изменился, разве что прибавил несколько килограммов – за счет мышечной массы (занятия в тренажерном зале даром не прошли). «Я так скучала по тебе» – тоже неправда. Не было никаких непреодолимых препятствий для их встречи. Напиши Белла пять лет назад или три – он точно так же собрался бы и приехал. Правда, без Хавьера, но обязательно с Женькой, отправляться в пасть к Белле без ангела-хранителя – занятие рискованное. Она – не скучала. И вряд ли скучает сейчас. Иначе встретила бы Сашу сама, а не послала бы эту странную женщину, то ли экономку, то ли секретаря. Скорее всего – секретаря, экономки не выглядят так официально. Вот и выходит, что вопрос «в чем тут подвох?» не лишен оснований. Когда они добрались, наконец, до «Приятного знакомства» и в сопровождении Михалыча вошли в дом, то сразу наткнулись на нее. Она стояла посреди холла, скрестив руки на груди: величественная, почти монументальная. Короткая мужская стрижка, кардиган мышиного цвета, и такого же цвета узкая юбка; безыскусная блузка, застегнутая под горло, и туфли на низком каблуке. Все выглядело добротным и – скучным. Лицо женщины тоже можно было бы назвать скучным, если бы не одна забавная особенность: по отдельности его черты казались прекрасными, почти совершенными. Они могли принадлежать женщине-воительнице из скандинавских саг, никак не меньше. Лоб – просторнее некуда, брови – ровнее не бывает (то же можно сказать о носе с фигурно вырезанными ноздрями); глаза – глядеть не переглядеть. Но в цельную картину эти восхитительные детали не складывались, и непонятно было, с кем вести диалог – со лбом или ресницами. Или с каменным, выпяченным вперед подбородком, и вовсе существующим автономно: еще секунда, и он отколется от лица. Упадет на начищенный паркет и разобьется вдребезги. Как потом собирать осколки?.. – Добрый вечер, – ровным голосом произнесла женщина. – Добрый, – ответил за всех Саша. – Вы Александр? – Да. – Меня зовут Карина Габитовна. – Очень приятно. Его дурацкая вежливость, она во всем виновата! Саше не была приятна эта женщина, а ситуация и вовсе удручала. Вместо родных, которых он не видел целое десятилетие, его приветствует совершенно посторонний человек. И этому человеку нет никакого дела до Саши и его спутников, единственное, что его волнует, – следы на паркете. Достаточно проследить за взглядом Карины Габитовны, чтобы понять это. Вынырнув из метели, они принесли в почти стерильный дом остатки быстро тающего снега. И теперь он собирается в лужицы под ногами. – Вас должно быть трое. – Карина Габитовна нашла в себе силы оторваться от лицезрения луж и снова уставилась на Сашу. – Так и есть. – Но я вижу четверых. Воительница произнесла это так, как будто в холле находились только они двое, а остальных можно было не брать в расчет. Саша мельком взглянул на Женьку: обычно вспыльчивая и бурно реагирующая на любое хамство (а иначе, как хамством, поведение Карины не назовешь) она хранила молчание. И выглядела совершенно безучастной. Эухения из Сан-Себастьяна, ни слова не понимающая по-русски. Ну да. Зато Лисий Хвост, которому вовсе не обязательно было валять ваньку с национальной принадлежностью, понял все. Он отступил на шаг и попытался прилепиться к Михалычу. Михалыч включился тут же: – Так это… Габитовна… Четвертого мы подобрали. У него машина застряла. Так же, как у ребят. Не оставлять же его на дороге? Верно? Неверно. Именно это читалось в холодных и бестрепетных глазах Воительницы. Притащить в богатый дом человеческий обмылок сомнительной этимологии – вещь совершенно недопустимая. И она уж точно бы так не поступила, но… Что сделано, то сделано. Остается только купировать последствия. Чем Карина Габитовна спустя мгновение и занялась. – Проводите… товарища в гостевой домик, Степан Михайлович. Михалыч и Лисий Хвост синхронно кивнули головами. А Саша вдруг почувствовал беспокойство за судьбу Мандарина. Что это еще за таинственный гостевой домик? Величина поместья, которую ему удалось приблизительно оценить (даже несмотря на непогоду), в принципе предполагала наличие подобных сооружений. Вот только будет ли там удобно дурацкому парню, не замерзнет ли он? Это здесь, в большом доме, царит расслабляющее тепло, но можно ли поручиться за пристройку? Сомнения Саши оказались не напрасными. – Так это… Его же протопить надо, – пожевав губами, изрек Михалыч. – Вот и займитесь этим. А товарищ вам поможет. На «товарища» Карина Габитовна даже не взглянула и, повернув голову, снова сосредоточилась на Саше и прибывших с ним людях: – Для вас приготовлены комнаты наверху, Александр. Я так понимаю, это и есть ваша невеста? Рыбий взгляд скользнул по Женьке без всякого любопытства. Скорее всего, Габитовна подсчитывала в уме, во сколько обойдется «Приятному знакомству» лишний рот. Лишние рты. – Ола! – Женька без всякого стеснения рассмеялась и помахала Габитовне рукой. – Комо эстас?[11 - Привет! Как поживаете? (исп.)] Никак не отреагировав на Женькины реплики и телодвижения, чертова кукла Карина процедила сквозь зубы: – Вы не написали, что она испанка. – Это что-то меняет? – Ничего. Но в нашем доме приветствуется ясность. «В нашем», вот как! Кем возомнила себя эта женщина и кем на самом деле является? Саша был оторван от семьи десять лет; не исключено, что ее состав изменился. Но не настолько же!.. – Давайте попытаемся… расставить точки над «и». Эухения, моя невеста. Наверное, всем будет проще звать ее Евгенией. – Испанский вариант тоже не представляет никакой сложности, – отстраненно заметила Карина Габитовна. – Хорошо. – Саша почувствовал, как в нем закипает ярость. – Эухения, моя невеста. И Хавьер. Наш друг. До сих пор Хавьер Дельгадо никак не проявил себя. Всю дорогу он благополучно проспал и проснулся лишь тогда, когда они, ведомые Михалычем, въехали на территорию поместья. Хавьер не успел толком познакомиться с дурацким парнем и русской la ventisca[12 - Метель (исп.).], зато теперь ему предстояло увидеть все остальное. Всех остальных. Саша нисколько не сомневался, что все пройдет по накатанной схеме, а значит – как нельзя лучше. Хавьер Дельгадо очарует его семью, несмотря на языковый барьер. Конечно, он здесь – не потому, чтобы помочь Саше справиться с ситуацией. Вернее, не только поэтому… – Ола, гвапа![13 - Привет, красавица! (исп.).] Безукоризненный красавчик Хавьер сделал шаг в сторону Карины Габитовны, целясь в нее своей фирменной улыбкой. Эта улыбка покоряла целые континенты, приручала волны и ветер, разбивала одни сердца и давала надежду другим, она никого не оставляла равнодушным. Но тут что-то не сработало – впервые на Сашиной памяти. Карина лишь мельком взглянула на Хавьера Дельгадо и снова обратилась к Саше: – Идемте, я провожу вас. Комнаты на третьем этаже. – Я хотел бы увидеться с матерью. – Вы увидитесь. В свое время, – отрезала чертова кукла. Мьерда. Именно это слово должна была произнести сейчас экспансивная Женька. Дерьмо, дерьмо, дерьмо! Твоя мать – дерьмо, Алекс. И люди, которые ее окружают, слеплены из той же субстанции. И сама история… От нее ощутимо попахивает дерьмецом, и зачем только ты втянул меня во все это? А заодно и Хавьера. Понятно, что к нему-то как раз ничего и не прилипнет, он так и останется стоять среди потоков вонючей жижи – ослепительный и прекрасный, как всегда. Весь в белом – истинный яхтсмен, истинный конкистадор. И всё же, всё же… Прости меня, Женька. Но Женька молчала. Переводила взгляд с Саши на Карину Габитовну, улыбалась (как и положено жительнице Европы, ни бельмеса не понимающей в русской жизни) – и молчала. – Хорошо, – сдался Саша. – Идемте. Он поправил рюкзак на плече и подхватил Женькин чемодан. И даже, понукаемый холодным взглядом Габитовны, успел сделать пару шагов к лестнице, когда случилось непредвиденное. Живой маленький клубок проскользнул у него между ног, едва не запутавшись в них, – и стрелой промчался в сторону лестницы. Дурацкий парень! Каким-то образом Мандарин освободился от опеки Лисьего Хвоста и взлетел по ступенькам, чтобы через несколько секунд скрыться из вида где-то наверху. – Ах ты чёрт! – с досадой воскликнул Лисий Хвост. – Мандарин! Вот паршивец!.. – Что это? – Левая бровь Карины дернулась и наползла на лоб. – Что это такое? – Кот, – засмеялся Саша. – Наш маленький друг… кот. – Ваш? – Я понимаю… Кот тоже не оговаривался. – Так это ваше… животное? Саша едва удержался, чтобы не сказать «да» – не только в пику цепной собаке матери (и где только она рекрутирует такие малосимпатичные личности?). За то недолгое время, что они провели вместе, дурацкий парень покорил Сашино сердце. – Моё, – громко сглотнув, подал голос Лисий Хвост. – Животное – моё. – Животные в нашем доме не приветствуются. Вот как. Животные не приветствуются, но приветствуется ясность. Не так уж сложно понять, что подразумевается под «ясностью» в квадратно-гнездовом сознании Карины Габитовны: ледяная пустыня всеобщего порядка. Ни пылинки, ни соринки, ни волоска – что уж говорить о кошачьей шерсти? И тем более о чувствах – живых и искренних. Эти – выметаются прежде всего. Недрогнувшей рукой, как дохлые насекомые, как трупики замерзших птиц. Проклятая сука! Котоненавистница! – У кого-то аллергия? – поинтересовался Саша. Котоненавистница снова уставилась на него рыбьим взглядом: – Об этом нужно было побеспокоиться до того, как подбирать где-то неизвестного кота и приводить его в дом. – Почему это он неизвестный? – Лисий Хвост, потеряв всякую осторожность, вступился за своего питомца. – У него и паспорт есть. И вообще… Это петерболд. Редкая порода. Прекратив, наконец, цепляться за Сашу, рыбий взгляд Габитовны сфокусировался на приблудном «товарище». – Мы проявили… э-мм-м… милосердие, позволив вам остаться здесь в непогоду. Но и оно имеет границы. Выходить за них не рекомендуется. Отправляйтесь в гостевой домик. Степан Михайлович вас проводит. – А… – А кот присоединится к вам. Сейчас или чуть попозже, когда мы его разыщем. – Я бы сам хотел разыскать… Подобного с ним не случалось прежде. Он – большая умница… – всем телом задрожал Лисий Хвост. – Я поищу его… Если вы не возражаете. – Это исключено, – отрезала Карина Габитовна. – Дом вон какой большой. А кот маленький. Он может испугаться. Забиться куда-нибудь… – Такое могло бы произойти с глупым котом. А ваш, как вы утверждаете, умница. – Вот именно. К чужим людям он не пойдет. Ситуация явно заходила в тупик, и Саша решил, что пора уже вмешаться и попытаться разрулить ее. В конце концов, это дом его матери. Его. Матери. Следовательно, Саша имеет здесь кое-какие права, как бы снулая рыба Габитовна ни настаивала на обратном. Сделав рыбе знак рукой («помолчите, уважаемая»), он подошел к Лисьему Хвосту и тихо произнес: – С Мандарином ничего не случится. Обещаю, Борис. Мы найдем его и сразу же дадим знать вам. Все будет хорошо. Лисий Хвост тихонько засопел. – Не о чем беспокоиться, – мягко продолжил Саша. – К вашему коту здесь отнесутся лучше, чем вы думаете. Никто не посмеет его обидеть. И вообще… Лично я больше люблю кошек, чем собак. Потому что кошки не работают в полиции… Зачем он добавил последнюю фразу, Саша и сам не знал. Откуда она взялась – тоже. Наверное, вычитал ее в какой-то книжке – пусть и не такой блестящей, как книга Хавьера. Иначе Саша обязательно бы запомнил название. Но название на ум не приходило, а Лисий Хвост… Что-то неуловимо изменилось в его лице, стоило Саше упомянуть о полиции. Не такой уж он простак, каким кажется. Но развить эту мысль Саша не успел, отвлекшись на Карину Габитовну, которой во что бы то ни стало хотелось очистить плацдарм. Она уже шла по направлению к лестнице, и всем троим – Саше, Женьке и Хавьеру – ничего не оставалось, как последовать за ней. Второй этаж оказался таким же пустынным, как и первый. От площадки между ними коридор уходил в обе стороны, зеркально повторяющие друг друга. Обшитые дубовыми панелями стены, картины в массивных рамах, ковры на полу. Все выглядело респектабельно и – безжизненно: ни единого звука, ни единого шороха. Саше на мгновение стало не по себе. Вся эта тишина никак не вязалась с матерью – такой, какой он помнил ее. Чрезвычайно деятельной, щедрой рукой разбрасывающей вокруг себя сгустки энергии. В ее присутствии, казалось, даже время течет быстрее, а воздух начинает вибрировать в нетерпении. И вот теперь – покрытая позолотой мертвечина. Что изменилось? Ничего. Во всяком случае, в полутьме коридора. Лишь где-то на его излете, в правом крыле, мелькнул чей-то невнятный силуэт. Мелькнул – и сразу же исчез – настолько быстро, что Саша даже не успел зафиксировать, кто именно это был. Мужчина, женщина или ребенок. Ну да. Дети. Его племянники. У него ведь есть племянник и племянница. Девочку зовут Аня, сейчас ей пятнадцать, может быть – шестнадцать, что-то около того. И мальчик, имя которого вылетело из головы. И немудрено, последний раз Саша виделся с семьей, когда мальчишка был совсем маленьким. И производил слишком много шума, в отличие от тихой Ани, его двоюродной сестры. С ним не было никакого сладу, точно. Во всяком случае, Лора с ним не справлялась… Лора – мать мальчика, Сашина невестка. Единственная, кто проявил сочувствие. Если можно назвать сочувствием тайное пожатие руки. Едва слышный шепот: Мне жаль, что так получилось. Береги себя. Уже осев в Испании, Саша пару раз порывался написать Лоре, но так и не написал. В конце концов, она жена Виктора. Прежде всего – жена Виктора. Она думает так же, как он. Делает только то, что он скажет. Поступает так, как ему выгодно. Как удобно. Десять лет назад Виктор посчитал удобным принять сторону матери. И Толя посчитал ровно так же. Следом за ней они вычеркнули Сашу из своей жизни. И ни разу о нем не вспомнили. Может быть, и вспоминали, но материальных свидетельств этому нет. За десять лет – ни одного письма, ни одного телефонного звонка, ни одной открытки на день рождения, пусть и электронной, от жизнерадостной интернет-команды Mail.ru. Или от других команд. Свой старый, заведенный еще в подростковом возрасте почтовый ящик Саша не грохнул именно по этой причине: вдруг кому-то придет в голову поинтересоваться, как поживает отщепенец? Кукушонок, выброшенный из гнезда. На судьбу кукушонка всем оказалось наплевать. Но спасибо и на этом, хорошо, что не распяли. Зато теперь, когда он им зачем-то понадобился, отыскать Сашу не составило труда. Один клик «отправить» – и письмо (пусть и запоздавшее на десятилетие) соскользнуло в ящик. И все изменилось, в чем тут подвох? Кажется, именно об этом спросила Женька. А Женька славится тем, что простодушно озвучивает все тайные Сашины страхи. Вытаскивает на поверхность то, о чем бы он хотел умолчать, забыть навсегда. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/viktoriya-platova/dva-bileta-v-nikogda/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Дорогая (исп.). 2 Грёбаные куски дерьма! (исп.) 3 Осторожно, малыш! (исп.) 4 Добрый день! (исп.) 5 Я – Эухения (исп.). 6 Что? (исп.). 7 Маленькие испанские закуски к пиву или вину. 8 Великолепный! (исп.) 9 Обаяшка! (исп.) 10 Красавчик! Иди сюда, красавчик! (исп.) 11 Привет! Как поживаете? (исп.) 12 Метель (исп.). 13 Привет, красавица! (исп.).