Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Дежурный по континенту Олег Анатольевич Горяйнов Двое бывших сотрудников ГРУ – нелегал и резидент – после провала операции вынуждены бежать из страны, в которой работали, и скрываться в соседнем государстве, один – от террористов, другой – от собственного руководства. Но нелегал не успел забрать с собой жену. Он уговаривает своего бывшего коллегу вернуться, чтобы найти ее. Задача перед ними стоит непростая: им противостоят и ЦРУ, и наша разведка, и местные наркобароны, и недобитые террористы. Но все эти структуры воюют еще и между собой. И этим грех не воспользоваться. Олег Горяйнов Дежурный по континенту – Козлы! – сказал Билл Крайтон с чувством глубочайшего удовлетворения и отпал, наконец, от монокуляра, похожего на большую базуку с аккумулятором. – Стадо козлов! Bandada de cabrоns! – Сэр? – переспросил лейтенант, стараясь скрыть за ширмой уставной вежливости оттенок лёгкого презрения к шпионскому начальнику. Лейтенант ни бельмеса не понимал по-испански. – А впрочем, я чего-то в этом роде и ожидал, – продолжал Крайтон. – Помяните моё слово, лейтенант, – покойник Морене был последним умным террористом в стране Маньяне. Остальные – идиоты. Возьмём их как цыплят. Саймон Канада, командир группы «Дельта-Браво», услышав эти самоуверенные слова от штатского человека, сложил толстые пальцы крестами. Как всякий, догонялки со смертью сделавший своей профессией, он был суеверен и про себя подумал, что предшественник Крайтона, наверное, был в стране Маньяне последним умным резидентом ЦРУ. – Командуйте, лейтенант, – сказал Крайтон. – Моё теперь дело десятое: стой в сторонке и почтительно наблюдай, как работают специалисты. – Не прибедняйтесь, сэр, – вежливо отозвался лейтенант и негромко свистнул. Из-за камня бесшумно выскользнул приземистый чёрный дядька, державший в правой руке короткоствольный карабин со звукоподавителем, инфракрасной подсветкой и ночным прицелом. Канада молча кивнул ему на груду оборудования, установленного на вершине горы, и нахлобучил себе на голову пуленепробиваемый шлем с забралом, оснащённый прибором ночного видения. Крайтон последовал его примеру. Здесь, на вершине, никакая военная опасность им не угрожала, но в темноте на горной тропе без ПНВ в два счёта все ноги переломаешь. – Сколько до них ходу? – спросил Крайтон. – Не больше двух часов, – ответил лейтенант и посмотрел на часы. – А самолёт прилетит через час после того, как я дам сигнал. И часа два им, скажем, добираться до машины. – Времени достаточно, – предположил резидент ЦРУ. – Больше чем, – констатировал специалист по отлову и утилизации нехороших ребят, которых в этих горах было что мух на повидле. Канада начал осторожно спускаться по склону, нащупывая подошвами еле приметную тропку. Крайтон, едва удерживая равновесие, последовал за ним. Чёрный человек (совершенно чёрный, потому что он и на башку себе натянул чёрную маску), которого лейтенант высвистнул из-за камня, присев, нагнулся над оборудованием и посмотрел на семнадцатидюймовый экран плоской коробки, похожей на лоптоп. Экран был живой: на нем пульсировало множество красно-зелёных пятен самой различной конфигурации. Через весь экран петляла тонкая коричневая лента: это раскалённый за день асфальт дороги отдавал окружающему пространству накопленное тепло. В углу по этой ленточке уползали за пределы экрана два фиолетовых пятнышка: то были какие-то левые грузовики, спешившие убраться на ночь глядя из глухой горной местности, где, говорят, до сих пор шалят-пошаливают безбашенные маньянские форахидос[1 - forajidos – беспредельщики (исп.)]. Поодаль от дороги чёрный человек разглядел ещё одно красноватое пятнышко. Тогда он отвернулся от экрана и приник к ИК-индикатору, прибору наподобие электрической подзорной трубы, только работающей в инфракрасном диапазоне. В монокуляр черный человек разглядел небольшой джип, спрятанный среди густого кустарника в пятистах футах от дороги. Сквозь призрачные контуры автомобиля проступал синеватый силуэт человечка. Человечек сидел на водительском сиденье джипа неподвижно, только яркая звездочка его сигары нарезала круги в темноте. Чёрный человек в маске хмыкнул и принялся развинчивать и укладывать в чехлы разнокалиберное оборудование. Его участие в войне на сегодня закончилось. Теперь его боевой задачей было залечь с упакованной аппаратурой где-нибудь поблизости от плоской вершины горы и дожидаться утреннего вертолета. Саймон Канада с Биллом Крайтоном спускались всё ниже, и минут через двадцать погрузились в густой лес, покрывавший весь склон горы, противоположный тому, который глядел в сторону дороги и прятавшегося в джипе человечка. Там лейтенант достал из наплечного кармана маленькую рацию с выдвижной антеннкой и что-то быстро забормотал в микрофон. ЦРУшник стоял в сторонке и тихо радовался свалившейся на его голову удаче: получить такую наводку! К тому же этот подонок – как его, Лопес, что ли – сам ему принёс бесценную информацию – на тарелочке и в белых перчатках, кланяясь и пятясь к двери. Даже денег не просил, лишь бы дали отсюда смотаться и забрали к себе во Флориду, в рай земной. Ну, сам не сам, а в рапорте Крайтона это было названо «оперативной разработкой». Последнее дело – обременять начальство излишней информацией. Да и контакты у этого Лопеса с ЦРУ уже бывали – сливал кое-что по-маленькой на своего босса под оперативным псевдонимом «банкир». Ну, так, для общего развития – потому что босс Лопеса дон Фелипе – человек уважаемый, трогать его за нежные части тела разным там спецслужбам нужды нет – геморрою потом не оберёшься в этой стране. Да и не наркотраффик объявлен на сегодняшний день Врагом Человечества Номер Один. А вовсе даже международный терроризм. И ежели сейчас удастся взять остатки тергруппы «Съело Негро»[2 - Сielo Negro – Черное Небо (исп.)], месяц тому назад оставшейся без главаря, которого совершенно случайно ухлопал какой-то сельский полицейский, царство ему небесное… О, если удастся взять этих недоносков!.. Удачно получилось и с подразделением «Дельта-Браво». Он знал о том, что на уровне президентов существовала договоренность об использовании группы антитеррора по коду «ноль-ноль» в случаях угрозы национальной безопасности как USA, так и страны Маньяны, но все же предполагал встретить определённые дипломатические препоны к осуществлению этой договоренности. Однако начальство даже и не подумало ставить дипломатические ведомства в известность. Но, разумеется, его предупредили о личной ответственности, если вдруг тайная операция ЦРУ на территории сопредельного государства станет достоянием широкой общественности. Так ведь широкой общественности бояться – в лес не ходить. Но он, конечно, провернёт всё в высшей степени аккуратно. Как только дело будет сделано, оружие поедет на базу своим ходом, а они все превратятся в мирных туристов, возвращающихся с пикника, ну, может, несколько подзадержавшихся. А он, Билл Крайтон, у этих туристов будет как бы гид. Туризм в Маньяне – третья статья национального дохода, так что кто посмеет на них бочку накатить – тот посягнет на государственную мошну. Никто и не посмеет. Впрочем, ставки в этой игре стоили определенного риска. Если все пройдёт гладко – а почему бы и не пройти гладко, тут он всецело полагался на профессионализм ребят из «Дельты-Браво», свою аккуратность и традиционную маньянскую нерасторопность – то скальпы главарей «Съело Негро», если не всех, то хотя бы одного из них, через каких-то три часа будут у него в кармане или где там положено находиться скальпам. Если удастся пусть половину из них взять живыми и доставить в Штаты – он может крутить дырку для ордена в своем мифическом кителе, может готовиться перепрыгнуть в кресло рангом повыше, осесть в большом светлом кабинете с кондиционером и кофейным автоматом, с видом на брега полноводной реки Потомак. Его сорок восемь лет хоть и нельзя было назвать почтенным возрастом, но оперативная работа уже утомляла, уже не приносила острого чувства удовлетворения, как в молодости. Напротив, всё чаще казалось ему, что интеллектуальный потенциал его используется отнюдь не на всю катушку, что кому-кому, но никак не ему с его талантами нюхать маньянскую парашу и гоняться за вшивыми революционерами по диким горам. Светло-салатовое пятно лейтенанта Канады (таким его видел Крайтон в окуляр ПНВ на тёмно-зелёном фоне леса) махнуло отростком руки, и они продолжили спуск. Через некоторое время лейтенант вышел на тропинку, протоптанную поперёк склона, и они пошли траверсом, покуда не выбрались на голое ребро горы. Сбор своей группы лейтенант назначил на перевале. Глава 1. С банкирами надо строго Недели этак за две до описываемых событий «форд-мустанг» маньянского революционера Мигеля Эстрады летел по новому хайвею в направлении Гуадалахары. Мигель любил простор вокруг и свежий воздух, поэтому быструю езду в североамериканском кабриолете давно уже вычеркнул для себя из списка недостойных буржуйских привычек. Автомобиль был хоть и старый – 10 лет, и местами даже ржавый, но движок объёмом в четыре с половиной литра заставлял посудину вполне соответствовать своему анимическому названию. Местность вокруг простиралась самая благодатная: пролетали маленькие городки и деревушки со шпилями соборов, с нарядными домишками, по крыши укутанными в заросли роз, как богатая потаскуха кутается в соболя и шиншиллы. На склонах гор паслись козьи стада, вселяя в сердца граждан умиротворение и блаженное ощущение правильного хода вещей во вселенной. Звонили колокола к Святой Мессе – был вечер пятницы, канун выходных. Хороша у нас природа, в предгорьях Сьерра-Мадре! Не то, что дальше к северу – пустыня и кактусы, кактусы, кактусы. В половине седьмого он был в Гуадалахаре. Оставив пыльный «мустанг» с пустым баком на попечение шустрых пареньков с бензоколонки в центре города, он прошёлся пешком по бульвару Пассионариа, посидел с сигарой в открытом кафе напротив памятника Бенито Хуаресу, перекусил чашкой кофе с полудюжиной эмпанадит – жареных слоёных пирожков с острой начинкой из телятины, рыгнул сытно и благостно. В начале девятого стемнело. Мигель докурил сигару, поднялся из-за столика и направился к известному ему особнячку, утонувшему в розах, как лицо блондинки в пуховой подушке. Переулок, где располагался особнячок, был безлюден и тих. В самом начале его прижался к тротуару маленький неприметный «субару», а внутри салона смуглый паренёк слушал музыкальную программу на радиостанции «Свободная Мексика», которую основал norteamericano Джек Уиллер и которая вела свою сволочную подрывную деятельность из-за Рио-Гранде, то есть с территории Estados Unidos. Завидев неспешно приближавшегося Мигеля, дозорный поспешил радио выключить и выскочил из машины навстречу своему компаньеро. – Ну? – спросил Мигель, постаравшись придать строгость своему голосу. – Что ты мне скажешь, Релампахо? – Я скажу тебе, что всё здесь тихо, – доложил Релампахо. – Никто к нему не приходил, никто возле дома не маячил. Он возвращался с работы в восьмом часу вечера и к девяти утра на работу уходил. Сегодня, должно быть, придёт позже, потому что зашёл в церковь по случаю пятницы. – Святоша, мать его так-растак… А жена и дети? – Мигель, я не видел никаких жены и детей. – Ну что ж, оно и к лучшему, – опрометчиво сказал Мигель. – Дождись Альмандо, и уезжайте. – А… – Что? – вскинулся Мигель. – Разве тебя не надо подстраховать, Мигель? Мигель нахмурил и без того низкий лоб. Вбить бы щенку правила субординации в пухлогубую пасть вместе с зубами, белыми, как молоко!.. Нет, нельзя. Рановато. Никто Мигеля в вожди Движения официально покамест не выдвигал. Октябрь Гальвес Морене – тот да, был реальным вождём. Только шлёпнули его десять дней тому назад. Из-за бабы. Дурацкая смерть. И теперь у них в Движении – полная дерьмократия. Но, конечно, до поры до времени. Ибо организация без вожака – что курица без головы: побегает-побегает по заднему двору, да и сдохнет на радость проголодавшимся царям природы. А вождём Мигель, конечно же, станет. Но только в случае успеха дела, по которому прикатил в Гуадалахару. И чем меньше у него будет в этом деле помощников, тем вернее и стопроцентнее он станет вождём. А пока придётся вопреки пользе дела и здравым резонам уважать и ублажать эту потаскуху – дерьмократию. И Мигель скрепя сердце ее уважил и ублажил: – Нет, Релампахо, меня не надо подстраховывать. Чем меньше вы будете здесь отсвечивать, тем будет лучше. Так что уезжай по-тихому и постарайся отыскать где-нибудь следы этой сучки – Агаты. – Ну да, наверное, ты прав, Мигель, – неуверенно сказал Релампахо. – Что касается Агаты… – Что касается Агаты, – перебил его Мигель, и голос его стал зловещ и низок, – то, думаю, самое время наведаться к её папаше и хорошенько поспрошать всех, кто там есть в наличии. Может, вы и её саму там застанете. – Мы? – удивился Релампахо. – Почему бы и нет? Вы с Альмандо и поезжайте. Альмандо хорошо умеет задавать вопросы и получать на них ответы. Да прихватите с собой парочку надёжных ребят – кто знает, что у сучки на уме. Стреляет-то она метко. И быстро. Так, что ее бабский ум за пулей не поспевает. – Но мы не знаем адреса её папаши, Мигель. – Адрес очень простой: на въезде в Акапулько справа от дороги висит указатель «Villa Lago Monta?oso». Туда и свернёте. – Но, Мигель, ты ничего не перепутал? Я знаю этот пригород, там живут одни богатеи. – Ну, а она кто, по-твоему? – Вот оно что… – присвистнул Релампахо. – Это многое объясняет. – Что это тебе объясняет? – спросил Мигель раздраженным тоном. – Езжай давай. – Куда же я поеду? Я должен дождаться Альмандо. – Да ну вас, – сказал Мигель и пошёл прочь. У всех в головах какие-то тараканы. Все чего-то себе понимают. В то время как не должны, собаки, отвлекаться ни на что кроме Революции. Ох, повыбьет он из них дурь. Дайте только дельце провернуть, умники. И сделаться, наконец, вождём Движения. Мигель растворился в темноте переулка, а Релампахо залез обратно в машину и стал дожидаться Альмандо. Просто так сидеть было скучно, и он потихоньку включил любимую радиостанцию. Там опять шла музыкальная программа, но уже не рок-н-ролл, а что-то классическое – Большой Брат из-за речки приобщал сиволапых маньянцев к ценностям мировой культуры. Релампахо сморщился и выключил приемник. Откуда ему было знать, что смертный приговор ему и Альмандо уже вынесен, подписан в Небесной Канцелярии и пришлепнут печатью? И прозвучавший из динамиков Второй фортепьянный концерт американского композитора Рахманинова – не просто тяжёлая и непонятная для Релампахо музыка, а реквием по нему и его компаньеро Альмандо, ожидающему в этот момент банкира Лопеса на ступенях церкви Святого Агустино, где всегда суетно и многолюдно, особенно по вечерам. На всякие там меры предосторожности Мигель наплевал с высокой колокольни: обитающий в здешних особнячках «средний класс» не очень любит совать нос в дела своих соседей. Он поднялся на мраморное крыльцо, позвонил в дверь. Дома – никого. Как и ожидалось. С замком Мигель справился за полсекунды. Известное дело: замки, даже самые хитрожопые, – они ведь от честных и безруких. А у Мигеля за плечами была богатая и разнообразная биография, включавшая в себя и определённый практикум по обращению с устройствами для запирания чужих жилищ. Пройдя в гостиную, которая начиналась сразу за входной дверью, он первым делом вывернул пробки, посветив себе фонариком, после чего уселся в белое глубокое кресло и стал терпеливо дожидаться хозяина. Тот не задержался. Ещё не было десяти, когда в замочной скважине повернулся ключ, открылась дверь, щёлкнул выключатель, загремело какое-то ведро, и в темноте бешено зачертыхались, поскольку свет в доме, как и следовало ожидать, не подумал зажечься. – Присаживайтесь, сеньор Лопес, – сказал Мигель и посветил фонариком на белое кресло, стоявшее напротив того, в котором сидел он сам. – Кто здесь? – без особой паники спросил хозяин. – Вы присаживайтесь, присаживайтесь, – сказал Мигель. – Руки только держите на виду. И не бойтесь, я вам ничего не сделаю. – Я и не боюсь, – сказал Лопес с легким презрением. – Отбоялся своё ещё в детстве босоногом. – Я тоже, – сказал Мигель. – Итак, я буду говорить, а вы запоминайте. Потом все перескажете вашему хозяину. Слово в слово. – Слово в слово. – Уж постарайтесь, – хладнокровно сказал Мигель. – Надеюсь, вы ему передали содержание нашего предыдущего разговора? – Как не передать, – вздохнул Лопес и поскрёб над бровью. – Передал, конечно. Но, честно говоря, мы решили, что в связи с известными событиями… – Не надейтесь, – твердо сказал Мигель. – В связи с известными событиями мы ещё теснее сплотились в борьбе… – В какой борьбе?.. – спросил Лопес устало. – Разума со здравым смыслом?.. – Щас пристрелю на хрен, – сказал Мигель. – Профессор, мать твою… – Ладно, ладно, шуток, что ли, не понимаешь? Говори давай, что передать. И ступай себе. С Марксом. – И про Маркса тоже не стоит шутить. – Ладно, не буду. Итак? – У твоего хозяина есть аэродром в джунглях под Тьерра-Бланка. – Ну, это когда было… – протянул Лопес, почесав лысину. – В позапрошлой жизни, если не раньше… – Жизнь не бывает позапрошлой. Жизнь одна, и вам, кровососам на теле народном, это известно лучше, чем всем остальным. Лопес чуть было опять не пошутил, но вовремя решил, что, пожалуй, на сегодня уже нашутился, и поспешил поправиться: – Я имел в виду, что мы давно им не пользовались. Даже неизвестно, что там сейчас. – Там всё в порядке, – сказал Мигель. – И не надо мне врать. Всё вам известно. Твой же человек и отвечает за его консервацию. – Ну, хорошо, да, пожалуй, есть такой аэродром. Я не врал, я просто осторожничал. – То-то же. Мы будем ждать самолёт десятого числа в десять вечера. Деньги должны быть в сотенных купюрах, запаяны в полиэтилен и упакованы в три рюкзака. – Так, хорошо. Что ещё? – Самолёт должен быть «Твин-Бич» твоего хозяина. На всякий другой самолёт, вертолёт, дирижабль или летающую тарелку, которые появятся в радиусе мили от аэродрома, у нас будет припасён старый добрый «стингер». Это понятно? – Вполне понятно. – Из самолёта на землю никто выходить не должен. Подойдёт человек от меня, скажет пароль – ему пускай отдадут деньги. Пароль пусть будет такой… – Мигель на секунду задумался. – «Cozadoro de cuero». Повтори! – «Cozadoro de cuero», – послушно повторил Лопес. – А отзыв? – Отзывом будут три рюкзака с деньгами, тупая твоя башка. – Верно. Я как-то сразу не подумал. – Если какие глупости или в самолёте будет больше одного пилота – сразу взрываем самолёт. После того, как мой человек возьмёт рюкзаки и махнёт рукой – пускай самолёт улетает. Вопросы? – Наверное, деньги нужно будет пересчитать прямо возле самолёта? – Ничего, поверим на слово, – усмехнулся Мигель. – Нас обманывать вам будет себе дороже. Какие ещё на хрен вопросы? – Да вроде нет больше на хрен вопросов. Впрочем, нет, вру. Есть один, совсем маленький. Не у меня, кончено, а у хозяина. – Ну, какой ещё растакой вопрос? – О, сущий пустяк. За эти деньги моему хозяину обещан некий товар… Неплохо было бы его потом получить. – А почему, собственно, твой хозяин сомневается в том, что он его получит? – А почему, собственно, ты решил, что кто-то в чём-то сомневается? – Но ты же спрашиваешь? – Я ни о чем не спрашиваю. Просто мы обговариваем условия сделки. Отсутствие письменного контракта с обозначенными реквизитами отнюдь не означает, что можно пренебречь мелкими деталями, включая ответственность сторон, передачу полномочий и форс-мажорные обстоятельства… – Может быть, может быть, – согласился Мигель. – Я, вишь ли, парень не сильно образованный. Всяких ваших таких тонкостей не разумею. Писать учился очередями из калашникова… Но что касается ответственности сторон, то начнём мы эту ответственность с твоего симпатичного особнячка вместе с тобой, потом – с чего-нибудь аппетитненького здесь в Гуадалахаре, принадлежащего твоему хозяину, а дальше посмотрим… – Что ж, будем считать, что пункт об ответственности сторон мы обговорили. – Ага, – ухмыльнулся Мигель. – А всё остальное – как договаривались. Получаем деньги, передаём товар, получаем остальное. Деньги-товар-деньги. – Да… – протянул банкир. – Маркс умер… – А дело его живёт! – Мигель опять ухмыльнулся. – Ты не совсем пропащий человек, Лопес. Из тебя ещё может получиться толк. – Спасибо, я лучше в сторонке постою. – Ну, ладно, – сказал Мигель, поднимаясь с кресла. – Сиди тут пятнадцать минут, не вставая, покури свою любимую «La Villahermoza» – правильно? – вспомни всё, что я тебе сказал, только не пей ничего, а то потеряешь ясность ума, в чем-нибудь ошибёшься, а то и в столб врежешься по дороге к хефе – и может получиться между нами недоразумение. Тебя потом крокодилам скормят по частям… Лопес на это предпочёл ничего не пошутить. – И пойми вот ещё что, придурок, – добавил Мигель с порога. – Мы, «Съело Негро», мы – не бизнесмены, не вонючие коммерсы. Мы – революционеры. Да, сейчас мы совершаем с вами сделку. Это политическая сообразность. Мы разрешаем тебе с твоим хозяином немножко нажиться на нашем сотрудничестве. Хрен с вами, раз такая политическая сообразность. Но это не значит, что так будет всегда. Когда эта грёбаная политическая сообразность закончится, мы придём к вам и сами возьмём что нам нужно. Вы, конечно, начнёте вопить во весь голос, что мы грабители. Но мы не грабители. Это вы – грабители трудового маньянского народа. И пожертвовать незначительную часть награбленного на защиту прав этого самого трудового народа должны почитать за честь. Понятно тебе? Так и объясни своему хозяину. Он последний остался во всей Сьерра-Мадре, кто нам на правое дело ещё ни разу не отстегнул. Тот не достоин звания маньянца, кто революцию не поддерживает. Выйди на улицу и спроси у любого – тебе всякий это подтвердит… Произнеся такую жизнеутверждающую речь, Мигель вышел на улицу и затворил за собой дверь особнячка. С порога он оглянулся по сторонам. Ни души не было в переулке, и «субару» давно уехал, увёз соратников к их печальной судьбе. Революционер не спеша пошёл к бензозаправке, где оставил свою машину. У него не было ни тени сомнения в том, что после его столь страстного выступления Лопес наделал в штаны и теперь из кожи вон вылезет, чтобы убедить своего хозяина не финтить с опасными ребятами, а выполнить все условия сделки качественно и в срок. И через каких-то десять дней принесёт он своим ребятам десять миллионов долларов, и тогда уже точно ни одна canalla не посмеет вякнуть, что он, Мигель Эстрада, не достоин возглавить Движение. Оставалась одна загвоздка. О том, что за товар должен был получить хозяин Лопеса Фелипе Ольварра в обмен на свои вонючие деньги, Мигель понятия не имел. Всё, что он знал, – это что некто Ольварра хочет что-то у кого-то купить, а Октябрь в этом деле был посредником. Мигель, будучи правой рукой Октября Гальвеса Морене, был посвящён во многие его тайны, но не во все. А Октябрь, зараза, перед своей дурацкой смертью помирать отнюдь не собирался. Переговоры с Ольваррой он вёл лично и Мигеля в их содержание посвятить не удосужился. Хорошо хоть сумму сделки от соратника не скрыл и личность банкира, который у Ольварры рулил финансами. Но десять дней – срок большой. За десять дней много чего может случиться. Глядишь, и прояснится ситуация. Или, наконец, отыщут его ребята Агату, а она точно что-то знает – на переговоры с Ольваррой ездила вместе с Октябрем. Она же их и сорвала, эти переговоры, своей кретинской стрельбой посреди городской толпы. Нужно было ещё до того, как взорвали Макдоналдс, её расспросить хорошенько, не говорил ли ей Октябрь, что и у кого собрался купить старый контрабандист, но кто же мог подумать, что эта тварь возьмёт да сбежит, пристукнув Эусебио Далмау, которому Мигель поручил её охранять? Отыщут они ее, отыщут. За десять дней можно чёрта лысого в стоге сена отыскать. И заставить на себя поработать. А не найдется Агата – возьмём за жопу Лопеса. После того, как получим деньги, конечно. Ладно, продавец ему навряд ли известен, но хотя бы предмет сделки обозначится. А там что-нибудь придумаем. Однако Лопес тоже знать не знал, что за товар и у кого собирался купить его хозяин. Он просидел в белом мягком кресле посреди тёмной гостиной не пятнадцать минут, а все сорок пять, выкурив за это время две сигары подряд. Мигель совершенно правильно назвал его любимую марку: «La Villahermoza», довольно редкий, не всем, прямо скажем, по карману, сорт чёрного маньянского табака. Накурившись до тошноты, Лопес, не включая свет, прошёлся вдоль окон, выглядывая наружу через жалюзи. Вроде бы ничто не шевелилось в окружающем дом пространстве. Заодно он проверил, заперта ли входная дверь, и накинул засов. Для начала он вытащил из кармана мобильный телефон, отключил его и забросил в угол. Больше не пригодится. На случай всяких экстренных ситуаций у него имелся ещё один мобильник, нигде не зарегистрированный, но это ещё не экстренная ситуация, поэтому сейчас звонить куда ему надо он будет из телефонной будки в бильярдной Сиско Гитераса. Эта будка расположена исключительно удобно: из неё виден весь зал, а из зала её практически не разглядеть. Подойдя к столу у стены, он, стараясь не шуметь, открутил у стола ногу и вынул оттуда маленький диктофончик. Из диктофона он достал микрокассету. – Всегда говорил, что революционер – синоним мудака, – сказал он в пространство и достал новую сигару. Но курить не стал, а сунулся в кладовку и добыл оттуда пыльный рюкзак с удочкой и широкополую шляпу. Рыбачить мы идём, граждане землячки. На Чапалу идём рыбку половить. Нахлобучив шляпу на лысину, он вышел на улицу. Запирать дверь особнячка, равно как и вкручивать пробки, он не стал. Больше ни он, ни его супруга с детьми, которых он до поры до времени спрятал у дальних родственников в Бахе, в этот особнячок не вернутся. С завтрашнего дня он – житель славного города Майами и зовут его не Лопес, а совсем по-другому, никому не нужно знать, как. Программа защиты свидетелей – это вам не предвыборное обещание городского мэра покрыть асфальтом полтора километра тротуара. Norteamericanos очень сильно жаждали заполучить себе скальпы горячих ребят из «Съело Негро» и готовы были заплатить за них американским гражданством. Душная ночь повисла над Гуадалахарой. Хорошо поработавший Лопес направился к бульвару Пассионариа, не спеша переставляя ноги, попинывая по пути камушки на асфальте. Переулок был пуст: если бы кто следил за ним, то Лопес бы непременно заметил топтуна. Он не спешил, осознавая, что прогуливается по родному городу в последний раз. Но никакой тоски, никакой сладкой щемящей ностальгии, ни черта в его душе не было. Не вспоминались давно умершие родители, школа, нищее детство, футбол на загаженных отбросами кривых улочках, первый так называемый секс с грязной пьяной бродяжкой на пустыре за школой – он был двенадцатым в очереди, – торговля наркотой всё на тех же грязных улочках, опять бабы, сначала – грязные, потом – чистые, после того как хозяин приметил его усердие и математические способности, снял с точки и оплатил учёбу в университете. А у него не было никаких таких особенных математических способностей. И усердием исключительным он никогда не отличался. Просто Лопес очень сильно, по-звериному, не зная никакого удержу, любил деньги. Как таковые. Хозяин, усмехнулся Лопес. Всё. Кончились надо мной хозяева. Хрен вам всем, мои хозяева. С завтрашнего дня я свободный, блин, человек. Глава 2. Союзнички Обнадёживающий звонок из Гуадалахары раздался в тот момент, когда резидент ЦРУ в Маньяна-сити Билл Крайтон обжирался пунцовыми от перца чориссо по-оаксакасски – толстенькими короткими колбасками из свинины и баранины. Ресторан «Эль Манзанито» был уютным местечком: свечи толщиной в руку, тапёр за роялем в белом смокинге, запах акации, полумрак, уют, доверительная обстановка. Народу в ресторане было немного: всего два дня как в Маньяна-сити террористы из «Съело Негро» взорвали двухэтажный Макдоналдс на проспекте Инсурхентос, и посетителей в столичных ресторанах поубавилось. Впрочем, «Эль Манзанито», слава тебе господи, никто никогда не взрывал и взрывать не собирался. Напротив Крайтона, мрачнее мрачного, сидел резидент российской внешней разведки генерал-майор Петров. Демонстрируя полное отсутствие аппетита, он крошил в тарелку с мамалыгой такхоссу – маисовую, а проще говоря, кукурузную лепешку, обмазанную индюшачьим фаршем с добавлением гайанских стручков, перетёртых с чесноком, томатами, петрушкой и мускатным орехом. – Налифай же, Эдик! – прошамкал набитым ртом резидент ЦРУ, спрятав телефон. – Фуй! Ты нашел себе… глупуй причину страдать, та!.. Все, что имеет происходить с нами… таже самое-самое страшное и безвыходное… есть толко… толко… э-э-э… плюссирование… припавление отной-твух problems к… э-э-э… той сумме problems you're allready having[3 - проблем, что ты уже имеешь (англ.)]… И надо не отчаиваться, а их решать. Потому что, Эдик, нет problems, которые нельзя решить. Вот!.. Петров вяло чокнулся с радостным американцем своею рюмкой и отпил глоток водки, которую он, надо сказать, не любил, но Крайтон никак этого не мог взять в толк. Having, having,[4 - имея, имеющий (англ.)] подумал Петров, которому сравнительная лингвистика скрашивала пребывание в субтропиках как никакое другое хобби. Звучит, сволочь, в точности как Heaven.[5 - Небеса (англ.)] Вот и ещё одна семасиологическая доминанта… тьфу! семасиологически доминированная… детерминированная… дистрибутированная… чёрт, не нужно было с утра надираться… теперь не в форме, роняю лицо советской разведки… лишь бы не уронить его буквально, то есть в чашку с кукурузной кашей – мамалыгой, хотя нет, это не мамалыга, это круче, это молей – так и шибающее в нос варево из кукурузной муки, причём варят его в кожуре початка… любят здесь, в Маньяне, повеселиться, особенно пожрать… Стоп! Не это ли самое, причём буквально, сказал ему недавно полковник Бурлак, «батя» резидентуры ГРУ? Да, так прямо и сказал, после чего показал ему счёт из этого ресторана. Счёт за предыдущий ужин с главным маньянским ЦРУшником… Что же? и теперь его ищейки, эта сволота кирзовая, откуда-нибудь из-за угла, из-за колонны подсматривают за ним, Петровым, чтобы через полчаса доложить своему шефу?.. Впрочем, теперь уже наплевать на это. Наплевать. Пусть смотрят, пусть докладывают. Изгадили мне жизнь, изгадили, с горечью подумал Петров. Пропащая страна, пропащие людишки… Велел им нарыть компромат на вождя враждебных команчей – не нарыли. В результате – случилось страшное, а козырей-то в рукаве – ни единого захудалого козырька! И нечем, нечем, крыть!.. Этот мой зам Серебряков – ну на что он годен, кроме как детишек пугать своей рожей до хронического заикания? И то, как показал опыт, впечатления этого хватает ненадолго, совсем ненадолго… И что же теперь?.. За халтуру, допущенную этим монстром, отвечать будет Петров, серебряковское непосредственное руководство. И отвечать по самым высшим меркам, если этот мордастый обжора, что сидит сейчас напротив и «срывает цветы наслаждения» с такой жадностью, будто год просидел в подвале у ливанских инсургентов и питался там хвостами дохлых крыс – причём обжирает он уже не резидентуру, нет: Петров, будучи на краю пропасти, на этот раз не решился запустить лапу в казенный кошт – обжирает он лично Петрова, коллегу своего, товарища по хитрым и опасным играм, которому завтра светит пенсия, если не что похуже, – если чертов цэрэушник его, Петрова не спасёт. А с чего бы ему меня спасать? Из сентиментальных чувств?.. Бескорыстно помочь боевому товарищу?.. Какой я ему боевой товарищ!.. Он разве боевого товарища во мне видит?.. Чёрта с два! Туземного вождишку он во мне видит. Грязного немытого дикаря, которому дай зеркало и ржавое ружьё – он и отправит сотню-другую людишек из своего племени к большому белому дяде на плантацию, или в трюм его галеаса для составления своему Старшему Брату начального капитала… А потом посмотрится в зеркало, увидит себя в стеклянных бусах, обаятельного такого, – и ещё десяток прибавит. Накинет, так сказать, за доставленное впечатление, расширение кругозора… Неужто сотня-другая людишек – чрезмерная плата, господа оппозиция, за расширение кругозора вашего вождя?.. за то, что вашенский-то всенародно избранный получил возможность самокритично разглядывать в этот странный господский предмет свой заскорузлый от вашей дикости интерфэйс?.. Неужто этакий пустяк способен подорвать экономическую или там демографическую составляющую вашего смехотворного бюджета?.. Когда на другой чаше весов – добрые отношения с таким большим старшим братцем, таким славным добродушным господином, властителем морей, для которого Небеса, господа оппозиция, не есть нечто мистическое, как для вас, а всего лишь имение, в котором проживает ещё один белый брат, старший брат нашего старшего брата, куда пустят когда-нибудь и нас, господа… Я зарапортовался, подумал Петров. Не нужно было пить с утра. Никогда не нужно пить с утра. Что бы не случилось. Heaven, having – это всего-навсего омонимы, ничего в этом мистического нет, ровным счётом ничего. И удивительного ничего нет для английского языка, в котором девяносто процентов существительных – омонимы. Так вот, что касается омонимов, раз уж зашла речь об омонимах как двигателях прогресса… – Камареро! – позвал Петров. Тихой тенью прошелестел к их столику официант. – La gallina frita! – приказал Петров. – Принесите жареную курицу!.. Вышколенный официант ринулся исполнять заказ. Билл Крайтон удивлённо взглянул на сотрапезника поверх забрызганных жиром очков. – Ты не хочешь чорритас?.. – Тыщу лет курицы не ел, – мрачно сказал Петров и налил себе ненавистной водки. Не объяснять же, в самом деле, жизнерадостному американскому идиоту тонкости происхождения фамилии «Курочкин». – Как это у вас говорят? курица не птица… – сказал Крайтон, изучавший русские пословицы ещё с рейгановских времен. – …Маньяна не заграница! – продолжил Петров и поднял рюмку. Крайтон расхохотался. В самом начале их дружеского обеда он тоже был мрачноват, но по мере выпитого как-то взъендрился, а поговорив по телефону со своим гуадалахарским агентом, совсем повеселел. Когда принесли курочку, Петров её не столько съел, сколько растерзал. В клочья. Билл Крайтон к тому времени отчасти насытился. Он рыгнул, выпил ещё водки и, вытерев жирные губы, сказал: – Ну что? Поговорим о тфоём деле? Петров пожал плечами, что должно было означать: дескать, давай поговорим, что ж и не поговорить, хотя, разумеется, не это главное, не за этим тебя сюда привёл, а затем, чтобы ты покушал чорритас, френд ты мой дорогой… – Ты говоришь, один из твоих сотрудников попросил политического убежища у маньянских властей?.. – Ну да. Это тот самый малый с художественными наклонностями, который нарисовал портрет той террористки, и потом у него дежурили твои ребята… Веселье пропало с физиономии Крайтона, будто его сдуло ураганом. Засада на террористов, которую его ребята устроили в квартире петровского сотрудника, закончилась трагически: двоих ребят террористы положили, а третьему переломали руки и ребра, после чего он слегка повредился умом. Террористов, правда, ребята всех перестреляли, но нагоняй, который Билли получил от начальства, от этого меньше не стал. Тот факт, что Билл подобрался к знаменитой Агате так близко, как никто ещё никогда не подбирался, нисколько начальство не смягчил, а только добавил Биллу неприятностей. Получалось, что он получил трендюлей именно за то, что чуть не наступил этой Агате на пятки. Не наступил бы – и никаких трендюлей бы не было. А теперь возьми и подай им именно Агату. Печальный тот инцидент сильно уменьшил его шансы переехать в Лэнгли и осесть, наконец, в штаб-квартире ЦРУ, на приличной должности. Нет, ему ещё бегать и бегать по Маньяне за террористами и террористками. Такая теперь у нас установка. Всякий, кто осмелился руку на Большого Брата поднять, должен быть найден, идентифицирован и оприходован. Бегает по Маньяне такая Агата, постреливает в грингос. Найти, идентифицировать и оприходовать. Тогда подумаем о Лэнгли и прочих приятных вещах. Что Лопес сдал ему террористов, это хорошо. Это очень хорошо. Но шанс того, что Агата сама, лично полезет в ночные джунгли за деньгами, ничтожно мал. Так что, даже если всё пройдёт удачно и они накроют кого-нибудь из «Съело Негро», то это будет не Агата. Значит, бешеная девка ещё побегает по Маньяне, постреливая в грингос. А где в нашего брата не постреливают? Даже на родине Биллова сотрапезника разлюбезного Эдуарда Петроффа, где до недавнего времени перед американцем на улице шапку ломали, как перед барином во времена деспотии, выпрашивая жвачку для приобщения к иудео-христианским культурным ценностям, даже там несколько лет назад кто-то взял да и запулил из гранатомета средь бела дня по американскому посольству… Билл тогда как раз был в Москве, посматривал сквозь жалюзи на бушующие толпы, и вдруг – бац! В каких-то десяти метрах от его любопытного носа. Даже очки слетели… Чудны дела твои, Господи… – Так что же я могу для тебя сделать, милый друг Эдик? – спросил американец. – Ты можешь сделать так, чтобы этому идиоту не дали политического убежища. – Но… я не могу, Эдик. Это – суверенное дело… – Билли, хули ты мне-то рассказываешь эти сказки?.. – «Били-хули»? – заинтересовался Билл Крайтон. – Я этого ещё от тебя не слышал. Это что за форма?.. – Да, извини, я плохо контролирую себя… Устал… Веду себя как гусар в бардаке… Обычно я не позволяю себе засорять речь лишними словами… – Почему? Вполне симпатичное слово. Некоторые слова, которым ты меня научил, я иногда употребляю, помогает… – Эти слова… они омонимичны. Мои сотрудники – люди эмоциональные, могут не так истолковать, а я потом объясняй, что имел в виду совсем другое… Ну да ладно! Мы всё не о том. Билл, мне надо, чтобы этот кретин не получил здесь политического убежища! Иначе мне конец. Понимаешь? – Понимаю. – И чтобы об этом не написали в местных газетах. – Тоже понимаю. – И не говори мне, что ты не можешь повлиять на них. Тебе достаточно слово сказать – и урода отправят домой законным порядком. В старые добрые времена ему бы дали по башке, вкололи триметилфтоламин и отправили бы нах хауз цурюк дипломатической почтой. А теперь все обдристались, боятся его пальцем тронуть, права человека соблюдают, паразиты. А тебе ничего не стоит сказать слово, чтобы… Его даже не расстреляют, Билл! Не те времена. Будет в Лефортовском изоляторе портреты сокамерников рисовать. Но у меня будет шанс избежать неприятностей. Если же его здесь оставят, то мне конец. У нас таких вещей не прощают. Малейшая закавыка в отношениях с местными властями – и следует разбирательство… – Та, я знаю. После того, как погиб твой человек, к тебе приезжали три офицера: генерал, полковник и майор. Петров печально покачал головой. Спрашивать, откуда ЦРУ известно об этом, ему уже не хотелось. Однажды он спросил и получил ответ: что, дескать, даём объявление в газете и нанимаем трёх секретарш, потому что очень много звонит желающих поделиться секретной информацией. Как во всякой хорошей шутке, в этой шутке шутки была только доля. – Хорошо, Эдик, – сказал Билл Крайтон. – Я сделаю все, что могу. – То есть этому гаду не дадут политического убежища, да, Билл?.. – Я сделаю все, что могу, – раздельно повторил американец. Петров посмотрел на растерзанную курицу у себя в тарелке. Аппетита не прибавилось, а это – верный признак, что ни хрена для него не сделает чертов америкос: желудочная интуиция, братцы, великое дело! – Если ты сегодня не сделаешь все, что можешь, Билл, то завтра меня отправят в Москву. – Не отправят, – сказал Крайтон, задумавшись. Ага! Петрову внезапно захотелось отщипнуть от куриной ножки кусочек хрустящей румяной кожицы, натертой чесноком и перцем-мулата. – Налей-ка, Эдик, водки! – сказал Крайтон. Эдик мигом исполнил пожелание старшего брата, к которому опять начал чувствовать привязанность, и весь обратился во внимание, даже протрезвел. Они выпили. Американец зажевал водку укропом и снова задумался. Петров вежливо помалкивал, еле слышно посасывая ароматную куриную кожицу. – Знаешь, Эдик, – сказал Билл. – Мне иной раз жалко, что ушла из жизни… как это?.. blood-feud?.. – Кровная месть? – удивился Петров. – Та, кровная месть. У нас это тоже было в порядке вещей… – Я читал «Гекльбери Финна»!.. – воскликнул Петров. – В подлиннике… – добавил он тихо. – Та, та… Как-то это производит… производит сильное впечатление от людей… С такими людьми хочется скорее дружить, чем быть врагами, им хочется всемерно помогать, Эдик!.. – Так-так-так! – воскликнул заинтересованный Эдуард Авксентьевич, сделав стойку своими знаменитыми бровями. – А принцип blood-feud – он крайне прост, Эдик. Кровь на кровь. У тебя убили брата, или друга, или сотрудника – ты взял machine-gun, пошёл и сделал то же самое с тем, кто его убил. Вот! Неважно, мужчина твой обидчик или женщина! Наливай водки, брат. Выпьем за настоящих мужчин! Петров не спеша наполнил рюмки. Вон, стало быть, куда потащило америкоса!.. – Ну, за мужчин – так за мужчин, – осторожно сказал Петров. – Хотя я предпочёл бы за женщин… – Это не женщина, – сказал Крайтон. – Это исчадие ада. Довольно смазливое исчадие, как всякое исчадие… – Ты имеешь в виду Агату? – Её. – Хорошо бы с ней повидаться, – вздохнул Петров. – Только вот я не знаю как… – «Феррари», – сказал Билл и грубо, совсем не по-американски, рыгнул, после чего заговорил без малейшего акцента. – Красная «феррари». Ценой сто восемьдесят тысяч долларов. – Что за «феррари»? – спросил Петров. – На которой приехали в горы эта девка и Октябрь Гальвес Морене. Мои люди были на месте через три часа после стрельбы. Там валялась эта «феррари», два трупа и никаких следов девки. – Ну да, ну да, – озабоченно пробормотал Петров. – Машина же должна быть где-то зарегистрирована… – Эта машина не была нигде зарегистрирована. – Разве так бывает? – В стране Маньяне ещё и не такое бывает. То есть она была зарегистрирована ещё утром в тот день. А вечером – уже не была зарегистрирована. – Хорошие дела творятся… И что же дальше с этой машиной? – Я попросил своих ребят проверить, где её покупали. – И где же? – спросил Петров, внутренне готовый к тому, что старый друг Билл ответит ему, что «нигде». Но Билл сказал: – В магазине. Петров не стал спрашивать, в каком именно магазине покупали эту грёбаную «феррари», потому что ему сделалось обидно: какого чёрта ты, как юный дебил, накручиваешь подвеску на кардан? Мне или тебе нужна голова этой революционерки?.. Билл Крайтон взял зубочистку из вазочки посреди стола и слегка поковырялся в зубах. – Номер кредитной карточки и название банка, со счетов которого был произведен платёж – всё, чем я располагаю. – Ну, это немало, – бодро сказал Петров. – Какой банк? – Это ваш банк, Эдик. Русский. – Да?.. Петров растерялся, но не надолго. Ну, наш банк. Эка невидаль. Держат же российские бандиты деньги в заграничных банках. Почему бы заграничным бандитам не держать деньги в российских банках? Кто мне ответит, почему? – Ну что же. Раз это российский банк, то я найду хозяина этих денег, – сказал он и сдвинул брови. – Я сделаю это, Билл. Это было, по крайней мере, реальной задачей. То самое, как сказал Билл, «плюссирование одной-двух проблем к проблемам, you're allready having»… Ничего нерешаемого. Простое дело. Оторвать задницу, сказать слово, слазить в карман, послать человечка. Будничные повседневные обстоятельства жизни человека, профессия которого – работать с людьми. Не столь уж редкая профессия. И не столь уж простая. Но не столь уж и сложная. Билл Крайтон смотрел на него с затаённой в глубине здорового американского организма усмешкой, будто просекая в русском коллеге нечто стержневое. – Наливай посошок, Эдик! – сказал он. – Твоему человеку не дадут здесь политического убежища. Эдуард Авксентьевич налил. Они чокнулись, выпили. Петров впился зубами в куриную ногу. Американец довольно улыбнулся, взял из вазочки новую зубочистку и сказал: – Ещё в течение месяца, Эдик. – Что в течение месяца, Билл? – спросил Петров, поперхнувшись куриной ногой. – Твоему человеку не дадут политического убежища. Принеси мне её голову или хотя бы адрес, и ему не дадут его никогда. Ты сможешь отправить его домой. Глава 3. Начало новой жизни Может, в тот самый момент, а может, спустя несколько дней проблемы русской омонимии взволновали ещё одного военного, который уже запутался в своих именах, гражданствах, биографиях и обстоятельствах личной жизни. Держать всё это в башке – задача, непосильная для человека, если его этому специально не обучали. А Ивана к нелегальной работе готовили наспех, никакого такого великого шпиона из него делать не собирались. Было у него конкретное задание: залечь, натурализоваться, в нужный момент соблазнить и охмурить некую девку. Задание свое он блестяще выполнил, даже перевыполнил, став её законным супругом, что ещё надо? По идее, он должен был теперь явиться к начальству и браво доложить, гаркнув с порога: «Товарищ имярек, ваше задание выполнено! Прибыл для дальнейшего прохождения службы!» И так далее. Получить орден и ехать себе под Читу или ещё дальше – до самой пенсии сторожить большую ракету с кучей ядерных боеголовок, вспоминая недолгий латиноамериканский период своей жизни как забавное недоразумение. Но судьба – дама с фантазиями. Вышло так, что задание своё он выполнял не по велению Родины, а по прихоти своего начальника, цели которого не вполне совпадали с интересами обороноспособности великой державы. В связи с этим будущее Ивана заимело в своей перспективе большущий вопросительный знак. Ответов на вопрос было несколько, и среди них – такие, которые Ивану совершенно не нравились. Поэтому он, послушавшись мудрого совета, попросту сбежал куда подальше и теперь обустраивался на новом месте. Этому процессу его как раз обучали. А ещё вышло так, что женщина эта, супруга его законная, оказалась не только дочкою папаши-богатея, но и знаменитой террористкой, за которой охотились все спецслужбы континента. А ещё он втрескался в неё по уши и, несмотря на установки начальства, дальнейшей своей жизни без неё не представлял. Что разные жизненные обстоятельства их разлучили – так это временное неудобство. Вот всё уляжется, полагал он, всё устаканится, и я её найду, и хватит с неё революций, заживём в любви и согласии. Поэтому в программу обустройства супружеские измены и всякие такие глупости отнюдь не входили, боже упаси. Но… никакая скорбь не властна отменить круговорот жидкостей в молодом человеческом организме. Особенно в тропиках у нас. Рыдай, не рыдай – конец известен: рано или поздно горячая брюнетка затащит тебя в какую-нибудь подвернувшуюся койку. Тем более что Кармина поставила вопрос ребром. – Педро, – спросила она, – признайся честно. Ты что у нас, голубенький? – Нет, – смутился Иван и подумал: хорошо, что имя не довлеет над сущностью человеческой – а то ведь липовые документы ему выправили на несуществующего в природе гражданина, которого звали «Педро Давалос». Разве так можно поступать с человеком правильной сексуальной ориентации? Кармина, к счастью, в тонкостях русской омонимии была не сильна, так что вопрос её никакой заковыки в себе не содержал, а был искренен и горяч, как пуля из ружья. – Тогда в чём же дело? – спросила Кармина. – А в чём, собственно, дело? – спросил Иван, хотя прекрасно понимал, в чём тут дело. – Уже который день ты смотришь на меня как собака на грудинку и ни разу даже за руку не взял. Неужели, подумал Иван. Неужели впрямь как собака на грудинку?.. И почему я непременно должен брать тебя за руку или ещё за что-то? Закон, что ли, такой в этой стране?.. Сказать, что я эмигрант и законов никаких не знаю? Вот только откуда я эмигрант? Интересный вопрос. Как бы эмигрант из Маньяны. Но в Маньяне я был как бы эмигрантом из Боливии. А в Боливии… В Боливии я вообще сроду не был. В чёрных глазах соседки отражался некий мыслительный процесс, и вдруг эти глаза вспыхнули какой-то неожиданной мыслью. – Может, ты… – начала Кармина. – Нет! – испугался Иван. – Просто… – Что? – У меня есть жена. – Где? – Не знаю. – Бедный ты, бедный, – сказала Кармина. – Совсем вы в вашем Парагвае ошизели с вашими революциями. – Я из Боливии, – поправил её Иван. – Тем более. Мыслимое дело – мужа с женой разлучать? Пойдём. – Куда? – Ко мне, – сказала Кармина и взяла Ивана за шершавую ладонь. Так закончилось недолгое Иваново воздержание на костариканской земле, где со всеми революциями, действительно, было покончено уже полвека назад, и женщины брали от мирной жизни не то, что она им давала, а то, что хотели сами от неё взять. Покачивая крутыми бёдрами, жгучая брюнетка Кармина завела Ивана в свою комнату и, даже не потрудившись задёрнуть занавески на стеклянной двери, выполнявшей также функции единственного в комнате окна, впилась в Иванов рот сочными красными губами, а потом и зубами. Последняя мысль, посетившая воспалённый мозг старшего лейтенанта, была о Дмитрии Семёновиче, его наставнике в Академии ГРУ, который обучал его всяким тантрическим фокусам. На первом же занятии Ивану пришлось дать имя своему непарному органу. Не долго думая, он окрестил его Степаном Ивановичем – в память о замполите Степанове, имевшим с названным предметом несомненное портретное сходство. Наставник оказался специалистом своего дела: получив имя, Степан Иванович довольно быстро научился на него отзываться. Вскоре для пробуждения Кундалини Иван научился обходиться без сидения в падмасане и сиддхасане, без сорока циклов капалабхати с уддияма бандхой, переходящей в мула-бандху. Ему достаточно было сказать: «Степан Иванович, подъём, мой нефритовый!» – и неутомимый труженик взъендрялся и брал управление организмом на себя, как автопилот в авиалайнере. Всякие капалабхати с бандхами загружались в оперативную память автоматически и исполнялись ровно столько раз, сколько было нужно для доведения партнёрш до стопроцентного экстаза. О, блаженная страна Коста-Рика! Две тряпки, прикрывавшие горячее влажное тело, взлетели к потолку и спланировали в угол. То же случилось и с облачением Ивана. Два тела рухнули в койку, едва не провалившись на первый этаж. Уже на третьей минуте Кармина с удивлением открыла глаза и сказала: – Ого! На пятой минуте она сказала: – Ага. Но глаз уже не открывала. После первого захода на посадку Иван по привычке посмотрел на секундомер своей «сейки». Тут мозги его на секунду включились, и он вспомнил, что на часы ему смотреть больше нет никакой необходимости, потому что его служба закончилась и он отныне – свободный человек в свободной стране. И нет больше никаких нормативов, никаких тренировочных блондинок, да и страсти особой к этому делу больше нет, так что второй тайм он отыграл скорее для порядка – реноме поддержать. А мог бы и не поддерживать. Но Кармина осталась довольна, сказала ему, что он – мастер, и потянулась в изголовье за полотенцем. Славная ты девушка, Кармина, подумал Иван, растянувшись на измочаленной кровати. Да не про нас. Старший лейтенант российских вооруженных сил Иван Пупышев, в недалёком прошлом – маньянский нелегал и боливийский беженец по фамилии Досуарес, а теперь и вовсе не пойми кто с липовыми документами на имя маньянского гражданина Педро Давалоса, как было сказано, сильно затруднялся определить свой, так сказать, текущий гражданский статус. С одной стороны, из армии его вроде бы никто не увольнял, так что он вполне мог считать себя по сей день состоящим на службе отечеству. С другой стороны, обстоятельства сложились таким образом, что благодарное отечество не так давно благополучно его похоронило. Это обстоятельство пока что Ивана вполне устраивало, потому что в играх, которые затеяло его начальство – с его участием, но без малейшего на то с его стороны согласия – роль ему выпадала совершенно непонятная, нехорошая и, скорей всего, непродолжительная, а проще говоря – расходная, смертная роль без всякого последующего воскресения и выхода к потрясённым зрителям на поклоны. К счастью, нашлись на свете добрые люди. Один не стал Ивана убивать, не видя в этом для себя никакого проку, другой, озаботившись счастьем дочери, дал Ивану денег и выправил липовые документы, а потом, в последний час своей жизни, послал его жить в благословенную страну Коста-Рику. Правда, деньги, которые завещал ему покойный сеньор Ореза, лежали в банке на депозите, и снять их можно будет только через два месяца, так что, пока суть да дело, следовало озаботиться какими-нибудь заработками. В благословенной стране не было ни кровавых войн, ни социальных потрясений, да и армия за ненадобностью отсутствовала, а государственные чиновники брали так по-божески, что Иван без всяких экзаменов уже через неделю после приезда получил лицензию на такси и за гроши купил восьмилетний «шевроле-лансер» – потрёпанный, но с отличными ходовыми качествами. Квартирку, а точнее сказать, комнату с удобствами Иван снял в пансионате. Кармина жила в комнате напротив и работала кассиршей в «Парке Юрского периода» – здоровущем аттракционе для туристов, построенном из декораций к одноименному фильму режиссера Спилберга, ставшего в Коста-Рике национальным героем. Денег пока хватало, и в первые дни Иван работой себя не утруждал. Вместо того чтобы в поте лица и задницы отлавливать клиентов, он неспешно катался по городу, запоминая расположение улиц и районов. В Сан-Хосе нумерация зданий отсутствовала как таковая, стало быть, здешний таксист, как и шпион, должен был натренировать себе могучую зрительную память. Чем Иван и занимался. Кармина оказалась девушкой доброй и нежадной. Как только твоя жена найдётся, сказала она, я тебя ей немедленно верну. Не бывает так, чтобы два человека, разлучённые разным дурацкими обстоятельствами, никогда больше не встретились, сказала она, лёжа на спине и вздрагивая всем телом после его сладких объятий. Бог с небес присматривает за теми, кто заключил союз под сенью Его дома, и выстраивает пути к их воссоединению, сказала она, вытираясь полотенцем. Так что как только она найдется, она тебя получит тот же час. А пока можешь бесплатно прийти в «Парк Юрского периода». Пропущу в любое время. Там у нас сплошная экзотика. Ты когда-нибудь трахался внутри динозавра? Вместо этого Иван «на помойке» купил у лучадоров подержанный ноутбук и все свободное время внимательнейшим образом просматривал центральную маньянскую прессу, благо Интернет, как воздух, в Коста-Рике был везде, в том числе в его комнатухе. Но ни про «Съело Негро», ни про страшную террористку Агату в прессе пока никаких упоминаний не было. Было про акваспелеологов, которые нашли на Юкатане самую длинную подземную реку в мире. Было про маньянского миллиардера Карлоса Слима, который будто бы обогнал по количеству миллиардов самого Билла Гейтса, что не могло не стать поводом для всеобщего подъёма национального самосознания, социального оптимизма и патриотизма. Было про то, что зарплата президента Винсента Фокса за семь лет его правления выросла на 87 %, а зарплата маньянских трудящихся за тот же период снизилась на 1,36 %. Было не меньше 15 предложений купить тот самый ледоруб, которым герой Советского Союза Рамон Меркадер порешил камарадо Троцкого – с сертификатом подлинности и сравнительным анализом ДНК ошмётков мозга на клювике ледоруба и останков вождя мировой Революции. Чего только не было. А про «Съело Негро» – ни слова! Создавалось впечатление, что ребята, лишившись своего вождя, реально залегли на дно. Однажды он прочитал, что российский военный атташе Бурлак признан персоной нон-грата и выслан из Маньяны в 24 часа. Что бы это значило, интересно знать? Что Ивану теперь можно спокойно возвращаться в Маньяну и начинать поиски своей любимой? Или наоборот? Он так задумался, что проехал перекресток на красный свет, и полицейский оштрафовал его на три тысячи колонов, что равнялось пятнадцати баксам. Тысячу – за проезд на красный свет и ещё две тысячи – за то, что он не прошёл техосмотр. Иван поехал в местное ГАИ. Там двое потных пузанов в форме сидели под вентилятором, сосали пиво и обсуждали жизнетрепещущий вопрос: заколотит Альваро Саборио пару банок в завтрашнем матче с Шотландией или не заколотит ни одной? Иван поздоровался и положил на стол перед одним из них техпаспорт и права. Толстяк, не прерывая беседы, достал штамп и шлепнул куда надо фиолетовую печать. – А машину смотреть не будете? – удивился Иван. – Но ведь ты же на ней приехал сюда? – удивился, в свою очередь, толстяк. – Значит, она исправна. Зачем же нам на неё смотреть? Найду любимую, и будем жить здесь, решил Иван. К чёрту эту Маньяну с её революциями и вороватым президентом. Только как её найти, если все спецслужбы мира её ищут и найти не могут? Впрочем, ГРУ, наверное, сможет. Если захочет. Папаша Ореза ведь признался ему, что работал на эту законспирированную организацию, как и он, Иван. Значит, какие-то выходы должны быть. А что, повеселел Иван. Вступлю во владение наследством, выйду на того парня из ГРУ, Володю, который меня предупредил о том, что меня ждёт в недалеком будущем, дам ему денег, пусть найдёт мою жену. Обороноспособности страны это никоим образом не повредит. Навряд ли Бурлак, которого взашей из Маньяны выперли, дал ему приказ мочить меня как только увидит. Зачем это ему? Глава 4. Тихий Дон В сотне миль от Маньяна-сити некий человек по имени Фелипе Ольварра сидел в своём кресле и тоже ломал голову над тем, что случилось со «Съело Негро» – залегли эти паразиты на дно после заслуженной смерти сукина сына Октября Гальвеса Морене или не залегли? По ряду причин это для него был вопрос первостатейной важности. Перед ним на столике лежал целый ворох вчерашних газет. Он читал о недавнем то ли взрыве Макдоналдса на проспекте Инсурхентес, то ли пожаре в этом Макдоналдсе, и голова его шла кругом. Потому что писали, как всегда, разное. Правительственная Los Noticias de la Тarde бодро сообщала, что вчера возле «Полифорума» были проведены учения бригад спасателей и пожарников. Спасателей участвовало сто двадцать человек, пожарников – аж сто пятьдесят. Была осуществлена имитация пожара в здании ресторана «Макдоналдс», который и так собирались снести. Присутствовавший на учениях мэр Маньяна-сити сеньор Гомес дал высокую оценку организации учений и вообще боеспособности наших городских спецслужб. А от их боеспособности зависит многое, это всем добропорядочным гражданам понятно. Например, с ростом случаев несанкционированного воровства нефти из трубопроводов участились и случаи аварий. А нефть, которую добывают в заливе Кампече и перекачивают на север – в Estados Unidos, ? как известно, основа экономики. В первую очередь, конечно, нашей – ведь это мы её качаем. Ну, и немножечко североамериканской, не без этого. А инвестиции, которые мы получаем взамен, тоже дело не последнее. Спасибо нашему правительству и лично сеньору Президенту. Демократическая «Эксельсиор» прозрачно намекала на то, что пожар и взрыв ресторана отнюдь не случайны. За всем этим просматривается явственный наезд правительства на крупный бизнес с иностранным участием. Видать, совсем плохи дела у правительства, ежели оно не имеет других источников пополнения вечно разворовываемой казны, кроме грабежа честных предпринимателей. Рядом с рестораном – банк известного банкира Иосифа Кульмана. А в банке том незадолго до пожара заслуживающие доверия люди видели мэра Маньяна-сити Гомеса. Зачем мэр Гомес навещал банкира? А зачем вообще навещают банкиров? Известно, зачем: денег хотят. А тот не дал. Вот его и предупредили. Схема не нова, так в Маньяне со времён великого гражданина и революционера Панчо Вильи поступают. А надо не выжимать из бизнеса последние соки, а работать как следует. Вон, вчера электричество чуть не на полчаса в городе погасло. Это дело? Авторитетный эксперт по международному терроризму, приглашенный либеральной «Либерасьон», заявлял, что свалить всё на террористов – любимая забава наших спецслужб. Конечно, они рады подсуетиться ради того, чтобы им финансирование увеличили. А террористов-то и нет никаких вовсе. Какие террористы? Октябрь-то умер! Так что сами же спецслужбы и взорвали ресторан. И сами потом подожгли, чтобы скрыть своё преступление. А из-за всегдашнего нашего маньянского головотяпства подожгли раньше, чем взорвали. Вот и все дела. И, опять же, некие заслуживающие доверия люди видели того, кто этот ресторан поджигал, а потом взрывал. Несмотря на его фальшивые усы и чёрные очки, он был отчетливо опознан. Это никто иной, как майор службы безопасности Бенвенуто де ла Сильва, причастный к организации «эскадронов смерти» в Сальвадоре во время недавних событий! Газета правых коммунистов La Verdad de Ma?ana разъясняла, что никакого теракта не было, а просто в ресторане взорвался газ. А газом этим полиция собиралась разгонять митинг трудящихся, проходивший возле банка Кульмана, который причастен к разворовыванию городского бюджета, о чём парламентарий от коммунистов неоднократно ставил вопрос в парламенте. Собравшиеся на митинг трудящиеся требовали прекратить перекачку бюджетных денег в оффшоры, деньги пустить на социальные программы, а Кульмана вместе с мэром посадить в тюрьму. Ну, действительно, нельзя же так: электричество в городе отключается, в полицейском управлении стены рушатся сами собой… (Статью сопровождали очень качественные фотографии стены с дырой и развалин сгоревшего ресторана). Какие-то дирижабли садятся чуть не на голову гражданам. Нет, так хозяйство не ведут. Небось, на принадлежащем мэру ранчо под Керетаро в сто сорок один гектар, где он на ворованные деньги отгрохал себе особняк в восемьдесят спален, электричество не гаснет. И дирижабли никакие не летают. Главный редактор газеты левых коммунистов La Verdad Justo de Ma?ana, он же репортёр, обозреватель, корректор, наборщик, выпускающий и общественный распространитель, приветствовал акцию своих идейных братьев из «Съело Негро». Он целиком приводил их обращение к народу, которое по электронной почте пришло к нему ещё до взрыва. Свободолюбивый народ Маньяны, писал он, не поставят на колени ни банкиры, представители известной диаспоры, ни вороватый мэр, ни продажное компрадорское правительство. Революционные традиции сильны в нашем народе, писал он дальше. А правительство охвачено ужасом. Короче говоря, борьба против мирового глобализма только начинается, товарищи!.. Фотографий проломленной стены и сгоревшего ресторана в газете не было: главный редактор, являясь также и фотокорреспондентом, времени сбегать на место события и заснять его не имел, поскольку был занят сочинением статьи. В независимую газету «El Popular» Фелипе Ольварра, не без некоторой брезгливости, тоже заглянул. На сей раз, вопреки обыкновению, ни о Сатве Галиндо, женщине-зомби с Огненной Земли, ни о самовыжимающейся швабре там не было ни слова. А был какой-то бред про некого инопланетянина, который умеет исцелять наложением рук любые болезни и физические уродства. Этот инопланетянин послан на Землю могущественной цивилизацией, где доминируют зелёные человечки (но есть и всякие другие), чтобы наставить человечество на путь истинный. С этой целью он и собрал митинг возле Макдоналдса и обратился к народу с настолько пламенной речью о том, как нам обустроить свою жизнь, что ресторан сам собой загорелся, а потом взорвался. На этом Ольварра сломался, бросил газеты в мусорную корзину и призадумался. Взрыв или не взрыв? У дона Фелипе был неплохо налажен сбор информации – самой разнообразной, без чего в наше непростое время нипочём не выжить благонамеренному человеку, имеющему кое-какие средства, заработанные опасным трудом. Например, Ольварре хорошо было известно, что после 11 сентября 2001 года всякая террористическая активность в пределах маньянской столицы прекратилась как по волшебству. Вот просто как обрезало. Относительно причин этого удивительного явления абсолютно точной информации не имелось, но были некоторые предположения. Если эти предположения свести к одному слову, то слово это будет, скорее всего, конвенция. И дон Фелипе прекрасно знал единственного кандидата, способного нарушить эту конвенцию: Октябрь, которого он с некоторых пор имел все основания опасаться. Сколько-то лет тому назад в жизни дона Фелипе случился день, когда он впервые задумался о старости и осознал, не без удивления, что имеет реальный шанс до неё дожить. И тогда он сделал себе подарок. Он купил себе долину к югу от Маньяна-сити, – что-то около полутора тысяч гектаров альпийских лугов, круглый год усыпанных яркими цветами, эвкалиптовых и бамбуковых рощ, наполненных пением птиц, ротанговых пальм, в вершинах которых не прекращая шумят то влажный ветер с океана, то сухой самум из северных пустынь, бурной и шумной реки, каскадами срывающейся со склонов потухшего тысячелетия назад вулкана Киуатепетль, и нескольких голубых озёр в самой широкой части долины. Ну, и пять тысяч человек населения. Предыдущий хефе долины был человек пожилой и особых проблем Ольварре не доставил. Десяток ребят дона Фелипе с северной границы, перейдя через перевал, спустились в долину, без труда справились с шестёрками бывшего властителя судеб и отмудохали его самого. На следующий день Ольварра при скоплении народонаселения зарезал хефе навахой в живот, помочился на его труп и стал законным хозяином долины. Первым делом он распорядился построить восемь миль прекрасной двухполосной дороги с настоящими дорожными знаками, тормозными ловушками в трёх местах и круглыми выпуклыми зеркалами на крутых поворотах. В самом начале этой дороги, там, где она ответвлялась от федерального шоссе номер шестнадцать и, петляя в непролазных зарослях, поднималась вверх, к узкому устью ущелья, а там, нырнув под живописный водопад, уходила в скалу, чтобы через сто метров вынырнуть на свет посреди трав и цветов, – там поперек пути был перекинут полосатый шлагбаум, и двое sicarios,[6 - боевиков (исп.)] вооружённых гладкоствольными «майнлихерами» с обмотанными пенькой пистолетными рукоятками, скаля жёлтые зубы, доброжелательно объясняли тем, кто сворачивал сюда по недоразумению, что на том конце дороги гостей именно сегодня, к сожалению, не ждут. Потом набранные из числа окрестных пастухов рабочие построили для дона Фелипе белый дом с колоннами и фонтаном. Население обеих деревень жило в долине практически безвыходно. Ольварра обладал неограниченной властью над каждым из жителей. Ни один человек из долины не имел права жить не только в долине, но и вообще на этом свете без конкретного позволения на то сеньора Фелипе Ольварры. Ольварра не был кровожаден. В отличие от прочих авторитетных наркобаронов и контрабандистов, своей рукой он убивал людей всего два раза (к описываемому моменту). Последним, как мы сказали, был предыдущий дон этой долины. А первого своего клиента он завалил много лет назад, в Estados Unidos, куда пятнадцати лет от роду был отправлен в поисках лучшей доли. В грязной и голодной веренице детей революционно настроенного крестьянина Сабаса Ольварры Фелипе был третьим от начала и седьмым от конца. Старшему брату предстояло унаследовать от отца жалкий клочок каменистой земли на склонах Восточной Сьерра-Мадре. Вторым по возрасту ребёнком была сестра. Поэтому, когда от двоюродного дяди матери Фелипе пришла весточка из сказочной страны Калифорнии о том, что он смог бы дать работу одному из сыновей племянницы, выбор не мог пасть ни на кого, кроме Фелипе. Добраться до Тихуаны и оттуда до Лос-Анжелоса стоило тогда целое состояние. Сабасу даже пришлось заложить часть своей земли, чтобы сколотить денег на дорогу сыну. В Калифорнии, с её молочными реками в кисельных берегах, этот капитал обещал обернуться в одно мгновение. Да, Страна Грингос (в те времена Калифорния ещё была таковой) и впрямь показалась Фелипе раем небесным, когда после двух суток болтанки его и ещё человек тридцать «чиканос» – нелегальных эмигрантов – выгрузили из тёмного, заваленного гниющими рыбьими внутренностями, заблёванного непривычными к бешеной качке маньянскими крестьянами трюма маленького сейнера, – да на залитые утренним солнцем, овеваемые нежным йодистым ветерком травянистые холмы в устье небольшой речушки Санта-Клары, где их ждал разбитый автобус!.. Хозяин сейнера, вальяжный norteamericano, если и занимался рыбным промыслом, приносящим куда меньший доход, чем контрабанда людей, то только так, для вида, когда погода над океаном стояла тихая и безоблачная. В шторм он перевозил в северный рай «мокрые спины». Через несколько лет, войдя в силу, Фелипе Ольварра разыскал этого norteamericano. Сам Фелипе не смог заставить себя ступить на борт сейнера – после той ночи у него на всю жизнь развилась сильнейшая аллергия на любые рыбные запахи. Его люди всё сделали без его участия. Наблевав и нагадив в трюме, они заперли туда капитана с командой и вывели судно в открытый океан, где пересели в глиссер и вернулись в Тихуану. Через два дня над Калифорнией пронесся тайфун «Катрина». О сейнере-чикановозе и его хозяине больше никто никогда не слышал. Троюродный дед, шестидесятилетний бездетный вдовец, очень хотел стать, наконец, хоть каким-нибудь боссом, и поэтому принял юношу весьма приветливо. Фелипе взял на себя всю работу на бензоколонке, которую его дед арендовал у какого-то важного гринго. Он заливал бензин в баки проезжавших по фривэю № 15 автомобилей, протирал лобовые стекла, отсчитывал сдачу, а когда наступало затишье, драил и скрёб территорию станции. Он работал по восемнадцать часов в сутки, получал от деда за это гроши, но и из этих грошей сумел скопить за три месяца и отправить домой сумму, достаточную для выкупа закладной на их землю. Недолго пришлось ему вкушать горько-сладкий кусок политого потом хлеба на земле обетованной. В те годы в восточных пригородах Лос-Анжелоса орудовала отколовшаяся от «Ангелов Смерти» банда Хесуса Ррохо, наводя непреодолимый ужас на обитателей Алхамбры, Сан-Габриэля и прочих barrios latinos.[7 - кварталы с испаноязычным населением (исп.)] Однажды у Хесуса случились незапланированные неприятности с полицией, и ему нужно было срочно откупиться, для чего любым способом собрать определенную сумму. В числе прочих, bandidos нажали на деда Фелипе, удвоив еженедельную дань, которую он им регулярно выплачивал. Тот попросил два дня отсрочки. Вandidos дали ему сутки и забрали в залог Фелипе. В подвале заброшенного дома, где его и ещё нескольких заложников bandidos держали в ожидании выкупа, ладный парень приглянулся охраннику: двадцатилетнему дебилу со свисавшей из угла рта слюной. В те годы белой полиции не было дела до проблем, которые создавали друг другу разноцветные обитатели трущоб. Пока Хесус Ррохо остерегался тянуть свои грязные ладони к кошелькам благородных представителей англосаксонской расы, со стороны властей предержащих препятствий его рэкету практически не существовало. Как не существовало и людей, осмелившихся не подчиниться ему и проживших после этого хотя бы полдня. Поэтому дебил-охранник, ставя Фелипе раком, и не подумал хотя бы связать руки шустрому пареньку – так уповал он на парализующий страх, испытываемый перед их бандой всеми поголовно чиканос. Однако на этот раз он малость просчитался. Фелипе спокойно дождался, пока придурок спустит штаны, и тогда, подняв из пыли осколок кирпича, расколол ему череп. Тогда-то и проявилась в нем редкая для латина способность просчитывать вперёд свои ходы в шахматных партиях, которых так много за свою жизнь он сыграл с судьбой. Тело охранника ещё корчилось в пыли и грязи подвала, а Фелипе уже нёсся во весь дух по ночным улицам, зажав в ладони двадцать восемь долларов – всё, что удалось выскрести из карманов слюнявого педераста. Не заглядывая на бензоколонку, он удрал из города, и удрал не на юг, куда Хесус немедленно отрядил за ним погоню, а на север. На поезде он добрался до Бейкерсфилда, а оттуда – автостопом – до Сакраменто. Так далеко, конечно, руки Хесуса не простирались, но Фелипе недаром получил редкостный для людей его профессии шанс дожить со временем до старости: в Сакраменто он задержался ровно столько, сколько потребовалось ему, чтобы заработать денег на дальнейшую дорогу. Через полгода, испытав изрядное количество приключений, обретя недюжинный жизненный опыт, проехав тихой скоростью через весь Дикий Запад, он добрался до Эль-Пасо. Там он вышел на контрабандистов, таскавших в страну Желтого Дьявола марихуану через тоннель под границей в горах Сьерра-Дьябло, и участь его была решена. Оттуда он смог, наконец, навести справки о том, чем закончилась та история в Алхамбре. Он узнал, что его троюродного деда подонки задушили в том же самом подвале на третьи сутки после его побега. Через два года Фелипе дал денег «мехильяносам», развозившим наркотики по всему юго-западу США, и Хесуса Ррохо, оказавшегося на самом-то деле не грозным гангстером, а довольно мелким, хоть и нахрапистым, хулиганом, заживо сожгли вместе с бензоколонкой и её новым арендатором, двоюродным братом того дебила, которого Фелипе убил в подвале осколком кирпича по тупой голове. Да, загнувшийся от белой горячки доморощенный революционер Сабас Ольварра так и не узнал, что от случайного, по сути, от нечаянного соединения его сперматозоида, тогда ещё не испорченного хроническим алкоголизмом, с яйцеклеткой ненадолго пережившей его индианки Хуниты вдруг получился гений, чуть не самый хитрый человек во всей Маньяне! Двадцать лет понадобилось дону Фелипе, чтобы прибрать к рукам больше чем третью часть северной границы. Двадцать лет, чтобы взять под контроль практически всю сухопутную доставку. Двадцать лет, чтобы сам Пабло Эмилио Эскобар Гавириа с надлежащим почтением пригласил Ольварру быть крёстным отцом своего третьего сына. Бедный, бедный Павел! Мужской гормон так и пёр из него, как перебродившее вино, разрывающее старый кожаный мех. Мало кто из мужчин мог чувствовать себя настоящим самцом, находясь рядом с великим и грозным Пабло Эскобаром. К сожалению, люди с таким сумасшедшим гормоном никогда не бывают достаточно умны, чтобы оставаться среди живых как можно дольше. И поэтому дон Фелипе на своей гасиенде в тихой цветущей долине готовится спокойно встретить старость, а несгибаемый Паблито лежит закопанный в землю на склоне горы Фронтины и никогда уже не узнает, что за радость чувствует человек, сажая к себе на коленку толстого румяного внука с чёрными смышлёными глазами. О том, чтобы лично присутствовать на крестинах, не могло быть и речи. Не говоря уже о том, чтобы быть там крёстным отцом. Дон Фелипе, повторяем, всерьёз собрался дожить до старости. О том, чтобы не присутствовать на крестинах третьего сына Пабло Эскобара, не говоря уже о том, чтобы отказаться от чести быть там в качестве крёстного отца, не могло быть речи тем более. Опять же потому, что дон Фелипе собирался дожить до старости, несмотря на разные обстоятельства и прочие издержки профессии. Так вот и получилось, что за полчаса до того, как дон Фелипе сел в принадлежащий ему двухмоторный «Твин-бич» и поднялся в воздух, приказав пилоту взять направление на юг, но не назвав конечной точки путешествия, – за полчаса до этого события банкир и соратник дона Феликс Эухенио Лопес вдруг поделился кое с кем некой интересной информацией. Любуясь в иллюминатор с высоты десять тысяч футов белоснежными океанскими лайнерами, которыми, как хорошая мичоаканская колбаса – чесноком, были нашпигованы все пятьдесят миль Панамского Канала, Фелипе Ольварра позвонил в дом Эскобара, чтобы сообщить хозяину, что он уже совсем рядом, и, если всё ещё не выслали, то уже можно высылать за ним лимузин. Личный secretario наркобарона долго извинялся перед высоким гостем за то, что крестины оказались сорваны по независящим от его хозяина обстоятельствам, клялся всеми святыми, что его хозяин лично расправится с проклятыми собаками, испортившими нам всем великий праздник, несмотря на то, что пока что мы несём потери в живой силе и технике, затем предлагал дону Фелипе лучший в мире отдых в пятизвёздочном отеле на Багамах, принадлежащем его хозяину, причём обещал выгнать из отеля всех постояльцев до единого, чтобы никто не мешал глубокоуважаемому сеньору Ольварре вкушать заслуженный досуг. Дон Фелипе, в свою очередь, сославшись на занятость, отказался от заманчивого предложения и вежливо, но сухо просил передать хозяину его а) глубочайшее уважение, b) глубочайшее сожаление, с) искреннейшее пожелание надрать задницу мерзавцам, покусившимся на святое, после чего велел пилоту поворачивать обратно. Secretario после этого разговора прожил ещё минут семь, а Лопес навеки попал в анналы ЦРУ под оперативным псевдонимом «банкир» и, увы, стал вечным носителем тайны о контактах своего хефе с гринговской разведкой. Так вот и жил Фелипе Ольварра, этот ещё не старый относительно безвредный сеньор в своей долине, руководя оттуда через верных людей своими не вполне законными с точки зрения городских крючкотворов предприятиями – на северной границе и вполне законными – по всей стране Маньяне. Нынешней весной ему стукнуло примерно 55. Правда, выглядел он значительно старше от многотрудной жизни своей, и его sicarios за глаза называли его el viejo – старик. Вообще же у него было много разных прозвищ. Где-то называли его Долинным Доном, где-то – Тихим Доном, где-то – Старым Кротом, намекая на его бизнес на северной границе, где-то – Сеньор-Деньги-Вперёд. Что касается денег, то денег у него хватало, а на чужой кусок он в последнее время не зарился: спокойствие дороже. Правда, в последнее время и у него появились проблемы. Но пока ничего такого, с чем нельзя было бы справиться. Что касается семьи, то жену он схоронил два года назад, а дочь была замужем за хорошим человеком, не имевшим к его бизнесу никакого отношения, и жили они на юге страны, время от времени присылая внуков погостить к дедушке в долину. Что касается женщин, то теперь в его либидо был некоторый технологический перерыв: взрослые женщины его интересовать практически перестали, а до слюнявой педофилии ему ещё оставалось несколько лет. – Хуанито, сынок, – сказал он румяному внуку и спустил его с колена на ковролин. – Сбегай-ка на веранду, скажи дяде Хулио, что твой дедушка по нему сильно скучает и хочет поскорее его увидеть. Трёхлетний малыш вприпрыжку убежал на веранду. Дон Фелипе взял с малахитового столика пульт дистанционного управления телевизором с полутораметровым экраном и пощёлкал кнопками. По третьему каналу говорили про Макдоналдс. Всё-таки взрыв и «Съело Негро». Вспоминали застреленного главаря. Диктор монотонным голосом зачитывал длинный список злодеяний, кровавым шлейфом тянувшихся по всему миру за ублюдочным Октябрём Гальвесом Морене и его глупой бабой, вздумавшей среди бела дня в центре столицы учудить народную маньянскую забаву – стрельбу с живым покойником. Бабы, бабы, вздохнул дон Фелипе. Всё на свете для вас игрушки: револьвер ли, хер любимого человека, младенец, как следствие последнего, жизнь и смерть, любовь и вражда. Вплоть до последнего времени дон Фелипе со своим бизнесом и «Съело Негро» со своим Октябрём мирно уживались в горах Сьерра-Мадре, практически не соприкасаясь друг с другом. Но однажды – о чём было пока мало что известно широкой публике – этот придурок через контору дона Фелипе в Сьюдад-Хуаресе передал для него лично некую записку. Пока Дон в изумлении пощипывал себя за запястье, от лимузина, на котором старик изредка позволял себе прокатиться от гасиенды до города, и который проходил ежемесячную профилактику в одном из гаражей Гуадалахары под неусыпным наблюдением верного человека Лопеса и двух sicarios Дона, так вот, от лимузина осталась неаппетитная скрученная железяка, а от гаража – небольшая груда развалин и копоти. От преданных sicarios и механиков, возившихся с машиной, не осталось и вовсе ничего. Только Лопесу каким-то подозрительным образом удалось уцелеть. На стене соседнего гаража аэрографом было написано, что этот взрыв есть последнее и решительное предупреждение приспешнику бешеных псов – проклятых грингос. Ольварра умел договариваться с людьми. Но с сумасшедшим не договоришься. С властями, с полицией, с коллегами, с дающими, с берущими, с женщинами, с детьми, с собаками, с грингос – со всеми можно договориться. С озверевшим от крови революционером – никогда. Если бы началась война, Ольварра бы, в конце концов, победил. В конце концов, не все такие, как Октябрь. Даже среди этих недоносков попадаются нормальные люди. Кожаные мешки с желудком, семенниками, центральной нервной системой, а самое главное – с неудовлетворёнными амбициями. Конечно, были бы потери, как в живой силе, так и в ресурсах. Возможно, на какое-то время гасиенда Долинного Дона перестала бы быть самым безопасным местом на свете. Это так. Но в конце концов победа бы от Ольварры не ушла. Вычислить все их убежища Ольварре не составило бы труда. То есть труда бы составило: пришлось бы поставить на уши свою «социальную базу», то есть дилерскую сеть. В конце концов, их адреса через третьи-четвертые руки Ольварра бы вычислил. Всё же это он хозяин на своей территории, а не кровосос и мироед Октябрь. Великого революционера закопали бы живьём в развалинах того самого гаража в Гуадалахаре, предварительно с ног до головы разрисовав аэрографом. Нет, его бы живьём посадили в опалубку нового фундамента взорванного им гаража и залили бы цементом в присутствии публики. Предварительно обжарив в банановом масле. Или в арахисовом. Гараж, достроив, дон Фелипе подарил бы наследникам бывшего хозяина, а его авторитет, и без того немалый, поднялся бы ещё чуть выше. Но Ольварру обеспокоила надпись на стене гаража. Октябрь никак не должен был знать о его секретных играх с могущественной структурой. Это стало бы страшным оружием против него, начнись между ним и Октябрём война. Если с умом повести дело – а Ольварра не сомневался, что даже у сумасшедшего придурка ума бы на это хватило, а не хватило бы у сумасшедшего придурка – хватило бы у тех, кто уже оплачивал кровавую карусель Октября, на чьи деньги (немалые) сумасшедший придурок партиями закупает все эти весёлые и шумные игрушки – дон Фелипе пал бы жертвой даже не свирепости «Съело Негро», а собственных потаённых игрищ. И Тихий Дон предпочёл попытаться договориться с бешеным ублюдком. Исписанную стену вместе со всеми автомобилями, которые за той стеной находились, он распорядился взорвать. Впрочем, совсем безнаказанным взрыв лимузина не остался: через две недели взлетела на воздух база отдыха «Съело Негро» в горах дружественной им Гватемалы. Постарались венесуэльские поставщики из дружеского расположения к дону Фелипе. Дон Фелипе потом ночь не спал, проклинал эту латинскую привычку дружить. Но, поскольку, во-первых, из видных террористов никто при этом не погиб, а сгорело только с десяток поваров и официантов, да ещё российский инструктор по боевым действиям в джунглях, и, во-вторых, парням из Венесуэлы не пришло в голову писать аэрографом на заборе соседнего здания – учебного центра колумбийской организации М-19 ? имя Тихого Дона, большого продолжения эта вендетта не получила. Но Октябрь остался, о чём дона Фелипе вскоре известила новая записка. Изловить ублюдка и размолоть в муку – медленно, начав с мизинцев – в принципе, ничего невозможного в этом не было, но дон Фелипе – не господь бог, он бы за шесть дней не управился. Тогда он и поручил организовать ему личную встречу с главарём террористов. Встречу организовал другой дон – Ригоберто Бермудес. Происходила она в городишке Агуаскальентес, где у Ригоберто была резиденция, и где он был в состоянии обеспечить высоким договаривающимся сторонам стопроцентную безопасность. Поговорили они коротко и по-деловому. При личном общении Октябрь проявил вменяемость, которой дон Фелипе никак от него не ожидал. ? Чего ты хочешь? – спросил у него Ольварра. ? Денег, ? ответил он, усмехнувшись. – Миллионов десять североамериканских долларов. Мне дорого обходится содержание моих людей. И мне странно, что ты этого не понимаешь. На тебя ведь тоже работают много людей. ? Мои люди сами зарабатывают деньги, ? сказал дон Фелипе. – Почему бы и твоим людям не зарабатывать для себя и для тебя? ? Твои люди служат тебе, а мои – Революции, ? ответил Октябрь. – В этом разница между нами. Им некогда зарабатывать. ? Но я – бизнесмен, ? сказал Ольварра. – Если я плачу деньги, я должен получать за них товар. Что я могу у тебя купить? ? Жизнь. ? Моя жизнь немногого стоит, ? сказал Ольварра. – Уж никак не десять миллионов. ? Тогда купи отсутствие Революции на твоей территории. Вернее, задержку Революции на твоей территории. ? Это уже более деловое предложение, ? сказал Ольварра, подумав. – Но уж больно смахивает на банальный рэкет, если называть всё своими именами. Если я тебе заплачу за отсутствие Революции на моей территории, то завтра ко мне придет Ригоберто Бермудес и потребует платы за отсутствие на моей территории Ригоберто Бермудеса. ? Тогда я предложу тебе кое-что более конкретное. Сказав это, Октябрь весь подобрался и посерьёзнел, и Ольварра понял, что коммерческое предложение было у него припасено заранее, а весь трёп насчет Революции был неким фоном, вступлением, ритуальными танцами в преддверии главного. ? Купи у русских подводную лодку, ? сказал Октябрь. – Что тебе твои туннели – их скоро все накроют и взорвут в рамках очередной предвыборной кампании. Они же все известны наперечет. А под водой ты сможешь ещё сто лет перевозить всё что нужно куда захочешь. Десять миллионов будут мои комиссионные, плюс я сниму с неё кое-какое вооружение, которое тебе не понадобится. Ты в качестве бонуса будешь иметь тишь и спокойствие на своей земле. ? Вот оно что! – сказал Ольварра. – А что, русские открыли в Маньяне магазин по продаже подводных лодок? ? Типа того, ? Октябрь опять ухмыльнулся. – И желающих купить их товар хоть отбавляй. У русских самые лучшие в мире подводные лодки. ? Идея заманчивая, ? казал Ольварра. – Где и когда я смогу посмотреть товар? ? После того как я получу от тебя десять миллионов, я привезу к тебе хозяев лодки, и дальше ты будешь иметь дело с ними напрямую. Я лично буду гарантией, что они тебя не обманут. Не сомневайся, у меня есть рычаги воздействия на них. ? Я рад, что у тебя есть рычаги воздействия на них. Но у меня нет рычагов воздействия на тебя. Я должен поверить тебе на слово? ? Мне нет смысла тебя кидать. Война с тобой будет стоить мне гораздо дороже, чем десять миллионов. Ольварра ещё малость подумал и спросил: ? Но ведь ты почти начал эту войну. Зачем было взрывать мой гараж, губить людей? Разве мы не могли договориться без этих фейерверков? ? Накладочка получилась, ? засмеялся Октябрь. – Прости, партнёр. Это все наш национальный маньянский характер: сперва сделаем, а потом подумаем. Да и ребята эти со своей субмариной на меня вышли уже после твоего дурацкого гаража. Ну, да ты в долгу не остался, взорвал же ту богадельню в Венесуэле. Так что мы квиты. Не парься, старик. ? Тогда ещё один вопрос, в качестве бонуса, ? Ольварра предпочёл не заметить этого «старик». ? Весь внимание. ? Та идиотская надпись на стене… ? Какая? ? Сам знаешь, какая. ? А, ну да. И что с ней? ? Откуда она взялась? И с чьих слов на меня возведен этот поклёп? Они уставились друг на друга и замолчали. Ольварра пристально пялился в глаза Октября, и ему показалось, что некий огонёк лукавства то загорается, то гаснет в этих чёрных наглых глазах. Он первым нарушил молчание: ? Лопес? Октябрь ухмыльнулся во всю пасть. ? Забудь, ? сказал он. – Дурацкие фантазии моей девочки. Кто такой Лопес? Я знать не знаю никакого Лопеса. Будь Лопес свидетелем этого разговора, он бы тут же побежал ставить свечку Святой Деве Марии, а потом попытался бы раствориться в окружающем пространстве без следа. Но банкир при исторической встрече не присутствовал, поэтому продолжал вести спокойную размеренную жизнь в ожидании удобного случая сделать её ещё более спокойной и размеренной. Ольварра совершенно успокоился и договорился в следующий раз встретиться с Октябрём в Маньяна-сити, где и обсудить все детали предстоящей сделки. Он вовремя приехал на место, но Октября не дождался, потому что девочке-фантазёрке по дороге в назначенное место взбрело в пустую башку засадить пару маслин в какого-то постороннего парня, оказавшегося русским дипломатом. Каким-то непостижимым образом в толпе отыскался свидетель убийства, не только давший отчётливые показания, но и нарисовавший от руки портреты и девочки, и самого Октября. Парочка засветилась по дороге из Маньяна-сити, и полицейский из Куэрнаваке увязался за ними в погоню. Прежде чем получить свою порцию свинца, полицейский успел уложить наповал несостоявшегося партнёра дона Фелипе. И теперь Ольварра сам не знал, в каких отношениях он находится с революционерами из «Съело Негро» ? в партнёрских или враждебных. Или вообще ни в каких? Потому что с тем, чего не существует в природе, нормальный человек ни в каких отношениях состоять не может. – Хулио, – сказал дон Фелипе стоявшему перед ним квадратному молодому человеку. – У тебя опять галстук смотрит вбок. Когда я научу тебя аккуратности? – Простите, хефе, – сказал молодой человек, поправляя галстук. – Жарко. – Запомни, сынок: никакую работу нельзя сделать чисто и тонко, если у тебя неряшливый вид. – Запомню, хефе. – Хорошо. Вот что, позвони-ка в Управление Полиции и выясни, кто там у них занимается взрывом на проспекте Инсурхентос. Хулио достал из бокового кармана кургузого серого пиджачонки пятьдесят восьмого размера телефон и набрал номер, тыкая в кнопки специально для этой цели отточенным ногтем, потому как палец его был слишком толст и накрывал кнопочное каре, как подошва башмака – окурок сигары. Ему ответили почти сразу. Он произнёс условное слово, после чего задал вопрос. Услышав ответ, он, не благодаря, отсоединился и сунул телефон обратно в карман. – Ахо Посседа, – сказал он Дону. – Комиссар Посседа?.. – пробормотал Дон, задумчиво раздавив таракана, на свою беду залезшего на подлокотник его кресла. – Знаю я этого Посседу. Человек семейный, положительный, в герои не стремится. Позвони-ка в бухгалтерию, спроси, что он от нас получал? Хулио проделал с телефоном те же манипуляции, убрал его и доложил: – Шестьсот в позапрошлом году на день Святого Марка, хефе. – Шестьсот в позапрошлом году на день Святого Марка? Многовато для районного комиссара, не находишь? – Хефе, он нам вынул из досье на Акоку все протоколы… – Ах, да. Я и забыл. Старость, сынок, не радость. Видишь – забываю уже важные вещи. – Да, хефе, – почтительно ответил Хулио, поклонившись пятидесятипятилетнему дону Фелипе. – Ну что ж… Тебе, сынок, придется навестить нашего друга комиссара. Возьми с собой кого-нибудь одного из дежурной смены. Тяжело не вооружайтесь. Если комиссар вдруг и проявит строптивость… да нет, не проявит. А дело такое. Выясни у него досконально, что случилось с рестораном Макдоналдс – взорвали его, сожгли или там просто рухнула крыша оттого, что подрядчики украли цемент, когда его строили. Ты понял? – Понял. ? Если он скажет, что к этому делу причастно «Съело Негро» ? тут же позвони мне. Понял? ? Понял. – С комиссаром быть – каким? – Изысканно вежливым! – сверкнув улыбкой, ответил Хулио. – Молодец, сынок! Ступай. ? Хефе… ? Что ещё? ? Только что звонили с нижнего поста – к вам едет сеньор Лопес. ? Лопес? Что ж, скажи, чтобы его провели ко мне сразу как появится. Глава 5. Радикальные вопросы гимнастики ума и тела В носу подщипывало. Не хватало разрыдаться, осадила себя Агата. Любовь размягчает. Ответная любовь размягчает вдвойне. Сгинь к чёрту, Габриэла. Нет тебя больше. Соратники смотрели мимо. Насупленная тройка за шатким столом на бамбуковых ножках упорно держала на потных мордах скорбь и строгое неодобрение. Через скорбь, однако же, проглядывала растерянность. Да, будь здесь Мигель Эстрада – не сносить бы на этот раз Агате головы. Молнией взметнулся бы чёрный пистолет, и грозной тройке даже и не пришлось бы рассаживаться за бамбуковым столом. Детское лицо с капризной нижней губой приняло бы на себя смертельную бледность и легло, продырявленное, на утоптанный глиняный пол. Но Мигель с несколькими компаньерос уехал в Акапулько, куда незадолго до этого послал своих соратников Релампахо и Альмандо. Послал, как выяснилось, на верную смерть – на вилле, принадлежавшей отцу Агаты, их ждала засада из парней, которым был дан приказ не церемониться с теми, кто на этой вилле появится. Вообще ни с кем не церемониться. Появись там Агата – и её ждала бы точно такая же участь. Вот только Агата в тот самый день в земной реальности начисто отсутствовала. Вместо нее по маньянской земле передвигалось существо по имени Габриэла Досуарес, студентка Маньянского национального университета, дочка папаши-богатея, прекрасная и абсолютно счастливая, потому что переживала медовый месяц, уместившийся, впрочем, в три дня. Через три дня после их с Иваном свадьбы на пороге возник её отец и увёз Ивана непонятно куда, пообещав вскорости вернуться. А через день Агата услышала в новостях о том, что полиция обнаружила «мерседес», в котором они уехали, и не пустой, а с двумя трупами внутри. В трупах было свинца больше чем крови. Один из трупов был когда-то её отцом, а в карманах другого полиция нашла документы на имя Ивана Досуареса, боливийского беженца, торговца стройматериалами из Монтеррея. И тогда настало время исчезнуть из земной реальности существу по имени Габриэла Досуарес. Она не билась в истерике, не выла волчицей, не мылила мылом верёвку с петлей, не кричала богу, куда ты смотрел, сукин сын. Она просто исчезла, испарилась. Вместо нее на Земле осталась Агата – свирепая, беспощадная, преданная идеям Революции до кончика ногтей. По крайней мере, она так себе сказала. На новой штаб-квартире «Съело Негро», располагавшейся теперь в неприметном домишке на окраине городка Игуала, она застала половину личного состава группы. Остальные, кроме тех, кто уехал в Акапулько выяснить обстоятельства гибели соратников, постепенно тоже подтягивались – кто в багажнике, кто на заднем сиденье, пригнувшись, чтобы соседи ничего не заметили. Готовилась крупная акция. Какая именно ? Мигель пока не говорил. Агату никто здесь не ожидал. В последний раз она исчезла из убежища, где отсиживалась после взрыва Макдоналдса. Исчезла, надо сказать, при весьма странных обстоятельствах – Эусебио Далмау, которому поручили глаз с неё не спускать, был впоследствии найден мёртвым. По данным, полученным напрямую из недавно созданного в Маньяне Федерального Центра по борьбе с терроризмом, где у «Съело Негро» было два своих человека, следов насильственной смерти на теле покойника обнаружено не было. Ребро сломано – но от этого как будто не умирают. Связан был по рукам и ногам. От этого не умирают тем более. Из того же источника было известно, что никакая из маньянских спецслужб к смерти соратника не причастна. Согласно революционным традициям, по случаю возвращения блудной Агаты собрали тройку. В тридцать первый раз ей было предложено изложить обстоятельства своего побега. В тридцать первый раз она честно и без утайки поведала им всё, что с ней происходило: как удрала, завернувшись в одеяло, к любимому, оставив Эусебио спящим, но вполне живым, более того, храпящим во всю ивановскую. Как нашла любимого в Монтеррее, как он поехал куда-то по делам, а она поехала домой, где никого не было, кроме слуги-филиппинца. Как опять бросилась искать любимого, как нашла его, как они обвенчались в местечке Миауатлан, как он опять уехал куда-то по делам с её отцом и был застрелен ? неизвестно кем, неизвестно за что. ? Ты как хочешь, Агата, но что-то здесь нечисто, ? сказал председатель тройки после долгих раздумий. Агата и сама понимала, что что-то здесь нечисто. Ей совершенно не нравилась ситуация, в которую она попала непонятно благодаря кому и чему. Заседай в тройке она – ни грана сомнения не было бы в её вердикте: казнить как сомнительный элемент! Для революционера смерть – что клистир для терапевта; она без колебаний сама себя приговорила бы к высшей мере. Если бы только видела какую-нибудь целесообразность в таком приговоре. А она не видела. В том, чтобы остаться в строю и принести пользу Революции, целесообразность была, а в том, чтобы саму себя приговаривать к высшей мере – не было ни на грош. Да и, признаемся честно, нет-нет, да и подавала знать о себе исчезнувшая из земной реальности Габриэла. Видно, не совсем она исчезла. А Габриэле помирать ужас как не хотелось. Боли, выстрела, забвения, продырявленной шкуры, неэстетичности самого процесса она не боялась. Но вот беда – Габриэла никак не могла заставить себя поверить в то, что двух главных мужчин её жизни ? её возлюбленного и её отца ? больше нет в живых! Дура, что с неё взять. Она представляла себе, что, приехав к ней домой, её возлюбленный будет неприкаянно бродить по террасам, а её – нет, и уже никогда не будет, а он бродит из угла в угол, весь день, всю жизнь – слепо натыкаясь на шкафы и столы, на пьяного папочку, спрашивая у старика: где она? – нет её… – где она? – не знаю… – тут у неё в носу начинало подщипывать, и она прикусывала нижнюю губу, чтобы не разреветься, и очень, очень не хотелось умирать. Компаньеро Че её бы не одобрил. И какой дом? Дом её разгромлен, залит кровью, там валяются мёртвые компаньерос и полно полиции, а вокруг ползают по зарослям мэдроньо Мигель сотоварищи, вынюхивая и выспрашивая, что тут случилось. Но из соседей – хозяев богатых вилл ? никто ровным счётом ничего подозрительного не видел, хотя слышали оглушительную стрельбу. Не дал никаких результатов и опрос жителей деревушки, что находилась в полумиле от дома Орезы. Только один деревенский придурок, шмыгая и озираясь, доложил сеньорам революционерам, что содержатель пулькерии в их деревне в траго, которое гонит из листьев агавы, добавляет для крепости кровь христианских младенцев и опаивает народ. Половина присутствовавших на собрании компаньерос были с ног до головы вымазаны глиной. «Съело Негро» по распоряжению Мигеля вела земляные работы под стоящим на задворках дома сараем, выкапывала в каменистом грунте будущий склад оружия и боеприпасов. Работы прервали только на время заседания тройки. Безальтернативное слово «ревтрибунал» как-то пока не выскакивало на язык, а выскочив, на нём не удерживалось. Нейтральное «тройка» более отвечало всеобщей растерянности. Не говоря уже о том, что отражало фактическое число людей, заседавших за бамбуковым столом президиума. Председателем сего органа и наиболее вероятным кандидатом – после Мигеля ? в новые главари Движения был угрюмый квадратный метис с оспинами на лице по кличке Побрезио. В юности он начинал бандитом в горах Южная Сьерра-Мадре. Потом в Гондурасе, куда национальные гвардейцы вытеснили их банду, он попал в объятия Октября Гальвеса Морене и стал борцом за счастье народное. Председатель тройки почесал отвислый шнобель тонким карандашом и неласково пробурчал: ? Пораскинь-ка ещё разок мозгами, женщина. Ты уверена, что всё нам рассказала? ? Уверена. ? Может, ты что-то забыла? Знаешь ведь, как это бывает с памятью у девушки, когда девушка вдруг выходит замуж? Бантики, фантики, подвенечные платья… ? Мы обошлись без подвенечного платья, Побрезио, ? ответила Агата. – Ну, тогда давайте высказывайтесь, компаньерос. Кто чего надумал? – Тут и думать нечего! – воскликнула швейцарка Магдалина и облизнулась. – Яснее ясного, что она темнит! Я знаю пару способов, как быстрее всего восстановить память. – Я тоже их знаю, – сказал Побрезио. – Да только она ведь – не гринго, чтобы ей восстанавливать память методом интенсивной хирургии. Она – наша компаньера. – Ты стал гуманистом, Побрезио! – огрызнулась Магдалина. – Ты ещё вспомни и расскажи нам о презумпции невиновности!.. – Это что за зверь такой? – спросил простодушный Побрезио. – Преспункц… как?.. – Неважно. Важно то, что из-за этой твари погибли уже шестеро наших компаньерос, и всю деятельность группы пришлось сворачивать! Всё, всё пошло прахом! Сколько трудов, сколько риска – и что же в результате? Сидим в какой-то крысиной дыре, боимся нос показать наружу, и, главное, – полнейшая неизвестность о том, что нас ждёт завтра! Закопались в глину, как навозные жуки, и боимся тронуть какую-то суку! что же нам, всю жизнь тут прятаться?!. Вот стерва, подумала Агата. А ведь приставала, гадина, чтобы я дала ей полизать в одном месте… – Это серьёзное обвинение, – задумчиво пробормотал Побрезио. – Кто ещё что скажет?.. Встал Хуан – специалист по организации похищений, парень не видный, но боевитый. – Братья, – сказал он. – Мне, как и вам, больно обидеть недоверием боевого товарища. Но чтобы я сдох, если вижу хоть малейшую зацепку, которая убедила бы меня в её невиновности. Он сел и замолчал. Встал прыщавый очкастый европеец по имени Ульрих. – Братья! – сказал он с немецким акцентом, вслед за Хуаном игнорируя присутствующую сестру – кровожадную Магдалину. – Зачем обязательно пускать кровь? Возможно, она действительно упустила какую-нибудь деталь, которая может пролить свет на всё, что с нами происходит. Но поймут ли нас и поймем ли мы себя сами, если станем нарушать Женевскую конвенцию в отношении своих же товарищей? Есть такая вещь, как вакуумно-информационная ванна. Погрузить туда человека на сутки – он вам вспомнит, какие слова его папа нашептывал его маме, когда они тренировались перед тем, как его зачать. К возвращению Мигеля мы будем иметь ясную картину происходящего. – Какая ванна? – сказал Побрезио. – Отсюда до ближайшего водопровода ехать три часа на машине с форсированным двигателем. – Это не та ванна, про которую ты думаешь, Побрезио, – сказал Ульрих. – А то я ванны никогда не видел, – заворчал Побрезио. – Ванна – это абстракция, – сказал Ульрих. – В данном случае в качестве ванны подойдёт и подвал под этим домом. Там поставить койку, парашу, лампочку из патрона вывернуть, дверь запереть наглухо и ещё каким-нибудь войлоком обложить, чтобы никаких звуков туда не проникало. Мозг, лишенный притока информации извне, сперва очищается от информационных шлаков, потом начинает засасывать информацию из подсознания. Дело перпециента за малым: систематизировать информацию. Зелёных чертей – налево, полезные воспоминания – направо… – Если перпециент действительно хочет что-то вспомнить, а не, наоборот, забыть… – ядовито вставила Магдалина. ? Есть, в конце концов, химические препараты. Амитал натрия, например. ? Подкожная инъекция аш два эс о четыре тоже неплохо прочищает мозги, ? не унималась Магдалина. – Тоска с вами, европейцами, – с любовью в голосе сказал Побрезио. – Умные, дьявол, как… как эти… как их?.. – У меня есть соображение! – подал голос Ильдефонсо Итурбуру, между прочим, студент юрфака, хоть с первого взгляда о нём этого и не скажешь. Все обернулись на него посмотреть. Ильдефонсо с самого начала сидел тихо, голос не подавал, в дискуссиях не участвовал. Видно, что-то соображал себе всю дорогу и, наконец, сообразил. – Встань, дорогой, чтобы тебя все видели, – сказал Побрезио. – И изложи нам свое соображение. Ильдефонсо обратился к Агате: – Твой муж помимо торговли стройматериалами не занимался ли чем-нибудь ещё? Каким-нибудь бизнесом, из-за которого его могли убить? ? Не знаю, ? сказала Агата. Признаваться соратникам в том, что вышла замуж за русского шпиона, она не собиралась. Возможно, эту «фигуру умолчания» и почувствовали её соратники, что, понятное дело, порождало в них сомнения в её искренности. ? А вспомни-ка, Агата, вы с ним на свадьбе что-нибудь пили или курили? Террористы переглянулись. Будущий адвокат Ильдефонсо явно не зря грыз гранит юридической науки в своём Народном независимом университете. Коллективному разуму никогда не надо давать готовых решений. Он на эти решения всегда скажет «нет». Коллективный разум надо к этим решениям подтолкнуть. И тогда кто-то обязательно воскликнет из дальнего угла полутёмного помещения: – Батюшки! Да ведь я так сразу и подумал!.. И тогда все разом заговорят, перебивая друг друга, затарахтят, как град по жестяной крыше, закричат, чувствуя чрезвычайное облегчение от того, что их коллективный разум и на этот раз не сплоховал: потыкался, потыкался в слепые углы, да ведь и набрёл, мерзавец, на верное решение. ? В самом деле, ? сказал Побрезио, ? тебе твой муж давал что-нибудь пить или курить? – Мы и пили, и курили, – отвечала Агата. – Не помню. – А как у тебя было во рту на следующий день после свадьбы – помнишь?.. Тесно, чуть было не сказала Агата, но вовремя опомнилась: – Помню. Паршиво было. – Вот! – торжествуя, воскликнул Ильдефонсо. – Её муж – наркоторговец, он ей дал курнуть что-нибудь этакое, и поэтому она ничего не помнит! Ловкое дело! Я бы тоже на её месте ничего не помнил!.. – Что же, очень даже может быть, – со знанием дела пробасил Побрезио. – Мескаль, пейотль, мушиные грибы – знатно отшибают память… – Лажа все это! – крикнула Магдалина, перекрывая гомон. – Лажа! – Почему? – спросил кто-то в наступившей тишине. – А Эусебио Далмау – он тоже чего-то покурил и от этого помер? ? Вообще-то не исключено, ? прозвучала чья-то реплика. ? А покурить ему дал её муж, предварительно связав? – сказала Магдалина язвительно. ? Магдалина, ты дура, ? сказала Агата. – Я же объяснила: мой муж в тот момент находился в Монтеррее, куда я к нему и сбежала в одном одеяле. На лицах всех присутствующих представителей мужского пола промелькнул невольный интерес: знатная должна была получиться картинка – голая Агата, роняя одеяло с чресел, садится в машину и тонкой рукой вставляет ключ в замок зажигания… Что ни говори, а есть на свете непреходящие ценности и помимо борьбы за светлое будущее человечества. ? Кто же его связал? – проговорил Побрезио. Он посмотрел на Ильдефонсо. Вслед за ним и все остальные посмотрели на Ильдефонсо. В тебе, брат, вся наша надежда, казалось, говорили обращённые к нему взгляды боевиков. Ильдефонсо не торопясь поднялся с места и обратился к аудитории, заложив большие пальцы рук за ремень джинсов: – Ответьте мне, братья, на три вопроса. – Валяй! Спрашивай! – отозвалась аудитория. – Покойник Эусебио знал об этом месте? – Знал, – ответил за всех Побрезио. – Если бы те, кто его связал, охотились за нами – неужели они бы уже не были здесь? – Были бы непременно! – выразил Ульрих общее мнение. С третьим вопросом Релампахо обратился непосредственно к Магдалине. – А мы видели в округе хоть одного постороннего?.. Толстуха закусила губу и ничего не ответила. Они, конечно, не выставляли часовых на въезде и выезде из Игуалы. У «Съело Негро» в стране, пропитанной Революцией, как сухая почва пропитывается водой во время тропического ливня, социальная база была не хуже, чем у Фелипе Ольварры. Можно назвать это «армией осведомителей». Любой боец, кроме европейцев, вроде Альмандо, Ульриха и Магдалины, в каждом городе этого штата знал пять-шесть надёжных парней, в основном из числа «криминальных элементов», авторитетных в своих сферах деятельности, ? владельцев игорных клубов, баров, автомастерских, профессиональных шулеров, домушников, мошенников, наркодилеров. У тех имелась куча приятелей с мобильниками в карманах. Так что в городе, где происходили сборища революционеров, незаметно крупным силам полиции к ним никак было бы не подобраться. Побрезио встал из-за стола. – Ну его к дьяволу! – сказал он. – Этак скоро мы сами себя начнем подозревать. – Ничего, – сказала Агата. – Я тоже уже начала сама в себе сомневаться. Проверьте меня в деле, и о чём тут говорить. ? Дай я тебя обниму, сестренка, ? сказал Побрезио. – Я тебе верю. Обняться с ней пожелали все присутствующие. Кроме Магдалины. Агата недолго выдерживала характер. Снова из глубин Агаты на свет божий вылезла Габриэла. Теперь Агата её не прогоняла, и она обрела на время власть над их общим телом. И тогда виноградины набухли и пролились на щеки солёным дождем. Она будет жить – это главное. Нет, это не главное. Она вернется к своему Ивану. Вот это – главное. А он жив. Глава 6. Контора берёт след Генерал-майор Петров, выстроив бровки домиком на предельной высоте лба, вникал в доклад по поводу «феррари», на котором не так давно разъезжали по Маньяне Октябрь и Агата. Автомобиль был куплен по кредитной карточке Visa Electron, выданной Импэксбанком в 2003 году некоему Вардамаеву Николаю Владимировичу. Этот малозначащий факт вряд ли заставил бы генеральские брови задраться столь высоко, если бы не приложение к докладу: означенный Вардамаев, полковник российских ВВС, оказывается, пропал без вести на южных рубежах России ещё в конце 1999 года. Возникает закономерный вопрос: каким это таким образом пропавший без вести полковник спустя четыре года после своей пропажи обзаводится кредитками на немалые суммы, а потом ещё и покупает авто, на которых разъезжают маньянские террористки? This is a question… Аналитики предлагали на выбор несколько вариантов. Вариант первый: полковника никто не похищал, а он просто бросил армию, хапнул где-то денег и хорошо себя чувствует. Вариант второй: полковника выкупил неизвестный доброхот, и он, опять-таки бросив службу Родине, служит теперь этому неизвестному. Вариант третий: полковник перекинулся к чеченским террористам, проникся их идеями и теперь служит международному террористическому сообществу. В любом случае Николай Вардамаев оказывается преступником, изменившим присяге. Причём вариант номер три в свете последних правительственных программ по антитеррору ещё и сулит определенные дивиденды лично генерал-майору Петрову Э.А., напавшему на след пособника террористов. Вариант четвёртый – что документами Вардамаева завладел кто-то посторонний и открывает себе в разных банках липовые счета – аналитики отбросили как маловероятный… Аналитики поработали на славу, но ни одно из предложенных ими толкований ни на шаг не приближало Петрова к Агате. А добыть её, живую или мёртвую, ему нужно было позарез. Карьера резидента СВР висела на волоске. Хуже сотрудника резидентуры, попросившего политического убежища, могла быть только прямая бомбардировка посольства ядерными ракетами, да и то неизвестно ещё, что хуже. ? У него должна быть семья? – неуверенно произнес генерал-майор после продолжительного молчания. ? Жена и дочка, ? кивнул Серебряков. – В Ставрополе. ? Ну и?.. ? Отбыли на ПМЖ в Израиль в 2003 году. ? Он что, еврей? ? До того ни в чём таком замечен не был, ? отрапортовал Серебряков. – До того как пропасть. По службе характеризовался положительно. ? Если он попал к чеченам, вряд ли они сделали его евреем. Хотя процедура аналогичная, если брать физиологический аспект… Или он отбыл на территории?.. ? У палестинцев нет вертолётов. ? Ну да, ну да. Что ж, Израиль – страна небольшая… ? Я сразу послал запрос, Эдуард Авксентьич. ? Ищут? ? Ищут. ? Если ищут, значит, найдут. Вот только когда? ? Верно, можем не успеть. ? То-то и оно. Так что давайте подобьём наше положительное сальдо, как говорил премьер-министр Гайдар. ? Давайте. ? Что мы на неё имеем? ? Портрет, свидетеля и непонятную связь с российским военным. ? Прямо скажем, противоестественную связь. ? В какой-то степени даже некрофильскую, учитывая обстоятельства завершения его военной биографии. ? Острите, Серебряков? ? Прорабатываю все версии. ? Ну-ну. Родители у полковника есть? ? Умерли. Есть младший брат. Сидит за разбой в колонии под Вяткой. С братом не общался много лет. ? Брата вычеркиваем. Брат в противоестественной связи не участвует. Слушайте, скажите там, чтобы кофе принесли. ? С коньячком? ? Какой вам ещё коньячок с утра? Работайте. Серебряков открыл дверь и крикнул: ? Эй, там! Кофе руководству! За дверью сразу кто-то забегал, засуетился. ? Послица слыхали, что вчера отмочила на приеме в Полифоруме? – спросил Серебряков. ? Нет, ? заинтересовался Петров. – Что на этот раз? ? Подошла к писателю Маркесу, сказала, надеюсь, ваша борьба за права индейцев штата Чьяпас завершится успехом… ? Маркеса с Маркосом перепутала? – захихикал Петров. ? Ну. Хорошо не с Марксом. ? Вот дура! – сказал Петров от души. – А веселое бы получилось кино: дорогой товарищ Габриэль Гарсиа Маркес, надеюсь, ваш Манифест коммунистической партии проложит дорогу к сердцам обиженных сограждан. ? А ваш последний бестселлер «Капитал» побьёт по продажам седьмой том «Гарри Поттера»… ? Пропащая страна, пропащие люди, ? сказал Петров. – Ладно, давайте работать. Да, а автосалон вы посетили? ? Талалаев поехал, ? сказал Серебряков. – А вот, кстати, и он. Дверь в кабинет резидента была распахнута настежь, но капитан всё равно нежно постучал согнутыми пальцами в косяк. ? Разрешите, Эдуард Авксентьевич? ? Входите. Что у вас? Пустышка? ? Не совсем. Петров и его зам разом вскинулись и уставились на капитана. ? Не томите! – приказал резидент. ? Хозяин салона по привычке записал номер машины, на которой приехал человек, который с ним расплачивался. И пробил его по своим каналам. ? Ну?! – хором воскликнули разведчики. ? Машина принадлежит некому Орезе, бывшему советнику президента Маньяны по нацбезпасности. ? Вашу мать! – выдохнул Петров и вытер пот с бровей. – Неужели след?.. ? Он, ? кивнул Серебряков. ? Как же америкосы прошляпили? – На то они и америкосы, ? ухмыльнулся Серебряков. ? Только этого Орезу две недели тому назад ухлопали на дороге. Изрешетили из крупнокалиберного оружия вместе с автомобилем. И ещё что-то было… Эй, кто-нибудь! – крикнул он в открытую дверь. ? Кофе почти готов! – донеслось в ответ. ? Засунь его себе в жопу! – рявкнул Серебряков. – Бегом сюда! На пороге появился сбледнувший с лица шифровальщик. Крутой норов заместителя резидента был сотрудникам хорошо известен. ? Сводку происшествий за неделю! У тебя тридцать секунд! Время пошло! ? Полегче, полегче, Серебряков, ? сказал резидент потеплевшим голосом. – Вы мне всех сотрудников заиками сделаете. В приёмной зашуршал принтер, и не через тридцать, а через двадцать пять секунд разведчики вперились глазами в распечатку. ? Пять трупов! – сказал Серебряков с каким-то людоедским оттенком в голосе. – Мне съездить, Эдуард Авксентьич? ? Там сейчас полиции как сельдей в бочке, ? подумав секунду, ответил Петров. – Не стоит вам светиться. Пошлите… Кто там у нас в ИТАР-ТАСС? Пусть сделает репортаж. Да с оператором. Особое внимание на возможные связи со «Съело Негро», вообще на причастность к террористам. Талалаев! Добудьте-ка мне досье на этого Орезу! Побыстрей, по возможности. ? Брателло, ? сказал Серебряков, похлопал Талалаева по могучей груди. – Сверли дырку для ордена. ? Разрешите выполнять? – спросил Талалаев. Серебряков заржал, и Петров к нему присоединился. ? Выполняйте, ? махнул рукой резидент и полез за носовым платком. ? Шило возьмёте в канцелярии, ? добавил Серебряков. Глава 7. Жадность с головой фраера на блюде Если засчитать в трудовой стаж торговлю наркотой на уличной точке, Лопес в общей сложности проработал на Фелипе Ольварру двадцать семь лет своей жизни. Он был посвящён почти во все тайны Тихого Дона, включая такие, которые могли бы стоить головы и ему, и самому Дону. Он ворочал денежными суммами, на которые можно было бы в течение года кормить население города средней руки. Тем не менее, то, что генерал-майор Петров вслед за премьер-министром Гайдаром назвал бы «положительным сальдо», у Лопеса было хоть и не нулевым, но всё равно курам на смех. И в этом состояла вторая причина того, что Лопес через пять дней после визита к нему Мигеля Эстрады всё ещё телом находился не в райском городе Майами, а стоял на пороге кабинета Фелипе Ольварры и собирался с мыслями, готовясь войти внутрь. Первая причина заключалась в том, что эсфильтрация была ему обещана только после того, как возьмут террористов. Так было угодно судьбе, что именно его, Лопеса, угораздило оказаться на пути сближения двух сильных мира сего: революционного движения «Съело Негро» и дона Фелипе. Первое вещественное, так сказать, доказательство серьёзности намерений оборзевших горильерос – взорванный гараж с лимузином и несколькими людьми ? было Дону предъявлено на его, Лопеса, территории. С одной стороны, эта геополитическая ситуация смердела смертельной опасностью, но с другой стороны, ею можно было и воспользоваться с немалой выгодой для себя. Если подойти к делу с умом и осторожностью. А без ума и осторожности в бизнесе Лопеса нечего было делать. Только скоропостижно помереть нехорошей смертью. В своё время, когда Ольварра включил его в свою паскудную игру с колумбийским наркобароном, Лопес пожалел, что родился на свет. Первой его мыслью была такая: собрать наличных денег сколько сможет, и – с саквояжиком – прочь из страны. Вторая мысль была: найдут, потому что денег негусто. Лопес собрал, сколько мог, наличных денег, сложил их в саквояж и абонировал сейф в Эхидос-банке в Гуадалахаре. Затем, поставив свечку божьей матери Марии, отправился выполнять поручение. Прошёл день, другой, потом год, потом десять лет. Лопес оставался жив. Время от времени его переклинивало: он собирал, сколько мог, наличных денег и относил их в Эхидос-банк, добавляя к тому, что там уже лежало. Своему банку он не то чтобы не доверял, но вполне допускал, что каждый его чих в стенах своего банка становится немедленно известен Ольварре. И всё равно в Эхидос-банке лежало мало, чертовски мало. На то, чтобы безбедно прожить остаток жизни, не хватит. Тем более в Майами – этом гетто для миллионеров. Когда взлетел на воздух гараж с лимузином дона Фелипе, Лопес осознал седьмым чувством, что в его жизни грядут перемены. Сперва он решил, что всё это – какая-то странная дурно пахнущая игра, чья-то шутка, тем более что сам он никаких террористов никогда в глаза не видел. Бред, да и только: на грозного Фелипе Ольварру наезжать, как на занюханного сутенера или ларёчника. Потом пришла другая мысль: а не сочтёт ли хефе его самого причастным к этому глупейшему розыгрышу? И не переведёт ли в связи с этим в разряд несерьёзных людей?.. Видел Лопес и дурацкую надпись аэрографом на стене соседнего гаража, даже сфотографировал её на всякий случай. Поначалу он не придал ей никакого конкретного значения, но, увидев, как побледнел Ольварра при виде граффити, услышав, как он спросил, сколько человек читали надпись, Лопес ещё раз пожалел, что родился на свет. Он чуть было не сказал, что не видел никто кроме него, но вовремя сообразил, чем это для него пахнет, и назвал имя помощника Ольварры Эриберто Акоки, который здесь, в Гуадалахаре, обделывал все делишки дона Фелипе из тех, о которых не стоило знать властям, прессе и широкой общественности. Хефе велел стену взорвать, и немедленно. Фотографию Лопес запрятал подальше. Затем, уединившись с Лопесом, Ольварра сказал ему, что, наверное, Лопес теперь сильно жалеет, что родился на свет, и боится, что дон Фелипе его убьёт. Лопес разволновался и не мог отрицать очевидного. Тогда Ольварра поклялся, что пальцем его не тронет. Если, разумеется, никто об этой надписи не узнает. Как сделать, чтобы никто о надписи не узнал – забота Лопеса. А если кто-нибудь узнает, то за жизнь его никто не даст ломаного песо времен Маньянской экспедиции. После разговора с хефе он обскрёб все сусеки, обратил в наличность всё, что только мог обратить, не привлекая к себе внимания, отвёз добавок в Эхидос-банк и стал ждать дальнейшего развития событий, занимаясь своими текущими делами. Как позаботиться о том, чтобы дурацкая надпись погрузилась в волны истории и утонула там на веки вечные, он представления не имел. Что означали слова хефе о том, что это – «забота Лопеса»? Что он должен убить Эриберто Акоку? Причём за свой счёт, то есть заплатить киллеру из личных своих неучтённых средств, одним словом, отрывать от себя изрядную долю своих кровных ради того, чтобы решить проблему Фелипе Ольварры – хоть и отца родного, но, все-таки, не отца. Даже не просто не отца. А человека, который его, фактически, приговорил. Ещё тогда, в той истории с Эскобаром. И что же? Совершить этакий красивый жест приговорённого? Заплатить палачу за свою казнь?.. Может, во времена тамплиеров такое и практиковалось. Но теперь – извините. Лопес решил не дёргаться до поры до времени. Потом его поставили в известность о том, что Ольварра с Октябрём договорились о сделке, и что сделка будет совершаться через него, как через самое доверенное лицо Дона. Доверенное лицо немедленно сочло необходимым поставить в известность о происходящем своего куратора из ЦРУ. Потом убили Октября. И вот наступил день, когда к нему пожаловал Мигель Эстрада. Встретившись после этой встречи с куратором, он, соблюдая все меры предосторожности – этому его учить было не надо, ? отправил семью в провинцию, сам же забрал из сейфа в Эхидос-банке свой саквояж и отвёз его в банк Credito de Ma?ana в Маньяна-сити, хороший двумя вещами: тем, что его там хорошо знали, и тем, что банк не закрывался по воскресеньям. Там же он пытался договориться о краткосрочном кредите в наличных деньгах. Банк, несмотря на свое многообещающее название, отказал. А денег-то было в наличии катастрофически мало! С Эхидос-банком на предмет кредита Лопес связываться не решился: там сидели серьёзные ребята, волкодавы на службе по охране тощего, но многочисленного стада маньянских крестьян с четырёхвековой историей эволюции: эти точно его найдут, если не найдёт хефе. Встретившись с куратором после второго визита Мигеля, он понял, что в граждане США его за непатриотическое поведение, может, и переведут, но денег особенно много не заплатят. И тогда он решил рискнуть. В конце концов, он всю свою жизнь только тем и занимался, что рисковал направо и налево. Дон Фелипе велел принести гостю кофе и сигару. Поинтересовался, как тот доехал. Разумеется, спросил о жене и детях. Супруга повезла детей в Сан-Хосе показывать парк динозавров, поведал Лопес. Это хорошо, сказал дон Фелипе. Пусть приобщаются к истории нашей земли. Глядишь, вырастут учёными. Лопес успокоился и, понизив голос, заговорил о деле: ? Ко мне пожаловал некто Мигель Эстрада. ? Не имею чести знать, ? констатировал Ольварра. – Малоприятный тип. Это он после Октября возглавил «Съело Негро». ? Да ну? – удивился хефе. – Октябрь умер, но дело его живёт? ? Получается, что так. Он подтвердил, что сделка состоится, и назначил нам время и место передачи денег. Также сказал, что всё, о чем вы договорились с Октябрём, будет ими неукоснительно выполнено. Над столом повисло молчание. ? Как он тебе показался? ? Простите, хефе? ? Ну – умён он или глуп, тороплив или раздумчив, готов ли идти до конца в том, что задумал? ? Умён, ? соврал Лопес. – И готов идти до конца. ? Грозился ли чем-нибудь? ? Скорее нет, чем да, ? опять соврал Лопес. – Вёл себя солидно. Как бизнесмен. Не как отморозок. Они минут пять молчали. ? Так что, ? спросил Ольварра, ? дадим ему десять миллионов? Хороша сумма, подумал Лопес. Этого, пожалуй, хватит для того чтобы до конца жизни чувствовать себя в безопасности. Вслух, разумеется, он ничего говорить не стал. Бывают в жизни моменты, когда, при всём уважении к успехам эволюции, полезнее не задействовать созданный ею речевой аппарат. А то откроешь рот, да и ляпнешь невзначай, да, хефе, дадим ему десять миллионов, этого мне хватит чтобы безбедно прожить остаток жизни. ? Как они хотят получить деньги? ? Наличными. ? Я понимаю, что наличными! ? Простите, хефе. На десятом километре трассы от Закатекеса во Фреснилло отдать деньги в сотенных купюрах, запаянные в полиэтилен и упакованные в два рюкзака, мотоциклисту, который назовет пароль. Десятого в полночь. В машине должно быть не больше одного человека. И этим человеком должен быть я. Они будут контролировать дорогу на всем протяжении от Закатекеса до Фреснилло. На дороге никого не должно быть. ? Под Фреснилло есть военный аэродром… ? пробормотал Ольварра. Лопес похолодел. ? Это что-то значит или ничего не значит? ? Мало ли военных аэродромов в Маньяне… ? пробормотал Лопес и закашлялся. ? Много куришь, ? сказал Ольварра. Лопес тут же потянулся к пепельнице, чтобы затушить сигару, но хефе остановил его жестом руки. ? Я пошутил, ? он засмеялся и взял со столика телефон. ? Удобная штука – эти мобильные телефоны. ? Весьма удобная, хефе, ? ответил Лопес. ? Даже номер набирать не нужно. Нажал кнопку – он сам его набирает. Хулио, ? сказал хефе в трубку. – Слышишь меня? ? Слышу, ? ответила трубка. ? Когда побеседуешь с тем, с кем ты едешь беседовать, доедь до городка Фреснилло. Там был военный аэродром – попробуй выяснить, что с ним теперь, кому принадлежит, функционирует ли он, сколько и куда с него летают. Только будь осторожен – это уже не наша территория. ? Простите, хефе, ? сказал Лопес, дождавшись, когда Ольварра закончит разговор. – Не лучше ли попросить сеньора Бермудеса предоставить все необходимые сведения? Он хозяин в тех краях. ? Этот старый хитрюга сразу начнёт совать нос куда ему не следует его совать, ? сказал Ольварра. – Решит, что мы присматриваемся к его объектам. Вони потом будет на всю Маньяну. Так что сделаем это потихоньку. Тут в голове Лопеса созрела и лопнула некая идея. А что, подумал он. Заодно решу проблему с засекреченной надписью. Почему бы не сделать напоследок небольшое одолжение старому хефе, который, надо признать это, всю жизнь был добр со мной? Посвятил меня в свои тайны и даже не убил… ? Вы совершенно правы, хефе, ? сказал он. – Хулио смышлёный малый. Не сомневаюсь, что он всё, что нам нужно, разузнает в лучшем виде. ? Смышлёный-то он смышлёный, ? сказал Ольварра. – Но немножко заторможенный. ? Мне кажется, его тесная дружба с таким сообразительным парнем, как Эриберто Акока, хорошо развивает его умственные способности. ? А они друзья? – удивился дон Фелипе. – Я и не знал. ? Ещё и какие. Хулио ему даже часы подарил с бриллиантами. ? Подарил? ? Так он сказал. ? Хулио? ? Хулио. ? Когда? ? Сразу после того, как они взорвали ваш гараж. ? Откуда у моего secretario деньги на часы с бриллиантами? Лопес скромно промолчал. – Чего только не узнаешь, ? проворчал Ольварра и поднялся из кресла. – Ладно, докуривай и пойди скажи там, чтобы накрывали на стол. Пообедаешь со мной. Глава 8. Новые костариканцы Садясь в самолёт в аэропорту Франкфурта, Владимир Николаевич Бурлак ещё не осознавал всей глубины той пропасти, которую сам себе вырыл. Потому что в течение последних суток взял на грудь без малого литра полтора разнообразных крепких напитков, а это серьёзно для пятидесятичетырехлетнего организма, хоть и военного, хоть и закаленного, но всё же… Недаром кто-то из мудрецов говорил: хочешь сделать лёгкую работу сложной ? отложи ее… Владимир Николаевич всё откладывал-откладывал, да и дооткладывался. В самолёте над Атлантикой он хорошо выспался, а когда проснулся, трезвый и смурной, тут же начал критически осмысливать ситуацию. Да, бывшему военному атташе, бывшему резиденту ГРУ в Маньяне – да могло ли ему хотя бы присниться когда-нибудь, что он будет вынужден бежать как заяц непонятно куда, непонятно в каком качестве, без денег, без ясных перспектив, без… в общем, без обеспечения. Значит, ситуация складываецца следующая. Какой-то генштабовский чин проводит в Маньяне некую левую операцию. Главный фигурант – бывший советник президента Маньяны по нацбезопасности Ореза. В обеспечении задействованы трое известных Бурлаку полковников ГРУ и некто Коган Самуил Абрамович. Операция срывается. Надо полагать, не без участия Когана. В аэропорту Франкфурта Интерпол берет полковников за афедрон. Двоих из троих. Полковники уверены в том, что их отмажут. Поэтому Бурлака вместе с собой не топят. Наоборот, дают ему спецзадание: найти этого Когана и к ним доставить. Интерпол Бурлака, как человека постороннего, с маньянскими документами, отпускает. Не нужен им посторонний маньянец. Им скандал международный нужен. Поэтому там и телевидение какое-то мелькало. А вдруг… Вдруг полковник Ноговицын, протрезвев, надумает Бурлака-таки утопить? И тогда неизвестно, что ждёт его в пункте назначения: летел-то он в данный момент по билету, купленному для него ещё полковником Ноговицыным, и именно туда, куда полковник Ноговицын собирался его отправить. Так что – поскольку промежуточных посадок на этом рейсе не предвидится – как бы в Сан-Хосе его уже не дожидались ребятки из коста-риканского отделения этого грёбаного Интерпола, да ближайшим же рейсом не вернули его назад, в тёплые объятия своих франкфуртских коллег, которые как раз распинали его бывших сослуживцев. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/oleg-goryaynov/dezhurnyy-po-kontinentu/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 forajidos – беспредельщики (исп.) 2 Сielo Negro – Черное Небо (исп.) 3 проблем, что ты уже имеешь (англ.) 4 имея, имеющий (англ.) 5 Небеса (англ.) 6 боевиков (исп.) 7 кварталы с испаноязычным населением (исп.)
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 49.90 руб.