Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Утраченный портрет Иммануила Канта Вячеслав Петрович Морочко Драматическая фантазия из Иммануила Канта – дуэль блистательного Ума с неугомонным идиотизмом. Вячеслав Морочко Утраченный портрет Действующие лица ИммануилКант – немецкий философ. Дионис – гипотетический предтеча философа Ницше. Янус – приспешник Диониса. Щульц – придворный проповедник. Фрау Кайзерлинг. Гиппель. Краус. Лампе – слуга Канта. Врач. Фельдъегерь. Толпа. Дейстие первое Вторая половин восемнадцатого века. Главный город Восточной Пруссии – Кенигсберг. Поздний вечер. Комната философа ИммануилаКанта: кровать, кресло, стул, стол, на столе – книги, папки с бумагами, горящая свеча в подсвечнике. На кровати мечется больной Кант. Появляются слуга – Лампе и Врач. Врач. Уснул? Лампе. Только что говорил и… бросался к столу… С трудом его уложил. Кант/тихо/. Что там ворчит… моя дряхлость? Лампе. Слышите? Кант/чуть громче/. Ну конечно… «И климат теперь уж не тот… и природа истощена, и люди – не так долговечны, и добродетели отживают свой век, и…» /Тихо смеется./ Старому Канту хочется верить, что весь Свет дряхлеет с ним заодно… Лампе. Бредит. Кант. Кто тут? Лампе? /Лампе подносит свечу. Видно измученное лицо Канта с седыми прядями волос и большим выпуклом лбом./ А, милый доктор, и вы уже здесь? Врач. Господин Кант, как вы себя чувствуете? Кант. Когда тебе плохо… кажется, что весь мир никуда не годится. Лампе. Опять бредит. Кант. Лампе… Лампе. Я тут, господин! Кант. Разве я говорю непонятно? Лампе. Вам лучше не разговаривать. Кант/сокрушенно/. Я так и не научил тебя… мыслить логично… Врач. Ваш слуга прав. Самое лучшее было бы дать голове отдохнуть. Кант. Помилуйте… разве это возможно? Врач. В этом – ваше спасение. Кант. Стало быть… мне нет спасения! Врач. Но вам нужен покой! Как мне вас убедить, что вы себя губите? Кант. Убедить Канта!? Попробуйте… Врач/упрямо/. И попробую! /Придвигает к постели стул, садится./ Господин Кант, мне кажется, в настоящий момент вы ведете мысленный спор… Кант. Браво, доктор! Врач. Но при вашей болезни такая дискуссия – равносильна дуэли… Шпаги отравлены, и любая царапина может стоить вам жизни. Кант. Резонно… А знаете, кто он? Врач. Кто бы он ни был, он может вас погубить. Кант. Даже если еще… не родился на свет? Врач. Всякая неосторожная мысль, которую вы нацелите против себя, с намерением угадать ход противника…. может стать роковой. Для меня великая честь врачевать самого Иммануила Канта! Так помогите же мне! Кант. Вы считаете делом чести продлевать мои муки? В таком случае еще больший почет принесет вам моя кончина… Вы сможете говорить, что сам Иммануил Кант испустил дух на ваших руках. Врач. Мне не до шуток. Прошу вас, попробуйте сосредоточиться на каком-нибудь безобидном предмете! Кант/вздыхает/. Попробую, доктор… так и быть – ради вас… /Затихает, но потом начинает всхлипывать./ Врач. Вам хуже? Кант. О, нет… Врач/решительно/. Но вы обещали мне думать о безобидном! Кант. А что я, по вашему, делаю? Врач. Плачете! Кант. Извините… Не смог удержаться: до слез рассмешил молодой и надутый индюк! /Смеется./ Врач. О ком вы, профессор? Кант. Таким представляется мне… ваш покорный слуга… лет этак тридцать назад. /Продолжает тихо смеяться./ Врач. Особенно веселиться вам тоже нельзя… Вообще – ничего возбуждающего! Кант. Господи! Что же мне остается? Врач. Вот! Вспоминайте о Господе – это всегда благотворно. Кант. Знаете, почему старики всегда – более набожны? Старость… Она подступает, подобно пустыне… Не успел оглянуться… вокруг уже – ни родных, ни друзей, никого… кроме Бога. /Приподнимается на локтях, пристально смотрит перед собой в темный угол./ Врач/смотрит в эту же сторону/. Что вы там видите? Кант. Странная парочка. Наверняка… поджидают меня. Врач. Кто они? Кант. Первый раз вижу. Врач. Галлюцинация… Кант. И… презабавная, я вам скажу! /Посмеиваясь, опускается на подушки./ Свет гаснет… А когда зажигается снова, на сцене – лужайка парка. На месте, где был темный угол комнаты, – два человека. Один из них, Дионис, бледный темноволосый, лет тридцати пяти, в лице – нечто роковое. Двигаясь, он держит руки по швам, слегка наклоняясь вперед, шатаясь, как после болезни. Второй, Янус, детина «кровь с молоком» в полубюргерской-полудрагунской одежде. В одной руке у него пакет, другой – он поддерживает Диониса. Янус /Дионису/. Дионис, у тебя снова был приступ? Дионис/скорбно-патетически/. Янус, вся наша жизнь – сплошной приступ! Я бы давно с ней покончил, когда бы недуг не представил мне повода для поучительных наблюдений. Я терзаюсь лютыми болями! Жесточайшая рвота продолжалась недавно три дня… Я хотел умереть! Кто расскажет о тяжести, которая давит на мозг, на глаза и о том, как все тело немеет с макушки до кончиков пальцев? После таких испытаний уже понимаешь, что человек – не шедевр по сравнению с тварями – просто, культурный неженка – выродок! Янус. А вот «досточтимый» сын шорника, Кант, чтобы запутать судьбу, перекраивает свое имя «Эмануил» на древнееврейский манер – «Иммануил» – «С нами Бог»! Дионис. Кант правильно делает, что смеется над простаками вроде тебя. Над вами стоит смеяться! Янус. Он нанес оскорбление величайшему из духовидцев Европы – доктору Сведенбергу! Ты ведь сам говорил: «Кто смеется над суеверием, тот засыпает истоки собственной расы»! Кант посмел назвать Сведенберга шарлатаном и врагом разума! Дионис. Он не ошибся, ибо сам Разум является в мир неразумным путем, неся человечеству только несчастье. Мыслящий дух, засоряет поры земли, лишает ее питательных соков, опустошая пространство! Янус. Но Кант назвал Сведенберга «Врагом Истины»! Дионис. Он и здесь попал в точку: с тех пор, как Сократ и Платон взялись проповедовать ИСТИНУ, они перестали быть Великими Греками! ИСТИНА угрожает существованию: в ней проявление духа больного животного! Янус. А вот некто фон Зайдлиц считает Канта «Надеждой Германии»! Дионис. Кстати, а где он, этот фон Зайдлиц, теперь? Янус. Говорят, – при дворе Короля… Давно от него из Потсдама – ни слуху, ни духу. Дионис/загадочно/. Что ж… Все решает магия обстоятельств. Обстоятельства, Янус, сильнее людей. Они всегда роковые… Много значит происхождение. Мы вот с тобой происходим из «плоти и крови»… горячечного воображения Канта… Наши тезки – небожители древних. Твой – к примеру, был в Элладе Богом дверей, и к тому же – двуликим. Янус. А твой? Дионис. Придет время… и мой Дионис превратится в излюбленное божество величайшего из сынов человеческих – Фридриха Ницше! Янус. И чем он себя обессмертит, – твой Ницше? Кем же он станет? Дионис. Мессией! Светозарным пророком! Мне даже оказана честь… страдать одной с ним болезнью! Сознание этого придает мне силы терпеть! Янус. А что будет с Кантом? Дионис/выждав паузу/. Найдутся потомки, которые скажут о нем: /Подняв палец, вещает./ «Философия Иммануила Канта… принижала науку, очищая место для Бога. Она отражала бессилие обывателя и служила увековечению порядка, основанного на… угнетении масс»! Янус. Хоть сразу и не «врубиться»… но чувствую, сказано сильно! Какой после этого дурень вспомнит о Канте! Дионис. Верно… Дурень не вспомнит. Янус. Фу ты – ну ты! Ненавижу вас, умников! А его так – в первую голову! Дионис. Чем же он провинился? Янус. А пусть не высовывается! Ненавижу выскочек, которые норовят до всего докопаться! Простым людям, от них – одно беспокойство! Но Кант – хуже всех: рядом с ним себя чувствуешь… как «нагишом»! Дионис. Разве он виноват, что умнее подобных тебе простаков? Янус. Это надо еще доказать! Вот увидишь, как я его нынче припру! У меня для него есть сюрприз… Дионис/решительно/. Все, Янус, хватит! Подходим к графине. Свет гаснет, а когда зажигается снова, – видим на той же лужайке светловолосую даму, лет тридцати пяти. Это графиня Кайзерлинг. Сидя на раскладном стульчике перед мольбертом и что-то про себя напевая, она дописывает портрет. Янус и Дионис подходят к графине. Янус /зычно/. День добрый! Кайзерлинг /вздрагивает/. Янус, как вы меня напугали! Дионис/вкрадчиво/. Добрый день, графиня! Кайзерлинг. Здравствуйте, господин Дионис! Дионис/показывая на мольберт/. Решили увековечить бывшего гувернера ваших малышек? Кайзерлинг. О! Вы его знаете?! Янус/похохатывает/. Кто же не знает господина Канта, сделавшего, «головокружительную» карьеру – из гувернеров, да прямо… в помощники библиотекаря! Дионис. Кант – занятная личность… Но для натурщика, на мой взгляд, – чуть суховат. Кайзерлинг/горячо/. Что вы, господин Дионис! Такое лицо – находка для живописца! Наверно, здесь нужна кисть настоящего мастера. Вы посмотрите, какой изумительный лоб! Он точно светиться… Видимо, я не смогла передать… Дионис. Простите, графиня… в «светящихся лбах» я профан. Янус. В сорок лет стать помощником библиотекаря… Мне сдается, – это «лоб-пустоцвет»! Кайзерлинг. Мне кажется, он равнодушен к успеху. Появляется Кант. Он – невысок, строен, подобран, сжат, как пружина. Ему чуть больше сорока, но выглядит лет на десять моложе. Янус /не замечая Канта/. Зато пользуется успехом у такой дамы… Не понимаю, графиня, что вы нашли в этом сыне шорника? Кант. Здравствуйте, графиня! Простите, что заставил вас ждать? Добрый день, господа! Янус и Дионис отвечают едва заметным кивком головы. Кайзерлинг. Наконец-то, Иммануил! Я боялась, вы совсем не придете… Хотелось закончить портрет. Остались штрихи… Пожалуйста, наберитесь терпения. /Кант становится около дерева./ Так… Хорошо… /Рисует./ Иммануил, сегодня вы просто сияете! Кант. Я счастлив, графиня, что в этом прекраснейшем из миров нашлось местечко и для меня! Кайзерлинг. За последнее время вы много работали… Кант. Завершен фантастический труд! Кайзерлинг. Не знала, что вы фантазер! Кант. Я попробовал дать историю Неба, основываясь лишь на данных науки… Кайзерлинг. Не боитесь повторить Декарта? Кант. С тех пор многое прояснилось. Кайзерлинг. Вы кому-нибудь показали работу? Кант. Издателям. Со дня на день жду корректуру книги. Кайзерлинг. Вас можно поздравить! Кант. Я счастлив, графиня! Кайзерлинг. Вы – талантливый человек. Кант. Я – Гений! На меньшее не согласен! Кайзерлинг. А я считала вас скромником. Кант. Только столкнувшись с издателями, понимаешь: для того чтобы написать книгу можно быть просто способным. Но чтобы ее издать нужно быть или гением, или богатым… Я полагаю, ученый должен иметь лишь известную проницательность. В принципе между Ньютоном и любым обывателем нет большой разницы… Тогда как способность художника строить собственный мир, практически, непостижима наукой. Кайзерлинг. Иммануил, ходят слухи, у вас есть еще один повод для радости. Когда, наконец, вы сделаете предложение вашей избраннице? Кант. Сегодня как раз приглашен на обед… Люблю тепло и порядок. Надеюсь, семейная жизнь даст мне то, и другое… Кайзерлинг. И – третье, Иммануил… Так много всякого «третьего», что всего не охватишь рассудком. Кант. И над этим я думаю. Кайзерлинг. Думайте. Это вы можете… Янус. А вот я сомневаюсь. Кайзерлинг. Напрасно. Я могла убедиться… Янус. Проверим еще раз, графиня! /Подмигивает Дионису/. Пусть скажет, как бы он поступил, когда бы держал в кулаке… все мысли мира? Кант. Я бы… поостерегся его разжимать. Янус. Видали, графиня! Вот он каков! /Заученно./ «О, если б в моем кулаке оказались все мысли, я бы скорее дал отрубить эту руку, чем держать ее сжатой! Я не рожден быть тюремщиком мыслей! Пусть несутся себе сумасшедшей толпой, врываются через двери и окна, сгоняя с постели больной старый мир!» /Переводит дыхание./ Фу-у… /Тихо./ Я нигде не наврал, Дионис? Дионис/тихо/. Слово в слово… Как попка. Кант. Может быть, дерзко… но не серьезно. Янус/хохочет/. Серьезность, – признак замедленного пищеварения. Все предрассудки идут от кишечника. Веселый кишечник, господин Кант, – главный двигатель истории! Кайзерлинг. В самом деле, Иммануил, я нахожу, что вы здесь – противоречите логике. Кант. Простите, графиня, но я могу доказать, что у нашей Вселенной есть начало во времени и пределы в пространстве…, и пользуясь тою же логикой, с тем же успехом – что Вселенная не имеет начала и беспредельна. Кайзерлинг. Это и есть пресловутые «мнимые противоречия»? Кант. «Мнимыми» они стали потом, – в глазах ортодоксов, которые наложили запреты на все, что их не устраивало. Кайзерлинг. И все-таки вы не сказали, почему бы остереглись дать мыслям свободу? Кант. Человек, к сожалению, склонен к насилию и в этом становится изобретательным раньше, чем станет разумным. Янус. Например, господин Кант? Кант. То, что люди дают себя обмануть горлопанам, кладоискателям, устроителям лотерей, объясняется не столько их глупостью, сколько злой волей, стремлением разбогатеть за чужой счет. Кайзерлинг. Что же вы предлагаете? Кант. Сперва научить человека быть рассудительным. И только потом уж… – разумным. Янус/язвительно/. А судить, кто разумен, будет, конечно же, Кант! Кант. Все решит просвещение. Янус. Это еще что такое? Кант. Просвещение – выход из состояния несовершеннолетия. Быть просвещенным – значит иметь отвагу пользоваться разумом без подсказки со стороны. Появляется слуга Канта – Лампе, грубоватый, медлительный, с суровым лицом солдата. Лампе /Канту/. Господин, вас ждут к обеду. Кант. Спасибо, Лампе! Еще пять минут. Дионис/сочувственно/. И ради сомнительного удовольствия жить под пятою тирана-слуги наш помощник библиотекаря вынужден отдавать свое время частным урокам!? Янус/Лампе/. Послушай, любезный, ты так и будешь торчать здесь? Ступай отсюда! Ты слышишь? Тут беседуют господа! Кант/повернувшись к Янусу/. Не могли бы вы быть повежливее? Янус. С кем? Кант. В данном случае – с господином Лампе! Янус. Фу ты – ну ты! /Заученно./ «Если каждый нуль будет стремиться иметь одинаковые права, жизнь станет насквозь фальшивой. Жизнь, господа, – это кладезь радости, но там, где пьет чернь, – все колодцы отравлены!» Вот! /Переводит дыхание./ Фу-у… /Тихо./ Дионис, я нигде не наврал? Дионис/негромко/. Все – правильно, попугай толстозадый. Кайзерлинг. Пожалуйста, Иммануил, не крутитесь! Я так не могу… Кант. Я тоже… До каких пор человек должен терпеть унижения лишь потому, что у него недостаточно звучное имя? Разве ценность зависит не от значительности того, что мы делаем? Янус. Имею честь доложить, господин Кант: в том, что вы делаете человечество, увы, не нуждается, а потому… возвращает вам ваши труды! /Протягивает Канту пакет./ И оставьте графиню в покое! Ваш портрет уже никому не понадобится! Кант/указывая на пакет/. Что тут? Янус. А вы разверните! Кант/разворачивает пакет/. Мои рукописи?! Почему они здесь!? Янус. У господина помощника библиотекаря нет времени сесть в дилижанс, прогуляться в предместье, чтобы узнать, как идут дела. Видите ли, он занят, решая как побольнее задеть благородного Сведенберга, а, заодно, и всех духовидцев на свете. Известное дело, занимаясь одним, легко упустить остальное. Кант. Откуда у вас мои рукописи? Янус. Издатель на днях обанкротился и наш общий знакомый просил возвратить это автору… Там вы найдете письмо с «глубочайшими извинениями…» Тот же знакомый меня по секрету уведомил: дело совсем не в «банкротстве», а в жалких потугах, которыми вы пытаетесь «осчастливить» наш род. Слава богу, есть люди, которые смыслят в подобных делах. Там же, кстати, найдете повестку из канцелярии: явиться к придворному проповеднику Шульцу. Известно, к прелату так просто, никого не зовут. Признавайтесь! Набедокурили где-то? Вот мы какие, оказывается: толкуем о «разуме», о «просвещении», а сами втихомолку шалим!? Смотрите, графиня, кого вы надумали увековечить! Дионис. Янус, ты забегаешь вперед! Янус. Я еще ничего не сказал! Дионис. Зато всем надоел! Закрой рот. Мы уходим. Извините, господин Кант, за печальную весть. Очень жаль, что так вышло. И вы, графиня, простите! Позвольте откланяться. Янус и Дионис раскланиваются, удаляются. Несколько секунд Кант – в раздумье, потом отдает все бумаги Лампе и возвращается на прежнее место. Кант. Графиня, вы можете не торопиться. Кайзерлинг. Однако… вам надо идти! Кант. Будь добр, Лампе, отнеси эту «почту» домой. /Лампе не двигается с места./ Прошу вас, графиня! Вы же хотели закончить портрет. Кайзерлинг. Да, но вас ждут! Кант. Я пошлю извинение… Позже… Кайзерлинг. Иммануил! Кант. Графиня, я – в вашем распоряжении! Кайзерлинг. Ну, если так… Господин Кант, вы можете постоять спокойно? Кант. Попробую! Кайзерлинг./Какое-то время работает молча, но не выдерживает…/ Иммануил, не молчите, пожалуйста! Я могу вам помочь? Кант. Нет. Кайзерлинг. Я вижу, вы стеснены обстоятельствами… Ради бога! О чем вы думаете? Кант/задумчиво/. Я думаю, следует ли во всем винить обстоятельства? Мир так устроен, что никакая порядочность не гарантирует счастья. Впрочем, всегда ли мы – правы? Что «мы»? Разве у самого Провидения не бывает промашек? Кайзерлинг/вскакивает/. Иммануил! Вы заходите чересчур далеко! Умоляю вас, остановитесь! Вы – у «самого края»! Кант/почти весело/. А почему бы… не заглянуть через край? Свет меркнет, а когда зажигается снова, на сцене – сводчатый кабинет ректора Коллегии Фридриха придворного проповедника Щульца. Прямо – входная дверь. Слева за конторкой с бумагами – сам придворный проповедник – невысокий подвижный прелат с непроницаемым выражением на лице. Из правой кулисы со стульями в руках появляются Янус и Дионис. Янус /ворчит/. Куда ты меня притащил? Дионис. Хочу кое-что показать. Янус. Все чего-то мудришь! Вы, с Кантом, случайно, не сговорились морочить мне голову? Ты такой же заумный как он… /Пауза./ Но за что я тебя уважаю: послушаешь твои речи, и чувствуешь себя человеком… рядом с любым инородцем! /Подозрительно/. Где мы? /Принюхивается./ Тянет тухлятиной! Дионис. Это несет проповедниками. Янус. Что мы здесь потеряли? Дионис. Помнишь, я говорил про «магию обстоятельств»… Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/vyacheslav-morochko/utrachennyy-portret-immanuila-kanta/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 5.99 руб.