Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Прикосновение Вячеслав Петрович Морочко «Еще вчера Маше казалось, она будет счастлива, когда эта проклятая диссертация, наконец, ляжет на стол редактору. Защита прошла блестяще. Но радости не было. Вечная история: готовясь к очередному испытанию, Маша невольно включалась в изматывающую гонку. Она не умела соразмерять силы, чувствовала, что снова преодолеет барьер с превеликим запасом, а потом, измочаленная, будет не в состоянии радоваться победе…» Вячеслав Морочко Прикосновение 1 Еще вчера Маше казалось, она будет счастлива, когда эта проклятая диссертация, наконец, ляжет на стол редактору. Защита прошла блестяще. Но радости не было. Вечная история: готовясь к очередному испытанию, Маша невольно включалась в изматывающую гонку. Она не умела соразмерять силы, чувствовала, что снова преодолеет барьер с превеликим запасом, а потом, измочаленная, будет не в состоянии радоваться победе. – Я неисправимая трусиха, – признавалась она. Ее поздравляли с успехом. А ей хотелось остаться одной, расслабиться, всплакнуть от тоскливой боли в груди. Выбравшись из банкетного зала, Маша не помнила, как оказалась у ЛИФТА. Она потянулась дрожащими пальцами к клавишам, заставляя себя вспомнить число. Ей казалось, если сейчас ошибется, то набрать адрес заново не останется сил. Закончив набор, Маша тронула клавишу «Пуск»… Она не ошиблась: стены поднялись – женщина вышла там, где хотела… у самой кромки прибоя. Крики чаек царапали воздух. То ли птицы звали друг друга, то ли просто визжали по-своему от наслаждения. Ну а волны, взбегая по гальке, заставляли «повизгивать» камушки. Маша сняла босоножки и по зеленым от водорослей теплым и скользким, как будто намыленным, плитам спустилась к причальным мосткам. Медузы стояли в воде, не претендуя на тень, точно жирные капли в бульоне. – Была бы медуза величиною с кита – подумалось Маше – я бы забралась в нее и оттуда смотрела на мир. Это был бы, действительно, «взгляд изнутри». Перед глазами вдруг появилась спина. У края плиты сел на корточки человек в белых шортах, в белой рубахе, с кемельком на большой голове. Может быть человека тоже интересовали медузы. Спина и затылок его были невероятных размеров. Он встал, прошлепал босыми ногами к навесу, сутулясь, вернулся держа в руках по веслу, сложил их в ближнюю лодку, прыгающую у мостков на цепочке, не очень умело перелез через борт и долго-долго устраивался. Одно весло никак не вставало в уключину. Но человек не сердился, действовал основательно и с таким видом, точно в этом усматривал смысл всей жизни. – Послушайте! Вы сломаете уключину! – крикнул издалека лодочник. – Вы не то весло взяли. Сидите. Я принесу. Мужчины обменялись веслами. Пока человек в лодке возился с уключиной, лодочник – смуглый Аполлон в красных трусах – стоял, опираясь одной рукой на весло, а другой – подбоченясь. – Орел! – подмигнула сама себе Маша, рассудив, что может быть скульптурные позы – самое привлекательное в профессии этого молодца. Вставив весла, человек в белой рубахе посмотрел на лодочника ясными глазами ребенка, как бы спрашивая: А теперь – все в порядке? – Сейчас он отчалит! – испугалась Маша, подалась вперед и детским голоском попросила: «Дяденька, возьмите меня с собой». Человек протянул ей огромную кисть. «Дайте руку». Она ответила: «Я сама», прошмыгнув на корму. – Далеко не заплывайте. Скоро начнет темнеть, – предупредил «Аполлон». Отвязывая цепочку, Маша слышала, как над ее головой, попискивая, перекатывались бугры мышц ожившего изваяния с веслом. – Это невыносимо! – вздохнула она. – Как много на свете развелось красивых мужчин! Свободное плавание началось. Весла пришли в движение, осыпав лодку осколками разбитого вдребезги «аквариума для медуз». Человек греб неловко. Но весла в ручищах его казались перышками. Он весело поглядывал на Машу, на берег, точно удивляясь, что можно перемещаться в пространстве, пользуясь такими нехитрыми приспособлениями. Уключины повизгивали. На дне лодки плескалась вода. В водяной пыли дрожала радуга. Рубаха гребца прилипла к телу. Ветер сорвал с головы шапчонку и она исчезла за бортом в пене. Слипшиеся волосы торчали рыжими клочьями. Человек фыркал, сдувая набегавшие на глаза капли и был похож на мальчишку, выросшего взаперти и нежданно почувствовавшего себя свободным и взрослым. – Куда мы плывем? – Маша старалась перекричать шум весел. – Махнем на тот берег! – смеялся рыжий, щурясь от солнца и брызг. – Навались! – и так «навалился», что Маше сделалось жутко. Она видела, эта работа не только не утомляла гребца, а, напротив, возбуждала желание грести и грести. Прыгая по волнам, лодка уходила в море. На дне ее уже плескалось много воды. Маша хотела было поднять деревянный черпак, но не успела. Послышался резкий, похожий на выстрел звук. Белой щепой мелькнул обломок весла. Гребец, потеряв равновесие, повалился на борт. Воздух, пронизанный брызгами ухнул, раздался. Волна ударила, обняла и сразу же виновато и кротко, точно баюкая, зажурчала в ушах. Над головой, сквозь зеленую толщу темнел силуэт перевернутой лодки. Маша вынырнула чуть в стороне. На поверхности уже торчала рыжая голова. Кончив отфыркиваться человек спросил: «Все в порядке?» Как будто они здесь с полудня плескались в свое удовольствие. Маша ничего не ответила. – Я сейчас, – пообещал рыжий и, окружив себя пеной и брызгами, шумно и неумело поплыл. Она оглянулась и поняла, что своими силами до берега не добраться. От вышки лодочной станции их отделял длинный мыс. Вода здесь была холодная. – Скоро надо ждать судорог, – подумала она профессионально, как врач, точно о ком-то другом, и легла на спину. Плыть к перевернутой лодке не было смысла: перспектива судорожного цепляния за скользкое днище не привлекала. Маша умела держаться на волнах. Она лежала, слегка шевеля ногами, стараясь не думать о том, что течение уносит их в море. Неожиданно ей показалось, что она здесь совсем одна. Стало жутко. Маша рванулась и невольно глотнула воды. Откашлявшись, она убрала с лица мокрые волосы и тогда увидела рыжего. Плывя за кормой, он, будто играя, раскачивал перевернутое суденышко. – Большой ребенок, – подумала Маша… и в испуге шарахнулась: длинное красное тело выпрыгнуло из воды и плюхнулось с шумом обратно. Мелькнула ужасная мысль: «Акула!» Но Маша засмеялась, когда поняла, что произошло. Она с удивлением наблюдала за рыжим: каким-то чудом ему удалось перевернуть суденышко днищем вниз. Теперь над поверхностью воды была видна только кромка бортов. Он яростно взмахивал над головой черпаком, которым она так и не успела воспользоваться. Похоже было, что человек намеревается вычерпать воду. Но стоило черпаку погрузиться, как погружалась и лодка. После нескольких попыток, рыжий остановился, видимо, сообразив, что моря ему не вычерпать. – Попробуйте еще раз, – предложила Маша. Вцепившись в корму и усиленно работая ногами, она старалась удержать посудину от крена. Черпак мелькал над водой, и лодка стала заметно всплывать. Видя, что дело подвигается, рыжий работал все энергичнее и не остановился, пока не задел весло. Черпнув бортом, шлюпка осела. Маша даже удивилась себе, что не испытывает досады на этого неловкого человека, хотя уже сильно продрогла. Она предложила поменяться ролями. Так быстро вычерпывать воду, как он, она не могла. Зато рыжий надежнее удерживал лодку. На этот раз борта поднимались над поверхностью медленнее. – Нам еще повезло, – сказал он, отфыркиваясь за кормой. – Сегодня море спокойнее. Вчера бы этот номер не вышел. – А вы уверены, что сегодня выйдет? – Работая черпаком, Маша быстро согрелась, но почувствовала, что не может больше не только вычерпывать воду, но просто удерживать себя на поверхности. – Кажется я готова, – отплевываясь, простонала она. Руки совсем онемели. Движения стали судорожными. Вода точно отказывалась ее держать. – Что значит «готова»? – вдруг рассердился рыжий. Брови его сдвинулись на переносице и напоминали бурые водоросли. – Влезайте с кормы и ложитесь! – командовал он. – Не залезть мне, – виновато призналась Маша, чувствуя, что судорога вот-вот «свяжет» ноги. – Как это «не залезть»?! – крикнул он у самого ее уха. – Ну, живо! А то я рассержусь! – Это было непостижимо: не слова и даже не интонация голоса, а коснувшиеся ее тела руки вдруг придали ей силы, и Маша ухватилась за шлюпку. – Мне же не подтянуться! – стонала она, отворачиваясь от бьющей в лицо волны. – Дайте ногу. Подтягивайтесь! Не выпускайте корму! Вот так. Теперь легче? Маша легла грудью на борт и, медленно вползая с кормы, уже там, в шлюпке, погружалась в воду. – Теперь вычерпывйте! – приказал рыжий. – Вычерпывайте! Я ведь не машина держать. Она хватилась, что черпак – за бортом. Попробовала дотянуться, но испугалась, что лодка зачерпнет воду, сжалась в комок, осторожно схватила деревянную ложку, когда волна подтолкнула ее к борту и принялась вычерпывать опираясь рукой и ногами о дно. Потом, догадавшись, что можно сесть, села. Работала исступленно, чувствуя что человек за бортом держится из последних сил. Это подтверждалось его молчанием. – Дайте руку! – крикнула она. – Ступайте вперед… Вперед, я сказал! – прохрипел рыжий, откашливаясь. Он медленно вползал на корму. Отдыхал, снова полз. Потом замер без сил. Широкое лицо его то багровело, то наливалось синевой. – Я помогу вам, – сказала Маша, перелезая к нему. – Не шевелитесь! – прорычал он, хватая ртом воздух. Из груди вырывался кашель. Наконец, рыжий подтянул ноги, сел. Какое-то время сидел без движения, а потом неожиданно заговорил: «Вот это встреча! Всю жизнь мечтал побывать на море! Я только вчера прилетел. Никогда раньше не видел сразу столько воды!» – Неужели отец не возил вас на пляж?! – удивилась Маша. – Отца мы почти не видели. Бывало появиться, прижмет, ощупает, что-нибудь спросит, убедится что у нас все на месте – ноги, руки и прочее, как у людей, и снова исчезнет… Вот что, – прервал он воспоминания, – поглядим, что имеем. – Весло – доложила Маша, – и черпак. – Черпак это вещь, – сказал рыжий, вынимая единственное весло из уключины. – Что бы мы делали без черпака? – Он устроился на корме и стал потихоньку грести то слева, то справа. – До лодочной станции засветло не добраться, – подумал он вслух. – Успеть бы – до ближайшего берега. – Не успеем: – сказала Маша, – здесь короткие сумерки. Она сидела, скрестив на коленях усталые руки. Море совсем успокоилось. Багровое око солнца почти касалось воды. На горизонте вспыхнул маяк. – Все-таки я везучая, – думала она. – Это чудо, что мне посчастливилось встретить его в таком человеческом муравейнике, где имя, адрес, профессия – все спрессовано в индексе – целом наборе чисел, без которого не отыщешь теперь даже близкого человека. Она заметила, вдруг, что рыжий разглядывает ее руки. Но не спрятала их, а улыбнулась – «пусть смотрит». Из-за мыса выскочил глиссер. Он летел, едва касаясь воды. – Наверное за нами, – предположила Маша. Описав дугу, глиссер заходил со стороны солнца. Человек на корме перестал грести, положил весло. В вечернем свете его рыжие волосы казались еще рыжее. Глиссер несся беззвучно. За штурвалом во весь рост стоял богатырь в красных трусах. На фоне солнца его фигура казалась вылитой из бронзы. – Артист! – засмеялась Маша. – Есть вещи забавнее, – отозвался рыжий. – Еще вчера мне бы и в голову не пришло, что я продержусь на поверхности больше минуты. После душа она проторчала в салоне-гардеробе лодочной станции. Обычно Маша надевала первое, что предлагал модельер-автомат. Но сегодня выбор вечернего платья стал вдруг проблемой: ей не хотелось «выглядеть пресно». Она потратила на туалет уйму времени и осталась собой недовольна. Рыжего Маша увидела в холле. В одежде он показался ей старше. Впрочем, после всеобщей ретемперации, о возрасте стало трудно судить. Молодость продолжалась теперь до восьмидесяти, но то, что начиналось за ней, отнюдь не было старостью, – а долгой прекрасной порою зрелости. – Сейчас он как-будто другой, – отметила Маша. – Пожалуй, он даже красив… Что я?! Он просто чудо! Ожидая ее, человек задремал. Подкравшись на цыпочках, Маша легонько притронулась к бритой щеке и отдернула руку. Рыжий вскочил, покраснел, почему-то стал извиняться: «Простите. Кажется, я задремал… Всю эту ночь слонялся по берегу: Спать не хотелось». – И вы извините, – призналась она. – Ужасно хочется есть! Предлагаю поужинать в старой харчевне «У поющих фонтанов». Минут через пять они уже выходили на площадь, которая примыкала к большой магистрали, Приморскому парку, аллее фонтанов и Городу Старых Башен. Под ногами лежала экзотика: асфальт, брусчатка и совсем древний камень. Над головами торчали архитектурные памятники второго тысячелетия. Их стены хранили гулкое эхо. Нижние этажи были одеты хрупким стеклом. В далекие времена люди приобретали здесь нужные вещи. Теперь витрины были превращены в многоцветные витражи, придававшие улицам романтический вид. Здесь высились громадные здания из стекла и бетона – символы той эпохи, когда человек делал первые шаги в небо. Большинство этих монстров пришло в ветхость. В них уже давно никто не бывал. Кое-где взамен старых, снесенных, поднялись совсем новенькие бутафорские небоскребы с несчетным количеством этажей. Их назначение – поддерживать колорит архитектурного заповедника. Рядом с площадью жила магистраль. За ее светящимся обрамлением с легким шелестом проносились едва различимые транспортеры. Мимо сказочных нагромождений она уходила туда, где в тиши садов лежал просторный сегодняшний город. Маша уже держала рыжего под руку. Она шла и думала: «Наверно и сто и четыреста лет назад вокруг фонарей вот так же вились тучи бабочек, а между шпилями кралась луна. Сколько людей тут прошло! Но может быть все это дожидалось только его одного, а сама я со своими капризами и диссертациями жила для того лишь, чтобы сегодня он не был один». Маша замедлила шаг, испугавшись, что ему с ней скучно. – Вы славная, – он признался задумчиво. – С вами приятно молчать. Не разжимая губы, она пыталась изобразить шутовскую гримаску, но не выдержала, – вспыхнула, засветилась радостью. Возле пальмы на краю площади в ноги им бросился темный живой комочек. Маша нагнулась. Перед ней на теплом асфальте гарцевал уличный кун – веселый беспризорный щенок на тонких козлиных ножках. – Какой милый! – залюбовалась Маша. Кун стрелял черными глазками и вертелся, вертелся, не мог ни секунды прожить без движения. Короткая бурая шерстка искрилась в лучах фонарей. Это был очень юный представитель вида, пришедшего в свое время на смену славного племени собак. Куны оказались сильнее, понятливее и жили значительно дольше. Когда-то, подобно дельфинам, их чуть было, не причислили к элите разумных. Но хотя этого не случилось, люди и куны остались друзьями. Чувствуя, что на него обращают внимание, зверек вертел хвостиком. – Ах ты плутишка! – сказал рыжий и присел на корточки. – Где твоя мама? Прислушиваясь, кун шевелил ушками, видимо, что-то соображая. – Обождите меня здесь, – попросила Маша. – Я мигом. Только сообщу домой, чтобы не волновались. На углу площади светился «аквариум» переговорного зала. Маша спешила. Едва заняв место у пульта с экраном, вдавила первую клавишу индекса матери. Нажимая следующую – подумала: «Сейчас мама увидит мое лицо. Интересно, заметит, что со мной происходит?» Маша взглянула на площадь. Там возле пальмы стоял человек. – Да разве он человек? – улыбнулась она. – Он – чудо! А мама, конечно, скажет: «Маша, голубка моя, когда, наконец, ты отучишься преувеличивать?» Перед тем, как нажать последнюю клавишу, она снова глянула через витраж и застыла в недоумении: на краю площади, у магистрали, появилась процессия, напоминавшая кордебалет. – А вот и «солист», – подумала Маша, увидев скромно одетого человека среднего роста. В нем все было скромным и средним. Ординарность, доведенная до предела, бросалась в глаза резче всякой экстравагантности и была призвана оттенять «знак ответственности», сияющий на груди «солиста». Этот символ когда-то вручали, как поощрение за успехи в администраторской деятельности. Традиция портить строгий костюм всевозможными знаками почему-то особо живучей была в управленческой сфере. На лице значкиста сияла самая доброжелательная из улыбок, какую только можно разучить перед зеркалом. Случайные прохожие, вытесненные на другую сторону площади, тянули шеи: не каждый день удается видеть фигуру облеченную высокой ответственностью. «Кордебалет» запрудил площадь. На лицах участвующих застыл оптимизм пополам с деловитостью. Процессия уже обтекала пальму, когда Маша потеряла рыжего из вида. Однако вокруг «солиста» пространство оставалось свободным, и она продолжала видеть щенка. Зверек облизывал лапки похожим на фиолетовую ленточку языком. При этом он так изогнулся, что стал похож на известный скульптурный шедевр: «Туалет маленького куна». «Солист», вытянув губы, сидел перед ним на корточках. Закончив туалет, щенок стрельнул глазками вверх. Его завораживал сверкающий «жук». Кун встал на задние лапки и, забавно сложив на груди передние, потянулся мордочкой к «знаку ответственности». «Солист», смеясь, раскачивался из стороны в сторону, и кун раскачивался вместе с ним, поворачивая нос за блестящим предметом. Все смеялись. В том числе те, кто даже не мог видеть куна. «Солист» отодвинулся, и любопытный щенок на задних лапках потопал за ним. Смех набирал силу. «Солисту» неудобно было смеяться сидя на корточках. Он встал. А кун разочарованно опустился на передние лапки и сделал изящный прыжок. Тогда человек нагнулся и поманил его пальцем. Кун приблизился, весело семеня ножками, задрав хвостик, лизнул палец и вопросительно посмотрел на «солиста». А тот поманил опять. – Изволь, – наверно подумал щенок и, приблизив рыльце, опять собирался лизнуть, когда палец свернулся крючком, а потом, распрямившись, хлестнул его по носу. От неожиданности зверек проглотил визг. Он сел и зажмурился, прикрыв лапками голову. Смех толпы перешел в рев. «Солист» вытирал слезы, а указательный палец правой руки еще изгибался возле мордочки куна… И вдруг лицо человека перекосилось – толпа онемела, как по команде. «Солист», будто знамя, поднял над собой окровавленный палец. Зверек прижался к асфальту: он и сам не ожидал, что решится укусить этот голый отросток человеческой лапы. Только теперь Маша заметила рыжего. Расталкивая «танцоров», он пробирался к дрожащему куну. «Солист» поднес палец к глазам, вынул платочек и со скорбным видом смотрел, как на белой материи проступало пятно. Вид крови будил в нем какие-то мрачные чувства. Наконец, он взмахнул тряпицей, повернулся на каблуках и, захватив щенка боком ступни, точно мячик швырнул его за обрамление магистрали, где с шелестом разрывали воздух невидимые транспортеры, затем, насупившись и заложив руки за спину, решительно двинулся прочь, уводя за собой толпу. Маше вскрикнула, увидав, как рыжий метнулся за обрамление. Невидимая сила выбросила живого куна обратно на площадь. Взвыла сирена. Маша хотела вскочить. Ноги не слушались. Она рухнула в кресло, будто провалилась в яму. Когда, наконец, придя в себя, она выбралась из аквариума, быстролет скорой помощи уже скрылся за Городом Башен. Рыжего на площади не было. До такой степени «не было», точно Маша сама от начала и до конца его выдумала. Она не знала о нем ничего: ни имени, ни рода занятий, а главное – индекса. «Кордебалет» уже покидал площадь, и, не сознавая зачем, Маша бросилась его догонять и скоро врезалась в строй «танцоров». Ее колотила дрожь. Она стонала, отчаянно пробираясь вперед. Сначала ее пропускали. Но с каждым шагом двигаться становилось труднее. Она уже не шла, а едва протискивалась. И, наконец, оказалась перед стеной, которую не смогла пробить. – Куда вы, девушка? – спросил симпатичный мужчина. – Пустите! – крикнула Маша. – Туда нельзя! С ней были обходительны. Она сама наскакивала на этих симпатичных парней, толкала, дергала их за одежды, кричала, молила: «Пустите!». И вдруг узнала «солиста». Его отделяли от Маши спины парней, идущих сомкнутым рядом. Ей показалось, что кроме «знака ответственности» имел он еще одно украшение. Не на груди – на лице. Не знак, но что-то подобное знаку. Ей стало жутко. – Убийца! – крикнула Маша, пытаясь прорваться. – Тише. Зачем вы кричите? – шептали красавцы. Разве не видите, кто перед вами? А «солист» в это время ласково ей улыбался, кивал и светился отеческой милостью. Она подумала вдруг: «Что со мной?! Я как-будто ослепла! Ведь это – не люди, а только похожие на людей больные машины!» Процессия уходила, а Маша повернула назад. – Боже мой! – стонала она. – Когда это кончится? Когда, наконец, автоматы уже отболеют нашими старыми хворями? Приблизившись к пальме, она обхватила ладонями теплый и мягкий ствол, а когда опустила глаза, то увидела, что к ногам ее прижимается маленький кун – дрожащий и всхлипывающий. 2 Разговаривая с пилотом транспортника, только что доставившим Конина, Строгов хмуро поглядывал на нового координатора. Когда Конин прбовал вступить в разговор, начальник галактической станции отворачивался, и кожа на его голом черепе багровела, так что скоро Иван догадался, что с ним не желают здесь разговаривать. Потом он шел за Строговым пустынными коридорами, а рядом, будто на цыпочках, кралось эхо шагов. – Здесь. – Сергей Анатольевич толкнул дверь, сделал вялый пригласительный жест… И удалился. – Будем устраиваться, – сказал себе Конин. Каюта была необжитая, состояла из двух отсеков – рабочего и жилого. Задача координатора – поиск точек соприкосновения разных исследовательских направлений. Всю информацию он получает в готовом виде через станционный коллектор, установленный прямо в его кабинете. Конин разглядывал мебель, касался ладонью зеркальной поверхности информатора, чувствуя, что с каждой минутой труднее становится ждать. Чтобы успокоиться он приблизился к иллюминатору, заложил руки за спину и попробовал представить себе эту станцию, похожую со стороны на сверкающую елочную игрушку в безветренную ночь. Небо рассечено пополам. В одной половине – звездная россыпь Галактики, в другой – черная бездна, разбавленная еле заметными проблесками невероятно далеких туманностей. Неприязнь начальника станции нельзя было объяснить только тем, что Конин назначен вместо исчезнувшего координатора. Но Ивана тревожило и волновало другое. И чтобы как-нибудь успокоиться, он над собою посмеивался: «Ну что ты трясешься? Погляди на себя. Ты так огромен, что даже руку тебе подают с опаской, точно кладут под пресс. Ты кажешься людям здоровяком. Но это обман. Ты не совсем здоров. Ты болен настолько серьезно, что ни один эскулап на свете уже не поможет тебе!» То, что в последнее время происходило с Иваном, действительно было похоже на нездоровье. После несчастного случая на магистрали, точнее с момента, когда он вступил на путь возвращения к жизни, странная хворь все чаще давала о себе знать. «Болезнь прикосновения», как он ее про себя называл, не столько мучила, сколько пугала. Когда предстояло рукопожатие ему становилось не по себе. Чужая ладонь обжигала на расстоянии. Он напрягался, закрывал глаза, ожидая боль. При первом, самом легком касании, Ивану казалось, что кровь закипает в сосудах, и он обретает способность просачиваться внутрь ставшего близким ему человека. Прошитый мощным зарядом, он судорожно сжимался и каменел. Это длилось мгновение… И вот уже все позади: и боль, и ожидание боли. Приступ кончился. Ивану – уже хорошо. И тому, кто протянул ему руку, – хорошо с ним. Он спокоен, хотя внутри еще продолжается скрытый процесс, тревожат захватывющие дух предчувствия. Та давняя прогулка на шлюпке казалась невероятной, как сон. Он ведь и плавать почти не умел. Но мысль, что по вине его может погибнуть девушка, сотворила чудо и спасла их обоих. Как нелепо закончилась эта прогулка! Он помнил, какие-то лица – множество одинаковых лиц. Помнил, как сердце похолодело от жалости к куну. Помнил звенящее полотно магистрали… А дальше – провал и туман забытья вперемежку с адом реанимации. Только полгода спустя, Конин вспомнил о незнакомке, с которой так странно расстался. Он захотел поскорее встать на ноги, чтобы начать ее поиски. Надежда вернула Ивана к жизни. Позже, чтобы расстаться с надеждой, понадобилось все его мужество. За последние триста лет человек стал как-будто счастливее. После ретемперации продолжительность жизни в среднем утроилась. Но люди по-прежнему не могли избежать утрат и разочарований. Выйдя из клиники, Конин не раз возвращался в город у моря. Бродил по солнечной гальке на берегу, по улочкам старого центра. Он искал ее, хотя понимал, что искать человека, не зная индекса, – это безумие. Миновало три года. Пройдя, наконец, медкомиссии, особо придирчивые к человеку, которого чуть ли не по кусочкам пришлось собирать, Иван получил назначение на должность координатора галактической станции и был вызван на процедуру заочного представления будущих коллег. Кроме Конина в темном зале был инспектор по кадрам. Первым на экране появился начальник Галактической станции Строгов – высокий, худой, совершенно лысый. Разговаривая, он страдальчески морщился, как человек, убежденный, что все на свете идет не так, как надо. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/vyacheslav-morochko/prikosnovenie/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 5.99 руб.