Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Меркурий – до востребования Катя Рубина Как понять, где твоя настоящая жизнь: в круговороте фальшивых улыбок московской богемы, в ускользающем мире воспоминаний об утраченном счастье или в недописанной книге? Кто же более реален – говорящая черная дворняга или экзальтированная посетительница Арт-Манежа?.. Катя Рубина Меркурий – до востребования Глава 1 Астрологически Меркурий выражает готовность и стремление к контактам и пониманию Пупель сидела на диване и грустила. Бывает такое – вроде и ничего, а грустно как-то. Иногда бывает. Вроде бы все в порядке, и можно сидеть и радоваться, или идти и радоваться, а не радуешься. Мысли были какие-то пространные, вроде «а неплохо было бы, – или, – а если бы?». Но лень было эти мысли развивать и углублять, и скучно в общем как-то. На диване ей сидеть было неудобно, и если посмотреть на нее, к примеру, из космоса, хотя из космоса, пожалуй, не увидишь, а с расстояния ну, скажем, пятидесяти сантиметров, то точно видно было бы, что сидеть неудобно. Диван слишком мягкий, продавливался под ее небольшой, но все-таки тяжестью, спина ее горбилась, шея уходила в плечи, коленки подтягивались к животу, поза напряженная. В напряженной позе думается хорошо, но ей не думалось. Незаконченные эскизы валялись по всей комнате: там кусок стены с аркой, тут фрагмент барной стойки, уголок для отдыха с диваном и журнальным столиком. Тысячи людей за счастье, может быть, посчитали бы получить работу дизайнера по интерьерам. Для многих это вообще, так сказать, предел мечтаний. Пупель свою работу не любила. Она была, мягко выражаясь, странной дамой с прихвостью и присвестью в голове. Пупель была из той породы людей, которые обитают в своем мире. Прокладывая сложные тропы, залезая на скалистые пики, падая в пропасти и из них выкарабкиваясь, они устремляются к чуть виднеющемуся брезжущему свету, находя в этих экзерсисах особую прелесть и даже считая их той самой настоящей жизнью. Как правило, в жизненной реалии такие люди витают в облаках, не вникая в детали. Их нисколько не волнует то, что обычно волнует простых смертных. Конечно, им требуется пища, крыша над головой, бытовые удобства, но это все – постольку-поскольку. Внезапно в голову Пупель пришла свежая мысль: – Чего сидеть, когда и полежать можно… Пупель включила телевизор и, свернувшись калачиком, уставилась на экран. – Контрасты бывают разные, – ровным, убаюкивающим голосом говорил дядечка в телевизоре, – и это как раз является одной из характерных особенностей Меркурия. Днем тепло, так примерно плюс триста шестьдесят четыре градуса по Цельсию, а ночью прохладно – около минус ста. «И все равно люди живут, терпят. А у нас чуть похолодает, все дома сидят, нос на улицу не кажут», – думала Пупель. Убаюкивающий дядечка начал объяснять что-то про ядро Меркурия, показывая схему в разрезе. Пупель закрыла глаза. Сначала просто стало никак и даже не темно, а так серенько и внутри что-то затюкало – пунс-трунс. – Возникает вопрос, откуда берется лед? – доносился далекий голос из телевизора. «Да, откуда лед?» – подумала Пупель уже во сне. Много деревьев, освещенных вечерним солнцем, какая-то особенная перламутровость. Пупель шла по ковру, приговаривая: – Я иду по ковру, ты идешь пока врешь, мы идем пока врем, они идут пока врут. Сидя на террасе, за столом, покрытым синей клетчатой клеенкой, она ложечкой переложила варенье из хрустальной вазочки себе в розетку. «Как эта вазочка похожа на сосуд из Рублевской Троицы. Если бы не эти зазубринки – просто один в один. Вообще-то на современном уровне нельзя воспринимать эту актуальность в виде непререкаемой банальной удовлетворительной тенденциозности». – Мы не можем интегрировать мир парадоксальных иллюзий, – возразила Пупель невидимому оппоненту. И вспомнила фразу, которую она очень любила в детстве: «С точки зрения материальных тенденций это все амбивалентно». Пупель бежала по коридору. Нет, не туда, не туда, Господи, боже, куда? «Опять страшно, – подумала Пупель. – Ужас-то какой, куда спрятаться?» Она дернула первую, ближнюю к ней дверь. Дверь оказалась заперта. Пупель побежала дальше. Ноги ее утопали в мокрой бурой траве, с неба капал мелкий гадостный дождик. Она увидела вдалеке силуэт дерева с тонкими ветками и пустыми птичьими гнездами. Поздняя осень, грачи улетели. Мир замерзает в холодной постели, тучи нависли над полем и садом, солнце куда-то ушло, между прочим. Вот и полоска несжатая рядом. Пусто, тоскливо и труд не закончен. Где же крестьянин, неужто он умер? Надо набрать ему – выключен нумер. Он недоступен, включается зуммер. Слышится голос холодной машины, а вдалеке мерзкий крик петушиный: – Ваш абонент тут не числится боле. Тучи нависли над садом и полем. – Господи, опять, за что мне это? – застонала Пупель. «Да брось ты, глупости это все», – произнес невидимый собеседник. – Вам, может, и глупости, а у меня это постоянно, – начала ныть Пупель. «Расслабься и пройдет». – Вам легко говорить, а я только закрою глаза – все по кругу, по кругу и нет выхода. «Выход всегда есть». – Я знаю, только трудно его найти, ищу который год, днем уже потихоньку, а во сне… «Во сне тоже потихоньку, отойди и все». – Не получается, я же не сама сюда прихожу, меня волочет что-то, а потом страх, и я уже себе не принадлежу. «Ты сама себе хозяйка, сама все можешь». – В этом-то вся беда. На самом деле я ничего не могу. «На самом деле ничего этого нет, и ты просто спишь». – Я умом понимаю, а на сердце тяжесть и страх и плакать хочется. «Заплачь, может, легче будет». – Не получается, что-то внутри держит и не дает слезам вылиться. Как вы думаете, что-то можно с этим сделать? «Можно». – ? «Все вам, девушкам чувствительным, надо разжевать и в рот положить. Настройся на хорошую волну, убери это дерево, полоску эту отшвырни, думай об этом, как о куске стихотворения, и все, не надо примерять на себя, ты же не сельский житель даже. Что ты прилепилась к этому крестьянину?» – Сама не знаю, сама думаю, а вот прилепился и все, держит крепко. «Когда он к тебе приходит?» – Я… – замялась Пупель. – Одну минуточку, дайте подумать. «Нет, говори сразу, не думая». – Этот крестьянин всегда возникает, когда мне плохо, это началось еще тогда, давным-давно, той ужасной осенью. Скажите вот, гололед на Меркурии? Там ядро? «Да подожди ты с гололедом, почему если Меркурий, то сразу гололед, ядро – что, других тем, что ли, нет, обязательно надо об этом, мы только о чувствах заговорили, а ты мне сразу – лед, ядро, очень физиологично, даже не ожидал от тебя». – Я вовсе не к тому, мне интересно, началось ведь все с ядра? «Началось все со слова, а потом уже ядро, это каждый младенец знает». – Слово – это хорошо, доброе слово и кошке приятно. «Опять привязываешься к словам». – Давайте о вас поговорим, – предложила Пупель, – а то, действительно, все обо мне да обо мне. – Она немного замялась, а потом произнесла очень заинтересованно: – Как вы себя чувствуете? Ответа не последовало. – Простите, пожалуйста, вы еще тут? Тишина. Пупель поняла, что собеседник пропал, ушел, так сказать, по-английски. Почему-то Пупель это очень обидело. Она огляделась вокруг. Никого. Внезапно Пупель осветил яркий луч. Она почувствовала тепло на лице и зажмурилась. Открыв глаза, Пупель увидела свою комнату. Солнце покрыло «жаркой охрою ее постель и край стены», «книжная полка» была в тени. «Однако, – подумала Пупель, – да-а-а-а, который же теперь может быть час, к примеру?» В телевизоре крутили рекламу шампуня. Пупель выключила телевизор и начала глазами искать будильник. Он тикал где-то в районе буфета. Циферблата видно не было. Несчастный будильник был завален бумагами и журналами. «Тяжело, наверное, быть будильником в доме неряхи, – подумала Пупель. – Жизнь ему кажется беспросветной, тикаешь, тикаешь, а толку чуть. Хотя это не только у будильников бывает. Тикает, значит, время существует, просто нет конкретики. А логика? Ну-ка, ну-ка». Пупель очень любила рассуждать и все себе как бы разжевывать. – Солнце – значит не ночь, но и не утро, утром оно на другой стороне, следовательно – вечер и не поздний вечер, а такой тихий солнечный вечерок, часиков пять– шесть, не больше восьми. Как я провалилась, надо же. Надо набрать Магде. Магда была лучшей подругой, звонки ей и от нее сложились в своеобразный ритуал. Раньше Магда работала, и звонить ей можно было только вечером. С тех пор как Магда уволилась, звонить ей можно было когда угодно, просто, когда вздумается. Никто не брал трубку. В последний момент, когда Пупель уже собиралась нажать на кнопку отбоя, Магда подошла. – Алё, – прохрипела она. – Ты что, спишь? – Задремала что-то, – высвистнула Магда. – Валялась на диване, потом кувырк, кошмар какой-то. Пока стояла, все тело ломило, ноги, руки отваливались, голова – чума какая-то, в горле что-то стрекотало, вроде насморк начинался, столько планов и все псу под хвост. Который сейчас час? – Понятия не имею, сама только проснулась. – Ты с ночи проснулась или как? – Да нет, вроде не с ночи, вроде я сегодня уже вставала и, кажется, кофе пила, – произнесла Пупель неуверенно. – Погоди минуточку, морду сполосну, – голос Магды был уже менее хриплый. Пупель слышала, как на другом конце города Магда спустила воду в унитазе, потом включила кран в ванной, потом брякнула ложкой о кружку. – Нуг, каг тыг? – закуривая сигарету, проурчала Магда. – Куришь? – Ага, закурила, ну дурдом. – Подожди, я тоже. Прижав трубку к плечу, Пупель начала поиски сигарет. Под кроватью – нет, на буфете – пустая пачка, в туалете – тоже пустая, вроде новая была, где же она? «Где ты, Лека, увезли тебя далеко?» – Что ты говоришь? – послышался голос Магды из трубки. – Ничего, сейчас, сигареты ищу. – В сортире посмотри. – Там пустая. – В сумке. – Она в кармане плаща, вот сволочь, так, а зажигалка? Проверка пошла по тем же адресам и явкам. Зажигалка предательски спряталась под чайным блюдечком на кухонном столе. Пупель закурила. – А сейчас как ты себя ощущаешь? – спросила она. Магда тоже сделала затяжку. – Пока не пойму, вроде тело не болит, в ухе что-то стрельнуло, у, блин, и под ребром колет. Как ты думаешь, это сердце или невралгия? – Надо валидолом проверить. – Сейчас будем проверять, только чайку хлебну, тьфу, холодный какой, аж зубы заломило, ну я тебе скажу, этот новый, который Буккера не получил, это что-то. – Это ты о ком? – Налим Сусбарсов. – Ты и его купила? – Вчера купила всех номинантов и получивших, и тех, кто бы мог получить при стечении различных обстоятельств, и тех, кто никогда не получит. – Ну, ты даешь, сколько же ты купила? – Килограмм двадцать, нет, двадцать я бы сама дотащила до такси, а мне грузчик магазинный помогал, все в коробки напихали. – Всю ночь читала? – Надо держать ситуацию под контролем. – И что Сусбарсов? – Шестьсот восемьдесят страниц, на обложке написано – настоящий интеллектуальный роман, кабы не богатство и свобода русского языка. – И как? – Действительно так, вот богатство и свобода его напрочь подвели. Если бы не они, тогда просто чудо было бы. Там еще на обложке, ой я не могу, кабы не четко выраженное стремление автора вырваться из трех сосен. – Вырвался? – Я тебя умоляю, как же это можно узнать? – Ты же всю ночь читала. – «Всю ночь, – сказал Финдлей, – всю ночь». – Ну и? – Чувствую себя неважно, в плохой форме, прочту страницы три-четыре, напрочь забываю, о чем речь раньше шла. Я тебе точно говорю – кабы так прикольно было бы, три сосны, блин, и все, и если сюда добавить вполне тогда ощутимые признаки гуманистической традиции как таковой, то амбивалентность может расположиться в кофигуративной внешней тенденции. – Богатство и свобода, говоришь. А как он выглядит? – Понятия не имею, там нет его фото, но он точно нам не конкурент, это нечитабельно. А почему тебя интересует его внешность? – Мне сон приснился. – И ты молчишь? Надо было сразу все рассказать, опять начинается. – Ну, что ты на меня рычишь, я как раз собиралась. – Она как раз собиралась, я уже вся на нервах, а она только собиралась! – Да ладно, погодь жужжать, я почему тебя про этого Сусбарсова спрашиваю? Началось-то все как раз с такого же бреда – амбивалентность с конгруэнтностью и все в этом роде, дальше опять кошмары, а потом… – Это сейчас тебе приснилось? – настороженно спросила Магда. – Ну, да, только вот. – А как ты себя чувствуешь? Кошмары конкретные были? – Вот в этом-то все и дело, – залепетала Пупель, – никакой конкретики, но самое интересное, он мне понравился, несмотря ни на что. – Кто тебе понравился? – строго спросила Магда. В голосе ее появились настороженность и недовольство. – Если бы я могла это четко сформулировать! – А ты попробуй, может, я и пойму. – Я совершенно не к тому, ты-то как раз все очень четко понимаешь, кто-кто, а ты… Магда с удовольствием хмыкнула. – Видишь ли, во сне я встретила очень интересн… – Пупель замялась. – Я бы это назвала сущность. – Господи, боже мой, что же это такое, и теперь тебе кажется, что это Сусбарсов? – Совсем мне не кажется, просто ты заговорила о нем, и возникли некоторые ассоциации. Понимаешь, он говорил, что надо к этому как к поэзии относиться, и все. – Успокойся, это точно не он, у Сусбарсова в книге поэзия и не ночевала. – Да я понимаю, тот вообще был, как бы это лучше сказать, не нашей цивилизации. – Вот это уже интересная тема. Да, кстати, про вампиров уже не надо. – Почему? – Авгиев написал. – Ты и Авгиева прочла? – Его-то я прочитала вчера от корки до корки, тем более мы эту тему с тобой имели в виду, помнишь? – Ну да, хотя, по правде говоря, меня она настораживала, совсем не хочется ворошить старое. Мне вообще это тяжело было бы. – Эта тема теперь зарыта, Авгиев все из нее высосал. – Вот ты сама просишь скорее про сон рассказать и все время сбиваешь меня, я сосредоточиться не могу, прыгаю, как блоха на болоте, – залепетала Пупель. Магда хмыкнула. – Ну, знаешь что, милочка! Не надо так, я же о тебе беспокоюсь, за наше общее дело болею, можно подумать, для себя стараюсь, читаю весь этот бред. Поверь мне, есть много более увлекательных дел, чем читать современную литературу, я, может, Бунина бы почитала с удовольствием или еще кого, да мало ли кого можно почитать. Да хоть Толстого, хоть Лермонтова без этих современных загибасов. – Ладно, ладно, – заоправдывалась Пупель. – Я понимаю, я ничего, просто этот сон может тоже сыграть свою роль, ну ты понимаешь? – Давай без всех этих, соберись. Ой, Господи, кто-то на мобилу звонит, подожди, перезвоню. Магда отключилась. Пупель осталась одна. История Пупель Когда Пупель была малепусенькой, только что родившейся девочкой, ее еще не звали Пупель. Папа и мама назвали ее как-то по-другому, она пробыла «как-то по-другому» примерно дня два после своего рождения, пока не пришел папин брат, дядя Боря, и не посмотрел на нее. «Вылитая Пупель, – сказал дядя Боря, – губки бантиком, глазки навыкате, волосики рыженькие, вся как фарфоровая». И вот, с дяди Бориной, так сказать, легкой руки или легкого языка все это и поехало, и полетело. Все стали ее называть только Пупель, и даже в школе, и даже в институте. Хотя Пупель сопротивлялась и говорила, что это чисто домашнее, что ее зовут как-то по-другому, и какая она, к шуту, Пупель, с таким носом и глазками и всем, но никто по-другому ее не называл. Вообще-то Пупель сама не помнила, как точно ее зовут, она только два дня была как-то по-другому – трудно настаивать, если четко не знаешь, на чем именно. Мало-помалу Пупель смирилась, а что еще ей было делать? Разные бывают странности. Ко всяким странностям человек может привыкнуть. Привыкает, и ему уже кажется, что так должно быть. И если даже не должно, но существуют такие вещи, которые совершенно невозможно изменить никаким усилием человеческой воли, никакой работой, ничем, они существуют абсолютно независимо от человека и его сознания и подсознания. Даже в некотором смысле подсознание больше может влиять на них, хотя это очень сомнительно. Пупель это хорошо понимала. С возрастом, с тех пор как она выросла, окончила школу, институт, она больше стала понимать и мириться с тем, что она не понимает и никогда не поймет. Она практически примирилась с тем, что в мире нет логики. Раньше, когда Пупель была маленькая, она все время думала: ну как же так? А теперь она понимала, что это так и никаких «как же» не предусматривалось. В детстве Пупель произрастала в мягкой пушистой вате с блестками и мишурой. Всякие приятственные вещицы с самых малых лет окружали ее. Игрушки, сумочки, красивенькие перчаточки с бантиками, книжки, пряники, мармелад с шоколадом, бусики, пестренькие платьица, трусики с рюшечками, проигрыватель со сказками и всякими музыками, пирожки с капустой, солнечные зимние деньки с саночками на горке во дворе, теплые розовые вечера на даче с большими деревьями березами и елками, с большой – по пояс – травой с незабудками и ландышами, с фиолетовой сиренью у кухонного окна, с велосипедом «Дружок», с купаньями в маленьком прудике, с походами на земляничные поляны в ближайший лесочек, с доброй нянюшкой, готовившей вкуснющую кашу-размазню, с огромными бутербродами с докторской колбасой. Однажды папа подарил Пупель картонную коробочку. В этой коробочке в маленьких баночках, которые открывались с очень большим трудом, лежали гуашевые краски. Раньше Пупель никогда не видела краски в баночках. У нее были цветные карандаши. Такая большая плоская коробка, а в ней они от белого до черного: были там и голубые и оранжевые и ярко-розовые и ярко-ярко-зеленые. Пупель рисовала ими. У карандашей был один недостаток. Они быстро ломались или затупливались. Точить их Пупель не умела. Поэтому в рабочем состоянии всегда были черный, коричневый и всякие неинтересные цвета, а хорошие вечно были сломаны. А тут коробочка и кисточка. Сколько потом у нее было этих гуашевых коробочек! Но эта, самая первая, запомнилась. Красок в ней было мало, но зато ощущение – передать трудно! Накрутишь на кисточку краску, плюхнешь ее на лист, и она еще мокрая блестит, маслянится и вся звенит. Когда краска высыхала, она уже не казалась такой заманчивой. Она как-то тускнела, светлела. Поэтому надо было рисовать очень ярко, чтобы при высыхании краски не умирали. Для Пупель рисование красками было счастьем и совершенно другим, особенным занятием. Так она провела много лет – прекрасных и безоблачных. Внезапно прозвенел последний звонок в школе. Было утро с соловьями под хвостом памятника Юрию Долгорукому и… – Для того чтобы поступить в художественный институт, необходим определенный набор знаний. Как ты будешь выглядеть перед приемной комиссией? Представляю себе, приходит девчонка с кипой чудовищных по яркости, беспомощных рисунков, – так говорил Пупель великий педагог-репетитор Платон Платоныч Севашко. – И вообще, пора проститься с детством, как тебя зовут по-настоящему? – По-моему, честно говоря, я не помню, – отвечала Пупель неуверенно. – Меня никто никогда по-другому не называл, я точно сказать не могу, надо у мамы спросить. – Добре, – кивнул Севашко. – Пупель так Пупель, это в принципе значения не играет. Рисовать надо научиться, и научиться очень быстро. Иначе о поступлении речи не может быть. Все это очень мило и трогательно, все эти твои испанки на спичечных ногах, эти лошадки или собачки, разобрать трудно, – всю эту чушь поросячью дома положи, наплюй и забудь. Будем рисовать мотоциклетный мотор. Мотор от моего мотоцикла, трофейного, из Потсдама привезенного, эх, чудесные были времена. И понеслось, поехало. После мотоцикла пошли черепа, потом икорше Гудона, далее натурщицы и натурщики, сидящие, стоящие на двух ногах и с упором на одну ногу, лежащие в ракурсах на матрасе. К Севашко Пупель ходила три раза в неделю. Мастерская была большая, учеников еще больше. Народец разный-преразный: девочки после школы, как сама Пупель, мальчики после училища, мужики после училища по прошествии двадцати лет, мужики, никогда не посещавшие училище, но умеющие прекрасно рисовать, дядьки, не умеющие рисовать, но уже занимающиеся художественной деятельностью. Платон Платоныч относился к своим ученикам одинаково, несмотря на возраст. Он принципиально был со всеми на ты, весьма дружелюбен, но с некоторой определенной ехидцей и подколами. Были у него и любимчики, причем это не зависело от того, умеет ли человек рисовать или нет, он выделял некоторых своих учеников и общался с ними по-особому. Пупель нежданно-негаданно попала в число любимчиков. – Ну что, Пупка, нарисовала подарок к двадцать пятому съезду большевиков? – спрашивал он, указывая на неудавшиеся куски рисунка. Или: – Пупа дала наш ответ Чемберлену, или: – Пупа, а пупка не видишь. Пупель никогда не обижалась на Платона. Обучение ей давалось с большим трудом. Рисунки получались замусоленные, черные, абсолютно неуклюжие, чувствовалось в них напряжение, неуверенность в себе. – Ничего, Пупа, не бзди, – говорил Платон. – На утюги пойдешь, будешь дизайнером по утюгам, на утюги много народу берут, поступишь, ты – девка видная. Пупель не хотела поступать на утюги. Она плохо себе представляла, как можно всю жизнь заниматься утюгами. Она и утюгов-то толком никогда не видала. Изредка в детстве наблюдала, как мама что-то гладит или нянюшка на даче. Сама в руки не брала и век бы этих утюгов не знала. Она старалась изо всех своих сил, корпела, пыхтела. Радости в этих занятиях было мало. Порой ее охватывало полное отчаяние и руки опускались, тогда Платон подходил к рисунку, садился на ее стул и говорил: «Смотри, мадемуазель Пупкина». Как Платон умел показывать, как он божественно рисовал! Мутный, неказистый глаз на портрете сразу оживал, начинал смотреть, нога у фигуры, бессмысленно болтающаяся, упруго и плотно вставала, чуть не пальцы на ней начинали шевелиться. Платон был хороший педагог. Он, как старый умудренный капитан, вел через рифы и штормы своих матросов к тихой гавани – поступлению в высшее художественное заведение. Он пресекал на корню всякие попытки учеников проявить самовольство и упрямство. Он был очень искусен и настойчив. Упрям, как старый баран, в хорошем смысле этого слова. После каждой постановки он развешивал работы своих учеников на стене в определенной последовательности – от самого лучшего до самого поганого, который, поганый, висел последним в последнем ряду. Платон всегда объяснял, почему он повесил тот или иной рисунок в тот или иной ряд. Это у него называлось методой. Как же все боялись этих развесок, прямо как маленькие, прямо как в детском саду. С особым трепетом входили ученики в мастерскую, делая вид, что не смотрят на стену, где висели работы, но каждый пялился украдкой, каждый трепетал. Самое позорное и страшное было оказаться в подвале, так называл Платон самый нижний ряд. Ряд неудачников – называла его Пупель. – Только бы не в подвал, только бы не это, – каждый раз как молитву твердила Пупель. Путь Пупели из подвала наверх был тернист и долог. – Это тебе не поросят красками красить, – обычно говорил Севашко. – Это тебе не рожи испанок мазать кистью, это тебе не ослам хвосты крутить. Тут у меня метода. Тут у меня порядок, линейный и тональный академический рисунок. Рано или поздно все ученики великого Севашко начинали делать академический линейный и тональный рисунок, как этого требовали жесткие академические правила. Никогда у Севашко не бывало промахов: он мог научить академическому линейному и тональному рисунку любого, зайца мог, медведя бы запросто, даже таракана мог бы, если бы родители этих тварей желали, чтобы их чада поступили в высшее художественное заведение. Он мог научить академическому рисунку слепого. Просто времени чуть больше бы ушло, а так запросто. Вот поэтому он был великий, самый известный и самый лучший. Он сам работал в этом высшем художественном заведении и даже заведовал кафедрой академического линейного и тонального рисунка. Но там, в этом заведении, люди не дремали. Эти люди, другие преподаватели линейного и тонального академического рисунка, черной-пречерной завистью завидовали Севашко, его умению обучать в огромных количествах огромные количества. Они – другие преподаватели линейного и тонального рисунка – просто пережить не могли успехи великого Севашко и всюду ему гадили, плевали в душу и даже письма куда-то писали, что он-де немерено учеников держит и немерено гребет денег и что такой человек, как Севашко, не может достойно представлять кафедру известного и уважаемого высшего художественного заведения. После таких писем великий Севашко был вызван на ковровую дорожку в кабинет ректора высшего художественного заведения. И ректор художественного высшего заведения завел с великим Севашко такой неприятный-пренеприятный разговор. Он так сказал, во всяком случае, Платон это так рассказывал Пупели, он сказал: «Платон Платонович, совесть имей, что ты творишь, ты что, с дуба рухнул, столько учеников?» На что ему Платон начал возражать, что, дескать, ну и что, дескать, я каждого научил и всякий у меня соответствует и всякий, хоть ночью разбуди, хоть с луны сорви и посади, нарисует линейный и тональный академический рисунок. А ректор Платону как раз это в вину ставил и так ему возражал, что если всякого тот может научить, то пусть сам дипломы им и выдает, и нечего всякому поступать в высшее художественное заведение. И подвел вот к чему, очень так плотно подвел Севашко к вердикту, к тому, что Севашко виновен и очень сильно виновен. И что Севашко должен покаяться и отдаться во власть его, ректора, и тот уж сам продумает, как наказать и что с ним делать. И придумал, иезуит, все-таки он был тоже не промах, он был зубастый хищный крокодил, он был ректор, на минуточку, высшего художественного заведения. Он сделал великому Севашко предложение, от которого тот не мог отказаться. Там было два варианта, во всяком случае, Севашко так это рассказывал Пупели. Первый вариант – это если Севашко будет продолжать с таким количеством учеников, то он лишается завкафедрства и вообще может идти на все четыре стороны; а второй вариант другой. И Севашко вынужден был пойти на второй вариант. Потому что не бросать же дело своей жизни из-за какого-то зубастого хищного крокодила. Он решил, что учеников много и крокодилу тоже хватит. Он был старый, очень мудрый и хороший педагог и, кстати, крокодила тоже учил линейному и тональному академическому рисунку, когда тот еще был молоденьким крокодильчиком. Так все и осталось по-старому. Севашко тренировал учеников. Больше к нему никто не приставал и писем проклятых не писал, не мешал проводить обучение линейному и тональному академическому рисунку. Пупель тоже продвигалась по ступенькам наверх. Сначала был второй ряд снизу. Дальше – выше, выше, выше. И вот, наконец, долгожданный первый ряд, партер, лучшие места – третье, второе и… Часто так бывает в жизни. Пупель тогда об этом еще ничего не знала. Когда результат достигнут, но именно если он, этот результат, достигнут путем неимоверных усилий, перешагивания через свое я, если оно, конечно, имеется, так вот, если приходишь к результату весь изнеможденный и усталый, то, в результате этого результата, наступает не радость, а безразличие, апатия и опустошенность. В один прекрасный день Пупель прибыла в мастерскую Севашко и увидела свой рисунок на первом месте. Он гордо висел, всем своим видом демонстрируя мастерство Пупель, ее прилежание в линейном и тональном академическом рисунке. Севашко сиял, как майский день. Он объяснил всем, почему именно рисунок Пупели находится на самом почетном месте. – Пупа продемонстрировала нам, как надо в точности и методичности выполнить именно эту постановку. Ученики смотрели, кивали. Пупель спокойно стояла среди них и никакой радости не ощущала. – Теперь, Пупка, можешь рассчитывать не только на утюги, конечно, на академическую мунуминтальную бежево-гризальную живопись тебя не возьмут, но на все остальное можешь смело рассчитывать, можешь спать поспокойнее, – говорил Севашко умиротворенным, довольным голосом. На бежево-гризальную Пупель никогда и не рассчитывала, честно говоря, ей абсолютно не нравился этот факультет. Но самое страшное было не в этом. Самое страшное заключалось в том, что это ей, как это не было грустно, да, ей абсолютно перестал нравиться линейный и тональный академический рисунок. Вот в чем был кошмар и ужас. Она уважала Севашко. Она его, можно сказать, по-своему любила, она понимала, что метода Севашко всесильна, вечна, безупречна, дает результаты, о которых даже нельзя мечтать, применяя какую-нибудь другую методу. Но был в этой чудодейственной методе один недостаток, при всем ее совершенстве, недостаток был. Мы все учились понемногу в тревогах шумной суеты. Нам дней минувших анекдоты живили юности мечты. Пылай камин, и дум былое вдруг в темноте воскреснет вновь. И это время золотое, и жизнь, где слезы и любовь. Глава 2 Меркурий символически – проводник через тьму к Свету. Пупель сидела на диване. Солнце уже зашло, наступили плюшево-голубые сумерки. На небе были наклеены небрежно – оборванные фиолетовые облака. Во дворе лаяла собака, ее лай раздавался раскатистым рокотом. Было ощущение, что собака лает в рупор или в микрофон. Сам лай был довольно ритмичен. Пупель начала прислушиваться. Сначала ей показалось, что собака лает так: – Кук кав-кезевр гавки-гавкаррр-авсокавщая-савсивня. Прислушавшись, Пупель поняла, что собака лаяла совсем другое. Та вылаивала конкретную фразу: – Куда лезешь, гадкий трактор, настоящая свинья! Пупель с любопытством высунулась в окно и увидела огромный экскаватор, застрявший в воротах, и рядом черную дворнягу. Экскаваторщик и дворняга ругались на чем свет стоит. Экскаваторщик высунулся из кабины и орал на собаку: – Ты что, мразь, сдохнуть захотела, щас колесом задавлю, идиотка, отвали, тут и так узко, уебывай отсюдова! Собака вылаивала: – Тупой урод, сдай назад, припадочный! Экскаваторщик, видимо, прислушавшись к совету собаки, начал давать назад и благополучно вырулил. Собака, выдохнув, протявкала: – Слава богу, дошло до придурка, как такие за руль садятся, представления не имею! После этой тирады она замолчала, улеглась у ворот, прибрав хвост. Экскаваторщик уехал, на прощание выкрикнув собаке: – Когда-нибудь тебя переедут, мордожопа злющая! Собака посмотрела на него с унынием и жалостью и ничего не сказала. Казалось, он ее больше не интересовал. Пупель еще раз взглянула на всю эту картину, глотнула вонючего дыма, оставшегося от экскаватора, и отошла от окна в изумлении. – Она пролаяла: «Слава богу, дошло до придурка», – вслух заговорила Пупель. – А кто мне говорил, что животные от людей отличаются тем, что не могут богу молиться? «Так кто же тебе эту чушь говорил?» – раздался голос из ниоткуда. Пупель замолчала и начала думать про себя. Думала она примерно так: «Вроде с утра все у меня было нормально, голова не болела, температуры не было, я ничего такого не ела и не пила…» «А при чем тут еда и питье?» – опять раздался голос. Теперь Пупель показалось, что кто-то находится сзади. Она резко обернулась. Никого. Пупель снова начала думать. Мысли ее проскальзывали отрывками: «Что это? Что это значит? Почему? Откуда? И мысли читает, ну надо же. С чего бы это могло?» «Да ладно тебе себя мучить», – голос звучал явно. – А как себя не мучить, если я не понимаю? Сейчас мне кажется, мы с вами уже разговаривали в моем сне, это так? «Может быть», – ответил голос уклончиво. – Вы тогда внезапно пропали, и мне стало обидно, все на полдороге оборвалось. «Но страх прошел, не так ли?» – Да, – неуверенно проговорила Пупель. «Тогда почему ты так мнешься?» – Теперь вместо крестьянина вы ко мне подключились? «Типа того». – Интересно! Вы можете когда угодно ко мне подключаться, без моего желания, это называется раздвоение личности или как? «Этого еще не хватало. Я личность цельная». – Это я уже начала понимать, но дело в том, что у меня возникают вопросы по поводу цельности моей личности. «Об этом я ничего пока сказать не могу, мы слишком мало знакомы, чтобы делать такие скоропалительные выводы». – В прошлую нашу беседу вы не сказали, как вас зовут. «Не сказал». – Почему? «Я не был уверен». – В чем? «Что это точно вы». – А теперь, значит, вы уверены, что это я, и решили продолжить разговор, а обо мне вы, конечно, и не думали. Так вот что я вам скажу. Вы можете сколько угодно рассуждать о том, я это или не я, но меня прошу не беспокоить и в мое жизненное пространство не влезать. До свидания. – Выдохнув эту длинную тираду, Пупель надула губы и села на диван. «Ни о чем сейчас не буду думать, – решила она. – Просто буду тупо смотреть в потолок, этому назло». Она принялась окидывать взглядом комнату, пытаясь уловить хоть какое-нибудь движение или дуновение, а может, скольжение легкой тени или еще чего-нибудь. Ничего неестественного не происходило. Внезапно раздался телефонный звонок. Пупель вздрогнула. Судорожно схватила трубку в надежде, что перезванивает Магда. Это был Марк. – Пупа, у тебя как в конторе: звоню час – занято, занято, – Марк всегда начинал именно этой фразой. Пупель успокоилась, расслабилась и отвечала уже как по всегдашнему маслу: – Ничего подобного, с Магдой пять минут поболтала, больше никто не звонил, я вообще спала, так что это все бред и лепет. – Я несколько раз набирал, – упирался Марк. – Значит, не сильно-то ты дозванивался. Пупель заранее знала весь сценарий, ей стало скучно. С Марком она общалась без особой радости, но отвращения он у нее не вызывал. Он вошел в ее жизнь в то время, когда ей было ни до чего, и остался по инерции. Иногда Пупель хотелось сказать ему: «До свидания, зачем это все?» И она даже это говорила время от времени, но потом как-то все рассасывалось. Характер у Марка был такой, он звонил как ни в чем не бывало, и все продолжалось. – Что собираешься делать? – спросил Марк. – Не знаю еще, думаю. – У меня приглашение на Арт-Манеж, сегодня открытие, пойдешь? – В котором часу? – В семь. – А сейчас сколько? – Шесть. – Надо же, мне казалось, что сейчас часов восемь-девять, темно уже. – Так ты пойдешь? – Если сейчас шесть, открытие в семь, то почему бы и нет? – Что-то не слышу энтузиазма? – А как я должна? С придыханием промурлыкать в трубку: «Милый Марк, как ты любезен, что соизволил пригласить меня на такое светское мероприятие, теперь я буду чувствовать себя твоей должницей на всю оставшуюся жизнь», так, что ли? – Нет, можно было сказать просто: «Конечно, я пойду, милый Марк!» Пупель тяжело вздохнула. Она уже представила себе весь ход беседы: с занудством Марка, с его неинтересными, давно известными шутками, с рассуждениями о том, как Пупель должна себя с ним вести и что должна отвечать на его глупые вопросы. – Чего вздыхаешь? – загудел Марк. – Разве трудно сказать: «Я с удовольствием пойду, я соскучилась и очень рада буду тебя видеть»? – Я же это и сказала, по-моему? – Нет, ты сказала, почему бы и нет, если сейчас шесть, а открытие в семь. – Так это одно и то же. – Это не одно и то же, и ты прекрасно понимаешь. Пупель замолчала. Про себя она начала думать: «А может, послать его к едрене фене? Сказать, что не пойду, пусть надуется, посижу дома, эскизы поделаю, ну его к шуту»? – Что молчишь? – Голос Марка зазвучал настороженно. – Да так. – А мне показалось, что ты расстроилась, я, по-моему, ничего обидного не сказал, и в мыслях у меня ничего такого не было. – Я же сказала, пойду, сколько можно это мусолить. – Ты это сказала таким голосом! – Мне кажется, что тебе охота препираться, чтобы я не успела собраться и чтобы мы не попали на открытие, и ты меня потом бы корил, и вообще, почему ты меня приглашаешь так поздно? – Я звонил, все время было занято. «Опять сказка про белого бычка, – подумала Пупель. – Нет, это просто невыносимо!» Потом она быстро прокрутила про себя вечер без похода на выставку: «Посижу с эскизами – неохота как! Потом придется что-то готовить… Нет, лучше схожу!» – Ладно, где встретимся?! – довольно бодро выпалила она. – Я могу зайти за тобой. – Давай лучше там, у Манежа. – Хорошо, я буду ждать тебя у входа пизпити семь. – Жди меня бизпити. – Ну уж нет! – В человеке не это самое главное. – Девушку всегда украшают ум и прозрачное платьице. Эту шутку Пупель слышала от него раз пятьсот, она уже пожалела, что позволила себе расслабиться и ответить на глупость Марка. «Никогда, никогда этого не надо делать, – подумала она. – Односложные предложения, которые ни в коем случае не предполагают длинных сентенций». – Значит, у входа, – сказала Пупель, повесила трубку и потащилась на кухню. «Чаю, что ли, выпить? – подумала она. – Нет, не успею, надо сполоснуться. Что же нацепить-то на себя? Надо было отказаться, посидеть с этими сраными эскизами. Да ладно! Развеюсь, посмотрю на людей, протуснусь, перекусить можно потом в кафешке. Есть хочется, значит, я здорова». Она разделась, включила воду и уже собралась залезть в ванну, как вдруг… «Конечно, несмотря на то что он чудовищный зануда пойти туда просто необходимо», – прозвучал голос незнакомца прямо у самого ее уха. – Да что же это такое?! – завопила Пупель, инстинктивно прикрываясь полотенцем. – Это опять вы? Как же вам не стыдно? Я голая в ванне, по-моему, мы уже простились? Вы не могли бы отсюда как-нибудь выйти, мне крайне неудобно стоять в обнаженном виде, сейчас уже вода начнет переливаться. «Что, слив не работает?» – поинтересовался наглый невидимка. – Слив работает, а знаете что, если вы так бесцеремонны и я вас все равно не вижу, мне, в общем-то, наплевать. – С этими словами она кинула полотенце на пол и залезла в ванну. Приятная истома охватила ее, вода была теплая и мягкая. Пупель вытянулась и расслабилась. Чувство умиротворения и покоя охватило ее. – Раз уж вы все равно здесь, то не затруднит ли вас принести мне с кухни сигаретку и пепельницу, люблю покурить в ванне, – попросила она, – или это нереально? «Сейчас, – произнес голос. – На кухне, говоришь?» – Должны быть там. Пупель лежала и прислушивалась. Ей становилось интересно. Страха она больше не испытывала, чувство острого любопытства охватило ее. – Ну что, нашли?! – крикнула она. «Иду, несу», – раздался голос из кухни. Пупель одним махом выскочила из ванны. В мгновение ока она впорхнула в кухню. Никого. Пупель в растерянности остановилась на пороге и, как сова, начала крутить головой во все стороны. Тишина. Стоять на кухне было холодно и мокро. Она стремглав побежала обратно, услышав, как в ванне включилась вода. На ящичке для белья стояла пепельница, а в ней дымилась зажженная сигарета. – Вы уже и прикурили мне, как это любезно, – выдохнула Пупель, залезая обратно в ванну. «И водички тебе горяченькой подбавил, ванна быстро остывает, – произнес голос. – Кстати, пепельница действительно была на кухне, а сигареты в комнате под диваном». – Как вы это делаете? Вы что, приняли какой-то эликсир и стали невидимкой? «Можно и так сказать». – А как еще можно сказать? «Сказать можно все, что угодно». – Вы все время иносказаниями говорите, это так нелепо. «Что же в этом нелепого?» – Нелепо то, что я голая в ванне перед вами лежу, или сплю, или еще что, и на любой вопрос «почему?» вы отвечаете мне всякими прибаутками. «Я отвечаю по возможности». – Как я уже успела заметить, возможности у вас весьма и весьма… Скажите, зачем вам это нужно и почему именно я? «На какой вопрос ты хочешь получить ответ?» – Когда я с Марком разговаривала, вы подслушивали? «Да». – А когда с Магдой? «Слушай, ты знаешь, который сейчас час? Валяешься в ванне, куришь, а нам пора на открытие трогать. Ты же сама говорила: без пяти семь, времени у тебя только быстро одеться и выметаться». – Что значит нам? Марк приглашал только меня! – начала возмущаться Пупель. – Это ни в какие ворота не лезет, мы с вами почти незнакомы! «Опять ты за свое. Незнакомы? Да мы практически близкие друзья! Разве можно просить незнакомого человека принести сигаретку в ванную, как ты считаешь, Пупель?» – Вот опять несправедливо получается. Вы знаете, как меня зовут, а я понятия не имею, кто вы… «С первого взгляда ты мне не показалась такой ужасной занудой. Хочешь знать мое имя, так и говори». – Так и говорю, – неуверенно пробормотала Пупель. «Меня зовут Устюг. Давай, вылезай по-быстрому». Пупель вылезла из ванны, наспех вытерлась мокрым полотенцем и побежала одеваться. – Черные брюки и серую кофту, – по привычке начала рассуждать она вслух. «Ее же моль съела», – раздался голос. – Ну да, эта мерзота весь мой гардероб покоцала, – механически ответила Пупель. Потом она спохватилась и уже хотела задать вопрос невидимому Устюгу, но он не дал ей ничего сказать, сделав дельное предложение: «Терракотовую, кстати, она не такая мятая». – Да, да. Пупель в мгновенье была одета. «Вот это мне нравится, – сказал Устюг. – Быстрота сборов меня всегда радует. Надо уметь моментально одеваться». – И раздеваться? – съехидничала Пупель. «Напротив, раздеваться нужно не торопясь, аккуратно складывая одежду». – Ты прямо как моя мама, – сказала Пупель. «Ну, наконец-то!!!» – воскликнул Устюг. – Что такое? «Теперь мы уже на ты, не прошло и нескольких часов, как это трогательно». – Это у меня случайно вырвалось, – начала оправдываться Пупель. «Мне очень нравится такое обращение, пошли быстрее, опаздываем, это недопустимо». Пупель выскочила на улицу. Собаки у ворот не было, народу тоже. Она быстро пробежала по своему переулку и оказалась на Большой Никитской. Тут она посмотрела на часы. «Успеваем», – прошептал Устюг. – Ты здесь? «Тут я, рядышком». – Погоди минутку, как же это все будет выглядеть? Что я скажу Марку? «Выглядеть это никак не будет. Марку можешь ничего не говорить. Я еще не знаю, надо ли ему вообще что-либо говорить. Посмотрю там по обстановке. Разные бывают люди. Может, он совсем не пригоден для общения». – Да, ты прав, для общения он сложноват. Марк – скульптор. «Это как раз ни о чем не говорит». – Ошибаешься. Много ты видел скульпторов, интересных в общении? – затараторила Пупель. Ответа не последовало. – Что молчишь? «Я думаю, вспоминаю». – Ну и как? «Не могу вспомнить ни одного общения со скульптором». – Меня интересует практическая сторона. «Практической стороны в этом деле не будет. Тут другое намечается». – Я не об этом. Я буду странно выглядеть на людях, разговаривая сама с собой. «Этого не будет. Все чики-пуки. Вот ты идешь по улице, разговариваешь со мной, и никто внимания не обращает. Никто этого не слышит». – Как в сказке о Старике Хоттабыче. Никто твоей подсказки не услышит. Слушай, Устюг, а ты случайно не джинн? «Случайно нет. Кстати, про Хоттабыча я только что узнал от тебя». – Да погоди ты про Хоттабыча, на улице никто внимания не обращает и это нормально. Я сама часто на улице вижу людей, которые разговаривают сами с собой, и никакого внимания не обращаю, вернее, я обращаю, но виду не показываю. «Расслабься». Пупель увидела длинную сутуловатую фигуру Марка издалека. Он стоял у входа в Манеж, курил и смотрел по сторонам. Пупель натянула улыбку на лицо и направилась к нему. – Вот видишь, я вовремя, – бодреньким фальшивым голосом пропела она. – Иногда с тобой случаются удивительные вещи. – Да уж… – Пупель хотела что-то такое съязвить, но, не успев придумать что, услышала голос Устюга: «Не надо, все равно не поймет, только настроение испортишь». Пупель посмотрела на Марка, чтобы проверить его реакцию. Марк явно ничего не слышал. «Попробую по-другому», – подумала Пупель. – Почему ты думаешь, я должна испортить себе настроение?! – сказала она громко вслух. – Ты сегодня какая-то задумчивая, – сказал Марк. – Даже меня не чмокнула. «Я же говорил – все будет тип-топ», – захихикал Устюг. – Нет, я так не могу, – заговорила Пупель. – У меня с координацией плохо, я не могу одновременно с вами двумя разговаривать. – Ты меня слышишь? – забубнил Марк. «Не парься», – прошелестел Устюг. Пупель, совершенно растерявшись, произнесла: – Хорошо. – Хорошо, так пойдем, – сказал Марк. «Можешь, если хочешь», – бодренько произнес Устюг. – Да, но меня это очень напрягает, ты мог бы спокойно, без комментариев посмотреть выставку и дать это сделать мне. «Конечно, конечно», – успокаивающе, как доктор, заверил ее Устюг. Пупель и Марк вошли в Манеж. Народу было как селедок в банке, или даже больше, трудно найти такую банку. Хотя сочетание «селедка в банке» подразумевает под собой некую однородность массы. В Манеже никакой однородности не было. Толпа пестро одетых; и просто одетых; и странно одетых; и в одежде гениев растекалась по всем направлениям, хаотично, беспринципно, полихромно. Увидев все это количество и даже еще не успев взглянуть на картины, Пупель подумала: «Зачем? Надо было бы… И что теперь? Господи, прости!» Потом она стала рассуждать про себя так: «Ничего, посмотрю на картины. Я же, собственно говоря, сюда именно за этим пришла, а не на удодов смешных смотреть. Я же не в зоопарк притащилась, а чисто поднять настроение, приобщиться к прекрасному и вечному». Марк шел чуть впереди, довольный собой и окружающими. У него это просто на спине читалось. «Посмотрите на меня, – говорила спина Марка. – Вот иду я – великий скульптор, созидатель и всепонимающий творец!» Они приостановились у галереи Сусанны Буковой. Марк раскланялся с Сусанной, приложился к ее пухлой ручке и завел душещипательную беседу о красоте экспозиции и качестве картин. Пупель окинула взглядом стены в загоне. Помпезные золотые рамы, глянцевые кричащие и свистящие картинки с розовощекими арлекинами, понуро тусклыми пьеро и тортиково-шоколадными гномами. Пупель, воспользовавшись тем, что Марк самозабвенно, закатывая глаза, беседовал с Сусанной, двинулась дальше вдоль загонов. «Чего только нет у меня в лесу, – внезапно пришел ей в голову детский стишок. – И лось, и сова, и барсук, и кто-то вдали залезает на сук, мне еж вышивает рубашку крестом, приходит коза с молоком, лисичка мой дом подметает хвостом…» Вот псевдо-Волков в огромном количестве. Даже если предположить, что Волков, к примеру, рисовал по пятьдесят картин в день, хотя это абсолютно невозможно, ни в каком порыве нельзя каждый день рисовать по пятьдесят картин, но если взять это за гипотезу, то получается, ничего не получается, этого не может быть, потому что не может быть никогда. Вот якобы Яхонтов – безумный художник, умерший в психушке, – бедняга даже представить себе не мог в самом своем безумном сне, в каком количестве будут подделывать и продавать его картины – бумажки с цветочками, зверюшками, нарисованные паршивыми цветными карандашами. Передвигаясь из загона в загон, Пупель становилась все грустнее и грустнее, – как здесь всего много, чудовищные множества, какое все, огромные какие раскрашенные. Это очень концептуально, это попроще, так полиричнее, это для кухни. Наверное, этот пейзаж с холмом и ярко-кубовой полосой может позволить себе преуспевающий бизнесмен в период процветания бизнеса, а этот камелопардовый натюрморт – бизнес-вумен к терракотовому дивану в будуаре. Картинки цвета испуганной мыши в дешевых рамках сразу выдают принадлежность художника к секции «Союза Профессиональных Живописных Творителей», а бланжевые мастодонты – творения секции «Союза Объединенных Творцов». – Но нету слоненка в лесу у меня, слоненка веселого нет, – продолжала декламировать Пупель. Она остановилась у огромных холстов с изображением чудовищных цветов, то ли ромашки, то ли каллы. Рядом с ней стояла причудливая пара: немолодая женщина с сильно оштукатуренным лицом, тусклыми глазами, в красной широкополой шляпе с бантом, в длинной до полу юбке и мужичок не то в камзоле, не то в рединготе, в тюбетейке на бритой голове и с серьгой в ухе. Дама лепетала: – Очень мило, очень симпатично, так неожиданно, такой размер. Мужичок, скептически улыбаясь, изрек: – Дорогая, ты сама прекрасно понимаешь, что размер – это не самое важное. Сколько лет ты работала натурщицей, навидалась небось всяких размеров. – Конечно, милый, – засюсюкала женщина. – Я хотела сказать – приятные формы, такой изысканный лаконизм. Внезапно у Пупель что-то тюкнуло в виске, и она явственно услышала мысль женщины в шляпе. «Уродец, – подумала тетка. – Размер, размер… Тебе ли об этом говорить, старый сморчок, да я тридцать лет работала натурщицей и ни капли об этом не жалею! Хоть художников приличных повидала, а что: а Барсуков, а Сокойко, а Чундриков, даже Кукаринский и то тебе не чета. Господи, когда привыкаешь ощущать себя молодой красивой женщиной, так трудно отвыкать. Теперь приходится ходить здесь с этим старым напыщенным индюком, рядящимся под пидора! Был бы хоть человек хороший, а то жаба – жабой, жмот – жмотом, тошно смотреть. А гонору… Неужели он сам не понимает, что смешон и убог, ушко проткнул, идиот, когда успел? Или это у него всегда было, остатки бурной молодости, нет, в молодости у нас так не принято было. Тьфу, гадость! Какая шея у него – как у размороженной курицы! На фуршет опоздали, там, поди, одни тарелки пустые остались и минеральная вода, хоть воды попить сходить, что ли?» – Дорогой, – жеманно произнесла дама. – Пойдем на фуршет, что-то в горле пересохло. Мужик криво ухмыльнулся, и они отчалили. Пупель растерянно смотрела им вслед. «Это все Устюгова работа, – думала она, – точно его рук дело, если, конечно, они у него имеются в наличии». «Конечно, имеются, я же не змея, – как гром среди ясного неба прозвучал голос Устюга. – Ты здесь? – Пупель даже обрадовалась ему. «А где же еще? Я придерживаюсь такого принципа: вместе пришли, вместе ушли, вместе вкушаем, хором обсуждаем». – Какой ужас!!! «А чего ты хотела?» – Я думала, что-нибудь… Ну, как это сказать?.. Получу пищу для размышления, удовольствие и всякое такое. А тут такое! «Да ладно тебе. Вкушение искусства дело специфическое, тут есть разные подходы. Стишки про слоников ты же читала, или тебе охота устроить публичное обсуждение с бурными спорами». – Стихи про слоников я читала, чтобы себя немного успокоить, привести в равновесие чувства. «Значит, пора переходить к открытому выступлению, раз чувства уже приведены в надлежащее состояние. Выступать надо спокойно и уверенно». – Ты смеешься надо мной? «Отнюдь, просто мне кажется, если что-то накопилось, необходимо выплеснуть». – Ты серьезно? «Как никогда». – И ты думаешь, кого-то заинтересует мое мнение? «Это совсем неважно. Ты должна высказать все, что думаешь». «А почему бы действительно и нет?» – подумала Пупель. «Вот и я говорю, почему бы? – эхом отозвался Устюг. – Пойдем во-он в тот зал, там все скажешь». Пупель прошла в другой зал, встала в центре, выпрямилась, расправила плечи и произнесла: – Господа… «Смелее, – раздался голос Устюга. – Вперед!» – Душно здесь. Вам так не кажется? Вам не страшно? Вакуум какой-то образовался… Пустота… Вы чувствуете запах? Может быть, так и должно быть? На рынке много фруктов и овощей, и они красивыми рядами уложены на прилавке в безумно дорогих рамах. Все хотят жить или нет? Честно скажите – все в порядке, и давайте не думать, не мечтать. Давайте потихоньку спустимся вниз и не будем ничего вспоминать, просто забудем и условимся, что теперь все только так. Но если мы об этом договоримся, зачем тогда все? Больше ничего не будет, и от этого станет совсем грустно, нет, это не те слова, тогда конец, если не будет, мы дальше не сможем… Трудно начинать, ничего не получится. А если попробовать, одним махом? Только по-честному и чтобы все. Давайте, кто что думает и чувствует, тот то и говорит? Будем стараться, плохое это слово, детское какое-то. А по-другому нельзя. А то одни соленые огурцы и слезы тоже соленые. Произнеся про слезы, Пупель почувствовала, что глаза ее действительно наполнились слезами, и все в округе помутнело. – Неужели нельзя было меня подождать, рядом пять минут постоять, – раздался голос Марка. «Немного сбивчиво, но в целом для первого раза ничего», – произнес Устюг. – Ты думаешь? – Я думаю, если мы вместе, то надо держаться друг друга, – Марк был очень раздражен. – Вместе приходим, вместе уходим, вместе вкушаем, хором обсуждаем, – Пупель улыбнулась сквозь слезы. – Не надо иронизировать, в этом на самом деле есть своя прелесть. Голос Устюга перекрыл нытье Марка: «Так, о речи… Что касается настроя и темы, то все правильно, но форма! Форма совсем убогая: все эти сравнения – огурцы, рынки – слишком в лоб, сплошное резонерство. Ты же пишешь прозу, почему речь такая косноязычная и топорная?» – Я растерялась. – Прекрати паясничать, – взорвался Марк. – Столько народу вокруг, мысли сбились в кучу, я что-то лепетала. Марк окинул настороженным взглядом Пупель. – С тобой все в порядке? – задал он классически безразличный вопрос. «Зато, наверное, легче на душе стало?» – голос Устюга звучал мягко и успокаивающе. – Да, мне гораздо лучше. Марку явно не хотелось обсуждать ее самочувствие. Он пропустил последнюю фразу мимо ушей и бодрым голосом начал пересказывать свой разговор с Сусанной. – Так хорошо все перетёрли. Вся Москва практически уже охвачена моими ангелами. Теперь она хочет попытаться впарить их Симу. Он тут на выставке сейчас тусуется, представляешь, только что в ее галерею заходил. Разминулись буквально на пять минут. – Это еще кто? – Есть один деятель. Крупная птица, матерый человечище. – Редкая, говоришь? – Не то слово, магнат-меценат. А Сусанна – баба хваткая. Говорит, к нему трудно пробиться, но она ему столько сейчас напела комплиментов, жопу прямо лизала, он вроде был благожелателен, обещал в ее галерею заглянуть и карточку свою дал. Это очень обнадеживает, мало ли, вдруг выстрелит. Типа, попытка не пытка, сейчас на мелкую пластику такой спрос, картинами поднаелись, теперь им скульптурки хочется. – Сколько можно ангелами торговать? – этот вопрос Пупель был впервые обращен к нему. – Моя мечта – по-настоящему, по-большому поставить это дело на хороший поток. – Слушай, Марк, а ты не боишься? – Я не думаю, что она сильно будет нагреваться на мне, скульптура вещь дорогая, максимум пятьдесят процентов. Пупель посмотрела на него изучающе. После короткой паузы она произнесла: – Потоки – опасное дело, иногда они смывают все на своем пути, особенно неприятны мутные селевые потоки. «Вот уела так уела!» – Устюг просто давился от смеха. Пупель улыбнулась. – Что ж, нам пора, – сказал Марк. – Дело сделано, с Сусанной, я думаю, все будет хорошо. Глазки у нее загорелись, ты все посмотрела? Пупель опять улыбнулась. – Я не только все посмотрела, я еще публично высказалась. – Где? – Прямо тут, на этом самом месте. Марка это все не интересовало. Он находился в состоянии удовлетворенного человека, и ничто его зацепить не могло. – Поужинаем? – предложил он. – Где? – Сегодня хочется чего-то очень простого и скромного. «Сегодня! – подумала Пупель. – Жадность, жадность и еще раз жадность». – Сыру можно в магазине купить, – пропела она. – Водички тепленькой попить, – это не было произнесено вслух. Марк сарказма не уловил, он на минутку задумался и пафосно произнес: – Сыру я не хочу, может – шашлычку в «Старом кувшинчике». Пупель терпеть не могла этот чертов «Старый кувшинчик», дешевый ресторанчик с невкусной кавказской кухней и отвратительно-громкой музыкой. Она сначала хотела резко что-то вякнуть, но потом ей стало лень, и она молча кивнула. – Пойдешь с нами в хренов «Кувшинчик»?! – громко спросила она невидимого Устюга. «Ты меня приглашаешь? – Устюг захихикал. – Ничего, к сожалению, не получится, я не думал, что ты так его терпеть не можешь». – Я его не так терпеть не могу, я его терплю, просто вышло бы смешно. «Из преданий своей семьи я знаю, что мой прадедушка или прапрадедушка употреблял пищу. Но это, сама понимаешь, было очень давно, для меня это архаика. Я не смогу в «Кувшинчике» выступить в роли всепоглощающей прорвы, просто посижу, потрепаться могу туда-сюда». – А туда-сюда это что? «Это фигурально, опять не то, что ты подумала». – Я этого не думала, ты же знаешь. «Это я тебя подколол». – Значит, все-таки ты привидение? «Если человек не употребляет пищу – он привидение. Нормальная женская логика…» – Человек не может жить без пищи и тем более без воды. «Боже мой, что я слышу? Если я не ем сыра и не пью воду, значит, я не могу существовать, так, по-твоему?» – А что ты ешь? «В траве ловлю я мотыльков…» – Где же я тебе их сейчас поймаю? «Выставка подействовала на тебя подавляюще…» – А ты и рад! Смейся, шути, а я, между прочим… – Да что с тобой сегодня? Что ты молчишь? – Марк скорчил недовольную гримасу. – Мы идем в «Кувшинчик»? «Вперед в «Кувшинчик»! Мне тоже захотелось чего-то простого и скромного, устаешь от пышности и богатства!» – выкрикнул Устюг. Пупель хихикнула. – Идем, идем, – кивнула она Марку и бодро направилась к выходу. История Пупель Это случилось в конце зимы. Пупель отправилась в мастерскую Севашко. Шел мокрый снег. На улице было совсем неуютно. Слякоть и всякие сырогнилости. Пупель мужественно преодолевала все, практически не замечая погоды. Она думала о новой модели у Севашко. Натурщица Люда на стуле. Вроде бы ничего особенного, ученики часто рисовали сидящую обнаженную натуру. Это было рутинным мероприятием. По методе Севашко нужно было сначала посадить натуру в листе – незыблемое правило, – а потом отмоделировать и придать характер, проще пареной репы. На прошлом занятии Пупель добросовестно выполняла правила: усадила Люду в листе и даже начала моделировку. Когда Пупель приступила к этой самой пресловутой моделировке, она неожиданно взглянула на Люду, так сказать, отстраненным взглядом, неметодическим таким простым взглядом. Она увидела не натурщицу Люду в положении обнаженной сидячей натуры, а нечто совсем другое. Пупель вдруг ошеломило очень специфическое лицо, которое находилось в полном диссонансе с фигурой. Крепко сложенная молодая фигура абсолютно не сочеталась с измученным увядшим лицом страдающей инфанты, которая состарилась от внезапного горя. Пупель еще тогда, на прошлой постановке решила, что обязательно нарисует Люду именно так, в образе страдающей испанской инфанты. Добравшись до мастерской практически вплавь, она уверенно открыла дверь. Люда еще не пришла. В ожидании натурщицы в центре мастерской рядом с включенным калорифером стоял пустой стул. Все ученики и Севашко сгрудились в углу вокруг разложенных на полу рисунков. Севашко рассуждал вслух: – Вот это – добре, – говорил он, – вот это – класс, молодец мужик, не рохля. Сколько, ты говоришь, раз поступал, шесть? Пупель начала искать глазами того, к кому были обращены лестные слова Севашко. Он как раз встал с корточек со смущенной улыбкой. – Вот, ребята, посмотрите, какой рисовальщик этот вот мужик, это я люблю, шесть раз поступал в наше высшее художественное заведение. А зачем, спрашивается, ему надо поступать в заведение, когда он и так все умеет, ну добре, поступишь, Максим, это я тебе обещаю. Тебе с одной целью полезно будет туда поступить, чтобы балбесы все на тебя смотрели и хоть немного поумнели и, может, пример взяли, добре, добре. Пупель уставилась на Максима. Он внимательно смотрел на Севашко. Огромный, крепкий, даже слишком плотный, с ярко-рыжими вихрами, с такой же рыжей кудлатой бородой, сильно курносым носом и голубыми глазами, в сером костюме и до блеска начищенных ботинках. «Как, интересно, ему удалось добраться по такой грязи и ботинки не испачкать? – подумала Пупель, посмотрев на свои замызганные сапоги. – Похож на купца с картинки. Весь такой блестящий, чистенький, розово-здоровый». Пупель подошла поближе и начала рассматривать работы Максима. Рисунки были изумительные. И не только крепостью своей подкупали они – в них просматривалось что-то другое, в общем, это совсем не были ученические рисунки. В них ясно читалась рука мастера, знающего и по-своему ощущающего натуру. Очень хорошие рисунки. Севашко заметил ее. – Вот и Пупа наша припупилась, – проскворчал он. – Посмотри, Пупа, какой к нам рисовальщик пожаловал, это тебе не хрен поросячий, шесть лет не брали, уроды. Посмотри, какой богатырь, Максим-Муромец. Пупель посмотрела на Максима, а Максим в это же время посмотрел на нее – очень редко, но бывает. Бабах и все. Шло время, в мастерской Севашко все проистекало по всегда заведенному плану, натурщики и натурщицы сменяли друг друга. Они сидели, стояли, лежали в ракурсах. Ученики строили, моделировали, штриховали, не жалея карандашей и ластиков. Севашко мудро вел их к заветной гавани – поступлению в высшее художественное заведение. Пришла весна-красна. Чудо-время. Пупель и Максик, – так его теперь называли все, это Пупель придумала и прижилось, уж больно неподходящее имя для былинного богатыря, но самое неподходящее часто укореняется, топором не вырубишь, – пребывали в состоянии чумовой влюбленности. Со стороны, наверное, это все смотрелось очень странно. Длинноносая, худющая, губастая Пупель и коренастый, огромный, рыжебородый Максик, одна его рука была, как две ее ноги. Они, конечно, на всех плевали, им совершенно было все равно, как это смотрится со стороны. Когда они целовались, ангелы им улыбались. А они в счастье купались, смеялись и баловались. Так им легко дышалось. Один на двоих вдох. Хорошо-то как, ох! Мед-пиво из одной кружки, сладка на двоих ватрушка. Максик поступал в высшее художественное заведение уже шесть раз и твердо решил в этом году сделать последнюю попытку. Нет так нет, – они дождутся, когда Пупели исполнится восемнадцать лет, и сразу же поженятся. Максик работал художником-оформителем в одном очень секретном почтовом ящике. Он неплохо зарабатывал, правда, много денег уходило на подготовку в высшее художественное заведение, а если на это заведение забить, то можно спокойно проживать с любимой. Так он думал. Пупель на эту тему совершенно не думала. Она была абсолютно непрактичная, домашняя девочка-цветок. Она хотела жить с Максиком, ни о чем не задумываясь, и рисовать вещи, не имеющие никакого отношения к академическому линейному и тональному рисунку. Максику очень нравилось то, что она делала вне мастерской великого Севашко. В тот самый первый день их знакомства, когда Максик появился со своими работами у Севашко, все рисовали натурщицу Люду. Максик встал с мольбертом прямо за Пупель. Он с удивлением наблюдал, как она пририсовала Люде несуществующий веер, нарочито усугубила складки на лице, придавая ей жесткий, даже страдающий характер. Он так увлекся этим наблюдением, что не заметил подошедшего Севашко. Севашко посмотрел на него, на его пустой лист и изрек: – Э-э-э, нет, так дело у нас не пойдет. Ты давай не глазищи лупи, а дело делай. Время-то уходит, у меня здесь так – пришел, нарисовал, поступил, а это что еще такое?! – буквально закричал он, увидев рисунок Пупели. – Это что за самодеятельность, что за провокации?! Разброд и шатание! Пупель съежилась, покраснела. – Ты это дело брось, Пупа, ты тут мне мерехлюндию не разводи, народ не смущай, подумают еще, что в кружке пионерском находятся. Севашко вытянул руку и большим белым кохиноровским ластиком, прямо через плечо Пупели, стер веер и прошелся по лицу инфанты – Люды. – Смотри на натуру. Ничего не надо пририсовывать, не в цирке. Пупель молчала. Внутри у нее что-то закипело, что-то забулькало, заколотилось. Вдруг она услышала шепот Максика у самого уха: – Это дома надо делать, тут табу, рисуй тихо, не выпендривайся, помочь тебе? Пупель повернулась к нему: – Не надо, я умею, просто захотелось. Максик посмотрел на нее: понимаю, было очень классно, поговорим потом. Пупель успокоилась и принялась моделировать, прорисовывать нос, скулу на первом плане. Максик сделал блестящий рисунок, практически в один присест. – Вот это понимаю, это молодец, посматривай за Пупкой, она у нас с прихвостью. Многому уже научилась, но дурь не вся вышла. Я смотрю, ты ей приглянулся, она у нас гарная девка, но норовистая, характер бой, пахать на ней можно без бороны, не смотри, что кожа да кости. Пупель опять скукожилась и насупилась. Севашко глянул и на ее рисунок, кивнул, произнес удовлетворительное: – Це добре, а то ишь чего наудумывала. Пришла весна-красна. Хорошо на реке, светло на душе. Пупель и Максик любили ездить в Коломенское с этюдниками. Там на пленэре весной они испытывали минуты полного блаженства и эйфории. Пупель в ярко-желтой куртке, в зеленой блузе, в беленьких сапожках на тонких ногах, Максик в кирзовых сапогах, в свитере-самовязе, в ветровке, с сигаретой во рту. Они рисовали, болтали, целовались до одури. Когда они рисовали, за ними музы стояли и на лирах играли, а когда говорили, с неба лучи светили и золотом их покрывали, и не было места печали. Печаль уходила в сторонку, в кустах жевала соломку. В академическом рисунке Максик был на десять голов выше Пупели. Он объяснял ей некоторые вещи на понятном ей языке, и она моментально улавливала. Пупель тоннами рисовала своих испанских принцесс, придурковатых цыганок, безумных лошадок и осликов. Максик искренне восхищался, он ей говорил так: «Ты такая талантливая, у тебя такой взгляд на все, может, не стоит тебе себя мучить, может, хрен с этим высшим художественным заведением, может, бросим это все псу под хвост. Я буду Ленинов рисовать, денег нам хватит, а в остальное время – жить только для себя, будем самосовершенствоваться. В музеи ходить и учиться у великих». Пупель ему возражала, она говорила так: «Что ты, что ты такое говоришь? Тебе надо обязательно поступить в высшее художественное заведение, если не ты, так кто же достоин? Осликов у меня никто не отнимет, но мне туда тоже надо. Нам надо получить корочку, чтобы потом я могла осликов рисовать, а ты шедевры свои писать. Чтобы нас никто не попрекал, что мы без корочки рисуем и тунеядствуем, чтобы мы свободными стали». Зачем она это говорила? Зачем он ее слушал? Весна-красна, надолго ли пришла? Весна – глаза болят от блеска. Весна – и голова по кругу. Трава, река и небо – яркая картинка. На цыпочках печаль выходит из сторонки, в руках – кусочек жеваной соломки. Глава 3 С мифологической точки зрения Меркурий постоянно находится рядом с солнечным божеством Гелиосом. Он исполняет функцию посланца богов, передавая на Олимп пожелания людей. – Я что, должен в воздухе развернуться, чтобы на этот поворот попасть? Мы уже проехали! – Водила попался злобный, баранистый такой. – Как тебе атмосферочка? – обратилась Пупель к Устюгу. Никакого ответа не последовало. – Ты здесь? Чего молчишь? Тишина. «Он, наверное, не успел сесть и остался там, под дождем, – начала про себя рассуждать Пупель. – Хотя это странно, что теперь делать? Назад ехать? Как это будет выглядеть? Что я скажу? Марк, попроси шофера вернуться, я потеряла свое привидение, и видишь ли, без него никуда ехать не хочу, потому что уже успела к нему привязаться? С ним так прикольно, совсем не как с тобой, с ним мне спокойно и смешно и… в общем, да…» Пупель сразу как-то помрачнела, загрустилось ей очень. Перспектива провести остаток вечера в «Кувшинчике» с Марком совершенно ее не грела. Она начала рассуждать про себя: «Вот что интересно, ведь это только сегодня все началось, ведь я слыхом не слыхивала про этого Устюга, и что это вообще такое? Кто он? Вот надо же, только сегодня все это произошло, а мне так грустно, он пропал и все. А дальше-то как? Интересно все-таки, почему он пропал, в прошлый раз во сне, как он это объяснял? Связь пропала или еще что? Какая связь? А что, если он больше никогда не появится? Это как в «Малыше и Карлсоне», Малыш тоже так думал. Так. Стоп! Карлсон был плод фантазии Малыша. Значит…» Машина подъехала к «Кувшинчику». Марк расплатился, и они вышли. – Сейчас поужинаем, наконец-то мы вдвоем, – Марк был в чудесном настроении. Он, казалось, совершенно не замечал подавленности Пупель. Они вошли в «Кувшинчик». Полна народу зала, музы?ка уж играть устала… Если бы. Музыка гремела во всю мощь. Электрическая скрипка – фанерный звук, певец, заливающийся – Арго, тра-ля-ля, нам с тобой дорога тра-та-та. Пупель и Марк уселись за столик прямо под кувшинчик. Официантка принесла меню. – Что будешь?! – крикнул Марк, пытаясь перекричать певца. – Тордочки с лаксмердончиками, – выдавила Пупель. – Что? – Марк или не понял, или не расслышал. «А в принципе хорошо, что здесь такой гвалт, разговаривать не надо», – подумала Пупель. – Люля-кебаб! – выкрикнула она. – И бокал белого вина! Марк заказал люля ей и себе и два бокала вина и, по-видимому, был доволен ее выбором. Люля было самое дешевое блюдо. Заказанное быстро принесли. Певец все еще пел нескончаемую песню про аргонавтов, про эту чудовищно трудную длинную дорогу. И дорога длинная, и припев невыносимый – найнанайнаннананна, найнанайнанна. «Сдохнуть можно», – подумала Пупель, ковырнув вилкой кебаб. – Что с тобой сегодня? – Вопрос Марка вывел Пупель из задумчивости. – Не знаю, спать хочется. – Сейчас поужинаем и поедем спать. Пупель промолчала. – Ты что, из-за Сусанны расстроилась, из-за того, что я с ней так долго трепался, так ведь это по делу. «Господи, какая Сусанна? – подумала Пупель. – О чем он?» – У меня голова болит, – соврала она. – Надо красного вина заказать, все как рукой снимет, – Марк старался, проявлял внимание. – Закажи, – Пупель не стала сопротивляться. – Ты и не ешь, что – совсем хреново? Пупель стало себя жалко. Она надула губы, хлюпнула носом и пробормотала: – Угу. Принесли красного вина. Пупель залпом выпила бокал. – Ну, ты даешь! – Марк просто остолбенел. – Я хотел за нас выпить. – Выпей. – Что же я один за нас буду пить? – А почему нет? – Я не понимаю, что происходит? Внезапно у Пупель возникла мысль встать, сказать спасибо за все, прощай, никогда мне больше не звони, все это пустое, я не люблю тебя, мне с тобой неинтересно, зачем тратить время и тянуть эту бесконечную жвачку. Она уже собралась раскрыть рот и выплеснуть всю эту тираду, в этот самый момент Марк встал и направился к музыкантам. Неужели? Пупель внимательно следила за ним. Неужели он попросит их заткнуться? Она видела, как Марк дает деньги певцу, чтобы они не пели этой гадости. Неужели он проникся? Как это благородно! У Пупель потеплело на душе. «Все-таки я к нему несправедлива, он понимает. Сказала «голова болит», и он, несмотря на свою скупость, пошел, заплатил, чтобы девушке было хорошо и приятно». Певец прервал песню про аргонавтов. Пупель благодарными глазами смотрела на возвращающегося Марка. Марк подошел к столику и, самодовольно улыбаясь, изрек: – Я заказал для тебя песню, пошли. – Куда? – Пупель просто остолбенела. – Танцевать. В это время музыканты чудовищно грянули. Певец заверещал: – Ах, какая женщина, мне бы такую… Приступ бешеной ярости охватил Пупель. Она буквально выпрыгнула из-за стола, вцепилась в Марка и начала выкручивать ногами кренделя, приговаривая: – Так, так? Тебе такую женщину?! Это был какой-то чудовищный, глупейший танец. Публика в ресторане перестала есть и пить. Все уставились на них. Пупель кричала: – Тебе бы такую!? Ах, какая женщина!!! – дергалась всеми частями тела, вцепившись в Марка. Она его вела в безумном танце, бешено крутила шеей, трясла грудью, наваливалась. Марк улыбался. Он улыбался и ничего не просекал. Они встречались несколько лет, и он ничего не просекал. Он думал, что так и надо. Войдя в раж, Пупель навалилась на него всем телом, и они упали на пол. Марк на спину, а она на него. Публика зааплодировала. Музыка громыхала. Марк барахтался, пытаясь приподняться. Пупель слезла с него и направилась к выходу. «Я, кажется, пропустил самое интересное», – прямо из ниоткуда раздался голос Устюга. – Куда бежишь?» – Пuсать! – выкрикнула Пупель. – Я – попuсать, сейчас приду. Марк кивал. Он уже поднялся и шел к столику. Пупель забежала в туалет. Она сама удивилась, как быстро у нее поднялось настроение. Он здесь, он нашелся, теперь все хорошо. Все ей виделось в другом – мягком и теплом свете. Пuсать не хотелось, уловка с выходом удалась. Она вымыла руки и посмотрела на себя в зеркало. Волосы растрепанные, кофточка сползла с плеч. Вид абсолютно неприличный. Она пригладила волосы, это плохо получилось, поправила кофточку, тут все прошло нормально, подтянула колготки под брюками, все хорошо. Спокойная и умиротворенная вышла Пупель в зал ресторана. Музыканты как будто дожидались ее и заиграли песню про аргонавтов во второй раз. Пупель недоуменно покосилась на них, потом, повернувшись, увидела танцующую немолодую пару. «Не думал, что эта тема так популярна», – это был голос Устюга. – Я тоже так не думала до сегодняшнего дня, – Пупель ответила и хихикнула. Странно, но песня ее уже не раздражала. Она пошла к столику. – Ну как ты? – Марк заказал еще вина. На столе стояли бокалы и яблоки. – Прекрасно. – Вот видишь, музыка, танец, ты, кстати, не ушиблась? – Нет, я же на тебя упала, ты выступил в роли амортизирующей подушки. – Какая ты веселая бываешь, Пупа, просто жуть, я фруктиков заказал. Пупель улыбалась и мурлыкала, подпевая сладкоголосому певцу: – Аргооооо, нуны, нуны, ну ны ны ну ну ну ну нынны… – Куда ты пропадал? – завела она беседу с Устюгом. «По делам, я же просил тебя стоять под навесом». – Я и стояла, думая, что ты тоже там. «Так все неудачно получилось, я рассчитывал на другое, обидно». – А если в двух словах, так по-быстренькому, чтобы удовлетворить мое звериное любопытство? «В двух словах никак не получится, это длинная история». – Ты мне ее расскажешь? «Она тебе, в общем-то, знакома». – Опять говоришь загадками? «Предполагалась одна встреча, как я мог его упустить, и на старуху бывает проруха». – Прости, я ничего не понимаю. «Ну, совершил ошибку, все шло, шло, а потом я его упустил, а ты ринулась в такси, и вот результат». – Кого ты упустил? «Ты должна была стоять под навесом». – Я тут сижу, как видишь, и претерпеваю. «Хорошее слово». – Слово хорошее, а м?ка-то какая? «Это разве м?ка?» Пупель никак не могла понять, как у нее стало получаться. С одной стороны, она общалась с Устюгом, и в то же время они с Марком пили вино, и она даже что-то мычала ему, грызя яблоко. Марк был доволен. Все складывалось наилучшим образом. – Как это все у меня стало так складно получаться? – спросила она у Устюга. «Ко всему привыкаешь». – Как выясняется, не ко всему. «Некоторые вещи остаются непостижимы, к ним невозможно привыкнуть». – Это ты о чем? «Да так». – Мне так тоскливо стало. Ты пропал. Такое нахлынуло одиночество. «С поклонником в ресторане?» – Именно. Я просто места себе не находила. Мне хотелось сказать: что же это такое? Что это? Мне хотелось закричать, так не надо, что вы, в самом деле, прекратите, мне хотелось… Я даже не могу сказать, чего мне хотелось. Хотелось убежать, зарыться куда-нибудь, мне было так тягостно, как тогда, когда мы с тобой встретились в моем сне и я еще не знала тебя. Мне так жутко там было. Это поле, снежок этот колючий, река. Мысли о крестьянине мучили меня. «Вот я же и говорил тебе: стой под навесом». – И что бы случилось? «То, что должно случиться». – Ты знаешь, что должно случиться, и молчишь. «Я не молчу, я все время разговариваю, увожу тебя из твоих мрачных фантазий». – Ты сам – моя мрачная фантазия. «Жил, жил на свете, между прочим, немало всяких хороших дел понатворил, кое-кому даже очень помог и не подозревал, что я – твоя фантазия. Я не крестьянин, не всякая твоя тоскливая глупость. Я Великий Устюг – пришелец с древней и могучей планеты, страны воплощения грез и путешественников, страны сталкеров, проводников и сопровождающих. Я притащился в такую даль и захотел тебе помочь, так радоваться надо, скакать, прыгать и веселиться. А ты все ноешь и гнусишь. Между прочим, вся твоя тоска и грусть гроша ломаного не стоит, ты сама себе все устроила, не умеешь общаться, не умеешь саночки возить, а рыбку любишь кушать. Ты пойми, малютка Пупель, жизнь пройти – не море перепахать, это тебе не соленые огурцы сахаром посыпать, это тебе не кротов в ушах ковырять, не пчел зубастых дразнить. Захотела – сделала, чего пургу-то разметать, чего в нору лезть?» Пупель с изумлением и открытым ртом слушала. Она смогла произнести только: – Что теперь? «Ты сама знаешь, кто не пьет борд-жоми, тот не видит красного куста или как там, кто не рисует, тот не получает необходимое количество. А потом не ной, что без пузырьков, не коси под дурочку, не ставь себя куликом в собачьей конуре, не жужжи ласточкой. Что ты сделала? Практически ничего, надо чуток взять себя в руки и оп-ля! по-другому зазвонить. Ну не подходит тебе этот Марк, так и хрен с ним, нечего разгуливать по «Кувшинчикам», тут вот песенки поют про аргонавтов, а ты про аргонавтов не любишь, тебя от этого воротит, тебе чего-нибудь другого подавай. А, между прочим, у них, у аргонавтов, такие дела были, тебе в твоем самом псевдоумном сне не приснится, крестьянин твой просто тьфу по сравнению с их делами. Я-то это знаю не понаслышке. Там все реально было. Поехали, перебили всех, перекромсали, кровь, власть, обман, жажда жизни, фиаско. А она – пусть этот нелюбимый Марк пойдет и заткнет пасть певцу, чтобы он не пел песен, мне неугодных, ах какой этот Марк плохой, нечуткий. Плохой – уходи, беги прочь, хотя я лично в нем ничего крамольного не вижу. Ты говоришь, он зануда, жадина. А кто не зануда? А кто не жадина? А кто не жопа? Только святой. Тебе святости по статусу не положено. Не заслужила ты святости. Тебе уже предлагали хорошего, талантливого, ты фу сказала». – Я ошиблась, что же теперь делать? И ничего нельзя исправить? Теперь до конца жизни это чувство вины будет со мной, так, что ли? «Почему? Во-первых, тебя никто не обвиняет. Ты уже сама себя истерзала, сама затюкала, тебе плохо, тебе муторно и в связи с этим тебе хочется обличать, ты-де такая утонченная натура, такая особа до чертиков чувствительная, такая нежная фиалка, которую топчут грязные кирзовые сапоги. Во-вторых, что сидишь-то? Ждешь, пока кто-нибудь к тебе прискочит на таком розовом единороге и скажет: ‘‘ГУЛУБО КА УВАжаемая Пупель, не соизволите ли вы дать мне свои нетленки, дабы мы их издали на парчовой бумаге с золотым обрезом, дабы народ ваш смог прочитать, прослезиться и проникнуться вашим тонким чуйством’’. Так, что ли?» Пупель сидела, раскрыв рот. Она совершенно ошалела от тирады Устюга. Мысли стадами проносились у нее в голове. «Он все знает в деталях, он все с самого начала знал, он все понял, он может помочь, я не права, я не так все поняла, я никак ничего не могу понять, я абсолютно ничего не понимаю, я действительно должна в кои-то веки, я буду надеяться, нет, я попробую, я, я изо всех сил, блин, что же, и надо сразу и окончательно, надо строже к себе». После этого сумбура она, наконец, сформулировала вопрос: – Ты, правда, хочешь мне помочь? Ответа не последовало. История Пупель Наступила жаркая пора – лето. В мастерской Севашко подготовка шла полным ходом. Севашко давал последние напутствия ученикам: – Экзамены, ядрена вошь, – вот и наступил ваш час. Вы должны все до одного показать блестящие результаты в линейном и тональном академическом рисунке. Все как один должны экзаменационные постановки отрисовать на самую лучшую оценку. На тройку. Больше тройки никто в нашем высшем художественном заведении не ставит, это реальная политика, нарисуй вы хоть шедевр, хоть супершедевр – не поставят. Принципы высшего художественного заведения таковы: получил тройку, значит, рисовать можешь, есть возможность тебя дальше учить. Это теоретические принципы. На самом деле существуют реальные жизненные принципы, заключающиеся в системе уравнивания. Система уравнивания существует для того, ядрена вошь, долго вам это все объяснять и себе нервы трепать. В общем, это все делается, чтобы легче им жилось, свиньям. Ну да ладно, я надеюсь, смотрите у меня, чтобы все по своей тройке получили, зря, что ли, я вас тут вздрючивал до смерти, зря, что ли, карандаши тупили и бумагу марали. Не ссать на экзаменах. Пришел, получил лист со штампом, приколол его на планшет, сразу натурщика в листе поставил, отштриховал и делу конец. Пупель и Максик выбрали себе факультеты. Пупель решила поступать на обивку для стульев, а Максик – на утюги. И хотя Платон уговаривал его поступать на бежевую-гризальную живопись, Максик рисковать не хотел. Он уволился из почтового ящика и подал документы на утюги. Экзамены потекли, помчались. После каждого экзамена ученики обязаны были появляться в мастерской у Севашко и давать подробный отчет о проделанной работе. Так как отчет должен был быть абсолютно объективный, Севашко назначал контролирующих. Он разбил свою огромную группу по парам. Каждый в паре должен был осуществлять надзор друг за другом и потом докладывать Севашко все как на духу. Естественно, Пупель была в паре с Максиком, кто бы мог сомневаться в этом. Они всегда были вместе. Максик несколько раз заглядывал в аудиторию, где рисовала Пупель, давал советы. – У меня все нормально, – говорил он ей, – можешь не ходить, не отвлекаться, рисуй. Но Пупель все-таки один раз пришла к нему. Она зашла в огромный зал, где разместились абитуриенты утюгов. Это был самый большой зал в высшем художественном заведении. Оглядев зал, Пупель без труда нашла рисунок Максика. Это был самый лучший лист. Фигура натурщика Осланько, пожилого коренастого дядьки смотрелась как живая, моделировка была такая, что дух захватывало, сходство – чума. Другого Пупель и не ожидала. В мастерской у Платона они несколько раз рисовали Осланько. Максик рисовал его блестяще, но на экзаменах он превзошел самого себя. Абитура с уважением смотрела на него, он давал советы и даже подрисовывал на чужих рисунках, кому ногу, кому руку, делая это быстро, просто и без всякого гонора. После экзамена Пупель восторженно рассказала Севашко об удивительном рисунке Максика. – Добре, добре, – говорил Платон, – крепкий мужик, молодца. – Затем, обратившись к Максику, с пристрастием спросил: – А Пупка-то наша, как? Без завихрений ведет дело? Ослика никакого не пририсовала случаем или еще погань какую? Максик заверил, что все в порядке, очень даже и всякое такое. – Тоже добре, молодец, Пупка, горжусь. Севашко был доволен. Все складывалось отлично. Пупель с Максиком преодолевали экзамен за экзаменом. И наконец добрались до самого конца. Наступил день, когда в высшем художественном заведении были вывешены списки счастливчиков. Вся многочисленная группа Севашко была в числе поступивших, ай да Платон, ай да молодца, крепкий мужик, добре, добре!!! Лето жаркое пришло, свет и радость принесло. Лето жаркое – краски яркие. Деревья зеленые – молодые влюбленные. Пчелы звенят – глаза горят, уста слова нежны говорят. Счастливые Пупель и Максик явились в мастерскую Севашко с огромным букетом пионов. Он был доволен. Улыбался. Пупель произнесла благодарственную речь, а в конце добавила, что считает Платона их посаженым отцом, у него они встретились, и всякие другие сентиментальные вещи. – Заходите, всегда вам рад, молодцы. Так, так, так, добре. – Севашко уже составлял план занятий на следующий год. Летом дни долги, а ночи ясны. Ночью звезды быстро гаснут. Восходяще солнце красно. Лето – рыжая кобылка скачет по дороге пылко, машет гривой из цветов и прозрачных мотыльков, и прохладных ручейков, и веселых пикников, и румяных шашлыков, на поляне грибников, меж деревьев гамаков, на террасе завтраков, у колонки черпаков, и на зорьке петухов, и на Волге бурлаков. Пупель и Максик строили радужные планы, как теперь наконец-то, и все самое хорошее. Но тут внезапно Максик получает повестку в военкомат. Он туда приходит и говорит, что поступил в высшее художественное заведение и ему вроде бы полагается отсрочка. Но оказывается, что отсрочка ему абсолютно не полагается, и что у него уже она была, пока он работал в почтовом ящике, и сколько можно, и кто тогда будет служить в армии, если всем отсрочки выдавать, и всякое такое. И бедный Максик, абсолютно подавленный, приходит к Пупель и рассказывает ей всю эту историю. И Пупель заливается совершенно горючими слезами. Но Максик, он очень мужественно говорит, что ничего, что делать нечего, что придется выполнить свой долг и всякие такие вещи, и он говорит, что два года пролетят, как птицы. И он совершенно не показывает ей своего расстройства, чтобы она не так сильно переживала, и он говорит ей: «Прорвемся, Пупа, я с победой вернусь домой, а дальше уже все как по маслу пойдет, дальше уже все будет как в сказке долго и счастливо и в один день, но только это очень не скоро будет». И всякое он ей говорит, а сам, конечно, в диком ужасе, и, конечно, он думает, почему жизнь так несправедлива, и вот, казалось бы, все у него получилось, и жить бы да радоваться, да любимым делом заниматься, и многие ведь так и живут, а у него все через жопу. А Пупель хотя и выросла в вате, но некоторые вещи все-таки понимала, так вот она поняла всю неизбежность его ухода, потому что Максик такой и некому за него заступиться, и до завтра они точно не успеют двух детей родить, и куда он в этой армии попадет, абсолютно никто не знает. И вот она это все прокручивает у себя в голове, а время тогда было такое беспокойное, то одно, то другое, и она думает: «Господи, а вдруг его туда пошлют? А то и убьют, ведь это просто страх кошмарный!» И она, глядя на Максика, на этого огромного ее Максика, понимает, что его точно туда могут отправить, потому что на вид он настоящий Аника-воин, и никто ведь не знает, что он мухи не обидит, и даже комара толком прибить не может. И ведь никому в голову не может прийти, что Максик стихи любит, что он такой художник великий, и всякое. И все это происходит моментально, сегодня он приходит с этим чудовищным сообщением и буквально на днях уже должен прибыть в военкомат, и все. И на ранней заре она едет провожать Максика. И день такой жаркий должен быть, потому что уже с утра душно. И они стоят в этой толпе посторонних людей и толком ничего сказать не могут. И, как в кино, они расстаются, и Пупель вся ну просто никакая, и уже жара чудовищная, пыль и ать-два левой. Ну, проходите, присаживайтесь. Кажется, Вы – Одиночество? Вы извините, пожалуйста, как Ваше Имя и Отчество? Лучше без всяких формальностей? Может, чайку? Не желаете? Поговорим о реальности – как Вы ее представляете? Что, Вы и кушать не станете? Нет, и не надо, конечно. Здесь-то надолго останетесь? Что Вы сказали? Навечно??? Глава 4 Когда планета Меркурий двигается по небосводу в своем обычном – прямом направлении, – нам встречаются люди, которые помогают обрести совершенно новый жизненный опыт, не похожий на все, что мы переживали раньше. Пупель спала. Во сне она думала: «Хорошо тут у меня во сне. Солнышко!» В ее сне проехал велосипедист по терракотовой дорожке вдоль озера. Он помахал ей рукой и въехал в озеро, так плавно, без всплесков. «Мастерский въезд, – подумала Пупель во сне. – Долго надо тренироваться, чтобы вот так плавно въезжать в озеро». Велосипедист выехал из озера на другом берегу, встряхнулся, как пес, и дальше покатил. «Ну, ладно, плавно въезжать – это еще куда ни шло, а вот так выезжать и чтобы как с гуся вода, это вообще феноменально», – думала Пупель во сне, открыв рот. Велосипедист уже давно укатил, а Пупель все смотрела на озеро. Рядом с рваными клочками газет плавали утки. Две утки подплыли к берегу, и Пупель ясно услышала, как одна утка сказала другой: – Ну, как тебе это всё? Другая утка посмотрела на вопрошавшую и, пожав плечами, ответила: – А чего ты хотела, он парень не промах. Пупель во сне выпучила глаза: «Ничего себе! Утки думают прямо как я, кто бы мог предположить?!» Утиный диалог продолжался. Вторая утка, которая первая задала вопрос, сказала: – Конечно, не промах. Значительная часть их претензий была отсеяна уже в ходе подготовки к слушаниям. Специалисты в области интеллектуальной собственности также полагают, что им будет сложно доказать факт нарушения авторских прав. По их мнению, доказать факт воровства идеи достаточно сложно, так как в этом случае речь о плагиате в прямом смысле этого слова не идет. Вторая утка кивнула. – Конечно, – сказала она. – Это и коню ясно, что авторское право не распространяется на идеи. Это и червю не надо объяснять. Если у тебя нет чего-то вроде патента или торговой марки, у тебя нет и монополии. Первая утка явно была согласна со второй. Она сделала несколько гребков от берега и произнесла: – Если кто-то подхватывает чужую идею, так как находит ее верной, это не может считаться нарушением авторских прав. Если бы устанавливались права на идеи, это сделало бы творческий процесс чудовищно сложным. А он молодец, а тот-то сколько разорялся. Вторая утка качала головой. – Ты имеешь в виду кардинала, архиепископа генуэзского? – Ну да. Он прямо ринулся в бой, заявив, что книга представляет собой целенаправленную попытку дискредитировать Римско-католическую церковь с помощью абсурдных и притянутых искажений. Вроде бы книга напоминает ему что-то, ну, вроде антиклерикальных памфлетов девятнадцатого века. Утки быстро поплыли от берега, ни на минуту не прерывая свою беседу. Пупель уже практически не слышала их разговора, последнее, что донеслось до нее, были слова первой утки: – Сомнительно, что он бы женился на Марии Магдалине, весьма спорно, и тут этот генуэзский прав, а результат – восемнадцать миллионов экземпляров на сорока четырех языках, а ты говоришь, купаться. Он до сих пор еще входит в первую десятку бестселлеров. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/katya-rubina/merkuriy-do-vostrebovaniya/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 99.00 руб.