Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Сеанс мужского стриптиза Елена Логунова Индия Кузнецова #3 Нормальные люди на даче отдыхают. А вот семейка девушки с необычным именем Индия снимает мистический сериал! Ужастики, которые пишет ее мамуля, решил экранизировать режиссер Смеловский, давний поклонник Индии. Итак, гример и по совместительству актриса Аня нарядилась в пеньюар, натянула белокурый парик, красиво встала на краю обрыва на фоне звездного неба, изображая лунатичку… и так же красиво полетела вниз, прямо на свалку, устроенную в овраге нерадивыми дачниками. Братец Индии, записной ловелас и сердцеед, бросился спасать актрису. Но перепутал в темноте и принес с помойки совсем другую девицу, причем неживую… Вот тебе и ужастик наяву!.. Елена Логунова Сеанс мужского стриптиза Глава 1 Славный сентябрьский денек заканчивался. Одышливое красное солнце с треском ломилось к горизонту сквозь кусты ежевики. Я наблюдала за светилом с непритворным сочувствием: с полчаса назад я точно так же ворочалась в колючих зарослях, пытаясь добраться до склада краденой обуви, который быстро и сноровисто устроил в ежевике Лютик. Коллекция лишенных пары спортивных башмаков, которую уволок с крыльца дачного домика азартный трехмесячный питбуль, напоминала обувной склад какого-нибудь одноногого пирата. При этом Лютик с поразительным упорством охотился в первую голову на мои собственные кроссовки, тапки и шлепанцы, предпочитая их башмакам всех других членов семьи и наших гостей, которых в данный момент было немало. На даче отиралась целая толпа народу. Я сама – приятная во всех отношениях девушка Индия Кузнецова, мой брат Казимир, известный в узких кругах широкой общественности как Зяма, наши мамуля и папуля, а также съемочная группа местного телевидения под предводительством Макса Смеловского, друга семьи и моего давнего поклонника. Все мы пытались совмещать приятное с полезным, то есть отдых с работой. Отдых был пасторальный, деревенский, на нашей фамильной даче в пригородном поселке Бурково, в условиях, приближенных к спартанским: туалет во дворе, душ под садовой лейкой, а горячая пища с маломощной электрической плитки, которая насмерть перегорела, едва дебютировав в роли ротной военно-полевой кухни. – Будь проклят тот день, когда я сел за баранку этого пылесоса! – выругался папуля, добровольно вызвавшийся быть кашеваром. Досадуя, он с размаху шваркнул несчастный агрегат оземь примерно так, как это делают с пойманными черепахами горные орлы, после чего объявил коммунистический субботник под актуальным девизом: «Кто не работает, тот не ест!» Папуля – полковник в отставке, спорить с ним – себе дороже, да и кушать очень хотелось, так что мы всем табором кротко и безропотно собирали в сухом речном русле крупные булыжники, копали глину, складывали очаг и устанавливали над ним примитивное подвесное устройство для не менее примитивного котелка. Убитая электроплитка полетела в помойку, стихийно образовавшуюся под откосом крутого берега речки Бурки, пересохшей еще в начале прошлого века. От водной артерии остались только смутные воспоминания аксакалов, да еще название поселка, великодушно поименованного в ее честь. Сложив очаг, мы еще долго таскали и рубили дрова для костра, а потом по жребию выбирали дежурного кострового, которым волей судьбы стал Зяма. Со стороны фортуны это было сущее свинство по отношению как к самому Зяме, так и ко всем остальным! Будучи дизайнером по интерьеру, братец привык обустраивать исключительно замкнутые пространства. В отсутствие крыши над головой и четырех стен он теряется и делается беспомощен, как ребенок. – Спички – детям не игрушка! – со вздохом резюмировал папуля, когда неловкий Зяма в тщетной попытке запалить сложенные кособокой горкой дрова обжег себе палец. Зяма сунул обожженный палец в рот и сделался чрезвычайно похож на обиженного мальчика младшего ясельного возраста. Сходство портила только художественно выбритая щетина, хитрыми загогулинами распространяющаяся по щекам и подбородку на диво рослого младенца. Папуля забрал у своего бородатого дитяти спички и сам попытался разжечь костер, пользуясь газетой, после долгих поисков обнаруженной в кармашке на двери дощатого сортира. Никакой другой бумаги на даче, увы, не нашлось. Учитывая наличие в семье живого и действующего писателя, ее отсутствие выглядело по меньшей мере странно. Впрочем, с недавних пор наша писательница освоила ноутбук. Полезная машинка, но абсолютно не пригодная для разведения костра! – Давай, Боря, покажи им, как надо! – подбодрила тихо чертыхающегося папулю супруга. Она была в полном восторге от массового выезда на природу, и ничто не могло испортить ей настроения. – Пусть из искры возгорится пламя! – торжественно призвала мамуля, взмахнув руками, как дирижер. Папуля чиркнул спичкой, и благополучно возгоревшаяся серная головка огненным метеоритом отлетела в сторону, приземлившись точно на волосатую ногу Макса, который как раз пытался в очередной раз сказать мне о своих чувствах и выбрал для этого песенный жанр: – И бу-удем жить мы, страстью сгора-ая! – завывал Макс, безжалостно терзая расстроенную гитару и мои уши. Пылающий болид пришелся строго по тексту, и фальшивое пение мгновенно превратилось в исполненный подлинного чувства вой, живо заинтересовавший Лютика. Питбуль прискакал от гамака, вблизи которого сидел, подстерегая момент падения с ноги оператора Саши пляжного шлепанца, и составил дуэт с голосящим Максом. То есть поначалу Лютик помалкивал, но когда приплясывающий на одной ноге Смеловский отдавил ему лапу, щенок тоже взвыл. Папуля начал извиняться, мамуля – громогласно жалеть обожженного Максика, Зяма побежал в дом за аптечкой, девочка Аня из съемочной группы кинулась утешать визжащего Лютика, а неблагодарный щенок цапнул ее за палец. Зяма, не нашедший аптечки в доме, побежал за ней в машину и по дороге наступил на спящую кошку, которая тоже присоединила свой голос к общему ору, перегревшаяся на солнце машина не признала хозяина и сдуру заревела противоугонной сигнализацией, в чужом дворе зашлась истерическим лаем сторожевая собака… Атмосфера военно-полевого дурдома крепчала. – Пойду-ка я прогуляюсь! – пробормотала я, отступая за калитку. Обошла надрывающийся криком семейный «Форд» и зашагала по единственной улочке поселка, торопясь уйти подальше от шумного сборища умалишенных, в которое превратилась милая компания на нашей даче. С момента появления Буркова на географических картах население его до самого последнего времени прирастало крайне медленно, но пару лет назад в поселке появился первый «новорусский» особняк – загородный дом банкира Ивана Сергеевича Суржикова. Уставший от городской суеты банкир решил угнездиться на лоне природы, для чего выстроил на окраине Буркова скромный трехэтажный домик, протянул к нему газ, телефон, асфальтированную дорогу и даже поставил у своего двора банкомат, который пришлось оберегать от темных аборигенов. Местные граждане решили, что любитель комфорта Суржиков завел у себя автомат с газировкой, и по ночам лезли к банкиру с бидонами, надеясь надоить из банкомата бесплатного ситро. Тогда Иван Сергеевич поставил у ворот охранника, очертаниями и крепостью лобовой брони очень похожего на подопечный банкомат. После этого банкир почувствовал себя в сельской местности вполне комфортно и начал принимать гостей. Гости Суржикова, сплошь люди состоятельные, быстро проникались прелестью деревенского житья-бытья и завистью к банкиру. Осмотревшись, они начинали живо интересоваться ценами на землю в Буркове и скупать ветхие домишки с видом на далекие поля и близкий лес. За год-другой население поселка стало смешанным, «новые русские» соседствовали с русскими старыми, белокаменные и краснокирпичные особняки чередовались с ветхими саманными хатами, так что единственная улица поселка стала напоминать ожерелье, в котором жемчужные зерна перемежаются глиняными бусинами. Однако в целом ситуация была уравновешенная. Пришлым богачам нужны были рабочие руки, а местные жители с удовольствием нанимались в садовники, дворники, горничные и кухарки. В Бурково пришла экономическая стабильность, и даже знаменитый банкомат все чаще востребовался старожилами по прямому назначению, а не как халявная автоматическая поилка. В лиловый закатный час я брела по улице, лениво поглядывая по сторонам в поисках скамейки, где можно было бы присесть без риска быть согнанной с места строгим охранником или вредной бабкой с кулечком семечек. Подходящая лавочка нашлась под забором нового дома, с хозяевами которого я еще не была знакома. В двухэтажный особняк из итальянского кирпича, украшенный балконами и башенками, жильцы въехали совсем недавно. Приглянувшаяся мне лавочка была очень уютно расположена в нише высокой кирпичной ограды. С двух сторон ее укрывали зеленые стены какой-то вьющейся и бурно цветущей растительности, сверху нависал выступ балкона. Я с удовольствием устроилась в этой ложе с видом на увенчанный стогом коровник: на другой стороне улицы белели свежей известью кривые стены дома тетки Маруси, местной скотовладелицы. Она держит корову и небольшое стадо коз, снабжая молоком и старожилов, и новых обитателей Буркова. Парное молочко уважают все, Маруся неплохо зарабатывает и копит деньги на новый дом – такой, чтобы не стыдно было перед богатыми соседями. Представив, какой роскошный беломраморный коровник на дюжину рогатых персон она построит при своем будущем дворце, я улыбнулась и закрыла глаза. Солнце спряталось, фиолетовая ноздреватая тьма сладко пахла субтропическими цветами с легкой примесью ароматов крупного и мелкого рогатого скота. Многотрудный долгий день меня утомил, и я чувствовала, что вот-вот усну. – Куды тя несет, дурында! – бешено завопила невидимая в темноте тетка Маруся, помешав мне погрузиться в сладкую дрему. – Куды прешься, трицератопсиха?! Я широко открыла глаза. Трицератопс – это такой страхолюдный динозавр с огромными рогами, я видела его в кино и крепко запомнила. На кого это орет гневливая Маруся? Не завела же она, в самом деле, в своем полезном зверинце вымершего ящера? В ответ на мой немой вопрос и ругань Маруси раздался низкий укоризненный вой: – Му-у-у! Определенно, трицератопсихой скотовладелица обозвала свою корову Нюсю. Не успела я посмеяться над тем, какие мудреные ругательства выучили местные бабки с наступлением на Бурково цивилизации, как снова была испугана громким криком. На сей раз орали у меня над головой. – Паха! Пашенька! – зайцем заверещал в ночи ненормально высокий мужской голос. Похоже, на балкон, нависающий над моей укромной лавочкой, вышел нежный юноша. – Где ты, Паха? Вернись! Пашенька! Паха! – без устали призывал он визгливым голосом на грани истерики. – Вот вам и цивилизация! – пробормотала я. До нашествия богатеньких избалованных горожан в Буркове и слыхом не слыхали об однополой любви, а теперь – вот, пожалуйста! Какой-то нервный педик на балконе заламывает руки и громогласно рыдает по покинувшему его Пашеньке! – Поля, успокойся! – произнес усталый женский голос. – Поля – это Полина? – машинально задалась вопросом я, подняв глаза к кирпичному потолку. – Поля, вернись в комнату и закрой балконную дверь, ты напустишь в дом комаров! – в женском голосе стремительно нарастало раздражение. – Поль, я кому сказала? Живо вернись в дом! – Поля – это Поль? Значит, все-таки педик, – с сожалением констатировала я. Падение нравов в пасторальном Буркове мне не нравилось. Поля-Поль, видимо, послушался приказа и вернулся в дом. Наверху громко хлопнула дверь, и сразу послышался шум другого рода: с характерным звуком посыпались на пол осколки стекла. – Идиот! Ты разбил дверь! – взъярилась женщина. – Я заплатила за витражное стекло триста баксов! – Это были не твои баксы! – мрачно огрызнулся Поль. – Конечно-конечно! Это твои баксы! – еще громче закричала женщина. – Но я, если ты забыл, твоя опекунша! И пока тебе не стукнет восемнадцать, всеми деньгами распоряжаюсь только я одна! – Тебе осталось царствовать один год, три месяца и восемнадцать дней! – без запинки ответил Поль. – Да пошел ты! Придурок! В глубине дома снова хлопнула дверь. Я прислушалась, не разлетится ли на куски еще одно витражное стекло стоимостью в триста американских долларов? Вроде нет. – Стерва! – выругался Поль. Я услышала хруст стекла под его ногами, а потом снова зазвучали жалобные призывы: – Паха! Паха, ну, где ты? Свободы захотел, дурачок? Вернись! Ты же пропадешь без меня, Пашенька! Ты погибнешь! Я не выношу страданий беспомощных существ, и мне стало жалко бедного «голубого». – Эй, на балконе! – позвала я, выступив из ниши на дорогу. – Что у вас случилось? Может, помощь нужна? – Вы кто? – испугался юноша. Я плохо его видела. В комнате за разбитой стеклянной дверью горела лампа, но она светила Полю в спину. Я разглядела только острые плечи и растрепанную голову на тонкой шее. Ну, точно, педик! Волосы длиннее, чем у меня! – Меня зовут Инна Кузнецова, наша дача на краю поселка, у самой опушки! – ответила я. – Возле леса? – чему-то обрадовался Поль. – Там, где овраг и лопуховая поляна? Травяные заросли вблизи нашей дачи, действительно, необыкновенные. Лопухи размером с пальмовый лист и хвощи, смахивающие на елки! Папуля все собирается скосить эти зеленые джунгли, но бабуля ему не позволяет. Она сорок лет преподавала школьникам биологию и привыкла внушать окружающим почтение к живой природе во всех ее проявлениях. – Есть лопуховая поляна, – подтвердила я. – Послушайте, а вы не могли бы сходить со мной туда? – робко попросил Поль. – Понимаете, у меня Паха пропал! Я думаю, он как раз в лопухи подался, я ведь его когда-то именно там поймал. Вот это номер! Я опешила. Выходит, в реликтовых травах вблизи нашей дачи устраивают какие-то ритуальные игрища «голубые»? Ловят друг друга! В смысле, знакомятся, что ли? Я мгновенно вообразила, как по ночам под сводами лопухового леса в романтичном травяном шуршании ползают юноши в трусиках-стрингах. В густых зарослях они ничего не видят и потому слепо шарят в траве, стремясь осалить друг друга. А что они делают, когда поймают себе подходящую пару, я даже думать не хочу! Все, пусть бабуля молчит в тряпочку, я потребую от папули скосить эти голубые джунгли к чертовой матери! – Вы же будете домой возвращаться, как раз в сторону леса? А я с вами пойду! – продолжал уговаривать меня настойчивый юноша. – Одному немного страшновато. – А обратно вы как же пойдете? – спросила я. – Надеюсь, обратно я пойду с Пахой, так что снова буду не один! – М-да… Ладно, спускайтесь! – С балкона? – А что такого? До земли не больше трех метров, перебирайтесь через ограждение и прыгайте вниз, тут под ногами травка мягкая! Сама бы я этот нехитрый трюк проделала в два счета, но нежный юноша Поль, похоже, чурался физических упражнений на свежем воздухе – за исключением спортивного ориентирования в лопухах. – Я лучше по лестнице спущусь, ждите, я быстро! – сказал он, отступая в комнату. Окольный путь затянулся на несколько минут. Услышав во дворе голоса, я поняла, что Полю преградила путь та самая дама, которая именовала себя его опекуншей, тогда как сам Поль просто и без затей называл ее стервой. – Ты никуда не пойдешь! – твердым голосом говорила она. – Тем более в лес! Я не разрешаю тебе гулять по ночам! Нет, нет и нет! В конце концов, я за тебя отвечаю! – Ты че, Поль, совсем того? – рассудительно вторил женскому голосу рокочущий бас. – На фига тебе сдался этот лес? Думаешь, ты там своего Паху найдешь? Да брось! Раз его нет в доме, значит, он навернулся с концами. Все, амба Пахе! Я насторожила ушки. Похоже, личная драма Поля гораздо серьезнее, чем мне показалось! Если возлюбленный Паха покинул его в результате скоропостижного перехода в мир иной, прогулки в лопухах и призывы вернуться ничего не дадут. Взывать к ушедшим – занятие малорезультативное, это только в литературных ужастиках нашей мамули усопшие ведут поразительно активную жизнь, как личную, так и общественную… – Что значит – амба? – тонким голосом вскричал Поль. – Что ты об этом знаешь, шкаф встроенный? Это ты его убил, фашист проклятый?! – Поль, выбирай выражения! – взъярилась женщина. – Анатоль никакой не фашист, он просто разумный человек и рассуждает вполне логично! Вчера твой ненаглядный Паха сбежал из клетки и шастал по всему дому, я сама видела, как он прыгнул на диван в гостиной! – А я видел его аж два раза: в своей кровати и на ковре в библиотеке! – пробурчал бас. – Весело люди живут! – пробормотала я. Мне уже было страшно интересно посмотреть на Паху, который прыгает из одной постели в другую, и, видимо, поэтому его обычно держат взаперти в клетке. Что же это за сексуальный террорист такой? – Вот, слышал, что говорит Анатоль? – обрадовалась поддержке женщина. – Твой любимец разгуливал где хотел! А поутру Нинель делала уборку, заметь – с новым пылесосом! Это было сказано так многозначительно, что я невольно призадумалась: неужто в этом странном доме пылесос тоже как-то используется в сексуальных игрищах? – Его небось насмерть засосало! – сочувственно пробасил Анатоль. – Ты че, забыл? Такая же фигня была с Семой! Это заявление тоже нужно было осмыслить. Я скосила глаза на кончик носа и попыталась вообразить Сему, который принял смерть от трубы пылесоса. Получилось такое жестокое порно, что мне стало страшно! – Вашу Нинку саму убить мало! – яростно закричал Поль. – Дура деревенская! Ее бы так засосать, чтобы руки-ноги переломало и шею свернуло! – Анатоль, принеси мальчику таблетку и стакан воды, – вполголоса скомандовала женщина. – Сами жрите ваши психотропные препараты! Я не сумасшедший! – громче прежнего заорал Поль. Мне совсем расхотелось куда-либо сопровождать этого неуравновешенного юношу, равно как и торчать под воротами дома, населенного весьма странными людьми, использующими бытовую технику отнюдь не по прямому назначению. – Всего доброго! – прощально прошептала я тихо покачивающимся вьюнкам, круто развернулась и зашагала в сторону нашей дачи. Уличное освещение в Буркове эпизодическое: фонари имеются только перед особняками, так что дорога в чередовании полос света и тьмы выглядит как жезл гаишника. Я старалась побыстрее проскакивать черные пятна и, выплыв из чернильной темноты на очередной островок света, опасливо оглядывалась назад. Мне казалось, что я слышу за своей спиной чьи-то шаги. Правильно казалось: на полпути к даче меня нагнал отдувающийся Поль. Сначала я не поняла, кому принадлежит поспешающая за мной кособокая фигура, и немного испугалась, но потом услышала окрик: – Эй, Инна, погодите! – Поль? – я всмотрелась в темноту. – Едва догнал вас! – пожаловался юноша. – Ох, и быстро же вы ходите! Поль вышел на свет, и тут только я поняла, что он прихрамывает. Одну ногу парень при ходьбе заворачивал внутрь и подволакивал. – Это что, гипс? – я кивнула на громоздкий башмак, отяжеляющий правую ногу Поля. – Это ортопедический ботинок, – сердито ответил он. – У меня косолапие. Я инвалид! Мне стало неловко. – Простите, я не знала, – пробормотала я. – Это у вас с детства? – Врожденный дефект. Может, сменим тему? – Да, конечно! – Я мысленно выругала себя за отсутствие такта и попыталась придумать другую тему для разговора. Честно говоря, больше всего меня интересовала личность пропавшего Пахи-Пашеньки. – Скажите, а кто такой Паша? – спросила я, придерживая шаг, чтобы прихрамывающий Поль от меня не отставал. – Паша – это я, – пожал острыми плечами мой собеседник. – Павел Ситников, домашние зовут меня Полем. Это маман мне такое дурацкое прозвище придумала, она всех норовит величать на французский манер: Поль, Анатоль, Нинель! А сама она Надин, фифа крашеная! Поль сплюнул под ноги. Я бы не удивилась, если бы плевок зашипел, как кислота: в словах юноши о матери было столько яду! – Не горюйте! – сказала я, чтобы утешить расстроенного парня. – Поль – звучит совсем неплохо! Вот меня любящие родители окрестили Индией, а моего брата зовут Казимир, сокращенно – Зяма! – Кто поминает имя мое всуе? – грозно пророкотал из темноты голос моего братца. Через секунду Зяма вышел на свет и сказал нормальным голосом без всякого потустороннего завывания: – Дюха, куда ты запропастилась? Меня послали тебя искать! – Поль, знакомьтесь – это Зяма, Зяма – это Поль! – сказала я. – Очень приятно, – пробормотал Поль. – Взаимно, – вежливо ответил братец и вопросительно посмотрел на меня: – Ты успела завести новое знакомство? Любезный молодой человек провожает тебя в сторону дома? – Нет, это я любезно провожаю молодого человека в сторону, противоположную его дому, – к лопуховой поляне на лесной опушке, – не без ехидства ответила я. Зяма без промедления развернулся, мы перестроились и зашагали к лесу втроем. – Скажите, Поль, а какой интерес у вас к лопуховой поляне? – светски спросил Зяма. – Он должен встретиться там со своим близким другом! – поспешила ответить я, чтобы Поль своим рассказом про легендарного Паху-Пашеньку не запутал моего братца. Хватит того, что я сама теряюсь в догадках относительно личности Пахи, да и диагноза Поля тоже: может, он не педик, а шизик? Говорит мне, что Паша – это он, и сам же призывает своего милого Пашу вернуться! Типичное раздвоение личности! – А зачем ты меня искал? – спросила я Зяму, чтобы в очередной раз сменить тему. – А ты разве кушать не хочешь? – вместо ответа спросил братец. – Ужин готов! Наш героический папуля сумел-таки приручить дикое пламя и зажарил роскошную курицу! – Какую еще роскошную курицу? – громко удивилась я. – Мы вроде из мясных продуктов с собой только сосиски привезли, тушенку и замороженные полуфабрикаты? – Не кричи! – Зяма поморщился, огляделся и понизил голос. – Курицу никто не привозил, она пришла сама. Сунулась, балда пернатая, к нам во двор через дырку в заборе и на свою беду встретилась с Лютиком. Ну, скажу я тебе! Питбуленыш-то наш – настоящий охотник! Курица, впрочем, тоже по-своему молодец – жирненькая такая оказалась, упитанная… Мой рот наполнился слюной. Перспектива плотно пообщаться со вкусной жареной курочкой отодвинула на второй план желание познакомиться с загадочным Пахой. К тому же мы как раз поравнялись с нашей калиткой, до лесной опушки было рукой подать. Свою миссию проводника я выполнила. – Поль, вы извините меня, если теперь я вас оставлю? – спросила я молодого человека, чутко принюхавшись. Со двора тянуло дымком и ароматом жареного мяса. – Лопуховая поляна прямо по курсу, вы уже не заблудитесь, правда, там темно… – Ничего, у меня есть фонарик, – ответил Поль. – Он небольшой, но довольно мощный. Зяма открыл рот, явно собираясь поинтересоваться у нового знакомого, что он собирается делать в лопухах с небольшим, но мощным фонариком, но я своевременно наступила не в меру любопытному братцу на ногу, и он сказал совсем не то, что намеревался: – Ой, больно! Дюха, ты чего? – Того! – непонятно ответила я. – Попрощайся с Полем и пойдем ужинать! – До с-с-свиданья, Поль! – послушно прошипел сквозь зубы Зяма, прыгая на одной ножке. Это напомнило мне, в какой драматический момент я оставила шумное сборище на нашей даче, и, присоединившись к компании у догорающего очага, я первым делом сочувственно спросила Смеловского: – Как нога, Макс? – Очень вкусная! – благодушно ответил тот, широким жестом зашвырнув в темноту дочиста обглоданную куриную кость. Лютик, лежащий у ног папули, как маленький жирный тюлень, с трудом поднял голову, проводил перелетную птичью косточку слегка сожалеющим взглядом, но не сделал ни малейшей попытки встать на лапы. Я поняла, что под воздействием жареного мяса все драматические события напряженного вечера присутствующими забыты, и полностью переключилась на курицу. Спасибо папуле, он проследил, чтобы обжоры оставили мне славный кусочек! Я еще сладко чавкала, когда прочие участники трапезы начали подниматься из-за стола. Подгонял всех оператор Саша. Он заметил в ночном небе одинокую пухлую тучку и был встревожен этим явлением, так как опасался, что облачный покров может быстро разрастись и закрыть едва поднявшуюся луну. А нам необходимо было ночное светило во всей красе. Впрочем, ночь и так не была темной, небо подсвечивали алые всполохи. – Это зарницы, что ли? – пробормотала мамуля, щурясь на багровое сияние. – Или большой пионерский костер! – предположил Зяма, вспомнив детство. – Эй, заканчивайте вечер воспоминаний! Вы, вообще, помните еще, зачем мы здесь? Мы вроде работать приехали, а не отдыхать! – забубнил Саша, устанавливая под развесистой березой операторский штатив и закрепляя на нем камеру. – Точно, господа хорошие, давайте ближе к делу, мы же не жрать сюда приехали! – сыто рыгнув, поддакнул оператору Смеловский. – Саня, камера готова? – Всегда готова! – пробасил тот, дергая березовую веточку, как шнурок дверного звонка. – Макс, погляди, как тебе эти листики на переднем плане? Максим заглянул в видоискатель и сказал: – Супер! Очень оживляет. – Кто оживляет, кто омертвляет! – засмеялся Зяма, с намеком посмотрев на мамулю. Наша родительница передвинула свой стульчик от стола в тыл видеокамеры, ориентируясь на импровизированную съемочную площадку. Лицо у нее сделалось задумчивое и вдохновенное. – Прям как настоящий режиссер! – восхитился мамулей несносный Зяма. – Люк Бессон потерял бы сон! Надо повесить на спинку стула именную табличку: «Бася Кузнецова». По паспорту мамулю зовут Варварой, но папуля завет ее Басей, и свои пугающие книжки наша писательница тоже подписывает именно так: «Бася Кузнецова». – Зяма, ты еще здесь? – прикрикнул на весельчака Максим. – А ну, живо на грим! Анька, давай запанируй его! – Дуй сюда и дай мне свою физиономию! – скомандовала Зяме Анна, устроившаяся на свободном от остатков пиршества краешке стола с раскрытым чемоданчиком. – Тебе, Анечка, я готов дать не только физиономию, но и все прочие части своего организма! – игриво ответил Зяма. – Закрой, пожалуйста, рот! – покраснев, попросила девушка. Зяма послушно заткнулся, но продолжал прожигать Аню взглядом. С учетом того, что в глаза себе братец вставил линзы красного цвета, взгляд его был воистину пылающим. Анна ловко раскрасила Зямино лицо белилами и синими тенями, после чего сказала: – А теперь открой рот! – Я… Зяма начал было говорить, но Анька бесцеремонно сунула ему в рот вставные зубы. Сияние естественной улыбки заметно усилил фосфорический блеск дюймовых глазных клыков. Превращение пышущего здоровьем жизнерадостного молодого мужчины в полнозубого синюшного вампира завершил длинноволосый смоляной парик. – По-моему, очень славно! – сказала Аня, любуясь делом своих рук. – Максим, погляди! – Супер, самое то! – постановил Макс. – Санька, свет готов? – Всегда готов! – привычно отрапортовал оператор. Мощные софиты на треногах, занявшие свои места в строю фруктовых деревьев, засияли, как два солнышка. – Зяма, двигай на площадку! – велел Макс. – Варвара Петровна, мы готовы! Начнем? – Начнем! – размашисто кивнула мамуля. – Думаешь, это была хорошая идея? – на ушко спросил меня папуля. Я замешкалась с ответом. Идея снять телевизионный сериал по мотивам мамулиных произведений принадлежала Максиму Смеловскому. – Друзья мои, производство телесериалов – это очень выгодный бизнес, только у нас в провинции этого пока не понимают! – вещал Максим, развалившись на нашем кухонном диванчике и со вкусом поедая длинномерный пирожок с сыром. – Продукт высшего класса может произвести не только Фабрика грез, но и маленькая частная телекомпания, даже не располагающая собственной материально-технической базой. Все необходимое – от камеры до передвижного генератора – можно найти на стороне и арендовать за вполне умеренную плату! Бюджет для производства одной серии составляет сто—сто пятьдесят тысяч долларов… В этом месте речи Смеловского мы с Зямой дружно поперхнулись чаем. – Но примерно по такой же цене за серию сериал можно продать телеканалу для премьерного показа! – Макс отложил недоеденный пирожок и заботливо похлопал меня по спине. – В дальнейшем, если рейтинг будет высокий, сериал можно продать для второго, третьего, пятого и двенадцатого показа, и это будет уже чистая прибыль телекомпании! – Но где же ты возьмешь сто тысяч баксов на производство первой серии? – прокашлявшись, спросил Зяма. – Нигде! – торжественно возвестил Смеловский. Это было довольно неожиданное заявление. – Первую серию мы снимем практически без затрат! – сказал Макс. – Еще один сказочник! – закатил глаза к потолку Зяма, недвусмысленно намекая на мамулино творчество. – Друзья мои, мы не будем соревноваться с «Мосфильмом» и Голливудом! То есть пока не будем. – Макс снова взялся за пирожок. – Для начала мы сделаем простенькое кино для нашего местного телеканала, используя его же технические возможности. Цифровая видеокамера, немного дополнительного света, компьютер для монтажа, пара-тройка специалистов и ваше деятельное участие – вот все, что мне нужно на данном этапе! Помнится, тогда мы не приняли Максима всерьез. Мы с папулей переглянулись, Зяма покрутил пальцем у виска, мамуля кротко вздохнула. А недооцененный нами Макс, изобразив живую озабоченность повышением рейтинга родного телеканала, уговорил-таки свое начальство спонсировать съемки пробного фильма – на телевидении это называется «пилотный» выпуск. Чтобы снизить затраты на процесс, решили обойтись малой кровью: профессиональных актеров не приглашать, а натурные съемки провести на нашей даче в Буркове. – Не напрасная ли это затея? – повторил папуля, поглядев на оператора Сашу, который подхватил камеру с таким хмурым и недобрым выражением лица, словно это был гранатомет. – Сценарий неслабый, – уклончиво ответила я. «Неслабый» – это еще мягко было сказано! В основу сценарного плана будущего сериала легли мамулины ужастики, имеющие большую популярность у читающей публики. По сценарию, главный герой фильма, начинающий писатель Артем Пустовалов, приезжает в отпуск на родину предков, в среднерусскую глубинку, чтобы отыскать в руинах заброшенной фамильной усадьбы легендарный клад своего прадеда, графа Артемия. Родовое гнездо Пустоваловых было до основания разрушено после загадочного катаклизма еще до революции семнадцатого года, но продолжатели рода из рук в руки бережно передавали обожженный обрывок тонкой папиросной бумаги. На нем была скупо начертана карта, тайну которой вознамерился разгадать самонадеянный Артем. Молодой человек загорелся интересом к семейной истории по уважительной причине: он проигрался в казино и здорово нуждался в деньгах. Отыскав в диких среднерусских джунглях руины барского дома, вооруженный металлоискателем и лопатой Артем начал не лениво копать тут и там, осуществляя земляные работы тайно, по ночам, чтобы не смущать покой обитателей близкой деревни. Однако вместо дедова сундука с золотом Артему предстояло выкопать самого деда – страшного и ужасного вампира Артемия, которого крестьяне называли Черным Барином. Против ожидания, Черный Барин оказался не чужд родственных чувств, так что его правнук и тезка Артем Пустовалов не лишался в результате встречи с прадедушкой жизни. Напротив, ответственный и энергичный Артемий начинал неустроенному Артему по-своему покровительствовать. Закапываться обратно в сырую землю Черный Барин решительно не желал, норовил вести максимально светский образ жизни, так что дед Артемий и внук Артем вынужденно превращались в неразлучную парочку. Далее следовала череда отчасти пугающих, отчасти забавных приключений, которых должно было хватить на добрый десяток серий. Мне больше всего нравилось, как изобретательно мамуля устроила своих героев к финалу: в итоге все денежные затруднения Артема решились с помощью легендарного золотого сундука Артемия, причем часть состояния Черного Барина предприимчивые Пустоваловы пустили в дело. Они открыли кабинет гирудотерапии! Таким образом, изящно и безболезненно решался вопрос с насущным вампирским пропитанием. Я уже видела, как в финале нашего кино хорошенькая медсестричка прессует в ручной соковыжималке насосавшихся крови лечебных пиявок, получая питательный коктейль для проголодавшегося графа Артемия… – Мотор! – с энтузиазмом вскричал Смеловский, оборвав мои несвоевременные фантазии. – Сам мотор! – огрызнулся хмурый Саша. – Я хотел сказать: «Начали!» – объяснил Макс. – На старт, внимание, марш! – восторженная мамуля громко хлопнула в ладоши. – Предполагается, что по этой команде я должен куда-то бежать? – желчно спросил Зяма из своей засады. Снималась драматическая сцена выхода Черного Барина из сырой земли. Зяма, изображающий графа Артемия, должен был выбраться из могилы, сверкнуть в лунном свете красными очами и саблезубыми клыками, тряхнуть черным шелковым плащом и демонически захохотать. – Нет, бежать – это несолидно! – возразил Смеловский. – Ты же вампир благородных кровей, а не гарлемский стайер! Ты должен гордо восстать и величаво выступить! – Мне бы величаво не вступить! – пробурчал в ответ Зяма. Я хихикнула. В качестве неухоженной могилки у нас выступал земляной холмик, скрывающий под собой старую выгребную яму. В лунном свете поросшая сорной травой выпуклость смотрелась весьма интригующе, вдобавок сверху насыпь давным-давно была накрыта подобием шалаша из старых досок. В свое время это было сделано для защиты экс-сортира от несанкционированного доступа – чтобы маленькие детки Зяма и Дюша, заигравшись на огороде, не провалились в гадкую яму. Прошло немало лет, дощатая крыша частично сгнила, частично развалилась, уцелевшие доски торчали кривым костяком и выглядели довольно пугающе. Окружающие холмик огородные грядки образовывали подобие заброшенного погоста. Зяма, который залег в гороховых зарослях, должен был по сигналу вздыбиться в полный рост в опасной близости к туалетному саркофагу, и был риск, что вампир благородных кровей пошло провалится в яму с дерьмом. – Если такое случится, будет совсем замечательно! – «успокоил» Зяму бессердечный Макс. – Видеозапись твоего падения можно будет пустить задом наперед, добавить к реальному видео компьютерных эффектов, и получится просто супер: вампир эффектно взлетит из разверзшейся могилы, весь в комьях и брызгах, с криком на устах! – Крик будет матерный! – предупредил Зяма. – Ничего, при озвучке мы заменим его подобающим воплем! – Макс потер ладони и сказал: – Ну, приступим! – Ты хотел сказать – «мотор»? – уточнил Саша. – Мотор! – враз потеряв терпение, заорал Смеловский. – На старт, внимание, марш! Зяма, пошел! – Да пошел ты…! – огрызнулся Зяма, выныривая из гороховых зарослей с обещанным матерным криком на устах. – Ой, мамочка! – ахнула впечатлительная девушка Аня. – Жуть-то какая! Ужас, летящий на крыльях ночи! – Спасибо, – кивнула польщенная мамуля. Зяма, балансирующий на краю проседающего холмика, в своем шелковом плаще походил на черного ворона, готовящегося взлететь, и в целом выглядел достаточно страшно. Красные очи в свете софитов сверкали, как рубины, глазные клыки фосфоресцировали, а перекосившийся парик придавал пугающую асимметрию физиономии, раскрашенной в цвета государственного флага – белый, синий и красный. – Весьма патриотично! – пробормотала я, отметив этот незапланированный эффект. – Да, особенно хорошо пошел горошек! – восторженно шепнул мне в ответ папуля. Я было подумала, что он делится со мной впечатлениями от прошедшего ужина, но папа указывал пальцем на Зяму. Действительно, запутавшиеся в прическе и костюме Черного Барина оборванные плети бобовых культур смотрелись очень эффектно! Возникало стойкое впечатление, будто пробужденный вампир восстал из-под земли, как ракета из шахты, пробив тоннель на поверхность непосредственно сквозь корневища могильных трав. – Снято! – крикнул Саша. – Отлично! – бурно обрадовался Максим. Он хлопнул по плечу оператора, покружил в воздухе Аню и полез целоваться ко мне, но я вовремя увернулась. – Теперь сцена с девицей, – распорядилась мамуля, заглянув в сценарный план. – Дюша, ты готова? Я пожала плечами: – Долго ли раздеться? По задумке авторов фильма – мамули и Макса, я должна была изобразить прелестную деревенскую девушку-сомнамбулу, которая в полночный час покинула родную избу, чтобы меланхолично побродить под полной луной по заросшим кладбищенским тропкам. Первоначально предполагалось облачить сельскую лунатичку в ситцевую ночнушку до пят, но Макс решил на радость публике внести в ужастик бодрящую нотку здоровой эротики, в результате чего мой костюм отчетливо тяготел к нудизму. Смеловский самолично выбрал подходящий наряд в магазине «Планета белья». Взглянув на ценник, прилепленный к коробке с комплектом, я заподозрила, что эта покупка будет самой расходной статьей в бюджете нашего сериала! Полупрозрачная короткая распашонка, расшитая кружевами и бисером в самых неожиданных местах, стоила бешеных денег, хотя была в высшей степени непрактичным одеянием. Более-менее надежно куцый пеньюар прикрывал всего один квадратный сантиметр моего тела – как раз пупок, оказавшийся точно под узелком одинокого шелкового бантика. Я была весьма рада тому, что съемки ведутся в теплое время года и без большого скопления любопытствующей публики. Оператор переставил камеру и свет, на сей раз направив их не на сортирное захоронение, а на дорожку между овощными грядками. Я немножко побродила по глинистой тропе туда-обратно, чувствуя себя не особенно уютно. На мой взгляд, прогулка в дезабилье была бы уместнее как увертюра к жаркой постельной сцене, а не в качестве разбивки между эпизодами кошмара! Однако наш великий кинодеятель Максим Смеловский считал иначе. Режиссируя мое дефиле, он блестел глазами, потирал потеющие ладони и убежденно приговаривал: «Чем больше, тем лучше!» При этом маниакальный взгляд Макса задерживался по большей части на моем декольте, так что я непроизвольно начала втягивать грудь, стыдливо решив, что будет тем лучше, чем меньше. Моя новообразовавшаяся сутулость сильно встревожила мамулю, и она стала требовать, чтобы мне на спину срочно привязали дощечку. Против дощечки решительно возражал Зяма – просто потому, что ему лень было лезть в сарай за ножовкой и выпиливать из забора подходящий прибор для экстренной коррекции моей осанки. Заботливого папулю больше всего беспокоило, что я могу озябнуть. Он принес из дома свой собственный теплый вязаный набрюшник из собачьей шерсти и очень настаивал, чтобы я надела его под пеньюар. Зоркий оператор Саша умудрился с помощью своей оптики высмотреть в диких зарослях, которых давно не касалась рука огородника, пяток болгарских перчиков и десяток томатов и послал Аню их сорвать. Он мотивировал необходимость срочного сбора урожая тем, что жизнерадостные красные томаты не соответствуют общей стилистике мистического триллера. Анна послушно сорвала овощи и, подстрекаемая Зямой, тут же начала строгать их в салат, после чего все участники шоу почувствовали острый приступ голода и решили наскоро перекусить. В общем съемочный процесс в очередной раз застопорился. Когда от салата, а также поданных к нему хлеба, сыра и колбасы остались одни воспоминания, ночь уже балансировала на грани утра. – Ох, замешкались мы! – спохватился Смеловский, с необоснованным укором посмотрев на розовеющее небо. – Ночь заканчивается, а нам же еще сцену на обрыве снимать! – На обрыве так на обрыве! – спокойно согласился Саша. Он сноровисто собрал свое операторское добро и навьючил папулю и Зяму софитами. Мамуля сложила свой режиссерский стульчик, Аня прихватила чемоданчик с гримировальными принадлежностями, я целомудренно укуталась поверх излишне откровенного пеньюара в плед, и вся наша компания вышла за высокую ограду двора и двинулась в путь к обрыву, под которым раскинулась просторная свалка. – Кто помнит, мы костер во дворе затушили или нет? – обеспокоенно пробормотал папуля, принюхиваясь. Воздух отчетливо пах дымом и гарью. – Мы-то затушили! Не иначе, кто-то снова мусор на помойке запалил! – вздохнула мамуля. – А ведь продукты горения очень вредны и сильно загрязняют атмосферу! – Ничего, наши зрители продуктов горения не унюхают! – легко отмахнулся Максим. – Посмотрите, красота-то какая! Если не обращать внимания на помойку, вид с обрыва открывался просто замечательный! Внизу волнующимся морем шумел густой темный лес, уступами поднимающийся к горизонту. Над его зубчатой кромкой золотой медалью висела круглая луна и красиво сверкали крупные бриллиантовые звезды. Изредка прозрачную тьму над каньоном пронзали летящие совы. – Помойку на монтаже затянем густым туманом, и все получится просто супер! – заявил Макс. – Инка, топай на самый краешек! Я послушно встала на краю обрыва, стараясь не смотреть вниз. – Супер не получится! – оборвал ликующего Макса оператор. – Все, баста, кина не будет! Луна ушла! – Куда она ушла? – не понял Макс. – Туда! – Саша широко махнул рукой, весьма произвольно указывая направление, в котором удалилось ночное светило. – Но вот же луна, она здесь, мы ее видим! – робко напомнила мамуля, потыкав в планетарный спутник пальцем. – А она должна быть не здесь, а там! Луна ушла из кадра, – терпеливо объяснил оператор. – Расчетная точка съемки уже не позволяет одновременно захватить и луну, и Инку в полный рост! Либо девушка, либо луна! Или могу Инку под коленками обрезать, если хотите! – Не хотим! – поспешно возразила я. – Так, я понял, Инка слишком высокая! – хлопнул в ладоши Макс. – Так это не проблема, сейчас мы все сделаем! – Что мы сделаем? – опасливо спросила я и на всякий случай отодвинулась от деятельного Смеловского. – Заменим тебя на Аньку, вот что! – победно объявил Макс. – Она гораздо ниже ростом, значит, вполне поместится в одном кадре с луной! Да, Саш? – Возможно, – сдержанно ответил оператор. – Надо посмотреть. Подгоняемые нетерпеливым Смеловским, мы с Аней удалились за ближайший ракитовый кустик и переоделись. Анюта, тихо чертыхаясь, сняла свои джинсы и кофточку и облачилась в непристойный пеньюар. Я помогла своей дублерше повыше подвязать спально-прогулочное одеяние пояском, чтобы полы распашонки не закрывали коленки, и нахлобучила ей на голову белокурый парик. С ним я рассталась с особым удовольствием, потому что он согревал голову не хуже шапки-ушанки. – В целом сойдет, но ноги коротковаты, – бесцеремонно оглядев костюмированную Аню, постановил Смеловский. – Ты, Анька, на цыпочки поднимись, так лучше будет. – Так? – через плечо спросила Аня, поднимаясь на носочки и опасно балансируя на краю обрыва. – Так годится! – ответил Саша. – Все, нормалек, девушка есть, луна на месте, я снимаю! – Мотор! – вскричал Смеловский. – Сам мотор! – в один голос ответили ему мамуля, папуля и Зяма. – Анька, не шатайся! – сердито крикнул оператор. – Луну закрываешь! – Да, Анюта, не качайся! – прикрикнул и Макс. – Такое ощущение, будто ты собираешься сигануть с обрыва, как Катерина в «Грозе»! – Что, будет гроза? – Анюта завертела головой, осматривая темное небо в редких светлобрюхих тучках. – Стой спокойно! – гаркнул Саша. Поздно! Неустойчивый камень юрко выскользнул из-под ноги Анюты и рухнул вниз, а следом, как крыльями взмахнув рукавами пеньюара, полетела и она сама! – Ма-ма-а-а-а! – истошный вопль затих далеко внизу. – Боже мой! – Мамуля вскочила на ноги, и освободившийся режиссерский стульчик самопроизвольно сложился с резким стуком, похожим на револьверный выстрел. Словно по сигналу стартового пистолета, ожили прочие свидетели ЧП. – Анька, ты где? Ты там жива-ая? – сложив руки рупором, проорал в каньон Макс. – Такой кадр испортила, балда, убить мало! – злобился безжалостный оператор. Из-под обрыва не доносилось ни звука. – Кажется, я ее вижу! Во-он там что-то беленькое чернеется! – сообщил зоркий Зяма, безотлагательно начиная спуск. Столпившись на краю пропасти, мы в напряженном молчании прислушивались к шумам, сопровождающим движение Зямы. Все глуше и тише из-под обрыва доносились стук скатывающихся камней и шорох осыпающейся земли. Потом раздался крик: – Эгей! Я ее нашел! Она без сознания, сама наверх не поднимется, понесу кружным путем, через лес! – Кругом, шагом марш! – привычно скомандовал папуля, устремляясь вдоль постепенно понижающегося обрыва. Бок о бок с ним побежал Саша. Максим, я и мамуля построились в колонну по одному и порысили вслед за группой отрыва. Марш-бросок продолжительностью в несколько минут завершился у замшелого бревна, на манер мостика переброшенного через заросшую крапивой канаву, в которую превратился мусорный овраг. По бревну мелкими шажками шел Зяма, держа на вытянутых руках безвольно обмякшее женское тело в некогда белом, а теперь сильно испачканном пеньюаре. Распущенные белокурые волосы подметали бревно. Легкомысленная одежка была пугающе запятнана черным, бурым и красным. – Это что, кровь? – прошептала мамуля, заметно побледнев. Страхи в реальной жизни она воспринимает совсем иначе, чем вымышленные кошмары. – Ужас, летящий на крыльях ночи! – вспомнил Макс. Зяма сошел с бревна, бережно опустил свою ношу в густую траву и осторожно убрал с лица девушки разметавшиеся белокурые локоны. Папуля подсветил фонариком. – Минуточку! Кто это? – выражая общее недоумение, вскричал Смеловский. – Зяма, ты кого нам притащил? – Я думал, это Анюта! – пробормотал братец. – Это не Анюта! – возразил Саша. Это было совершенно лишнее заявление, мы и без того прекрасно видели, что Зяма принес абсолютно постороннюю барышню. – Ты где ее взял? – продолжал допытываться Макс. – Да там, на помойке, где же еще! – сказал Зяма таким тоном, словно помойка, полная полураздетых девиц в широком ассортименте, была явлением вполне обычным. – Интересная у вас помойка! – с оттенком зависти пробормотал Саша. – Ах, о чем вы тут говорите! – досадливо вскричала мамуля, протискиваясь в первый ряд. – Ну и что, что это не Анюта? Девушка тоже нуждается в помощи! Посмотрите же кто-нибудь, что с ней? – Бася, пропусти меня. – Папуля мягко отстранил мамулю и склонился над незнакомкой. – Так… К сожалению, помочь этой девушке уже нельзя! – Она мертвая?! – запоздало ужаснулся Зяма. – Увы! – строго сказал папуля. – Похоже, несчастная упала с большой высоты и при падении разбила голову. Впрочем, я не специалист. – Значит, надо вызывать специалистов! – резонно рассудил Саша. – У кого есть с собой мобильник? Живо звоните «ноль-два»! Испуганно поглядев на мертвое тело, мамуля поспешно сдернула с пояса свой сотовый и протянула его папуле. Папа взял трубку, позвонил в милицию и вступил в затяжной разговор с дежурным. – Господи, спаси и сохрани! – перекрестился Смеловский. – Спаси-ите! По-мо-ги-ите! – эхом донеслось из лесу. – Кто это? Что это? – вскинулась мамуля, схватившись за сердце. Сгрудившись в кучу и не спеша откликаться на призыв о помощи, мы испуганно всматривались в темноту, только папуля ничего не замечал, будучи всецело занят беседой с милицией. Зяма проявил смекалку, выхватил у папы фонарик и навел его на дальний конец пешеходного бревна. Рука братца дрожала, пятно света ходило кругами, как нерешительная шаровая молния, не знающая, куда податься. – Бли-ин! Не слепите меня, а то я снова свалюсь в этот чертов овраг! – послышался плачущий женский голос. – О, да это же наша Анька! – обрадовался Макс. Он враз повеселел, забыв о мертвой незнакомке, тихо лежащей в росистой траве. – Супер, она живая! Анька, ведь ты живая или как? – Щас как дам кому-то палкой по башке, будешь знать, живая я или нет! – пригрозила Анюта. Она проковыляла по мшистому бревну, опираясь на какую-то корягу. Зяма подскочил к импровизированному мосту и принял пошатывающуюся девушку в свои крепкие объятья, но Анюта явно не была расположена к ласкам и энергично высвободилась из сладкого плена. – Все, мое терпение кончилось! – Угрожающе воздев свой посох, она шагнула к Смеловскому. – То меня голодом морят, то собаками травят, то вообще на помойку выбрасывают! Нет, с меня хватит! Я увольняюсь! – Чего так сразу? – миролюбиво поинтересовался Саша. – Давай хоть сначала еще один дубль на обрыве отснимем! – Еще дубль? – взвизгнула девушка. – Я тебя убью! – Макс, не дай этой истеричке покалечить ценного работника! – проворно отпрыгнув в сторону, воззвал из темноты оператор. На его голос, раскручиваясь в полете, тут же полетела палка. – Анечке нужно срочно снять стресс! – постановила мамуля. – Боря, кажется, у нас есть коньяк? Папуля молча кивнул, а остальные загомонили, высказываясь в том духе, что стресс необходимо снять не одной Анечке, а всем нам до единого. – Возвращаемся в дом, – решил наш полковник, вновь приняв на себя командование. – А как же она? – Зяма кивнул на бездыханное тело незнакомой девушки. – Не стоило ее трогать, – вздохнул папуля. – Я предвижу, что оперативники будут очень недовольны! – Может, быстренько положишь ее на место? – обратился к Зяме Максим. – Обратно на свалку? Нет уж! – Зяма содрогнулся. – Я думаю, девушке уже все равно, где лежать, а по помойке опера в любом случае прогуляются, – решил папуля. – Нам же будет удобнее дожидаться прибытия следственной группы в поселке. Из Зяминого маскарадного плаща мужчины наскоро соорудили примитивные носилки и на них доставили тело на нашу дачу. Аккуратно положили страшный груз на деревянную скамью под яблоней и в ожидании прибытия оперативников старались даже не смотреть в эту сторону. Избавляясь от стресса, мы быстро и безрадостно приговорили бутылку коньяка, и вскоре даже измученная Анюта почувствовала себя гораздо лучше. Это стало понятно по тому, что она наконец обратила внимание на свой безобразный внешний вид и категорически потребовала организовать ей душ и выдать чистую одежду. Оставшееся до приезда опергруппы время мы ведрами таскали из колодца воду и грели ее в котле над костром. Толком нагреться вода не успела, потому что оперативники появились на удивление быстро. Оказалось, что они уже были в Буркове по другому поводу: на другом конце поселка случился пожар, и кто-то из жителей позвонил по «01» и «02» разом. Сгорел один из старых домов, ветхое сооружение из самана, а также надворные постройки – времянка с летней кухней, баня, дощатый сортир и курятник. – Может, та курица к нам прибежала, спасаясь от пожара? – задумался Зяма. – И попала, бедолага, из огня да в полымя! Зямино предположение не лишено было вероятности: единственная улица дачного поселка проложена не по прямой, а вдоль русла некогда петлявшей тут речки Бурки. Если посмотреть на Бурково с высоты птичьего полета, линия домов напоминает подкову. На одном ее конце – сгоревший двор, на другом – наша дача, а между ними – изгиб помойного оврага. Чтобы попасть к нам, перепуганной курице не обязательно было сломя голову мчать по кривой улице, достаточно было перепорхнуть через каньон. Я пожалела о том, что пернатые товарки той курицы не последовали ее примеру: у нас был бы обильный мясной завтрак! Впрочем, хорошо уже то, что пропавшую птицу никто не будет искать. Скорее всего ее сочтут погибшей при пожаре. Печальная участь гусекрада Паниковского нам не грозила. Впрочем, проявлять интерес к судьбе погорелых кур мы не стали. Некогда было, пришлось самим отвечать на вопросы оперативников. На редкость любознательные люди эти опера! Наверное, они с раннего детства воспитывались на выпусках тематического киножурнала «Хочу все знать»! Все-то им было интересно: и кто мы, и где мы, и чем занимались этой бурной ночью – в подробностях и с поминутной хронологией. Как водится, в показаниях мы путались и, уточняя время и детали, то и дело друг другу противоречили. Меня лично сильно отвлекали фоновые вопли Анюты, которая спешно мылась под холодным душем, торопясь вернуть себе приличный вид. Не скажу, что это ей вполне удалось: после купанья Анна стала чистой, зато на ее теле стали хорошо видны многочисленные ссадины и царапины. Повреждения были свежими, и опера поглядывали на них хмуро и подозрительно. Тесно прижимаясь друг к другу, я, мамуля, папа и Макс сидели на лавочке, как птички на проводе. Аня, зябко кутаясь в одеяло, сгорбилась на складном стульчике. Саша сидел на пеньке, обнимая выключенную видеокамеру, как младенца, нуждающегося в защите. Только любопытный Зяма шнырял по двору, стремясь уследить за действиями неразговорчивых «ребят», которые походили на группу опытных индейских воинов, несуетно и со знанием дела следующих по тропе войны. Живо заинтересовал их большой нож, которым была обезглавлена незабвенная курица. Тесак в пятнах крови быстренько упаковали в полиэтиленовый кулечек. – Ребята, зачем это? – осмелился спросить папуля. – Да так… – уклончиво ответил ему предводитель команчей – хмурый дядька капитан Кошкин. – Ой, Дюха, быть беде! – отведя меня в сторонку, сказал Зяма, сумевший подслушать тихую беседу капитана Кошкина с врачом-криминалистом. – Покойницу-то нашу в спину ножом пырнули! – Думаешь, наш тесак взяли как предполагаемое орудие убийства? – испугалась я. – Вообще-то, как я понял, ножом ее только ранили, а смерть наступила в результате черепно-мозговой травмы, – Зяма почесал в затылке. – У нас тут вроде нет ничего такого, подходящего для разбивания голов? – Будем надеяться, – неуверенно ответила я. Зря надеялись! С похода на помойку в овраге добычливые опера притащили нашу несчастную электроплитку. Угол чугунного основания этого допотопного агрегата был густо испачкан кровью. – Бли-и-ин! – протянул Зяма, хватаясь за вихры. – Похоже, недорезанной барышне раскроили голову нашей древней электроплиткой! Вот и доказывай теперь, что наша хата с краю! – Наша хата действительно с краю, – напомнила я, машинально поглядев на близкий лес. И тут же вспомнила о странном юноше Поле с его подозрительной прогулкой в лопуховые дебри. У парня явно не все дома, чем не готовый кандидат на роль убийцы? «А мотив? – придирчиво спросил меня мой внутренний голос. – Какой у него мог быть мотив для убийства?» – Да какой угодно! – ответила я. – Или вообще никакого! Предположим, он так и не встретил на лесной опушке своего любимого Паху, зато столкнулся там с девицей в пеньюаре. Если Поль педик, то девиц он не любит. «До такой степени не любит, что просто убить готов?» – усомнился мой внутренний голос. – Он же парня ждал, а вместо него какая-то посторонняя девка появилась, – напомнила я. – Конечно, Поль разозлился: разочарование, обманутые надежды, – ну, ты сам понимаешь! «Убийство в состоянии аффекта, – резюмировал внутренний голос. – Принимается как версия. Теперь скажи, что, по-твоему, забыла в полночный час на лесной опушке девица в пеньюаре?» – Это вообще не вопрос! – заявила я. – Если ты запамятовал, напомню, что по сценарию мамулиного фильма я сама недавно бродила в ночи, изображая лунатичку! «Кстати о твоих прогулках! – нехорошо оживился внутренний голос. – Тебе не кажется, что ты тоже вполне годишься на роль убийцы?» – Я?! – Я чуть не упала. – Почему это? «Да потому, что у тебя нет алиби! – злорадно объяснил голос. – Все прочие участники дачной тусовки держались вместе, а вот ты уходила прогуляться! Тебя не было примерно час, и за это время ты свободно могла кого-нибудь ухлопать!» – Зачем?! «Ну, мало ли!» – внутренний голос противно хмыкнул и заткнулся. – Ты разговариваешь сама с собой? – спросил Зяма, дождавшись окончания моей нервной беседы. – Это раздвоение личности или какой-то психологический тренинг? – Это защитная реакция, – буркнула я. – Сдается мне, многим из нас скоро понадобится защита! – То есть? – братец склонил голову набок, неосознанно скопировав щенка Лютика. – То есть папуля попадет под подозрение в совершении убийства сразу после того, как на окровавленной электроплитке обнаружат его отпечатки – их там наверняка полным-полно! Это раз! – я принялась загибать пальцы. – Тебя возьмут за жабры потому, что ты, когда нес убитую девицу на руках, испачкал свою одежду ее кровью. Это два! Кстати, кто гильотинировал курицу? – Саня, а что? – А то что если у курицы окажется такая же группа крови, как у покойницы, Санины пальчики на ручке тесака позволят записать в ряды возможных убийц и его тоже! Это три! – У птиц разве бывают группы крови? – удивился Зяма. – Да почем я знаю?! Не перебивай меня! Не исключено, что Саня – это три! – повторила я. – А четвертым номером, боюсь, пойду я, потому что у меня нет алиби. За время своей одинокой ночной прогулки по поселку я могла пристукнуть кого угодно. – Ты и дом на другом конце Буркова вполне могла поджечь! – оживился братец. – Запросто успела бы, ты быстро бегаешь, я знаю! – Не делись этой мыслью с капитаном Кошкиным, – попросила я. – Лучше я расскажу ему про Поля. – О, Поль! Наш либер Полли! – обрадовался Зяма. – Как это мы про него забыли! Странный парень абсолютно безнадзорно шастал в лесу, как раз у оврага, притом у него был с собой фонарик, который запросто мог сойти за дубинку! – Голова покойницы разбита нашей электроплиткой! – напомнила я. – Да, этот аргумент не в нашу пользу, – сник Зяма. Мы немного помолчали, а потом братец сказал: – Дюха, я понял! Чтобы снять подозрения с себя, мы должны найти настоящего убийцу! Ты как, согласна снова поиграть в частного детектива? – Бесплатно? – уныло уточнила я. – Ну, жизнь на свободе и доброе имя тоже кое-чего стоят! – справедливо заметил Зяма. – Элементарно, Ватсон! – согласилась я. Братец подставил мне раскрытую ладонь, я звонко шлепнула по ней, и тут же, словно по сигналу, над зазубренной кромкой леса показался краешек румяного солнечного диска. Начинался новый день, и мы с Зямой были морально готовы встретить его в новом качестве. – Раз, два, три, четыре, пять – я иду искать! – устремив взор в сторону леса, объявила я. – Кто не спрятался, я не виноват! – добавил Зяма. Вот так, словами из детской считалки, Мисс Шерлок Холмс и Братец Ватсон отважно бросили вызов кровавому убийце. Глава 2 Поспать этой ночью нам не удалось, поэтому мы с мамулей наверстывали упущенное утром. Дрыхли почти до полудня! Разбудить нас было некому, потому что больше на даче никого не осталось. Оперативники покинули нас на рассвете, забрав с собой мертвую девушку и настоятельно попросив папу и Зяму явиться для продолжения предметного разговора к ним в присутствие. – Ну вот, начинается! – протянул братец, с намеком подмигнув мне сразу двумя глазами. Я кивнула, показывая, что помню о своем обещании заняться частным сыском в общественных интересах. Папуля и Зяма погрузились в наш «Форд» и уехали в город почти сразу за оперативниками. Смеловский, отсыпав нам с мамулей тысячу извинений, тоже уехал, увезя в своей машине и Сашу с камерой, и Анюту с Лютиком. Все, включая щенка, убыли даже без завтрака! Пробудившись ближе к обеду, мы выяснили, что остались без горячей пищи. Как мы ни старались, а развести костер без помощи настоящих мужчин не смогли. – Ладно, Дюша, не пропадем! – бодрясь, сказала мамуля. – Хотелось бы, конечно, выпить горячего кофе, но ничего, обойдемся парным молоком, это даже полезно. Возьми банку и сбегай к тетке Марусе, купи у нее молока, а в сельпо – хлеба или каких-нибудь булок. А я пока открою тушенку. Мамуля опасно поиграла ножиком. Я предвидела, что вспороть им жестянку будет непросто, поэтому мысленно сделала себе заметочку спросить в ларьке консервный нож. Папуля как-то обходился без него, но мы с мамулей ни в каких войсках не служили и не обладали опытом выживания в дикой местности. Очень хотелось кушать, поэтому к владелице молочного стада тетке Марусе я, как и велела мамуля, бежала бегом. Ворвалась в калитку, даже забыв постучаться, и едва не сбила с ног хозяйку домовладения. Маруся выступила мне наперерез из-за пышного смородинового куста, держа в руках большой таз с помидорами. – Тьфу ты, нечистая! – выругалась баба. – Чего несешься, как игуанодон? – Как кто? – не поняла я. – Как угорелая кошка! – Маруся выразилась гораздо понятнее. – Кстати, ты в курсе, что у нас ночью пожар был? – У вас? Я оглядела дом и двор. Все выглядело целым и невредимым, пожаром тут и не пахло, разве что на длинном дощатом столе дымились трехлитровые стеклянные банки с помидорами в горячем рассоле. – Тьфу на тебя! – Маруся сердито сплюнула, шваркнула таз с томатами на стол и погрозила мне пальцем. – Не у нас, конечно! На краю села, над оврагом, Нинка Горчакова погорела! Да как еще погорела, и-и-и! Баба подхватила щеку ладошкой и сокрушенно покачала головой. – Начисто погорела, прям дотла! Ни хаты не осталось, ни времянки, ни бани, ни даже уборной! Забор вокруг двора – и тот обуглился! Хорошо еще, пожар с бани начался, со стороны леса, так соседи Нинкины, Морозовы, хоть свою хату оборонить успели, только забора и сарая лишились! И то сказать, пожарная машина вовремя приехала, иначе от Морозовых тоже одни головешки остались бы! Чувствовалось, что Марусе очень хочется поговорить о ЧП поселкового масштаба, и я не стала отказывать ей в удовольствии, поддержала беседу: – А отчего пожар случился? – От дурости Нинкиной, вот отчего! – баба сердито взмахнула машинкой для закатки банок. – Эта идиотка, прости, господи, что так говорю про покойницу, в предбаннике бидон с керосином держала! Ввечеру затопила, дура, баньку, – как положено, в субботний день помыться, да не уследила, как из печи уголек выпал. А баня-то бревенчатая! Сначала пол загорелся, в потом огонь до керосина дотянулся, и тут ка-ак жахнуло! – А мы думали, это зарница! – пробормотала я, вспомнив алые всполохи над лесом, очень украсившие наш мистический фильм. – А город подумал, ученья идут! – ехидно напела Маруся. – Как же, зарница! У Нинки там ад кромешный был, домашняя птица начисто сгорела! – И хозяйка тоже сгорела? – запоздало испугалась я, припомнив, что моя собеседница назвала незнакомую мне Нинку покойницей. – Не, она не сгорела, – баба замотала головой, стряхнув с нее неплотно повязанный ситцевый платок. – Нинка, видать, со страху помешалась маленько и перепутала, в какую сторону бежать. Помчалась прямиком к оврагу да и бухнулась в него, как в речку, вниз головой! – И что? – замирающим голосом спросила я. – И все! – Маруся кровожадно цыкнула зубом. – Ранехонько поутру милиционеры ее из оврага достали, уже как есть мертвую, с разбитой головой. Те же Морозовы, соседи Нинкины, обознание делали. – Опознание, – машинально поправила я. – А я как говорю? Дарья Морозова с обознания этого вся белая прибежала, прям как молоко, пришлось мне ей самогонки налить стопку, чтобы чувств не лишилась, – взахлеб рассказывала Маруся. Интерес, с которым я слушала ее эмоциональное повествование, не помешал мне отметить, что белая, как молоко, Дарья Морозова лишаться чувств побежала не к себе домой, а через полдеревни к подружке. Видно, эта Дарья, такая же не в меру общительная особа, как Маруся, сразу после опознания понесла в народ жуткую сенсацию! – Дарья говорит, у Нинки-то, у покойницы, голова разбита, как кринка, и все волосы в кровище! – Маруся пугающе округлила глаза. Разумеется, я не могла не сопоставить полученную информацию с тем, что знала не понаслышке. Очень похоже было, что наш Зяма вынес со свалки именно Нину Горчакову! Однако это логичное предположение нуждалось в подтверждении. – Кажется, я знала эту Нину Горчакову, – я потерла лоб, словно припоминая. – Она такая высокая полная женщина лет сорока, жгучая брюнетка с карими глазами? – Ты че? Нинка была тощая, как спичка, и притом белобрысая! Бывало, волосы длинные кудельками закрутит, в брючонки узкие влезет и идет себе – чисто швабра поломойная! Прости, господи, что про покойницу так говорю! – Маруся лицемерно вздохнула и наскоро скроила скорбное лицо, но не выдержала минуту молчания – очень уж ей хотелось позлословить. – И то сказать, швабра – это было самое то! Нинкина роль, точно! – Почему это? – машинально спросила я. – Так она ж уборщицей работала! – радостно выпалила Маруся. – Вишь, аккурат напротив нашего двора «новые русские» хоромы барские построили? Там Нинка и убиралась. Я повернула голову на девяносто градусов и сквозь ветви плодоносящей груши посмотрела на большой красивый дом из красного итальянского кирпича. Так-так-так! Это же тот самый особняк, в котором проживает странный юноша Павел, он же Поль, со своей стервой-маман и неким Анатолем! И я лично была свидетельницей семейного скандала, разразившегося там в связи с загадочным исчезновением таинственного Пахи! Отлично помню, что в связи с этим неоднократно упоминалась какая-то Нинка-Нинель, опасно орудующая пылесосом! – Ты чего замолчала, даже вроде побледнела? – Маруся дернула меня за руку. – Может, тебе тоже самогонки налить? – Не надо самогонки, я вообще-то за молоком пришла, – ответила я, продолжая таращиться на красный дом. – Так чего прямо не скажешь? Зубы мне заговариваешь! – проворчала Маруся. – Стой тут, щас принесу тебе молока, деньги готовь: тридцать рублей литр! Вытирая руки фартуком, баба зашагала в дом. Я оставила ее уход без внимания: вспоминала случайно подслушанный ночной разговор Анатоля, Поля и его маман. Если я не ошибаюсь, кто-то из них высказал предположение, будто Нинель могла с помощью пылесоса лишить жизни неведомого мне Паху. И импульсивный Поль тут же отреагировал на это предположение гневным криком: «Вашу Нинку саму убить надо, руки-ноги ей переломать!» Той же ночью Нина Горчакова падает с обрыва и разбивается насмерть! Вот так совпадение! – Интересно, знают ли об этом сыщики? – пробормотала я. – На их месте я бы первым делом занялась именно Полем! – А что тебе в поле-то надо? – неправильно поняв мои слова, поинтересовалась вернувшаяся Маруся. – Если помидоры или огурцы, так я сама тебе продам недорого, по пятнадцать рубликов за кило. И синенькие у меня есть, и лучок с чесночком. Тоже недорого… – Не надо мне синеньких, – я невежливо оборвала оглашение деловитой бабой ассортиментного перечня вкупе с прайсом. – Мне только молоко нужно было. Один литр. – Тогда тридцатку давай, – чуток обиженно сказала Маруся. Я расплатилась с ней, поудобнее прихватила скользкую запотевшую банку и потихоньку-полегоньку, чтобы не расплескать молоко и мысли, зашагала к нашему двору. – Не очень-то ты торопилась, дорогая! – увидев меня, не удержалась от упрека мамуля. Выглядела она весьма непрезентабельно: волосы всклокочены, лицо мокрое от пота, на блузке некрасивые жирные кляксы. О происхождении пятен позволяла догадаться варварски вскрытая консервная банка, гордо высящаяся на пустом столе. – Ох! Я хлеба купить забыла! – призналась я, посмотрев на жестянку и шумно сглотнув слюну. – Может, мы обойдемся без хлеба? Тушенка умопомрачительно пахла, не позволяя допустить и мысли о дополнительной задержке с завтраком. Это был тот самый случай, о котором принято говорить, что промедление смерти подобно. Я остро чувствовала приближение голодного обморока. – Тушенка с молоком и без хлеба? – с сомнением протянула мамуля, почесав замасленными пальцами в мелированном затылке. – А, ладно! Где наша не пропадала! Это был прозрачный намек на эксперименты нашего папули, который является довольно известным кулинаром-изобретателем. В самом деле, после свекольника с селедкой по-исландски и баварских колбасок в панировке из кокосовой стружки обыкновенная говяжья тушенка с молоком нам наверняка не повредит! – Они должны нормально сочетаться. В конце концов, и тушенка, и молоко имеют общее происхождение – оба продукта получены из коровы! – философски заметила я. – Аминь! – кивнула мамуля и дала отмашку к незамысловатой трапезе короткой командой: – Навались! На старте я оказалась в худшем положении, чем мамуля, у которой в руках уже была ложка, но в процессе еды наверстала упущенное и голодной не осталась. – Хорошая была тушенка! – с легким сожалением сказала я, когда мы дочиста опустошили жестянку. – И молоко тоже было ничего! – поддакнула мамуля, стирая молочные усы, придававшие ей вид лихого кавалериста. Мы синхронно отвалились от стола, покойно сложили руки на животиках и некоторое время блаженно жмурились, как две сытые кошки, греющиеся на солнышке. Чудесный сентябрьский денек неспешно перевалил за вторую половину. Теплый густой свет, похожий на растопленный мед, широко лился с голубого сатинового неба. Сквозь слегка поредевшую крону старой яблони он стекал на наши довольные лица, на серый дощатый стол и рыжую траву, собираясь в ямках, протоптанных в мягкой земле каблуками званых и незваных гостей, желтыми лужицами. Я натура простая. На сытый желудок у меня всегда возникает обманчивое ощущение, будто мир устроен очень хорошо и все, что ни делается, к лучшему. Мамуля – иное дело: как писательница, она остро чувствует несовершенство мироздания и зачастую мыслит парадоксами. – Хорошо нам с тобой тут сидеть. А Боренька и Зямочка, бедные! – вздохнула моя родительница, подставляя лицо солнечным лучам. – Думаешь, они уже томятся в сырых и темных казематах? – спросила я, правильно угадав ход ее мыслей. – Это маловероятно, их не бросят в застенки без суда и следствия. Я верю в нашу милицию и в смежные с ней структуры, да и капитан Кошкин в целом произвел на меня приятное впечатление – немногословный такой, основательный. Я уверена, он не будет пороть горячку и попытается найти настоящего убийцу Нины Горчаковой. – Кого? – мамуля открыла один глаз. – Так звали ту покойницу, которую наш Зяма неблагоразумно подобрал на свалке, – объяснила я. – Нина Горчакова, она жила в доме на другом конце поселка, как раз за оврагом. Впрочем, дом не пережил свою хозяйку. Вчера у Горчаковой случился пожар, и все сгорело. – В Буркове был пожар? – удивилась мамуля. – Странно! Почему же мы ничего не заметили? – Мы заметили отсвет пламени, но приняли его за зарницу, – напомнила я. – А на дым и запах гари не обратили внимания просто потому, что у нас во дворе свой костер чадил, как паровоз Черепановых! Мамуля, подумав, кивнула и снова сонно зажмурилась. – Кстати, еще информация к вопросу о гибели гражданки Горчаковой: есть одно любопытное обстоятельство, о котором капитан Кошкин может и не знать, – сообщила я. – Как раз вчера ночью один нервный юноша из новых бурковцев громогласно желал Нине Горчаковой множественных травм, не совместимых с жизнью! Я своими ушами слушала, как он кричал, что ей надо руки-ноги переломать, а лучше всего – вообще убить! – Ага! – азартно вскричала мамуля, разом стряхнув с себя дремоту. – Так этот нервный новобурковский юноша, возможно, и есть убийца! Надо немедленно сдать его капитану Кошкину и снять всяческие подозрения с папы и Зямы! – Не так сразу! – поморщилась я. – Ты не видела этого юношу, он совсем еще мальчик, и притом инвалид, было бы жестоко натравить на него ирокезов Кошкина на основании одних подозрений. Надо бы сначала добыть какие-то серьезные улики. – У тебя есть план? – проявила проницательность мамуля. – Есть одна мыслишка, – уклончиво ответила я. Понимая, что послеобеденному отдыху пришел конец, я вздохнула и устремила пытливый взор на наш домик. – Ну? – поторопила меня любопытная родительница. – Не знаешь, найдется у нас пара ведер? – спросила я вместо ответа. – По воду пойдем? Или займемся сбором урожая яблок? Самое время! – съязвила мамуля. Я покачала головой и встала с лавочки: – Нет, не по воду! Мы с тобой пойдем на кастинг! – Куда-а?! – В дом, где живет странный юноша Поль! Я случайно узнала, что Нина Горчакова работала там уборщицей. С ее смертью вакансия освободилась, и мы с тобой будем на нее претендовать! Преисполнившись энергии, я двинулась к сараю, в котором у нас хранятся инструменты, более или менее полезные предметы домашней утвари и просто всякий хлам. – Мы вроде еще не настолько нуждаемся, чтобы идти в прислуги? – испугалась мамуля. – Или… Ты думаешь, Борю и Зяму все-таки посадят?! И мы с тобой останемся без наших мужчин-кормильцев?! – Типун тебе на язык! – с чувством сказала я. – И швабру тебе в руки! – Швабра! – забавно обрадовалась мамуля, получив от меня допотопный поломойный инвентарь. – Настоящая, обыкновенная, деревянная! Сколько лет я такую в руках не держала, все с пылесосом да с пылесосом… – Если поступишь на работу, пылесос у тебя тоже будет, но, боюсь, совсем не обыкновенный, – вспомнила я. – Держи ведро! Готова к трудовому подвигу во имя мужа и сына? – Всегда готова! – торжественно ответила мамуля, размашисто отсалютовав мне шваброй. Я едва успела уклониться от свистнувшей мимо моего лица настоящей деревянной палки. – Тогда быстро смени запятнанную блузку на свежую, чтобы не портить имидж уборщицы-чистюли, и вперед, с песней! Мамуля послушалась, и уже через четверть часа мы с ней бок о бок шагали по деревенской улице, направляясь к краснокирпичному особняку. Надо сказать, песнопение нам с мамулей в полной мере заменило погромыхивание жестяного ведра. Оно легкомысленно приплясывало в моих руках, нарушая серьезность момента веселым звяканьем. Подпав под настроение, мамуля начала выделывать акробатические этюды со шваброй. Она то клала ее на плечо, как длинноствольное ружье, то резко выбрасывала вверх – точь-в-точь мажоретка на параде! Это показательное выступление очень понравилось неизбалованным зрелищами бурковским собакам, и с полдюжины песиков присоединились к шествию, добавив к нашему с мамулей слаженному топоту и бодрому лязгу ведра свои звонкие собачьи голоса. На шум из какого-то палисадника вынырнула бабка с тяпкой. С трудом разогнув спину, она удивленно посмотрела на нас и крикнула деду, сидящему на лавке под забором с газетой в руках: – Петро, глянь-ка, че это за демонстрация? Старикан остро глянул поверх очков и вновь безразлично зашелестел газетой, крикнув: – Эт, Катька, кастрюльный бунт! Тебя не касается! – Как это меня не касается? – возмутилась та. – Че, у меня в доме пустой кастрюли не найдется? Через минуту легкая на подъем бабуся уже шагала в нашей группе замыкающей. На ходу она энергично колотила стальной ложкой по пустой полуведерной кастрюле и охотно давала пояснения всем желающим узнать, что происходит. – Кастрюльная демонстрация, бабоньки! – звонко кричала азартная бабуся. – Присоединяйтесь! Протестуем против повышения цен на продукты питания и роста мужних аппетитов! Долой эксплуатацию женщины человеком! Даешь кастрюльный бунт! Берите котелки, идите с нами! – Гал-ка-а! Олька-а! Наташка-а! – понеслось по дворам. – У тебя прохудившаяся металлическая посуда есть? Тащи сюда, говорят, лудильщики приехали! Берут котелки только оптом, так что бабоньки всей толпой идут! Бурковские бабы – потомственные казачки – испокон веку были боевиты и занимали активную жизненную позицию. Галки, Ольки и Наташки не замедлили присоединиться к стихийно возникшему движению, цель которого, впрочем, была не вполне понятна. Одни участницы демонстрации ратовали за права угнетенных женщин, другие выступали за восстановление целости и неделимости прохудившейся посуды, а мы с мамулей просто шагали в авангарде женского батальона, не зная, как отвязаться от прибившегося к нам «хвоста». Спасли нас архитектурные излишества новорусского особняка. – Сюда, быстро! – поравнявшись со знакомой нишей под выступом балкона, я толкнула мамулю в эту зеленую пещерку и сама шустро прыгнула туда же. Прикрывшись пышными плетями декоративной фасоли и вьюнков, мы спрятались от горластых демонстранток, которые под барабанно-кастрюльный звон прошагали мимо. – Фу-у, кажется, отбились! – смахнув пот со лба, протянула мамуля. – Отряд не заметил потери бойца, – подтвердила я, проводив взглядом кастрюльное шествие, быстро уползающее за поворот кривой улицы. – Радуйся, дорогая, тебе удалось посеять бурю! Признавайся, мамуля, ты в детстве была заводилой? – Командиром октябрятской звездочки! – с гордостью подтвердила моя родительница. – До сих помню: «Октябрята – дружные ребята! Только тех, кто любит труд, октябрятами зовут!» – Очень подходящий лозунг! – одобрила я. – Ну, звезда моя октябрятская, скажи, ты любишь труд? Физический, с тряпкой, шваброй и веником? – Честно сказать? – мамуля нахмурилась. – А придется полюбить! – назидательно сказала я. – Или убедительно притвориться, будто ты изнываешь от желания получить место уборщицы в этом прекрасном трехэтажном доме, где так много жилой площади, то есть немытых полов и пыльной мебели! – Я постараюсь, – кротко согласилась мамуля. – Ты только объясни, что мне делать, если меня на самом деле примут в уборщицы? – Принимают в октябрята! – хмыкнула я. – В прислуги нанимают! Если тебя наймут, ты для отвода глаз поборешься с антисанитарией и при этом постараешься разузнать как можно больше о хозяевах. В первую очередь нас интересует молодой человек по имени Поль. – А если возьмут тебя, то бороться с пылью и шпионить с тряпкой будешь ты? – смекнула мамуля. – Элементарно, Ватсон! – подтвердила я, выступила из зеленой ниши, прошла к калитке, врезанной в высокий каменный забор, и придавила кнопочку звонка. Калитка открылась сразу. Я не ждала, что это произойдет так быстро, поэтому не успела изобразить подобающее случаю смиренное выражение лица и встретила мужчину, открывшего мне дверь, ехидной ухмылкой. После этого заранее заготовленная реплика: «Добренький денечек, дядечка, вам прислуга не нужна?» – уже не годилась. Пришлось импровизировать. – Приветик! – расширив улыбочку, кокетливо воскликнула я. – Здрасссссь, – озадаченно просипел голубоглазый брюнет, похожий на молодого Алена Делона, сильно увлекшегося бодибилдингом. Скудная одежда, состоящая из борцовской майки и боксерских трусов, не скрывала рельефных мышц, бугрящихся на открытой взорам поверхности организма красавца. Живот у него был в крупную клетку, как шотландский плед. На нем свободно можно было играть в шахматы и шашки. Майка игре не помешала бы – она была такой короткой, что больше походила на лифчик. Лифчик, кстати, парню тоже был нужен: выпуклости на его груди тянули на четвертый номер. Я подумала, что, если мы подружимся, я подарю ему один из своих бюстгальтеров. В кружевном лифчике на косточках Делон будет просто неотразим! – Охранник? – предположила я, оценив богатырскую стать хорошо накачанного Делона. Он молчал. У меня есть знакомые бодибилдеры, поэтому я знаю, что мускульная масса, как правило, обратно пропорциональна мыслительным способностям. Решив, что парень тугодум, я не стала дожидаться ответа на свой первый вопрос и задала следующий: – Член профсоюза или нет? Скудоумный Делон продолжал молчать, откровенно меня разглядывая. Выглядела я, надо полагать, не лучшим образом: непричесанная, ненакрашенная, в затрапезном ситцевом сарафане, который напялила на себя в специальном расчете – чтобы сойти за малоимущую деревенщину. Сарафану было лет пятнадцать, я носила его еще в подростковом возрасте, когда была пониже ростом и поменьше в объемах. Подозреваю, что в последние годы платьишко служило тряпкой для мытья полов в нашем дачном домике, потому как ситец местами полинял, местами замахрился, а местами истончился до марлевой прозрачности. Короче говоря, даже те части моего тела, которые были кое-как укрыты поредевшей тканью, при желании можно было неплохо разглядеть. Такое желание, как мне показалось, у Делона было. Его взгляд надолго приклеился к моим ногам. Я невольно расстроилась: ноги были красивые, но пыльные и заканчивались драными резиновыми шлепами. – Член или нет?! – неожиданно гаркнула, приходя мне на помощь, мамуля. – Чего? – озадачился культурист. – Профсоюза? – подсказала я. Продолжить с трудом завязавшуюся беседу нам не дали. Мамулина двусмысленная реплика не осталась незамеченной. Со двора послышался женский голос, исполненный ревности и подозрения: – Анатоль, ты чем там занимаешься? Кто пришел? О каких членах идет речь? Мне тут же вспомнилось, как я интервьюировала одного очень важного дядечку, лидера политической партии, которая только-только набирала обороты и сторонников. «В вашем крае у нас уже свыше ста тысяч активных членов! – гордо поведал мне партиец. – И мы эффективно пробуждаем к активности тех, кто пока пассивен». – «Виагрой?» – не удержавшись, спросила я. Зря спросила: оказалось, что сто тысяч активных членов у дядечки есть, а чувства юмора нет, так что он обиделся и отказался продолжать разговор. Шеф, директор рекламного агентства «МБС» Михаил Брониславич Савицкий, очень на меня сердился за проваленное задание! – Кто такие? Чего надо? – с трудом протиснувшись мимо кубического Анатоля, недружелюбно спросила невысокая брюнетка с чубчиком, окрашенным наподобие крыла райской птички. Мамулю женщина обошла вниманием, а на меня уставилась с недобрым прищуром. – Члены профсоюза домработниц! – бодро заявила мамуля, вызывая огонь на себя. – У нас тут трудовой десант! Слышите? Это шагает наш отряд! В отдалении слабо рокотал кастрюльный гром, сопровождающий стихийно организовавшееся бабье шествие. – Кто шагает дружно в ряд? Наш уборщицкий отряд! – проскандировала я, вовремя вспомнив и слегка переделав пионерскую речевку. – Предлагаем услуги по выполнению всех видов домашних работ как разовых, так и на постоянной основе! – продолжала фантазировать мамуля. – У вас нет соответствующей необходимости? – Только не во всех видах домашних работ! – пробормотала брюнетка, прокатившись долгим взглядом по моей фигуре. Чтобы дотянуться взором до моего лица, ей пришлось запрокинуть голову: я, в отличие от некоторых, далеко не карлица. Во мне полных сто семьдесят пять сантиметров, и большая их часть приходится на ноги. Здоровяк, названный нехарактерным для русского богатыря именем Анатоль, неожиданно смешливо крякнул. Наверное, до него дошло, на какие виды домашних работ намекает брюнетка. – Чистим, моем, пылесосим! – хмурясь, сообщила я. Если бы не необходимость вести частное расследование в пользу папули и Зямы, я бы развернулась кругом и ушла куда подальше. Не терплю, когда ко мне относятся без должного уважения. – А вы? – проигнорировав меня, брюнетка требовательно посмотрела на мамулю. – И я тоже, – лаконично ответила та, талантливо изобразив заискивающую улыбочку. – Мне нужна горничная, – заявила брюнетка. – Идиотка, которая работала до сих пор, умудрилась сломать себе шею! – В процессе работы? – влезла с вопросом я. – Так это получается гибель на производстве! А вы знаете, что должны выплатить родным погибшей денежное пособие? – У нее нет никаких родных, – даже не посмотрев на меня, сквозь зубы процедила брюнетка. – И упала она вовсе не в нашем доме, так что мы тут совершенно ни при чем! Мы же еще и пострадали, потому что совершенно неожиданно остались без горничной! У нас вечером званый ужин, а в гостиной конь не валялся! – Кто не валялся у вас в гостиной? – искренне удивилась я. Может, этот конь и есть некий загадочный Паха, которого держат в клетке, чтобы он не прыгал по диванам и не валялся на коврах? – Ой, да это просто выражение такое, фигура речи! – досадливо отмахнулась хозяйка. – Я просто хотела сказать, что дом совершенно не готов к приему гостей! – Ну, а мы на что?! – Смекнув, что нас практически приняли на работу, пусть и временную, мамуля немедленно полезла в калитку, мимоходом огрев шваброй неразворотливого Анатоля. Независимо помахивая ведром, я зашагала следом. Глава 3 Состоятельный джентльмен Иван Сергеевич Суржиков выдвинулся из дома, уже будучи в предгрозовом настроении. Из равновесия его, как обычно, вывела молодая жена Карина – очаровательное существо неполных двадцати лет, обладающее наружностью дорогой фарфоровой куклы и ее же мыслительными способностями. Кармической задачей Карины было опустошение магазинных прилавков. По бутикам она проносилась, как небольшой, но мощный тайфун, стягивающий в свою воронку одежду, украшения и предметы быта общим весом до полутора центнеров. Ограничение на нетто и брутто установил сам Иван Сергеевич, не желая чрезмерной нагрузкой надломить становой хребет своего нового автомобиля. Конструкторы «Пежо» не предполагали, что кто-то может пожелать использовать их детище как грузовик-пятитонку. Они просто не были знакомы с Кариной! Иван Сергеевич им тайно завидовал. Он женился на Карине, будучи уже не мальчиком, но мужем, переживающим кризис среднего возраста, и за многочисленными проблемами и делами не успел понять, что сочетается браком со стихийным бедствием. Карина была прелестна и непредсказуема, как горный ручей, а также пленительна, как плотоядная орхидея-мухоловка. Сам Иван Сергеевич давно прошел стадию цветения и находился в той же поре, что и малосольный огурец: свежесть он безвозвратно утратил, но изо всех сил старался сохранять аппетитный вид и бодрый хруст. Впрочем, в данный момент Иван Сергеевич издавал звуки в диапазоне от низкого утробного рычанья до раздраженного шипения со свистом, таким высоким, что становилось больно ушам. Охранник Степа, мимо которого пищащий, как сдуваемый воздушный шар, Суржиков прошагал в калитку, незаметно поморщился и потер ушные раковины. Степе можно было посочувствовать: уши у него выросли почти такие же большие, как у телепузика Ляли, и в диаметре лишь самую малость уступали бицепсам. Не обратив внимания на страдающего от акустического удара охранника, Иван Сергеевич вышел за ограду своего особняка, повернулся кругом и встал задом к деревенской улице, а передом к банкомату, аккуратно встроенному в кирпичный забор домовладения. Банкомат не сделал попытки избежать контакта, но Суржиков все-таки строго сказал ему – как корове, ожидающей утренней дойки: – Стоять, Зорька! – и полез в карман за бумажником. Карину, собравшуюся в очередной опустошительный набег на модные магазины, следовало наделить деньгами. Кредитную карточку супруги банкир осмотрительно снабдил ограничением, но это не принесло ему спокойной жизни. Мотовка Карина умудрялась выбрать свой месячный запас пластиковых денег за день-другой, после чего начинала вымогать у мужа наличные. Иван Сергеевич оказывал во всех смыслах дорогой женушке ожесточенное сопротивление, но оно было бесполезно. Карина без устали изобретала все новые способы относительно безболезненного отъема денег у любящего супруга. Впрочем, быстренько откупиться от красавицы толикой наличных было лучшим выходом из ситуации. В противном случае Ивану Сергеевичу пришлось бы лично сопровождать Карину в долгих странствиях по модным лавкам, играя лучшую мужскую роль второго плана – Бездонного Кошелька. Так бездарно убивать прекрасный субботний день и целую кучу денег Суржикову совсем не хотелось. Бумажник из крокодиловой кожи, похожий на безо-бразно раскормленного детеныша аллигатора, вылез из кармана банкирских штанов неохотно. Ивана Сергеевича это ничуть не удивило, он хорошо знал злокозненный нрав собственного портмоне, которое всячески проявляло нежелание расставаться со своим содержимым: намертво сжимало кнопки, сцепляло молнии и клином растопыривалось внутри кармана. Кредитные карточки, наоборот, норовили при первой же возможности выскользнуть из своих кармашков и потеряться. Банкир-растеряха так часто вынужден был блокировать, а потом восстанавливать свои кредитки, что уже всерьез подумывал о том, чтобы проделать в карточках дырочки, нанизать на веревочку и носить на шее на манер ожерелья. Очевидно, это действительно стоило сделать: нужная в данный момент Суржикову кредитка родного банка из бумажника в очередной раз испарилась. – А, черт! – выругался Иван Сергеевич и, не удержавшись, в сердцах злобно лягнул банкомат. – У, сволочь! Согласно законам физики, оказанное металлическим шкафом противодействие оказалось равно действию, гневливый банкир больно ушиб ногу, и в голосе его появились плаксивые нотки: – Чурбан железный! Охранник Степа, выглянувший в открытую калитку, чтобы узнать, с какими такими чертями и сволочами общается его хозяин, принял «железного чурбана» на свой счет и обиделся, но виду не подал. – Что случилось, Иван Сергеевич? – озабоченно спросил он Суржикова, спешно хромающего прямо через пламенеющую астрами клумбу. – Опять кредитка потерялась, зар-раза! – сквозь зубы ответил банкир. Охранник наморщил лоб, соображая, кого именно шеф назвал заразой – себя самого, беглую кредитку или его, не в меру любопытного Степу. – Выйди, пошарь под забором! – ковыляя к дому, крикнул через плечо Иван Сергеевич. Это распоряжение, несомненно, относилось к Степе, и верный страж поспешил приступить к выполнению ответственного задания. Он вышел за ворота, поддернул брюки и из классической беговой позиции «упор-присев» на корточках начал обход территории вблизи банкомата. Из окон банкирского дома неслись визгливые крики раздосадованной Карины и сердито бубнящий голос Ивана Сергеевича. Разыскивая потерявшуюся кредитку, супруги несдержанно ругали друг друга и некстати запропастившуюся горничную, помощь которой в поисках была бы весьма полезна. Карина, обманутая в ожидании обнов, трагически заламывала руки и рыдала. Определенно, в тихом поселке Бурково выдался неспокойный денек! Дед Петро Синешапов, дочитав газету, поднялся с серой от старости дощатой скамьи под забором родимой хаты и, пристроив ладонь козырьком над дальнозоркими очами, устремил испытующий взор в дальний конец деревенской улицы. Неугомонной бабки, усвистевшей вслед за стихийной демонстрацией в защиту прав угнетенных женщин и прохудившихся кастрюль, простыл и след. На заборе трепетал брошенный передник, в палисаднике сиротела, кренясь, забытая тяпка. Дед Петро с грустью посмотрел на садовый инструмент. Он тоже чувствовал себя покинутым. Пора было обедать, а нерадивая хранительница семейного очага Синешаповых бабка Катерина бессмысленно бегала где-то, как несушка, согнанная с гнезда. – От баба-дура! – выругался дед Петро, плюнув в уличную пыль голодной слюной. – И где ее носит? В принципе дед Петро мог бы и сам поджарить яишенку или разогреть вчерашний борщ, но старый казак считал поварские хлопоты ниже своего достоинства. С его точки зрения, правильнее было вернуть к исполнению супружеских обязанностей с тяпкой, тряпкой и уполовником неразумную беглянку бабу Катю. – Й-эх! – вздохнул дед Петро, прихватывая сброшенный супругой фартук на манер плетки-двухвостки и выдвигаясь на улицу. – Слышь, Петро Данилыч, ты куда идешь? – немедленно окликнул деда сосед, еще не старый, но болезненный мужик Васята Кривуля. – Если в ларек, то возьми и мне пачку «Примы». Мне моя-то шмалить не дает, а я без курева совсем загибаюсь! Васята закашлялся и согнулся пополам, словно показывая, как именно он загибается без курева. Дед Петро убедился, что загибается Васята круто, буквально – в бараний рог загибается, хотя без курева или от него – непонятно. Впрочем, спросил Данилыч о другом. – Это как же жинка тебе курить не дает? Цигарки, что ли, отнимает? – неодобрительно хмыкнул он. – Не, она деньги прячет! – с готовностью объяснил Васята. – Тьфу! Совсем обнаглели бабы! – Петро Данилыч снова плюнул себе под ноги. – Виданное ли дело, чтобы жинка от казака гроши ховала! Це ж позор на твою чуприну, Василий! Дохляк Васята, у которого от казачьего чуба-чуприны к сорока с небольшим годам осталось три волосины в шесть рядов, заискивающе улыбнулся грозному старцу: – Нынче другое время, дядько! Теперича бабы имеют все права наравне с мужиками! – Ладно бы – наравне, так нет же: они себе прав поболе нашего хапнуть норовят! – вскричал дед Петро, взмахнув, как знаменем, женкиным клетчатым фартуком. – Ага, моя-то убегла куда-то за вашей бабкой вослед! – поддакнул Васята. – А что мужние носки в корыте киснут нестираные – ей и дела нет! – А ну, Василий, геть сюда! Щас мы бабенок наших шустрых к ногтю возьмем, как вошек прыгучих! – Петро Данилыч продемонстрировал слегка оробевшему подкаблучнику Васяте желтый от табака ноготь и едва ли не силой выволок соседа из-за забора. Громогласно обсуждая безобразное поведение своих прекрасных половинок, мужики отшагали по извилистой улице с полсотни метров и вышли к красивому дому банкира Суржикова. – Та-ак! А это шо еще за явление? – нахмурился дед Петро, не по возрасту зорким оком разглядев в пламенеющих астрах скорчившегося охранника Степана. – Никак, еще одного мужика на колени поставили?! – Вот бабы, бисово племя, что творят! – всплеснул подрагивающими руками Васята, обрадовавшись пополнению в рядах жертв женского шовинизма. – Эй, парень! Ты чего там скрючился? – Лучше умереть стоя, чем жить на коленях! – надтреснутым голосом изрек Петро Данилыч. – Это кто сказал? – критически хмыкнул охранник Степа, продолжая шарить в цветочных зарослях в поисках хозяйской пластиковой карты. Позу он не изменил, только вытянул и скривил шею, чтобы лучше видеть собеседников. – Ну, чисто гиена! – поежился Васята, опасливо поглядев на лопоухого, кривошеего и курносого охранника в одежде пятнистого маскировочного окраса. И, чтобы не сердить «гиену», быстренько ответил на вопрос, ткнув пальцем в дряблый живот Данилыча: – Это он сказал! – Это сказала испанская коммунистка Долорес Ибаррури! – покачал головой начитанный дед Петро. И тут же нахмурился, с запозданием сообразив, что испанская коммунистка Долорес Ибаррури – женщина. Цитировать в такой ситуации бабу было сущим издевательством! – Так! – почесав в пегом затылке, значительно сказал дед. – Вставай, парень, с карачек! Не позорь казачье племя! – Да вы чего, мужики? – Степа привстал над астрами. – Если я карточку не сыщу, мне голову оторвут! Слышите, как хозяйка беснуется? Объяснение было непонятным, но из дома как раз донесся истошный визг взбешенной Карины, и Васята Кривуля откровенно струхнул. – Во орет! А я-то думал, это мне с жинкой не повезло! – излишне громко воскликнул он. – Что ты сказал, сморчок занюханный?! – возопила Васина супруга Зойка, выворачивая к дому Суржиковых во главе бабьего отряда. – Это тебе с женой не повезло, глист корявый? И это ты говоришь мне после двадцати лет семейной жизни?! – То разве жизнь! – ляпнул дед Петро. Это он зря сказал! Бабий отряд сильно уменьшился, растеряв тех, кто рассчитывал на встречу с мифическими лудильщиками. Дойдя до края поселка и повернув обратно, шествие продолжали демонстрантки, выступающие против эксплуатации женщин мужчинами: баба Катя, Васяткина жена Зойка и еще пара фанаток-феминисток, имеющих мужьями горьких пьяниц и лодырей. На ходу бабоньки подогревали себя рассказами о случаях вопиющей дискриминации, и боевой дух амазонок постепенно поднялся до такой высоты, что можно было закидывать врага авиабомбами. Неосторожное высказывание Петра Данилыча привело к детонации всего боезапаса. – Ну, держись, вражья морда! – взревела оскорбленная Зойка Кривуля, ринувшись на Васяту с кулаками. – Стой! – запоздало гаркнул дед Петро, уворачиваясь от собственной супруги, норовящей огреть его дырявым алюминиевым ковшом. – Катька, дура старая! У тебя обед не сварен, трава кроликам не нарвана, ты давай домой иди, а не фехтуй… Уй! Ай! Бабы, да вы озверели?! – Трое на одного? – набычился правильный парень Степа, глядя, как баба Катя, поддерживаемая с флангов двумя товарками, теснит в розовый куст Петра Данилыча. Он выпрямился во весь рост и выпрыгнул из клумбы с молодецким посвистом. Зойка от неожиданности споткнулась и упала, завалившись на мужа. – Караул! На помощь! – вякнул придавленный Васята. Степа сунулся к Кривулям, собираясь всего лишь помочь павшему Васяте подняться, но испуганная молодецкой статью охранника Зойка поняла его намерения неправильно и дико завизжала. – Не понял? – пробормотал Иван Сергеевич Суржиков, отняв от уха телефонную трубку и посмотрев на жену. – Это что такое? Вопившая Карина заткнулась и тоже озадаченно прислушивалась к пронзительному женскому визгу, несущемуся с улицы. – Может, это эхо? – предположила глупая Карина. Суржиков издевательски хмыкнул и вернулся к телефонному разговору, жестом невежливо выпроваживая супругу за дверь. Карина фыркнула и высунулась в окно. За ним четыре деревенские бабы неловко, но энергично мутузили охранника Степу. Два помятых мужика затрапезного вида подбадривали его выкриками, но в драку не лезли. Охранник, медлящий развернуться во всю ширь из опасения покалечить деревенских дур, смахивал на мультипликационного медведя Балу, облепленного обезьянами-бандерлогами. Бандерложихи визжали в четыре голоса, удивительно точно имитируя сигнал оповещения гражданской обороны. Увлекшись этим зрелищем, к телефонному разговору, который на повышенных тонах вел с дежурным оператором банка Иван Сергеевич, Карина не прислушивалась, пока вдруг не услышала недоверчиво-возмущенное: – Сколько-сколько?! Данное вопросительное местоимение в ее представлении имело отношение в первую очередь к деньгам, а эта тема была ей неизменно интересна. Карина обернулась и устремила обеспокоенный взгляд на мужа. Истеричные нотки в голосе супруга ей не понравились. – Этого не может быть! Как же так? Кто посмел? – лопотал ошеломленный Суржиков. – Что случилось, лапуся? – спросила Карина. – А то и случилось, дура, что у меня бабки свистнули! – огрызнулся Иван Сергеевич, от волнения изменив своей обычной манере изъясняться культурно и вежливо. Карина непроизвольно обратилась к окну, за которым еще минуту назад не только свистели, но также визжали и вопили какие-то бабки. Похоже, их тоже свистнули, потому что вся орава куда-то исчезла. Карина пожала плечами и вновь обернулась к мужу, но у того было такое свирепое выражение лица, что женщина сочла за лучшее потихоньку убраться из комнаты. – Убью! – бешено прошипел Суржиков. Он закончил телефонный разговор и тут же снова застучал пальцем по кнопкам, набирая следующий номер. Кого именно он хочет убить, банкир не знал, но готов был сделать это с первым, кто попадется под руку. Через полчаса в ворота банкирского особняка ткнулся взмыленный автомобиль – помесь иномарки «Шевроле» и отечественной «Нивы». Из джипа-полукровки выбрался сухощавый молодой человек в белой рубашечке с галстуком и безупречно отутюженных летних брюках – Федор Капустин, начальник службы безопасности родного и любимого банка господина Суржикова. Подхватив с пассажирского сиденья плоский кожаный портфель, молодой человек придавил кнопочку электрического звонка у ворот и с интересом посмотрел на видеокамеру наружного наблюдения. Стеклянное око объектива было густо замарано красной краской. Федор усмехнулся, неодобрительно покачал головой и прошел в открывшуюся калитку. – День добрый, Федор Николаевич! – без особой приязни поздоровался с ним охранник. – Здравствуйте, Степа! Что у вас с камерой? – спросил Капустин. – Эдичка вчера вечером в пейнтбол играл, выстрелил прямо в «глазок», – объяснил тот. – Отмыть не успели, вода не берет, специальный состав нужен. – Понятно, – Федор кивнул и насмешливо посмотрел на лопоухого охранника, на шее которого краснели свежие царапины, оставленные ногтями агрессивных деревенских баб. – А вы, я вижу, в меру сил обороняли рубежи? – И оборонял! – с вызовом пробурчал Степа. – Плохо обороняли – хозяина-то вашего ограбили! – притворно скорбно вздохнул Федор. – Он и ваш хозяин! – желчно молвил лопоухий страж. – Начальник! – сказал Федор, поправив галстук, слегка отклонившийся от вертикали. – Небольшая разница! – хмыкнул Степа. – Федька! – в подтверждение его мнения крикнул в окно сердитый начальник, он же хозяин, Иван Сергеевич Суржиков. – Чего ты там телишься? Живо сюда! – Так точно, шеф, уже бегу! – браво отозвался Федор. Стрельнув неласковым взглядом в ухмыляющегося охранника, он взлетел по ступенькам и через минуту уже раскланивался с Кариной на пороге домашнего кабинета Ивана Сергеевича. – Кара, иди к себе! – сердито распорядился Суржиков. – Федька, кончай церемонии! Говори, что выяснил! Иван Сергеевич нервно барабанил пальцами по столу. Федор опустился на стул, открыл портфель и достал из него пару листов, соединенных веселенькой розовой скрепочкой. – Ну, что я выяснил? – Капустин нарочито сочувственно посмотрел на шефа и деловито зашуршал бумагами. – Вашу кредитную карточку использовали трижды. Два раза подоили банкомат у ворот: в двадцать три сорок восемь вчера, в пятницу, и в ноль часов три минуты в субботу, то есть уже сегодня. Оба раза сняли предельную «суточную» сумму – тысячу долларов. Поскольку первая штука баксов была снята до полуночи, а вторая – после, получается, что деньги взяли в разные дни, хотя на самом деле вор уложился всего в пятнадцать минут. – Это и ежу понятно, ты мне скажи, как ему это удалось? – оборвал неторопливый отчет злой Суржиков. – Элементарно: он знал пин-код! – пожал узкими плечами Федор. – Набрал правильный номер с первой же попытки! – Невероятно! – простонал Суржиков, обессиленно откидываясь на спинку кресла. – У меня украли две тысячи долларов! С моей кредитки! Со счета в моем банке! Из моего банкомата! – У вас украли больше, чем две тысячи долларов, – возразил Федор, втайне любуясь отчаянием шефа. – Я же сказал, что карточкой воспользовались трижды! Сегодня утром, в девять часов тринадцать минут с вашей кредитки было списано шесть тысяч девятьсот пятьдесят долларов в счет оплаты покупки, сделанной в ювелирном салоне «Принцесса». – Ско-олько?! – просипел банкир. – Шесть тысяч девятьсот пятьдесят долларов за гарнитур из бриллиантов с сапфирами! – с явным удовольствием повторил Капустин. За дверью что-то шумно упало. – Я опротестую эту операцию! – Суржиков громко стукнул по столу. – И гарнитур в магазин вернете? – съязвил Федор. – Из бриллиантов с сапфирами? Иван Сергеевич звучно скрипнул зубами, посмотрел в окно, еще раз мучительно скрипнул и, усилием воли удержав рвущиеся с губ ругательства, нарочито спокойно спросил: – Откуда он мог знать мой пин-код? – Возможно, вы оставили в доступном месте банковский конверт с пин-кодом, и его нашел кто-то из… домашних? – Федор осторожно кивнул на неплотно прикрытую дверь, за которой пряталась любопытная Карина. – Ты меня за идиота держишь? – ощерился Иван Сергеевич. – Конверт лежит в сейфе! – И секретный код вы никому не сообщали? – Разумеется, нет! – Значит, это какой-то фокус, – криво усмехнулся Капустин. – Вроде сеанса гипноза или чтения мыслей на расстоянии! – Не скалься, Федька! – Суржиков снова заорал в голос. – Твое дело не хиханьки-хаханьки тут разводить, а фокусника этого сыскать и деньги мне вернуть! – В милицию заявлять будете? – деловито спросил Капустин. – Или мне самому в ищейку играть? – Самому, – отдышавшись, уже спокойнее сказал Иван Сергеевич. – Как тут заявлять? Самому себя на посмешище выставить? Ситуация-то донельзя идиотская, враги животики надорвут, друзья будут рыдать от смеха! Нет уж, ты у меня МВД, ФСБ и ФАПСИ в одном лице! Тряхни связями, вспомни милицейское прошлое и разберись с этим делом в лучшем виде. Главное – потихоньку, без лишнего шума! – Ладно, – кивнул Федор. – Тогда давайте к делу. До прихода на работу в банк он закончил юридический институт МВД и успел послужить оперуполномоченным в окружном управлении, так что навыки работы со свидетелями и на месте происшествия имел. Уже через полчаса обозначилась фигура подозреваемого, вернее, подозреваемой. – Горничная, – медленно, словно смакуя это старомодное слово, молвил Федор, с интересом рассмотрев белый крахмальный фартук с плоеными оборками. Отутюженная деталь обмундирования горничной висела на плечиках в бельевой комнате. – Это чистый передник, на сменку, а замаранный она с собой унесла, – поспешила пояснить экономка Луиза Карловна, чрезвычайно испуганная допросом, который учинил ей Капустин. – Нина сама свою форму стирает, нашей прачке не отдает, потому что у нее аллергия на стиральные порошки. Дома-то она хозяйственным мылом… – Я так понимаю, на выходе прислугу никто не обыскивает? – уточнил Федор. Охранник Степа, сопровождающий следственную бригаду в составе Капустина, Суржикова и Карины, нахмурился, смекнув, что этот камень полетел в его огород. – Вообще-то я смотрю, чтобы ничего не выносили! – сказал он. – А фартук? – напомнил Федор. – Так разрешили же фартук! – оправдывался охранник. – Ха! – сказал Капустин. – К черту фартук! – сердито сказал Суржиков. – Кредитку она могла и в рукаве спрятать, карточка-то маленькая! – Ванечка, а ты сказал, что Нина уже несколько раз возвращала тебе твои карточки? – влезла в разговор Карина. – М-м-м? – Капустин вопросительно пошевелил бровями. – Ванечка все время карточки теряет! – посетовала она. – А Нина, когда делает уборку, их находит и в кабинет приносит, на стол кладет. Уже сколько раз так было! – На этот раз не принесла, – буркнул Суржиков. – И сама не пришла! – услужливо подсказала Карина. – А у нее сегодня рабочий день! Да, Луиза Карловна? – Горничная приходит через день, – объяснила внимательно слушающему Федору экономка. – По четным числам она работает у нас, а по нечетным – в другом доме. – Где? – быстро спросил Капустин. – Там, дальше по улице, большой дом из красного кирпича с выступающими балконами и стеклянной крышей зимнего сада, – проявила похвальную осведомленность Луиза Карловна. – Это где чемпион живет? – оживилась Карина. – Какой чемпион? – не понял Иван Сергеевич. – Чемпион Юга России по культуризму Анатолий Гаврилюк! – живо ответила та. – Он еще в рекламе гипермаркетов бытовой техники снимается, ты разве не помнишь? «Нам по плечу любой заказ! Скупайте технику у нас!» – Ах да, – Суржиков, далеко не чемпионские плечи которого бесследно терялись под пиджаком сорок восьмого размера, сморщился, словно надкусил лимон. – Отлично! – заключил энергичный и неунывающий Капустин. – Пойду-ка я поищу вашу горничную в доме культуриста. А вы, пожалуйста, не расходитесь, оставайтесь дома. – Куда же мы без денег! – передернула точеными плечами Карина. Суржиков тихо зарычал. – Я вернусь, – пообещал Федор, уходя, но на пороге приостановился, щелкнул пальцами и сказал: – Да, еще одно, чуть не забыл! После обеда не спешите укладывать спать Эдика. Я должен разузнать у вашего сына, какой умник научил его расстрелять шариками с несмывающейся краской видеокамеру, которая следит за воротами и банкоматом! Глава 4 – Туда! – на диво шустро обогнав меня, проговорил Анатоль. Мускулистой рукой, похожей на заднюю четверть говяжьей туши, он легко распахнул двустворчатую деревянную дверь, на вид весьма тяжелую. Я ступила за дубовые ворота, украшенные затейливой резьбой, и остановилась на краешке просторного ковра. – Это гостиная, – поравнявшись со мной, сказал Анатоль. – Да неужели? А я подумала, это репетиционный зал Ансамбля песни и пляски имени Российской армии! – язвительно пробормотала я, оглядывая помещение. Армия свободно могла проводить в нем не только занятия своего хореографического подразделения, но и маневры всех родов сухопутных войск, включая артиллерию. Авиации тоже нашлось бы место: в зале свободно разместилась бы пара-тройка грузовых самолетов «Руслан». – Точняк, места полно, – согласился со мной простодушный Анатоль. Я покосилась на него с подозрением: издевается, что ли? «Полно места»! Не просто полно, а прямо-таки через край! Слишком много для двух слабых женщин, вооруженных для борьбы с пылью и грязью только древней шваброй и помятым ведром! Я насчитала в противоположной входу стене восемь высоченных стрельчатых окон! Причем все они были затейливо декорированы многослойными мануфактурными изделиями сложной конструкции. Если хозяева пожелают, чтобы занавески были избавлены от пыли, а оконные стекла чисто вымыты, я сразу возьму самоотвод и уволюсь из уборщиц без выходного пособия! Ручка швабры звонко стукнулась о паркет, как посох Деда Мороза: это мамуля подошла и втиснулась между Анатолем и мной. Стоя на краю ковра, мы напоминали победителей спортивного соревнования, приготовившихся к получению медалей. Я бы не удивилась, если из колонок домашнего кинотеатра полились бы звуки государственного гимна и хорошо поставленный голос с чувством огласил бы имена чемпионов… – Черт! Дюша, это что – все нам?! – с чувством произнесла мамуля. Она с нескрываемым отвращением глядела на слоеные портьеры. – Надеюсь, не все! – ответила я и снова посмотрела на Анатоля. – Хотелось бы узнать, каков фронт уборочных работ? – Чего? – сморщил лоб представитель работодателя. – Чего мыть, а чего нет? – я упростила вопрос, сделав поправку на коэффициент интеллекта среднестатистического бодибилдера. – Мыть надо пол, – ответил Анатоль. По тону чувствовалось, что он глубоко убежден в сказанном. – И под ковром тоже? – уточнила мамуля. В голосе ее угадывалась горячая надежда на отрицательный ответ. – Под ковром? – Анатоль задумался, поскреб щетину на макушке и не поленился нагнуться, чтобы отвернуть краешек пресловутого ковра. У меня сложилось впечатление, что прежде он даже не задумывался о том, что именно скрывает под собой этот ковер, и факт нахождения под ним пола стал для него настоящим открытием. – Зачем мыть пол под ковром? Все равно ковер его закроет! – поспешила вмешаться я. – Лучше скажите, что делать с самим ковром? – Пылесосить, конечно, что же еще! – поторопилась ответить мамуля. – Не выбивать же его! Было видно, что она сама испугалась обозначенной альтернативы. – Пылесосить! – кивнул Анатоль, откровенно обрадовавшись, что мы благополучно промахнули смутный момент с подковерным полом. – Я сейчас приведу пылесос! Он круто развернулся и исчез в коридоре. – Что он сделает с пылесосом? Приведет его, я не ослышалась? – недоверчиво спросила мамуля. – Это как? – Может, он приведет его в боевую готовность? – предположила я, зажмурившись. Боевой пылесос привиделся мне громоздким гибридом субмарины и танка с длинным дулом. – Возможно, – неуверенно согласилась она. Мы немного поскучали в ожидании прибытия бронированной пылесосущей техники. – Вот! – гордо сказал вернувшийся Анатоль, пропуская вперед ярко-желтую пластмассовую черепаху размером с небольшую юрту. Он действительно не принес, а привел пылесос – тянул его за ременный повод, как лошадь. – Он моющий! – торжественно сообщил охранник. – Ясное дело, – сказала мамуля, с опасливым уважением оглядывая чудо техники. – Роскошный экземпляр! – Представитель вида хоботных, класса моющих, отряда пылесосущих, – пробормотала я. – Если еще что будет нужно, зовите, – сказал Анатоль, отступая за двери. Резные дубовые створки бесшумно сошлись. Оставшись вдвоем в просторном зале, мы с мамулей переглянулись. – Давай действуй! – сказала родительница, носком туфли легонько подтолкнув ко мне желтушную черепаху. Она с готовностью подползла к моим ногам. – Почему я? – спросила я, непроизвольно попятившись. – А кто же? Я, что ли? – мамуля искренне удивилась. – Я писатель, работник умственного труда! – Я тоже не кочегар! – Но ты моложе меня! – уперлась она. – В моем возрасте уже можно рассчитывать на заслуженный отдых! Я скептически посмотрела на нее. Мамуле недавно стукнуло пятьдесят пять лет, и она ознаменовала этот юбилей тем, что удлинила юбки до середины колена, но при этом не выбросила из гардероба шортики и маечки на тонюсеньких бретельках. Фигура у маменьки до сих пор такая, словно она зарабатывает на кусок хлеба не умственным трудом, а безумным стриптизом. Возраст у нее, ха! Поймав мой взгляд, мамуля сгорбилась, опустила плечи и мелко затрясла головой, изображая дряхлую старушку. – Артистка! – буркнула я, присаживаясь перед пылесосом, чтобы осмотреть отверстия в корпусе. В одном из них пряталась электрическая вилка на вытяжном шнуре. – Иди отсюда! – Куда? – Куда-куда! Розетку ищи! Ближайшая розетка нашлась за разлапистым зеленым кустом в огромном глиняном горшке. Протиснувшись за мохнатый ствол экзотического растения, мамуля воткнула вилку в розетку и помахала мне рукой. – Поехали! – по-гагарински отозвалась я и придавила кнопку на спине желтой черепахи. Зверюга взревела, как реактивный самолет. – Надо было попросить у любезного Анатоля наушники! – пробормотала я, опуская раструб упругого ребристого хобота на ковер. Хобот вцепился в ворсистую поверхность большого и синего, как озеро, ковра с жадностью истомленного жаждой слона. Какое-то время я сосредоточенно выгуливала всеядную черепаху по полу, стараясь не оставлять на ковре необработанных участков. Это непростое занятие поглотило все мое внимание, я даже забыла, что пришла в этот дом вовсе не для того, чтобы осуществлять санитарно-гигиеническую обработку. Очнуться меня заставил крепкий удар по плечу. Я выронила шланг, испуганно подскочила и уже в прыжке развернулась. Позади меня стояла мамуля. Она шевелила губами и размахивала руками, как сигнальщик на палубе авианосца. – Что ты говоришь? – переспросила я, не слыша за ревом кормящегося пылесоса собственного голоса. Мамуля молча обежала меня и нажатием кнопки отрубила ревущую черепаху. – Давай теперь я! – в тишине проорала родительница, забыв убавить громкость своего голоса. – Давай! – с удовольствием согласилась я. – Заканчивай зачистку территории, а я пойду в разведку. Мамуля впряглась в пылесос, а я приоткрыла створку двери и выглянула за нее. В коридоре никого не было. – Если кого-нибудь встречу, скажу, что пришла за дополнительными инструкциями, – сказала я сама себе. – Мол, пол мы помыли, ковер почистили и жаждем еще немного поработать, но не знаем как. Я выскользнула в коридор и закрыла за собой резные двери. Сразу стало значительно тише, я даже услышала голоса, доносящиеся из соседнего помещения. Нисколько не стесняясь, я заглянула в щелочку между неплотно прикрытой дверью и дверным косяком и увидела что-то коричневое, мохнатое. – Медведь там у них, что ли? – шепотом удивилась я. Посмотрела еще раз: коричневая мохнатость не шевелилась. Мое воображение живо нарисовало чучело бурого мишки с уставленным рюмашками серебряным подносом в передних лапах. С просторным бальным залом, в котором мог вальсировать гусарский полк, гостеприимно скалящееся медвежье чучело сочеталось очень хорошо! Дверь неожиданно подалась, и я ввалилась в помещение всей своей физиономией и сразу увидела, что серо-коричневая мохнатость принадлежит мощному стволу пальмы. Нижним концом пальмовое бревно уходило в гигантскую деревянную кадку, а верхним подпирало выпуклый фонарь высокого стеклянного потолка. Вокруг дерева сгрудились разномастные горшки, содержащие буйно зеленеющую и яростно цветущую декоративную растительность нездешнего вида. Голоса, которые я услышала, стоя в коридоре, доносились из-за этого зеленого острова, с балкона, дверь на который была распахнута настежь. Тихо радуясь, что ни дверь оранжереи, ни пол под моими ногами не скрипят и не выдают беседующим присутствие постороннего, я подкралась поближе к пальме. Спряталась за медвежьим стволом и высунула из-за него одно ухо, направив его, как тарелку антенны, в сторону балкона. Разговаривали двое, мужчина и женщина. Голоса были мне знакомы, так что я не затруднилась опознать мадам Надин и мусью Анатоля. Надо полагать, попросту их звали Надей и Толиком. – Его надо и-зо-ли-ро-вать! – нажимая на каждый слог, произнесла женщина. – Типа, запереть? – уточнил Анатоль. – Запереть в специальном закрытом помещении с надежным замком! – ответила Надин. – В тюряге? – испугался ее собеседник. – О боже! – вздохнула женщина. – Анатоль, ты бронтозавр! Мужчину это замечание рассмешило. Он хмыкнул и захихикал, давясь смехом, как шкодливый ребенок. – Не вижу ничего смешного! – взъярилась мадам. – Этот мелкий гад думает, что он в доме хозяин! А в этом доме только одна хозяйка – я! – Точно, кто же еще! – перестав смеяться, поддакнул Анатоль. – В натуре, ты хозяйка! – То-то же! – подобрела женщина. – И не забывай об этом, паршивец! Иначе я и от тебя избавлюсь. Услышанное меня взволновало, всколыхнув подозрения. Судя по словам Надин, от кого-то она уже избавилась. Интересно, от кого и как именно? Любопытно также было бы знать, кого агрессивная мадам желает изолировать в специальном заведении с надежной охраной? Успокоившись, Надин понизила голос, и теперь я ее плохо слышала. – Надо подобраться поближе, – посоветовала я сама себе и тихо двинулась в обход пальмы. То есть это я хотела двинуться тихо, а получилось очень даже громко! Какой-то скользкий булыжник коварно вывернулся из-под моих ног и шумно поскакал по уступам искусственной горки, круша горшки и ломая ветки. – Кто это? – вскричала Надин. Послышался скрежет отодвигаемых стульев, а затем шум торопливых шагов. Я поняла, что не успею спуститься с горки и убежать прочь, и не придумала ничего лучше, кроме как прикинуться трудолюбивой идиоткой. К сожалению, никаких орудий уборщицкого труда при мне не было, поэтому я, недолго думая, начала натирать какой-то здоровенный кожистый лист подолом своего сарафана. – Что вы здесь делаете? – увидев меня, гневно спросила хозяйка. – Так это… пыль вытираю! – сказала я, по памяти скопировав мину придурковатой и работящей девушки «из простых» – типичной героини Любови Орловой. Для пущей убедительности я обильно плюнула на твердый, словно пластмассовый, лист, энергичным круговым движением навела на него глянец и с гордым видом продемонстрировала результат своего труда поочередно Надин и Анатолю. Мне было чем гордиться: в сверкающий фикусовый лист можно было смотреться, как в зеркало! Впрочем, хозяйка и ее спутник предпочли смотреть на меня. Стоя на возвышении с высоко задранным подолом я должна была представлять собой необычное и запоминающееся зрелище. Анатолю оно явно понравилось, а Надин – вовсе наоборот. – Вон отсюда! – покраснев, прошипела она. – Так это-о… Я ж еще не всю пыль вытерла-то-о! – промямлила я, отчего-то начиная окать на вологодский манер. – Без тебя вытрут! – рявкнула Надин. – Брысь из моего дома, и чтобы больше ноги твоей тут не было! – Чем это вам мои ноги не понравилися-то-о? – не удержалась от вопроса я, слезая с горки. – Другие-то-о хвалят! Смешливый качок Анатоль согласно хрюкнул и мучительно подавился смехом. – Я сказала, пшла вон, шалава! – полыхнув в сторону весельчака испепеляющим взором, заорала на меня богатая хамка. – Вон! В дверь, через двор и за ворота! Я фыркнула и сверху вниз смерила невысокую брюнетку неодобрительным взглядом. Статью и цветом кожи Надин сильно напоминала мне корову холмогорской породы. Типичная буренка, вся такая мясомолочная и рыжая! То есть шевелюра-то у нее была черная, с радужной челочкой, а вот кожные покровы имели равномерный оранжево-коричневый окрас. Видно было, что дамочка сильно злоупотребляет солярием, хотя загар ее совсем не красит. Тяжелые, без щиколоток, ноги Надин походили на сосиски, поджаренные на гриле, а ненормально круглые, как мячики, груди с торчащими сосками здорово смахивали на грушевидные клизмочки из оранжевой резины. Дегенеративный топ расцветки «астраханский арбуз» и такие же полосатые шорты не скрывали своеобразной формы бюста и конечностей мадам. – Фу-ты ну-ты, ножки гнуты, пузо с попою раздуты! – с крестьянской прямотой высказала я свое мнение об этой редкой красоте. Надин со свистом втянула воздух и замолчала, меняя окрас с рыже-коричневого на буро-малиновый. Анатоль отвесил челюсть и забегал глазами, а я одернула на себе ветхий сарафанчик, независимо шмыгнула носом и пошла, горделиво покачивая бедрами, по указанному маршруту: в дверь, через двор и за ворота дома, хозяйка которого так недружелюбно относится к простым работящим девушкам с негнутыми ногами нестандартной длины и нормальным цветом кожи. – Примитивная плебейка! – полетело мне вслед. – Вульгарная буржуйка! – гавкнула я через плечо. Я выскочила на улицу и с трудом удержалась, чтобы со всего маху не бухнуть за собой калиткой. Я бы, может, и бухнула, если бы при этом демарше хоть кто-нибудь присутствовал, но Анатоль и Надин не были столь любезны, чтобы проводить меня. Хозяева остались в доме. Думаю, сразу после моего ухода они принялись выяснять отношения. Тут же стало ясно, что один зритель у моего несостоявшегося спектакля все-таки был бы: какой-то незнакомый тощий юноша. Он топтался под воротами и указательным пальцем старательно выжимал натужный вой из электрического звонка. Надо же, а я подумала, что это голосит обиженная мной хозяйка особняка! – Здравствуйте! – приветствовал мое появление на улице дохловатый малый с рыбьими глазами, застекленными очками в тонкой оправе. Палец от кнопки звонка он отклеил, но продолжал держать его параллельно линии горизонта. Так мальчики, играющие в военизированные игры, изображают огнестрельное оружие. – Вы кто? – палец завис на одной прямой с моим пупком. Не будь живот укрыт сарафанным ситцем, я бы подумала, что незнакомец целится в мой пирсинг. Устраняясь с линии огня, я сделала шаг в сторону и оглядела странного очкарика. Брючки со стрелочками и белая рубашка с галстуком-селедкой смотрелись на пыльной деревенской улице довольно экзотично, выдавая чужака. Судя по желанию с места в карьер завязать разговор, парень отличался повышенной общительностью, причину которой не мешало бы прояснить. Признаться, я недолюбливаю навязчивых незнакомцев. – А вы сами кто – страховой агент? – подозрительно спросила я, не ответив должным образом на приветствие. – Или белый брат во Христе? – Неужто похож? – удивился молодой человек, переложив из одной руки в другую щегольский тонкий портфельчик. Будь эта ручная кладь пообъемистее, я приняла бы своего собеседника за «представителя канадской компании». – Нет, я не миссионер, – сказал он. – Я Федор Капустин. А вы здешняя горничная? – Неужто похожа? – передразнила его я. Мне самой типичная горничная виделась аккуратно причесанной милой девушкой в скромном темном платье с белым передником. Мой расхристанный пестрядинный сарафанчик походил на строгую униформу не больше, чем старая мочалка на весенний ландыш. Да и с красивым новым домом ревнивой брюнетки Надин я в своем имидже работящей деревенской сиротки сочеталась плохо. – Я тут уборкой занималась, – уклончиво объяснила я. – Значит, вы Нина! – сделал неожиданный и неправильный вывод рыбоглазый Федор Капустин. Он улыбнулся, как пиранья, и неожиданно крепко ухватил меня за локоть холодным влажным плавником. – Эй, в чем дело? – возмутилась я. – Уберите руки! Что вам нужно? – Мне нужны деньги, – честно сказал опасный приставала. – Вы грабитель? – удивилась я. На разбойника с большой дороги худосочный юноша в наряде чинуши походил еще меньше, чем я на горничную. – Я? – Капустин тоже удивился. – Да вы нахалка! – Есть немного, – согласилась я. – Послушайте, милая Нина! – почти ласково сказал он. – Предлагаю договориться по-хорошему. Вы вернете баксы и камни, а мы не будем вас преследовать. Согласны? Я разинула рот – это должно было очень идти к образу деревенской дурочки. В голове свистящим паровозиком побежали мысли. Верните баксы и камни, так он сказал? И при этом назвал меня Ниной. Интересно, какая это Нина? Уж не покойная ли Нинель Горчакова, горничная-уборщица, на место которой дружно самовыдвинулись мы с мамулей? Весьма вероятно! Но о каких баксах идет речь? Неужели здешней прислуге платят в валюте?! Я подумала, что поспешила с увольнением, хотя еще сомневалась в правильности своих рассуждений. Я же не маленькая, знаю, что в наших краях водятся валютные проститутки. Но про валютных уборщиц мне прежде не приходилось слышать! – Какие баксы и камни? – спросила я напряженно скалящегося господина Капустина. – В самом деле нахалка! – со вздохом укорил меня он. – «Какие баксы и камни»! Обыкновенные! Которые вы украли! Две тысячи долларов США и бриллиантовое колье! – Ко… ко? – пораженная шикарным прилагательным «бриллиантовое», я не смогла выговорить даже простое слово «колье» и заквохтала, как курица. Определенно, горничная Нинель была девушкой с запросами! Не ведро со шваброй украла, а баксы с брюликами! – Ко-ко-ко, ко-ко-ко! Жить вам было нелегко! – передразнил меня Федор Капустин. Видимо, запоминающиеся стихи Корнея Ивановича Чуковского еще не изгладились из его юношеской памяти. А вот я детский репертуар уже основательно подзабыла и восприняла цитату как незаконченную. Судя по интонации, я решила, что господин Капустин хотел сказать: «Жить вам было нелегко и осталось недолго!» – Вы мне угрожаете? – уточнила я, стараясь не подать виду, что уже испугалась. – Это и ежу понятно! – убежденно ответил он. Не знаю, как ежу, а мне было понятно одно: господин Капустин представляет в Буркове не канадскую компанию, а какую-то из отечественных бандитских группировок. – Вы ошиблись, я не Нина, не уборщица и не брала чужих денег и бриллиантов! – заявила я. – Ага, я не я, и хата не моя! – впавший в детство представитель мафии продолжал говорить стихами. Я подумала, что убедить упертого Федора в моей невиновности будет, пожалуй, сложнее, чем спастись бегством, и начала просчитывать варианты. Дать ему коленом под дых и припустить, сверкая пятками, в сторону нашей дачи? Или лучше в сторону, противоположную ей, чтобы сбить со следа возможную погоню? – Ну что, мне все ясно! – самодовольно сказал внутренний голос, прорезавшись удивительно некстати. – Хочешь, изложу тебе мою версию гибели гражданки Горчаковой? – Может, лучше попозже? – предложила я, не желая отвлекаться от обдумывания плана спасения. – Попозже встретимся? – уцепился за мои слова Федор. – Нет уж, давайте все решим сейчас! «Нет, я скажу сейчас!» – уперся и мой внутренний голос. – Ладно, сейчас так сейчас! – сдаваясь, сказала я обоим. «Тогда слушай, – довольно сказал внутренний голос. – Моя версия такая. Нина Горчакова каким-то образом запуталась в сетях мафии, а недавно попыталась выпутаться, но ей не позволили. Убили ее! Пырнули ножом и выбросили на помойку». Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/elena-logunova/seans-muzhskogo-striptiza/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 89.90 руб.