Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Лучшие годы Риты

Лучшие годы Риты
Лучшие годы Риты Анна Берсенева Русский характер. Романы Анны Берсеневой Есть ли на свете человек, которому не знакомо уныние? Вот и Рита Германова – сильная и незаурядная женщина, всего в своей жизни добившаяся собственным трудом, – попала в его сети. Она впервые в жизни сознает, что не в силах бороться с внешними обстоятельствами. Конечно, они стали сейчас трудны, как и у большинства людей. Но ведь Рита никогда не боялась трудностей! И все-таки уныние одолело ее… Неужели в нем пройдут лучшие ее годы? И вдруг встреча с бывшими одноклассниками – давно забытыми, живущими в маленьком провинциальном городке – полностью меняет Ритину жизнь… Анна Берсенева Лучшие годы Риты © Сотникова Т.А., 2016 © Тур Н., иллюстрация, 2016 © Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016 Часть I Глава 1 «Это чувство мне знакомо, как… Как что?» Рита уже минут пять разглядывала пятна света на потолке, но ничего знакомого, кроме стихов, прочитанных в юности, с ними так и не связывалось. Да и стихи эти, мелькнувшие сейчас у нее в голове, к пятнам не имели вообще-то никакого отношения. И вдруг она вспомнила! Мама привезла ее в Москву поступать в Полиграфический институт, потому что Рита спала и видела себя художницей. Они поселились у папиной дальней родственницы, которая жила в Гнездниковском переулке, в длинном доме, еще до революции построенном Нирнзее. Когда Рита вошла в этот дом, ей показалось, что она бывала здесь много раз, хотя раньше она о Нирнзее даже не слышала. За весь июнь в тот год не выдалось ни одного пасмурного дня, потолки в доме были высокие, окна тоже, в них каждое утро заглядывало солнце. И вот то ощущение – чужого места, в котором тебе почему-то так легко и хорошо, что оно выглядит знакомым, – связалось в Ритином сознании с такой обыкновенной в общем-то вещью, как пятна утреннего света на высоком потолке. Поняв это сейчас, Рита одновременно поняла, что все-таки обманывает себя. Тогда, в Доме Нирнзее, ей было семнадцать лет и она была безумно влюблена. Именно безумно – пятна света складывались в портрет, и это был портрет Игоря Салынского. И не сами собою они складывались, а потому что, едва проснувшись, она доставала из-под подушки его фотографию и всматривалась в нее. Когда Рита после этого поднимала взгляд, силуэт Игоря проступал на потолке. Кончилось все это тем, что через неделю Рита сказала маме, что поступать в Полиграф передумала, и это была правда. Она мечтала стать художницей всю жизнь, сколько себя помнила, а передумала за неделю, потому что поняла, что жизнь без Игоря не имеет смысла. И если в Москве его нет, то зачем же ей Москва, и Полиграф, и вымечтанное будущее? Ни за чем. Мама вздохнула с облегчением, сказала: «Ну и ладно. Что это за работа, художница? Дома всю жизнь будет красками пахнуть», – и они вернулись в Меченосец. Все тогда в Гнездниковском переулке было так же, как сейчас в Бонне, – белые высокие потолки, ясный свет по утрам, необъяснимое ощущение незнакомости дома и одновременно естественности своей жизни в нем. Все, кроме влюбленности. И отсутствие этого компонента в сегодняшнем Ритином дне меняло общую картину до неузнаваемости. Зазвенел колокол в церкви Святого Николая. Рита успела открыть балкон, умыться и даже сварить себе кофе, а он все звенел и звенел, каждым своим размеренным ударом утверждая правильность всего, что будет происходить на этой улице воскресным июньским утром. В Ритиной жизни, впрочем, этим утром не должно было происходить ничего. И днем тоже, и вечером. Но такое бывало редко, поэтому само по себе являлось событием. Квартира, которую она снимала в Бонне, находилась на первом этаже, поэтому балкон можно было считать верандой. Он был обращен не на улицу, обычную улицу в центре города, по которой ходили люди и трамваи, а на противоположную сторону дома – к горе Венусберг. Кипарисы, растущие справа и слева от балкона, были подстрижены так, что походили на плотные стены. Тишину нарушал только колокол, да и он уже затих. Сидя на балконе с чашкой кофе, Рита видела перед собой ястребов, парящих над поросшей лесом Венериной горой. Она смотрела на этих ястребов – или орлов? – и размышляла. Нельзя сказать, чтобы размышления ее были веселы или хотя бы приятны. За последний год ее бизнес замирал, замирал и вот наконец замер окончательно. То есть, конечно, она продолжала закупать в Германии медицинское оборудование и поставлять его заказчикам в России. Но с тех пор как из числа заказчиков стали одна за другой выбывать государственные больницы, закончилось то, без чего она не мыслила ни какого бы то ни было дела, ни жизни своей вообще, – развитие. Колесо времени словно повернуло вспять, закрутилось в обратном направлении, и в результате этого движения Рита вернулась к тому, с чего начинала пятнадцать лет назад. Среди ее заказчиков пока оставались несколько частных клиник в Москве, одна в Петербурге, одна в нефтяном поселке на Ямале… Но было ясно, что через год и тех не будет: не на что владельцам станет содержать дорогие, со сложным оборудованием частные клиники. И незачем станет их содержать, потому что те немногие люди, которые к тому времени еще смогут пользоваться такими услугами, поедут за медицинской помощью за границу, если до сих пор не живут там постоянно. Да и Риту, скорее всего, из этой сферы вытеснят: слишком могущественны и слишком бесстыдны те, кто намерен в ней работать, никаких конкурентов они на уменьшающемся пятачке не потерпят. Рядом с кипарисами росла липа. Она цвела огромными желтыми цветами, и дышать вокруг нее можно было только их безмятежным духом. По стволу липы вскарабкалась с земли белка, уселась на ветке у балкона и принялась разглядывать кофейную чашку. Рита принесла из кухни орешки, положила на балконные перила. Белка тоже перебралась на перила и стала их есть. Риту она не боялась ничуть. И пестрая сойка, прилетавшая вчера, не боялась. И еж, всю ночь фыркавший в траве перед балконом. Никто здесь никого не боялся, жизнь текла размеренно, и невозможно было поверить, что закончился огромный ее этап. А главное, невозможно было поверить, что впереди не новый этап, а сплошное море беспросветного уныния. Рита еще с полчаса посидела на балконе, потом оделась, вышла на улицу, села в трамвай, пересела в автобус – в Москве она уже и забыла, когда пользовалась общественным транспортом, поэтому с особенным удовольствием ездила на нем в Бонне, – доехала до Рейна и весь день гуляла в парке. Он казался бесконечным, в нем были пруды, луга и дорожки, зайцы и гуси, воздушные шары и велосипеды – в нем было море покоя, из него можно было не уходить никогда. Рита поднялась с нижней прогулочной террасы над рекой на верхнюю и смотрела, как плывут по Рейну корабли и баржи, как покой соединяется с работой и как работу и покой охраняют семь гор Зибенгебирге на противоположном берегу. Может быть, это лучшее место на земле для того чтобы понять, как ей строить свою жизнь дальше. Но за весь день Рита так и не поняла на этот счет ничего, она значит, едва ли поймет в Москве. Это не помогало избыть уныние. Мелькнула даже испуганная мысль: а может, я и приезжаю-то сюда в последний раз? Но это уж точно была глупость, потому что у нее оставались в Бонне партнеры и контракты, и с какой стати – в последний? Но все-таки Рите стало не по себе от такой мысли. С нею в голове вернулась она спустя несколько часов в Москву, и молчание, которым встретила квартира в Старопименовском, избавиться от этой мысли не помогло. Глава 2 «Мне надо взять отпуск. Почему нет, собственно? Я надеялась, что добуду для себя работу на ближайшее время. Но такая работа не добылась, и чего же ради сидеть летом в городе? Надо уехать куда-нибудь и отдохнуть». Дачи у Риты не было – грядки и кусты она возненавидела в детстве вместе со вкусом морковки и смородины. Конечно, если бы она купила дачу теперь, то там не было бы ни ягодных кустов, ни тем более овощных грядок, но предубеждение было таким сильным, что устраивать для себя дачную жизнь Рите не хотелось совершенно. Обычно она не выдумывала ничего особенного и ездила отдыхать в Испанию. Или в Грецию, или в Хорватию, чтобы подешевле. Во всяком случае, на море – Рита не любила смешивать отдых с путешествием, и если чувствовала себя усталой, то ей требовалось не исследование новых мест, а именно отдых: отель, пляж, вечерняя прогулка по нарядной набережной. В последние лет пять она уезжала из Москвы одна, но уже на второй-третий день оказывалась в веселой компании, иногда русской, иногда английской или немецкой. И в иностранной все чаще: с людьми Рита сходилась так же легко, как в молодости, но с возрастом стала предпочитать общение ненавязчивое, оставляющее время для самостоятельного существования. Такой способ отдыха устраивал ее во всех отношениях. В том числе и в смысле романов, которые при этом могли возникнуть и возникали. Но сейчас она не рассчитывала на роман, и не то что даже не рассчитывала, а совершенно его не хотела. Не усталость охватила ее, а уныние; да, она сразу нашла правильное слово. Из усталости можно выйти взбодрившись, и новые знакомства для этого очень даже хороши, а от уныния не избавишься с помощью такой бодрящей банальности, как курортный роман. Мама позвонила как раз в ту минуту, когда Рита открыла сайты трех отелей на Коста-Брава, сравнивала цены и размышляла, не полететь ли ей лучше на Балеары, новых впечатлений ради. Мама удивительным образом умела быть несвоевременной. Впрочем, так было всегда, Рита привыкла и сердиться на это не видела смысла. – Приехать бы тебе на день-два пораньше, – сказала мама. – Куда приехать? – спросила Рита. – И пораньше чего? – Женщина не должна быть такой, – ответила мама. Если это можно было считать ответом. Спрашивать, какой такой, Рита не стала. Во-первых, примерно знала, что услышит, а во-вторых, услышанное точно не явилось бы ответом на два первых существенных вопроса. – Мама, куда я должна приехать? – вздохнув, повторила она. – Ничего ты мне не должна! – Так куда? – Соня сказала, ты ей на письмо ответила. Ну и тут же забыла, понятно. От одноклассников какая тебе польза! А, вот что!.. Про встречу с одноклассниками Рита действительно забыла. Но не потому, что от нее нет пользы, а потому, что двадцать пять лет окончания школы – не то событие, ради которого ей захотелось бы приехать в Меченосец. А мама была в Москве две недели назад, и ехать ради того, чтобы повидаться с ней, Рита тоже не планировала. На письмо Сони Антоновой, которая устраивала встречу, она ответила просто потому, что установила для себя правило отвечать каждое утро на все электронные письма. Но приехать не обещала точно. Рита представила, как будет тащиться три часа по раздолбанному, словно после бомбежки, шоссе вдоль вереницы унылых домов, посеревших деревянных и выщербленных кирпичных, и ей даже не по себе стало. Вот как раз именно это следует проделать, когда на душе и так тошно! Она уже собралась было сказать маме, что занята в ближайшую неделю по работе… И поняла, что сказать этого не может. Правило не лгать было установлено ею для себя так же, как правило отвечать на письма, и даже тверже оно, видимо, было установлено. В восьмом классе они с девчонками – да вот и с Соней Антоновой, кстати, – поспорили, действительно ли правду говорить легко и приятно, как это утверждалось в романе «Мастер и Маргарита», которым они все тогда были увлечены. – Ну, приходится, конечно, правду говорить, – сказала Соня. – Но только потому, что врать стыдно. И совсем это не легко, с чего Булгаков взял? И что в этом приятного? Наоборот, неприятности одни. Все на тебя обижаются. – А мне легко, – пожала плечами Рита. – А значит, и приятно. Ну, раз само собой получается, – пояснила она. – Это потому что ты вообще такая, – вздохнула Соня. – Никого тебе не жалко, и себя тоже. Рита и сейчас не понимала, так ли это, но правду ей и сейчас сказать было проще, чем солгать. – Я приеду, – сказала она маме. – Но не пораньше. «Еще не хватало растягивать удовольствие! – подумала она при этом. – Ладно, в конце концов, не на Чукотку». Глава 3 В июне зелень еще не потемнела и не покрылась пылью, поэтому дорога до Меченосца выглядела не так безотрадно, как представлялось из Москвы. Хотя, конечно, ямы и колдобины… Как ни старайся, все не объедешь, и машину жалко. Но Рита еще после первой вмятины на первой своей машине сказала себе: это всего лишь кусок железа, его можно починить, а если нельзя починить, то можно купить новый, а значит, убиваться по нему бессмысленно. Поэтому из-за подвески она переживала не слишком, хотя и морщилась каждый раз, когда машина ухала в очередную промоину на асфальте. Рита уехала из Меченосца двадцать пять лет назад. В первые годы, приезжая домой на каникулы или на выходные, она чувствовала, что сердце у нее начинает биться быстрее, когда в окне вагона появляется пожарная каланча, единственная старинная достопримечательность. Но со временем это чувство ослабевало, а теперь уже и не возникало совсем. Видимо, связь с родным городом не относится к разряду тех, над которыми не властно время. Возможно, она является лишь биологической, и потому изменилась вместе с Ритиным организмом. Да и что не изменилось в ее жизни за двадцать пять лет? Ничего незыблемого не могла она назвать. Так у всех, наверное. – Горячую воду отключили, – сообщила мама, как только Рита вошла в квартиру. – Забыла тебе сказать. А если бы и не забыла? Все равно впрок не намоешься. Бойлер ставить мама не хотела категорически – говорила, что лучше погреет воду на плите, чем станет платить бешеные деньжищи за электричество. Сколько Рита себя помнила, мама всегда ходила дома в чем-нибудь затрапезном. Когда-то в этом, может, и была необходимость: приличные вещи были считаные, купить их было трудно или просто не на что, и все старались поэтому их не снашивать. Но теперь-то вещи продавались везде, и Рита присылала маме достаточно денег. И какой-то особенной скупостью та вроде бы не отличалась… Но все равно ходила дома в застиранном фланелевом халате, от одного вида которого Рите хотелось удавиться. Однако говорить об этом с мамой она давно перестала. Халат так халат. Другие вон вообще в ночной рубашке дома ходят – никого же нету, говорят. – Я почему хотела, чтобы ты пораньше приехала? – сказала мама. – На даче пол провалился, надо перестелить. – Мама! – Тут уж Рита не выдержала. – Я тебе тысячу раз говорила: про дачу мне, пожалуйста, не рассказывай. Не хочешь продавать – возись. Насколько можешь. Денег я тебе на это дам, но заниматься ею не буду. – Да, ты бездушная, – кивнула мама. – Ну, дай тогда денег. Я просто боялась тебе про это по телефону сказать. «Чего ж ты, интересно, боялась?» – чуть не спросила Рита. Но не спросила все-таки. Вопрос бессмысленный, да и разве ей это интересно? Она привезла из Германии лекарство для печени – когда мама была в Москве, Рита свозила ее в клинику, и терапевт сказала, что немецкое лекарство подойдет наилучшим образом. Больше везти маме из Германии было нечего: все, что могло ей понадобиться, продавалось в Меченосце, и даже гораздо больше, чем могло ей понадобиться. И если бы в Меченосце стало всего продаваться раз в двадцать меньше, чем теперь, то и тогда мама не ощутила бы нехватки чего-либо, ей необходимого. Может, такому отношению к жизни следовало позавидовать. Но на Риту оно только тоску нагоняло. Они поговорили про лекарство, потом мама спросила, в чем Рита завтра пойдет в ресторан, и, получив ответ, что в платье, села смотреть новости по телевизору. Рита тут же ушла в кухню. Раньше она презирала тех, кто говорил, что не смотрят телевизор – считала их снобами, но теперь смотреть его действительно стало невозможно, просто опасно для психики. И к тому же она боялась, что даже ее стальная воля не позволит ей удержаться от комментариев. А какой в них смысл? Только в очередной раз поссориться. Вообще-то Рите жалко было маму. Какая ни есть, она все-таки не заслуживает того, чтобы ей каждый день так нагло и безнаказанно лгали. За валидол свой хватается, когда холеная дикторша излагает очередной какой-нибудь бред про распятого на Донбассе младенца и погрязшую в блуде Европу. Пока из комнаты доносился истерический телевизионный голос, Рита смотрела в окно. Оно выходило во двор, и неизменность открывающейся картины – покосившиеся качели, лавочка без спинки, облезлый киоск – действовала на Риту так же, как вид маминого застиранного халата. Уныние, уныние – догнало оно ее, как ни убегала она от этого вида из окна, как ни старалась вычеркнуть все это из своей жизни. Тон телевизионного голоса сменился наконец на радостный – начался прогноз погоды. Рита вернулась в комнату, вынула из шкафа белье, постелила себе на неразложенном диване. Диван не раскладывался уже давно, менять его мама отказывалась. Когда лет десять назад Ритины дела пошли в гору, она предложила маме перебраться в Москву. Та возмутилась, как будто в переезде было что-то неприличное. Рита тогда удивилась, но вздохнула с облегчением. Ну а получив отказ на предложение выбросить старый диван, удивления уже не испытала. Мама уснула, как всегда, рано, а Рита еще долго читала в постели. Благословен тот, кто придумал электронную книжку! Не только в смысле удобства, но и в смысле правильной оценки собеседника. Это был своего рода тест на банальность мышления: как только Рита слышала от кого-нибудь про запах типографской краски и шелест страниц, который не заменит бездушная машинка, она понимала, что с этим человеком ей не сойтись близко, а дела с ним следует вести осторожно. Она читала «Вешние воды», и странное чувство тревожило ее. Ей не казалось, что жизнь, о которой писал Тургенев, прошла безвозвратно – вот именно жизнь, вся как есть, со всей ее большой правдой и маленькими обыкновениями. Что-то главное, самое значительное, осталось в жизни неизменным, это Рита понимала. Но что – главное? Она не знала, и от этого одолевало ее уныние, и в этом была ее тревога. Глава 4 – Надо было в Залужье собраться, – сказал Шефуня. – Там хоть ресторан приличный. Ты б меня спросила, Антонова, я бы тебя научил. – В Залужье все новое. – Соня обиделась. – У нас с ним никаких воспоминаний не связано. Там вообще помойка была, когда мы в школу ходили. – Здесь зато теперь помойка стала, – хмыкнул Шефуня. Шефуня был недалек от истины, но Рита рассердилась. Молодец какой! Или сам все устраивай, или не приходи, или, раз пришел, скажи спасибо. – Ничего, Шеф, потерпишь, – сказала она. – Отдайся воспоминаниям и получай удовольствие. – Это да, – согласился Шефуня. – В принципе, хорошо, что собрались. Ностальгийку погоняем… На месте ресторана «Меченосец», где Соня собрала одноклассников, раньше было кафе-мороженое – любимое место для прогуливания уроков. Так что воспоминаний, конечно, хватало. И главная городская площадь за окном тогда выглядела точно так же, как теперь: Ленин с кепкой в руке, здание районной администрации и универмаг; в этом смысле тоже предоставлялся полный простор для сентиментальности. Прозвище у Шефуни появилось из-за фамилии – Шевчук, так-то никаких лидерских наклонностей он никогда не выказывал. Он и в школе вечно брюзжал по любому поводу, и Рита всегда его одергивала. После школы он уехал учиться в техникум во Владимир, там теперь и работал менеджером в автосалоне. На гулянку собралось человек двадцать. Пришла первая учительница Надежда Алексеевна и математичка Функция. Обещал прийти физик. Соня Антонова вместе с мужем Витькой Наумовым – они поженились сразу после выпускного – придумали какие-то конкурсы: вспомни начинку булочек в школьном буфете, докажи теорему Пифагора, нарисуй портрет своего соседа по парте и прочее подобное. Конкурсы выглядели глуповато и напоминали свадебные, но не раздражали. Сначала Рита даже удивилась тому, что снисходительно воспринимает все эти нехитрые развлечения, а потом поняла: значит, разорвалась ее связь с той жизнью, частью которой были и конкурсы про начинку булочек, и эта площадь, и этот город. Вот потому-то она с неподдельным интересом слушает рассказ Оли Трофимченковой о том, как поступала в университет ее дочка, и Наташки Коревской, которую при встрече не узнала, про отдых в Анталье, и даже Шефунино брюзжанье воспринимает спокойно. Все это – слишком вне ее жизни, чтобы задевать и тем более раздражать. Это как-то ободрило ее. А то после вчерашнего созерцания детской площадки и лавочки под окнами родного дома ей до сих пор не по себе было. Ну и выпила она, конечно, – хоть и не много, но все же. Это способствовало благодушию. Может, не только это, но что еще, Рита понять не могла. Понимание ускользало от нее, и ей уже даже интересно было поймать его за виляющий хвостик, разобраться – а почему, собственно, ей легко и чуть ли не хорошо в давно забытом, ничем ей не близком круге одноклассников, и даже музыка, отборная отечественная попса, не режет слух. – Рит, а где твой Салынский сейчас? – спросила Наташка. – Понятия не имею, – пожала плечами Рита. – В Америке учился, в Хьюстоне, а куда потом подевался, не знаю. – Ну вот! – засмеялась Наташка. – А влюблена же ты в него была – мы угорали вообще. Прямо не узнать тебя было. Так вот любовь и проходит, – глубокомысленно заключила она. – Как молодость – без следа. – Ну почему без следа? – возразил Митя Гриневицкий. – От молодости много чего остается. У Мити если что и осталось от молодости, то привычка к клетчатым рубашкам. Рита его особенно, правда, не разглядывала, но и на беглый взгляд было заметно, что он выглядит старше своих лет. Их общих лет. – Ну что вы сидите! – воскликнула Соня, подходя к столу. – Давайте хоть потанцуем! Помните, как на выпускном выплясывали? Из всего выпускного Рита помнила только свой медленный, томительный танец с Игорем. Все остальное действительно прошло, растворилось в прошлом, и действительно без следа. Как будто происходило не с ней, а с каким-то другим человеком; да так оно и было, конечно. Танцевать под песню Наташи Королевой она не пошла, а осталась за столом с Гриневицким. То ли его тоже не привлекали развлечения такого рода, то ли он просто забыл, как вообще танцуют. Второе, кстати, вероятнее: присмотревшись, Рита поняла, что Митя выглядит не только старше своего возраста, но и как-то проще, чем выглядел в юности. В школе он лучше всех шел по математике, и можно было ожидать, что к сорока годам чего-нибудь в жизни добьется. Но судя по вот этой опрощенности, которая проявлялась в едва определимых, но неопровержимых деталях – в стрижке, сделанной в дешевой парикмахерской, в загрубелости рук, в застиранности рубашки, которую он надел в ресторан, – было понятно, что этого не произошло. Если бы он не назвал себя, Рита его и не узнала бы, может. Как располневшую Наташку не узнала, и мужа Сони, и многих, с кем не встречалась двадцать пять лет. Муж Сони, отплясывавший в общем кругу, вдруг что-то вспомнил, подошел к столу и сказал Гриневицкому: – Мить, насчет террасной доски я договорился, завтра тебе отзвонюсь. – Ладно, – кивнул Митя. Они не сказали друг другу ни одного необычного или хотя бы интересного слова, но то, что сказали, вдруг поразило Риту. То есть не слова их, не смысл сказанного, а что-то в интонациях, в жестах. Она наконец поняла, что показалось ей таким удивительным в сегодняшней встрече, какое ощущение точно прошло мимо нее в череде множества испытанных ею – в отличие от большинства ее одноклассников – жизненных ощущений. Это было физическое ощущение того, что ты проживаешь свою жизнь среди людей, которых знаешь с рождения. Увидев после двадцатипятилетнего перерыва Наташку, и Олю Трофимченкову, и Шефуню, и Гриневицкого, Рита не могла не заметить, как сильно они переменились. И сама она, конечно, переменилась не меньше, и это, наверное, расстроило бы ее и даже испугало, если бы не ошеломила ее сейчас и не отвлекла вот эта догадка – что у одноклассников, живущих в Меченосце, есть то, чего нет и никогда не будет у нее: ежедневная, повседневная жизнь среди тех, с кем связана молодость, связано детство. Вот ведь все они не воспринимаются ею как чужие – ни Наташка с ее рыхлой фигурой и безвкусным макияжем, ни Шефуня с его глупым всезнайством, ни Митя в тусклой клетчатой рубашке. Они отличаются от нее во всем, а стены между ними нет, и разговаривать с каждым ей так же легко, как в детстве, и до сей минуты она даже не сознавала, что это так, просто разговаривала весь вечер, как в первом или в десятом классе. Но для нее это стало так только сегодня и на один вечер, а они каждый день живут среди своих, в биополе своих – и это такая жизнь, которой у Риты нет и никогда уже не будет. Может, она не особенно хороша, эта их жизнь, и даже наверняка так и есть – что хорошего в ежедневном общении с Наташкой или с быстро опьяневшим Сониным мужем? – но это жизнь, которой Рита лишена. И ничего с этим уже не поделаешь – людей, которые окружают тебя сейчас, в нынешней твоей жизни, не вставишь ведь в свое детство и не проживешь с ними первую юность, а значит, никогда уже не сделаешь их по-настоящему своими. Ты навеки среди чужих. Рита даже поежилась от этой догадки. – Холодно тебе? – спросил Гриневицкий. – Нет, – ответила она. – С чего ты взял? – Дочка так ежится, когда ей холодно. – Сколько твоей дочке? – машинально спросила Рита. – Пятнадцать. А у тебя дети есть? – Нет. – Почему? Все-таки Гриневицкий переменился не только внешне: раньше он не задавал бестактных вопросов. – Так, – пожала плечами Рита. – Не сложилось. – И неожиданно для себя предложила: – Давай выпьем. Гриневицкий отказываться не стал. Текила на их половине стола кончилась, и он принес ее с другой половины. – И соль вот, – сказал он. – Но лайма нет. – И не надо, – махнула рукой Рита. – Текила и без лайма хороша. Просто мягкая водка. Она действительно любила текилу, хотя мода на нее давно прошла. Впрочем, она ничего в своей жизни не делала из таких посторонних соображений, как мода. Видимо, именно эта рюмка текилы, выпитая с Гриневицким, оказалась последней каплей для того, чтобы Рита опьянела по-настоящему и море стало бы ей по колено. Ну, не море, может, нет ведь здесь никакого моря… Но музыка есть, и пол дрожит от топота танцующих, и что это она сидит как засватанная?.. – Пошли, Митька, танцевать! – объявила Рита, поднимаясь из-за стола. Стул, с которого она встала, при этом опрокинулся, так что выглядел ее порыв, наверное, очень уж разухабисто. Ну и ладно! Не все ли равно, как она выглядит в Митиных глазах? А другие и вовсе на нее не смотрят – танцуют в свое удовольствие. И она будет! Она схватила Митю за руку и потащила в общий круг. Вместо Наташи Королевой как раз запел Челентано, это было приятно. Да и вообще приятно отплясывать так, чтобы пол под ногами трещал! Среди развеселившихся, смеющихся, ни единой задней мысли не имеющих людей, которых знаешь почти с рождения. Рита в самом деле плясала так, что чуть каблуки не сломала, и сломала бы, если бы это были шпильки, но она давно уже не носит шпильки, каблуки у нее удобные, и туфли тоже, удобные и красивые, разрисованные, эх!.. – Митька, надо срочно выпить еще, иначе упаду, – заявила Рита, обнаружив себя в его объятиях. Челентано, оказывается, запел уже «Mar perke», танцующие разбились на парочки, и ей достался Гриневицкий. – Надо так надо, – сказал он. – Налью. Текилы он ей налил, надо признаться, очень ловко – не прекращая танцевать. Рита выпила и поставила рюмку ему на плечо. Рюмка, конечно, упала, это показалось ей ужасно смешным, и она рассмеялась. Митя тоже. – Ты пьяная, Рита, – сообщил он. – Знаешь? – Знаю! – весело подтвердила она. – И что? – Да ничего. Танцуем дальше. – А потом? – глупо спросила она. – Потом воздухом подышим. – А надо? – Надо. Хоть Митино лицо и расплывалось слегка у Риты в глазах, но она видела, что он улыбается, и вполне доброжелательно. Ну а что бы ему не желать ей добра? Она ему того только и желает! Он вообще нравился ей с каждой минутой все больше. Даже клетчатая рубашка уже нравилась – выглядит из-за своей застиранности непрезентабельно, зато ладоням приятна. Рита держала Митю за плечи, чтобы твердо стоять на ногах, поэтому рубашку его ощущала именно ладонями. Музыка стихла, все захлопали почему-то, засмеялись, да не почему-то, а от радости, что вот они встретились, и им легко вместе, и хорошо; Рита поняла это так ясно, как если бы все произнесли это хором вслух. Она и сама присоединилась бы к этому хору. – Пошли теперь, – сказал Митя. – Куда? – не поняла Рита. – Дышать, – объяснил он. На площади стояла такая тишина, что если бы не музыка, доносящаяся из ресторана, можно было бы подумать, что они не в центре Меченосца, а в деревенской глуши. Впрочем, Рите и в этом виделась сейчас какая-то прелесть. Она даже с недоумением вспоминала, что еще с утра все это ее раздражало. – Ты за плечо держись, – сказал Митя. – Не то упадешь. – Мы же не танцуем уже! – засмеялась Рита. – Все равно держись. Она схватилась за его плечо, и вовремя: качнуло ее так, что ей показалось, ветер налетел. «Не ветер это, – умиротворенно подумала она. – Это меня изнутри штормит». Какое при этом умиротворение, казалось бы? А вот поди ж ты. – Митька, а знакомо ли тебе уныние? – спросила Рита. – Конечно. Он опять улыбнулся в темноте; Рита то ли почувствовала, то ли разглядела это в отсвете фонарей, далеко стоящих от ресторанной двери. – Почему конечно? – пожала плечами она. – Мне, например, до сих пор оно не было знакомо. – У нас слишком по-разному жизнь сложилась, – заметил он. – Ты своей недоволен? – Рит, совсем не хочется пошлить. Ей показалось, что он поморщился. – Я тебя обидела? – спросила она. – Нет. Вернемся танцевать? – Если честно, не хочу, – сказала Рита. – А чего хочешь? – Хороший вопрос! Если бы знать. Счастья, природы, любви. – Ну, счастья не обещаю, а природы здесь хватает, сама знаешь. О любви он умолчал, но Рита и не имела его в виду в этом смысле. – Где это – здесь? – хмыкнула она. – Здесь вон только Ленин торчит с неизменностью судьбы. – На природу могу отвезти, – предложил он. – На дачу. Там и переночуешь, кстати. А утром насладишься пейзажем в полной мере. – На чью дачу? – не поняла Рита. – На твою. А ты что подумала? – Ничего не подумала. – Рита помотала головой. – А почему ты должен везти меня на мою же дачу? – Потому что у меня есть от нее ключи. Твоя мама дала. – Зачем? – Я у нее ремонт буду делать. Пол перестилать. – Вон что! – Ну да. «А почему бы и нет? – вдруг подумала она. – Пусть отвезет на дачу. Вечер теплый. Можно сидеть на крыльце. Хоть до утра. Продышусь. Протрезвею. И всяко лучше, чем в маминой комнатушке». – Мить, – сказала Рита, – ты правда готов меня туда отвезти? – Почему нет? – Он пожал плечами. – Это же рядом. На машине минут пятнадцать. – На машине не поеду! – предупредила она. – Почему? – удивился он. – Ты пьяный. – А ты нет? – Я же за руль не собираюсь садиться. – Я тоже не собираюсь, – будто слабоумной, растолковал Митя. – На такси поедем. Все-таки он выпил явно меньше, чем она. Или привык рассуждать здраво в этом состоянии. Как бы там ни было, все это оказалось очень кстати. Рита даже протрезвела слегка, не дожидаясь природы. – Тогда поехали, – сказала она. Глава 5 Машина с надписью «Такси» стояла по правую руку от Ленина. Рита плюхнулась на заднее сиденье, Митя закрыл за ней дверцу и сел впереди. Из города выехали мгновенно – только что была улица, и тут же стал проселок. – Я на даче этой не была сто лет, – сказала Рита, глядя в окно на темную стену леса, которая тянулась справа вдоль проселка. – Там ничего не изменилось, – пожал плечами Митя. – Ты-то откуда знаешь? – Вчера туда ездил. Оценивал фронт работ. А мы же у тебя там к экзаменам готовились. Ты, Салынский и я с Иркой. Так что я помню, как было. – А я ничего не помню, – удивленно проговорила Рита. Удивило ее то, что она действительно забыла про все это начисто. – А почему Ирка сегодня не пришла? – спросила Рита. – Не знаю, – ответил Митя. Риту это не особенно интересовало вообще-то. К тому же они приехали. – А сюда такси вызывается? – спросила она, выбираясь из машины. – Конечно. – Тогда, может, это отпустим? – предложила Рита. – Посидим немного, потом тебе новое вызовем. Митя кивнул и расплатился с таксистом. Они пошли по узкой тропинке к дому. Кажется, это была даже не тропинка, а межа между маминым и соседним участком; Рита точно не помнила и просто шла за Митей, ведь он здесь был недавно. Она держалась сзади за его ремень, иначе споткнулась бы и упала в кромешной темноте. Хорошо, хоть участки мизерные, по шесть соток, поэтому от дороги до дома идти недалеко. Кромешной была не только темнота, но и тишина. Лишь шорох травы нарушал ее, да скрип ступенек, когда поднимались на крыльцо, да оборот старого ключа в замке. – Н-да… – сказал Митя, войдя в дом и щелкнув выключателем. – Зря я тебя сюда привез. Свет не загорелся. – Может, просто пробки перегорели? – предположила Рита. – Когда я вчера уезжал, целы были. С чего им перегорать? Он все-таки открыл щиток, подсвечивая себе телефоном, и сказал: – Пробки целы. Значит, свет по всем дачам отключили. Поедем обратно? – Давай хоть на крыльце посидим, раз приехали, – сказала Рита. Ей все еще дорога была пьяная идея посидеть на крыльце. Видимо, все-таки не слишком она протрезвела. – Давай, – согласился Митя. Они вышли из темного дома на темное же крыльцо и уселись на ступеньках. Молодой месяц сиял в просветах яблонь. Он был так тонок, что не мешал сиять и звездам – над цветущими садами, над просторным лугом, над дальним лесом и рекою. Молчали минуту, а может, и больше. Молчание не угнетало, и Рита не заметила, сколько оно длилось. – Как ты живешь, Митя? – спросила она наконец. – Ты в философском смысле спрашиваешь? – Да нет, в самом обыкновенном. Кем работаешь? – Мужем на час. Ответил он тоже самым обыкновенным тоном, без усмешки. И чему усмехаться, собственно? Муж на час – понятная работа. И ничего в ней нет двусмысленного, и секс ни при чем. – А почему по специальности работать не стал? – спросила Рита. – Не сложилось. Вообще-то Рита не знала, какая у Мити специальность, но в классе он был из первых, и трудно было предположить, что после школы не учился ничему, кроме забивания гвоздей и прилаживания карнизов в квартирах одиноких женщин. Но расспрашивать подробнее она не стала. С одной стороны, ему это, может, неприятно. А с другой – Рита и без расспросов понимала, как это бывает, и все в Мите, даже внешность – от застиранной рубашки до глубокой вертикальной морщины на переносице, – только подтверждало ее понимание. Может, не закончил учебу – закружила Москва, завалил сессию, не пересдал, надеялся восстановиться, но не сумел. Может, учебу закончил, а работы по специальности не нашел. Или нашел, но не поладил с начальством, думал найти получше, но опять-таки не сумел. Да мало ли причин, по которым человек позволяет ветру жизни сбить его с ног, надеясь, что это временно, а там заботы, и обиды, и усталость, и, бреясь по утрам, уже не замечаешь следов уныния у себя на лице, а потом и бриться начинаешь от случая к случаю. Рисунок деревьев в небе, освещенном тонким месяцем, делался все более знакомым. Как будто не было огромного, в целую жизнь, разрыва между сегодняшней ночью и той, когда она смотрела на этот небесный рисунок в прошлый раз. – Не понимаю я все-таки… – удивленно проговорила Рита. – Что не понимаешь? – Здесь ведь ничего не изменилось. Я и раньше это видела – дорога в ухабах, лавочка на детской площадке сломана. Все ведь и двадцать лет назад таким было, и десять, понимаешь? – Понимаю. Но – что? Вообще-то она не произнесла «но», которое он расслышал. – Но ни двадцать лет назад, ни даже десять я такого отторжения не чувствовала, – ответила Рита. – Ну, ямы, да, ну воду отключили, подумаешь, дело большое… Почему ж меня теперь все это так из себя выводит? – Потому что ты стала столичная штучка, – усмехнулся он. – Я и десять лет назад была столичная штучка. И даже заграничная штучка. Нет, не поэтому. – Конечно, не поэтому. Просто десять лет назад тебе казалось, жизнь на подъем идет и все это скоро переменится. Ухабов не будет, лавочку починят. А сейчас ты понимаешь, что все, наоборот, под гору катится. Потому и на лавочку эту косую уже иначе смотришь. – Вообще-то да… – Рита удивленно посмотрела на него. – Да, так и есть! А почему ты знаешь, что для меня это так? – с интересом спросила она. – По себе. Она снова замолчала. – Холодно, однако! – Рита поежилась. – Там пальто какое-нибудь есть в доме, не знаешь? – Плед есть. Принести? – Давай. Плед, который принес Митя, она узнала: сама же привезла его маме из Коста-Рики лет пять назад. Рита завернулась в плед, но это не очень-то согрело. – Чайник электрический, так что не вскипятить. – Митя заметил, наверное, что она ежится. – А печки здесь нет. Хочешь, костер разведу? Дачные участки давали когда-то на папином заводе без права строить на них что-либо кроме летних домиков, в которых печки были запрещены. С тех пор этот запрет, скорее всего, был или отменен, или многими обойден, но мамой, значит, нет. – Да ладно, без чая обойдусь, – махнула рукой Рита. – Есть текила, – сказал Митя. – Если тебя она согреет. – Согреет! – обрадовалась Рита. Текила была теплая – Митя достал бутылку из кармана пиджака. Да, поверх клетчатой рубашки он носил пиджак. Выглядело это, конечно, кошмарно, но вышло кстати, иначе ему не в чем было бы вынести бутылку из ресторана. – Холодильник разморожен, закусывать нечем, – сообщил он, вернувшись из дома со стаканами. – Правда, лук зеленый вырос уже. Будешь луком закусывать? Рита ничего не имела против лука, и, снова подсвечивая себе телефоном, Митя принес его с грядки. Она зажевала текилу молодыми, мокрыми от вечерней росы луковыми перьями и не столько согрелась, сколько перестала думать о холоде. Жизнь наладилась. «Если бы я отсюда не уехала, то, может, алкоголичкой стала бы», – весело подумала она. Это вряд ли, конечно. Алкоголизм – это все-таки гены, а у них в роду никто как будто бы не спивался. Митя сел рядом на ступеньки и выпил тоже. От него шло тепло – Рита чувствовала это даже на некотором расстоянии, даже через плед, – но не исходило уюта. Впрочем, никакого уюта она от него и не ожидала. – Здесь правда все как было, – сказала она. – Даже дорога до сих пор такая же. Из сбитой пыли. – Мне в детстве казалось, сбитая пыль конфетами пахнет, – сказал Митя. – Потом стал думать, что это только казалось, а недавно у Лихачева прочитал – так и есть: старые грунтовые деревенские дороги после жаркого дня всегда пахли ванилью. Странно. – Почему странно? – спросила Рита. – Потому что состояли они тогда из пыли и сухого конского навоза. И почему такая смесь ванилью пахла, непонятно. Картина, в общем, вырисовывалась примерно такая, как Рита и предполагала: работает мужем на час, надевает под пиджак застиранную клетчатую рубашку, зато имеет досуг читать академика Лихачева. Можно только позавидовать. Но Рита не завидовала ему. Он просто был ей приятен, вот такой, как есть. Она поняла это еще в ресторане, когда стала танцевать с ним и почувствовала, что прикосновение к нему нравится ее ладоням. Она понимала это, когда шла по меже, держась за его ремень. И уж точно приятен он был ей теперь – немножко спьяну, под летними звездами. Ей надоело быть сильной и хотелось немножко побыть слабой. Она понимала, что Митя точно не из тех мужчин, с которыми женщина может это себе позволить. Но ведь только в глобальном, общежизненном смысле он не из таких, а в смысле сиюминутном, в этом вот вечернем мгновении раннего июня, она вполне может придвинуться к нему поближе и даже положить голову ему на плечо. Что Рита немедленно и сделала. Митя, кажется, не слишком удивился. Что ж, значит, жизнь и его тоже избавила от пустых иллюзий, и он готов согласиться, что легкий хмель и летний вечер – приемлемый суррогат романтики. Митя обнял Риту за плечи. Она придвинулась к нему еще ближе. Бок у него был теплый. Губы тоже. Поцелуй помог понять, что физически он ее устраивает и даже, пожалуй, вызывает нечто вроде влечения. Рита не была особенно темпераментной и большего от себя не ожидала. Даже запах лука, которым они закусили текилу, не помешал такому подобию взаимного влечения; тоже кое-что это значит. – Пойдем в дом? – спросил Митя, когда они поцеловались еще раз, уже подольше и с более отчетливым удовольствием. – Ну, не здесь же, – кивнула Рита. В доме было холодно – дневное июньское тепло еще не было достаточным для того, чтобы он прогревался на ночь. – И диван все тот же! – ахнула Рита. Диван был кожимитовый, конторский. Когда-то папа получил его в заводоуправлении по списанию. И с самого детства Рита знала, какой он холодный. Лежать на нем приятно было только в невыносимую жару, при любой иной погоде от прикосновения к его поверхности по спине бежали мурашки. Особенно хорошо Рита помнила это малоприятное ощущение по своим свиданиям с Игорем Салынским. Это еще она была тогда юная, влюбленная, и то заметила. А уж теперь-то, когда ни того ни другого нет и помину, вообще околеет на этом диване, пожалуй. – А чем тебе диван не нравится? – спросил Митя. – Да холодный он как змея, – объяснила Рита. – И если раздеться, то к спине прилипает. Мы же разденемся? – уточнила она. – Конечно, – подтвердил Митя. – Но не волнуйся: я на диван лягу, а ты на меня. Прозвучало смешно, зато возбуждающе. Неизвестно, для чего советский конторский диван сделали таким длинным и широким, но сейчас это оказалось очень кстати. Митя вытянулся во весь рост, раскинул руки, и Рите от этого чудилось, что под нею какой-то подводный остров. Или риф. Нет, риф каменный, она бы всю спину себе исцарапала. А остров может быть и песчаный, приятно лежать на нем голой спиной, и может он быть не в море, а в реке, лежишь на подводном песчаном холме, а волны ласкают тебя сверху, снизу, отовсюду и сразу всю… Рита легла вот так, на спину, только потому, что ей показалось неловким смотреть Мите прямо в глаза. Не обязательно же он их закроет, может, сам станет ее разглядывать, а это тоже неловко, хоть и в темноте. Но вышло хорошо: она не видела его совсем, только чувствовала под собою, под всей собою его тело, и тоже сразу все – растревоженное, возбужденное. Есть у него жена или нет, она не спросила – дочка, сказал, есть, но, может, он в разводе, – а теперь решила, что наверняка в разводе, иначе вряд ли прикосновение к женщине завело бы его так сразу и так сильно, все-таки им не по семнадцать лет и даже не по тридцать. Он положил руки ей на живот, медленно провел ими вниз, и это оказалось так волнующе для всего ее тела, что сжалось даже горло, но все-таки не настолько, чтобы не смогла она вскрикнуть, и она вскрикнула, застонала, перевернулась, забыв уже о том, что не хотела встречать его взгляд. Глаза у него были прикрыты, а губы приоткрыты, и все время, пока их то вдавливало друг в друга, то друг от друга отталкивало, они пытались поцеловаться, но это не получалось, для этого надо было оставаться неподвижными, они же, наоборот, вскидывались, садились, оплетали друг друга руками и ногами, а потом падали на диван снова, но и это их не обездвиживало, а заставляло биться друг в друге так, будто свет наконец дали, подключив прямо к их телам. Света не было, но Рита видела теперь Митино лицо отчетливо – привыкла к темноте, – и это больше не казалось ей неловким. Наоборот, нравилось: он не пытался скрыть своего возбуждения, вожделения, в какой-то момент, ей показалось, даже восторга, и это саму ее заводило еще больше, хотя и так, без его реакции, без того, чтобы видеть, как закушены его губы, – желания в ней было достаточно. Невозможно было представить, что это закончится. Но закончилось, конечно. Отзвуки, искры прошедшего удовольствия Рита чувствовала в себе лишь несколько мгновений после того, как легла рядом с Митей на разогревшуюся поверхность дивана. Потом затихли и они. Стыда, пожалуй, не было. Но неловкость от происшедшего была. И вряд ли могла пройти, пока Митино плечо и бок Рита ощущала к себе вплотную. Хорошо, что он по крайней мере не стал целовать ее после того, как все кончилось. Рита села на диване, опустила ноги на пол. – Что ты? – не открывая глаз, спросил он. Она не ответила. Но дотянулась до брошенного на пол пледа и завернулась в него. – Я сейчас уеду, – сказал Митя. «Ну и хорошо, что он понял», – подумала Рита. Она пересела в кресло из ивовых прутьев и стала ждать, пока Митя оденется. – Ч-черт!.. – ругнулся он. – Что? – спросила Рита. – Телефон разрядился. Аккумулятор слабый. Давно хочу поменять. Рита засмеялась. – А ты – что? – в свою очередь поинтересовался Митя. – Водевильная ситуация, – ответила она. – Мой – еще в ресторане. Мне с работы позвонили, долго разговаривала, он и разрядился. Она там же, в ресторане, собиралась подзарядить айфон, но тут как раз и стала танцевать и забыла это сделать. – Ладно, пешком дойду, – сказал он. – Не обязательно такси вызывать. – Ты марафонец, что ли? – хмыкнула Рита. – Десять километров – пешком? – Марафон сорок два километра. – Все равно. Чего ради? Я, помнится, матери раскладушку в «Икее» покупала. Она точно где-то здесь, больше негде ей быть. Поищи. Глаза у обоих так привыкли к темноте, что поиски не представляли затруднения. Раскладушка обнаружилась за шкафом. – Только на раскладушке я лягу, – сказала Рита. – А ты на диване. Митя не стал спорить. Подушки и одеяла лежали на том же месте, где и двадцать пять лет назад, – в шкафу. Может, это были даже те самые подушки и одеяла, что и во время Ритиных свиданий с Игорем. «Хорошенький у нас получился юбилей окончания школы! – подумала Рита, укладываясь на раскладушке. – Интересно, Гриневицкий храпит?» К счастью, храпа она не услышала, хотя до рассвета, как назло, не могла уснуть. Может, Митя тоже не спал, но спрашивать его об этом не хотелось. Хотелось, чтобы поскорее прошла эта тягостная ночь. Глава 6 В Москву Рита приехала к вечеру. Полдня выветривала из себя алкоголь, прежде чем выехать из Меченосца. Утром на соседней даче появился какой-то незнакомый мрачный мужик, Митя попросил у него телефон и вызвал такси. Пока он все это делал, Рита умывалась у рукомойника, прибитого к стене дома, и старалась не смотреть на него. Он тоже почти на нее не смотрел, только заметил, когда она вышла на крыльцо: – Платье у тебя необычное. Ну, это немудрено было заметить. Платье Рита купила в маленьком дизайнерском магазинчике в Берлине. На нем была изображена сине-золотая стрекоза. Она вытянулась от горла до колен, а крылья раскинула от правого плеча до левого. На купленных в том же магазинчике туфлях были нарисованы босые ступни. Впрочем, о туфлях Митя ничего не сказал. Внимания не обратил, наверное. Едва войдя в мамину квартиру, Рита упала на диван и уснула мертвым сном. А потом всю дорогу до Москвы испытывала облегчение оттого, что все это кончилось наконец. И что это вообще было, что на нее нашло? «Ну, нашло и нашло, – решила она, подъезжая к Кольцевой. – Не так уж много я делаю в жизни глупостей, иногда можно». Если быть честной, она не то что не много делала в своей жизни глупостей, а не делала их вовсе. История с Салынским навсегда отбила у нее романтическую охоту совершать необдуманные поступки. Во всяком случае такие, последствием которых являются решающие перемены в жизни. Переспать с забытым одноклассником – этот поступок не относился к числу решающих, поэтому Рита и позволила себе вычеркнуть его из памяти сразу же, как только Москва встала перед нею, как лист перед травой. Отдохнуть она решила на Менорке. Это выходило дороже, чем на любом из Балеарских островов, не говоря уже о Греции. И конечно, сейчас было совсем не время для дорогого отдыха. Но поскольку никакого финансового улучшения впереди не просматривалось, Рита решила, что откладывать посещение Менорки незачем. Неизвестно, что следующим летом будет. Может, от безденежья вообще в Москве придется отдыхать. В Парке Горького. Никогда она не видела такого сонного острова! Наверное, бестрепетный покой как раз и являлся частью его дороговизны – так же, как сложенные из камней невысокие изгороди, которыми он расчерчен был весь, и беленые одноэтажные дома, и ярко-синие оконные рамы. Кое-где, впрочем, рамы были охряные, в цвет земли, а кое-где зеленые. Но все дома, построенные у моря, только синими окошками смотрели из кипенной белизны своих стен. В одном из таких домов Рита и поселилась. Это был отель, но такой маленький, что ей казалось, она живет у родственников. И даже, может, у слишком заботливых родственников: из-за того что тишину здесь соблюдали как-то прямо панически, ее преследовало ощущение, будто она нездорова, причем ощущение это было таким явственным, что с утра ее мутило, а к вечеру начинала болеть голова. И это притом что в дом она уходила только спать, а все остальное время проводила у моря! Впрочем, остров был такой маленький, что у моря ты находился в любой его части. И даже в столице, в городке Маон, куда Рита отправилась потому, что ее любопытство оказалось все-таки чуть сильнее апатии, – море ощущалось так же явственно, как у мыса Кавалерия, где она жила в своем беленьком отеле. В Маоне она намеревалась купить для подарков джин, который все очень хвалили за приятный хвойный запах. Разномастные бутылочки Рита выбрала в фирменном магазине, там джин давали даже пробовать. Но совершенно он ее не впечатлил – только рот обожгло, а легкость в голове не воцарилась, и на сердце не стало веселей. «Не остров, а сонное царство!» – сердито подумала она, выходя из магазина на улицу. Длинная белая лестница вела к морю, к порту. Рита шла по этой лестнице вниз, бутылки гремели в полотняной сумке, висящей у нее на плече, солнце било в глаза, и ни капли радости не было в том, что идет она по белому как парус городу, и смотрит на синее драгоценное море, и бриз щекочет ей губы. Если бы не бриз, то Рита, может, не дошла бы до порта. Голова у нее закружилась где-то посередине лестницы, ее бросило в пот и одновременно зазнобило. Точно такие ощущения описывала ей однажды приятельница, у которой случилась депрессия. Тогда Рита слушать-то ее слушала, но в глубине души была уверена, что депрессия – выдумка слабых людей, не умеющих держать в руках собственное настроение. Теперь же она с удивлением наблюдала у себя все признаки этой болезни, и ей было стыдно, но не за то, что она скептически относилась к рассказам приятельницы, а за то, что с ней, Ритой Германовой, может происходить подобное. Чтобы прийти в себя, она выпила полстакана помады – так смешно назывался излюбленный местный коктейль из джина с лимонадом, – попросив лимонада налить побольше. Но и помада не помогла, и тенек, в который она уселась под раскидистым платаном, и даже чудесное зрелище – вереница всадников, скачущих прямо по старинным улицам Маона. Вообще все кругом плясало, пело, скакало и смеялось. Рита вспомнила, что сегодня на Менорке празднуют день Иоанна Крестителя. Видно, в самое сердце праздника она и попала, оттого тишина здесь наконец нарушена. Но и во всеобщем празднике не было ей ни легко, ни весело. «Ну и чем эту депрессию теперь лечить?» – испуганно мелькнуло у нее в голове. При мысли о том, что она больна, что сама не верит в существование болезни, которая ее настигла, что лекарства от этой болезни приблизительны и опасны, Риту снова охватило уныние, от которого, ей казалось, она уже избавилась. «Вот так во все это и погружаются, – подумала она. – Шаг за шагом, день за днем – в бессмысленность существования. Оглянуться не успеешь, и ничего с этим поделать уже будет нельзя, а там – бульк! – и нет тебя». Если бы не навыки держать себя в руках, ее, наверное, охватила бы паника. Но навыки были, и немалые, поэтому, превозмогая головокружение, Рита поднялась с лавочки под платаном и двинулась к причалу, где стояли кораблики; на одном из них она приплыла в Маон. В номере совсем не чувствовалось жары, солнечный свет едва пробивался сквозь жалюзи, простыни были так свежи и прохладны, что Рита плюхнулась на них с облегчением, сбросив всю одежду прямо на пол. Она лежала, остывая, на этих прохладных простынях, и голова у нее прояснялась, и даже уныние как будто проходило. «Может, у меня и не депрессия никакая, – с некоторым намеком на бодрость подумала она. – Как нашел морок, так и пройдет, с каждым бывает». Она приободрилась и собралась уже пойти в ванную, под холодный душ, а потом выбраться на пляж, как раз спадет дневная жара. Но простыни так приятно касались плеч, что вставать совсем не хотелось. «И не холодные они, и к коже не липнут», – подумала Рита. А вот это пришло ей в голову совсем некстати. Сразу же вспомнилась ночь с Гриневицким. Это воспоминание само по себе было неловким и стыдным, но мало того, за ним последовали и другие воспоминания, те, которые она считала совсем уже изгладившимися, исчезнувшими, несуществующими и несущественными… Глава 7 Игорь Салынский появился в Ритиной жизни, когда она уже все про свою жизнь знала. Конечно, про будущую свою жизнь – настоящая была так незамысловата, что знать про нее все и даже сверх того было немудрено. А будущая ее жизнь была связана с Москвой. Москва сияла Рите ярче, чем звезда Рождества королям-волхвам Мельхиору, Бальтазару и Гаспару. Ей, кстати, нравилось выдумывать и рисовать жизнь этих королей в виде маленьких, примыкающих одна к другой картинок. Она даже сама не понимала, почему именно так она их рисует и какое вообще отношение имеют к ней древние короли, о которых она прочитала в книге «Мифы народов мира». Но это было и неважно – важно было, что рисует она очень хорошо и что это проложит ей путь в Москву. Вот это она и знала про свою жизнь, и очень давно, класса с восьмого, наверное. Училась Рита легко: у нее был быстрый ум, поэтому она без особенного труда схватывала даже математику, к которой больших способностей не имела. Для успешной учебы и даже, вероятно, для золотой медали этого было достаточно. А то, что не приходилось тратить много времени на школьные предметы, позволяло ей готовиться к экзаменам в Полиграфический институт, который она выбрала для поступления, и готовиться с полной отдачей. Этим Рита и занималась все лето перед выпускным классом. То, что никуда ей не удалось поехать, очень занятиям поспособствовало: сидя на обрыдлой даче, Рита смотрела на осточертевшие ягодные кусты и фруктовые деревья – каких-нибудь бесполезных берез мама на драгоценных сотках, разумеется, не сажала, – и испещряла рисунками лист за листом, выполняя задания по композиции, данные ей на лето преподавательницей, с которой она занималась в художественной студии. Когда от этого начинало рябить в глазах, шла на реку Меченосец и плавала до одури, потом лежала на песке, глядя на облака до тех пор, пока зрение не приходило в порядок, потом снова плавала и, переполненная бодростью, возвращалась через луг по пыльному проселку в дощатый дачный домик, чтобы засесть за очередную серию рисунков. После лета, проведенного таким образом, Рита появилась первого сентября на линейке невообразимой красавицей – загорелой, стройной и яркой. Даже волосы, которые всегда были у нее какими-то пегими, выцвели до переливчатого платинового тона, даже глаза, цвет которых она сама затруднялась назвать, выглядели теперь почти что зелеными, как это полагалось бы какой-нибудь загадочной красавице. Мнимым своим загадочным содержанием Рита, впрочем, одноклассников не интриговала. От сидения на даче она слегка одичала и истосковалась по общению чуть не до вытья, поэтому в первый школьный день только и делала, что смеялась и болтала со всеми подряд. И оттого не сразу заметила, что в классе появился новенький. А когда заметила, то удивилась лишь одному: что он не бросился ей в глаза сразу, как только она вошла на школьный двор. Весь его облик был таким, что должен был именно броситься в глаза, и именно сразу. В его облике чувствовалась ирония, вот в чем дело. Не над окружающими, хотя и над ними, может быть, тоже, но в первую очередь над самим собой. Рита не была особенно искушена в людях, но даже она поняла, что это качество – из незаурядных. Только сильный и уверенный в себе человек может относиться к себе иронически, вот что она поняла, когда поближе познакомилась с Игорем Салынским. Собственно, знакомство в первый же день и произошло. Игорь не стал строить из себя экзотическую птицу, а немедленно перезнакомился со всеми новыми одноклассниками. К Рите, в частности, он подсел на уроке химии. Химик мыслил нестандартно, поэтому решил устроить великовозрастным детишкам встряску на первом же уроке в виде лабораторной работы. Следовало что-то смешать в колбе и что-то при этом получить, притом довольно красивое, переливающееся разными цветами. Рита в химии разбиралась слабовато, то есть на грани фола. Добавь химик еще совсем чуть-чуть сложности, она вообще перестала бы что-либо понимать в этом предмете. А Салынский, как выяснилось, понимал в химии очень хорошо, поэтому делать с ним вместе лабораторную оказалось одним удовольствием. Да и просто сидеть с ним рядом оказалось удовольствием – ее окатывало не холодком, как можно было бы думать, а, наоборот, теплой волной. Он капнул раствор из колбы на лакмусовую бумажку и сказал: – Ну вот, сейчас лакмус почувствует, что у нас с тобой получилось. У нас с тобой!.. От этих слов сердце у Риты забилось чаще. Но она произнесла насмешливо: – Лакмус почувствует? – И отреагирует. – Игорь улыбнулся. – Я чувствую твой взгляд и реагирую на него. Лакмус от меня в этом смысле ничем не отличается. И начиная с этих слов, необычных и интересных, Рита поняла, что Игорь Салынский полностью овладел ее воображением. А это было очень даже нелегко! Одноклассники не зря считали Риту гордячкой и себе на уме, такой она и была, конечно. Почему судьба велела ей родиться в Меченосце, почему папа, единственный человек, выделявшийся из обыденности, умер, когда она была ребенком, и все ее отрочество прошло в кругу примитивных маминых интересов и забот, и из этого круга вырывалась теперь ее юность, – она не знала. Но что сама она к такому кругу не принадлежит и именно что вырвется из него при первой же возможности, и возможность эту создаст себе сама, – это Рита знала очень давно. Ну и с людьми держалась соответственно, разумеется. Кому охота считать ее гордячкой – на здоровье, не запретишь же. А сама про себя она знала, что достойна лучшей участи уже хотя бы потому, что это понимает. В этом смысле разница между ней и Игорем была лишь в том, что Рита в Меченосце родилась, а он оказался почти случайно. Здесь жила его бабушка, и раньше он приезжал к ней только на каникулы. Удивительно, что ни разу они с Ритой при этом не встретились; многие ее одноклассники давно его знали. Недавно бабушка перенесла инсульт, и родители отправили Игоря не то чтобы ухаживать за ней – для этого была нанята сиделка, – но при ней жить. – Все-таки это странно, – заметила Рита, когда Игорь рассказал ей, почему оказался в Меченосце. Они шли по берегу реки, было тепло, но ветер уже пробовал силу первых осенних порывов, и листья слетали с берез, парили в светлом пространстве над водой. – Что странно? – не понял он. – Что ты здесь будешь учиться. Все-таки выпускной класс… – Многие так делают. Он пожал плечами. – Как – так? – не поняла Рита. – Приезжают заканчивать школу в глухую дыру? – Ну, Меченосец не такая уж дыра, – улыбнулся Игорь. – Жить здесь приятно, и до Москвы всего четыре часа поездом. А школу многие оканчивают экстерном. В последнем классе как раз и переводятся. – Зачем? – удивилась Рита. – Экзамены через экстернат проще сдавать, – объяснил Игорь. – И учиться проще. Значит, остается больше времени на подготовку в университет. Конечно, он собирался поступать в университет – на химфак МГУ. «То-то с лабораторной разобрался в ноль секунд!» – весело подумала Рита. Судьба явно свела их вместе неожиданным образом, и это не могло быть случайным. В тот же первый день, гуляя после школы над Окой, они впервые и поцеловались. Для Риты это было нечто невероятное: кто гордячка, тот и недотрога – ею она и была. То есть романы у нее, конечно, случались, но чтобы целоваться в первый же день, такого не было точно. Да и романов было всего два, и оба закончились именно после первых поцелуев – сразу же, как только закончилась интрига переглядок, и улыбок, и загадочных бессловесных намеков. А сейчас Игорь протянул руку, чтобы убрать березовый листок, прильнувший к ее щеке от ветра, и провел по ее щеке ладонью, и от этого голова у нее закружилась так, будто она вдохнула не пахнущий рекой осенний воздух, а какой-то особенный дурманящий газ. И то, что, убрав листок с ее щеки, Игорь притянул ее к себе и поцеловал, не показалось ей ни преждевременным, ни странным, а показалось таким естественным, будто иначе и быть не могло. Он все делал естественно и так легко, что в его присутствии жизнь сама собою принимала стройные формы, и будущее представлялось ясным, как вымытое стекло. Что Рита собирается стать художницей, Игорю очень понравилось. – Это лучшее, чем может заниматься человек, – сказал он. А его слова понравились Рите. И особенно понравилось, что он сказал «человек», а не «женщина». Что рисовать картинки – приемлемое занятие для женщины, слышать ей приходилось не раз, и подобная оценка ее возмущала. Даже то, что мама считала ее выбор пустой блажью, возмущало меньше, чем снисходительность, с которой люди относили художество исключительно к женским занятиям. Как будто не было на свете ни Гойи, ни Пикассо, ни хоть Репина, что ли! И не на Марсе же все эти художники жили, точно в таком же мире, в каком и мы сейчас живем, и никто им, наверное, не советовал заняться чем-нибудь посерьезнее. Такие мысли посещали Риту едва ли не при любом соприкосновении с действительностью. Но после слов Игоря они вылетели у нее из головы. Какая разница, как относятся к ее жизненным намерениям примитивные люди! Главное, Игорь их одобряет. Весь ее последний школьный год прошел в вихре любви – просто невероятной любви. Рита назвала бы ее безумной, но ничего безумного в ней не было. Не потому, что ее любовь к Игорю была рациональной, а потому, что была счастливой. Одно плохо: им было совершенно негде встречаться. Холода наступили как-то слишком быстро, и гулять над рекой стало невозможно. Ритина мама работала в домоуправлении, поэтому забегала домой по сто раз на день; она была мелочно суетлива. А при Игоревой бабушке постоянно находилась сиделка, и хотя дом был частный и Игорь жил на другой его половине, Рита чувствовала себя неловко оттого, что старушка выходила из своей комнаты встречать внука, когда он возвращался из школы, а потом то и дело звала его из-за стены или деликатно стучалась к нему, чтобы расспросить, как у него дела, и всегда при этом говорила, чтобы Игореша звал девочку в зал попить чайку. Поэтому Рита как манны небесной ждала дня, когда мама наконец уберет все свои яблоки и тыквы и перестанет ездить на дачу. Ну или хотя бы станет ездить не каждый день. Только в конце октября мама сообщила, что законсервировала дачу на зиму. Это означало, что окна и двери домика забиты досками, будто перед отъездом в эвакуацию. Рита считала такие меры глупостью. Ну боится мама, что зимой дачу обворуют, и в самом деле каждую зиму кого-нибудь из соседей обворовывают, но каким образом этому могут помешать доски, оторвать которые не составляет никакого труда, непонятно. Раньше Рита не забивала себе голову подобными размышлениями, а в этом году пришлось задуматься. Не может же она так вот прямо сказать Игорю: давай уединимся в дачном домике. А предложить непринужденную прогулку за город… Ага, и он увидит забитую досками дверь – хороша непринужденность! Неизвестно, какой выход Рита нашла бы из этой ситуации, но искать не пришлось никакого. Через два дня после консервации дачного дома мама вспомнила, что забыла в нем целый мешок картошки. – Прямо посреди комнаты оставила! – встретила она вернувшуюся из школы Риту. – Вот она, старость! Главное, думаю себе: приедем с тобой на выходных, заберем мешок, потом все и закрою. Думаю, думаю, сама полынь от мышей раскладываю и тут же на крыльцо выхожу и дверь досками заколачиваю! Склероз, – вздохнула она. Рите стоило больших усилий не завопить от радости, а предложить: – Ну давай я съезжу. – Одна не дотащишь, – возразила мама. – А у меня на этой неделе комиссия, подготовку к зиме проверяют. В субботу поедем. – Да я попрошу кого-нибудь, – пожала плечами Рита. – Или вообще компанией съездим. Костер разведем, картошку испечем. – Вы там пожар мне не устройте! – забеспокоилась мама. – Осень в этом году вон какая сухая, даром что холода. – Не устроим, – успокоила ее Рита. – Завтра же и съездим. – Ну да, поскорей надо, – кивнула мама. – Не то мыши погрызут или заморозки ударят. Игорь, конечно, не отказался помочь перевезти с дачи мешок картошки. Ему вообще нравилась простая работа, в саду у бабушки он с удовольствием снимал с деревьев яблоки, жег сухие палые ветки и укрывал еловым лапником розы на зиму. И они поехали назавтра же, холодным октябрьским днем. Все садовые домики выглядели так, будто их хозяева ожидали зимой вражеского нашествия. Окна были заставлены фанерой и забиты досками, а в крайнем от дороги доме еще и перевиты колючей проволокой. Рите казалось, что Игорь посмеется над такой примитивной предусмотрительностью, но он то ли вообще не обратил на это внимания, то ли виду не подал. Гвоздодер она привезла с собой – никаких инструментов вне домика мама на даче не оставляла, полагая, что их-то уж точно украдут. Игорь, похоже, видел гвоздодер впервые, но с досками, которыми была забита дверь, справился ловко. Впрочем, Рите было все равно, как он с ними справился. Она не оценивала его таланты и ничего от него не требовала, кроме того, чтобы он был. Его существования было ей достаточно, все остальное не имело ни малейшего значения. – Ух ты! – сказал он, когда вошли в дом. – Ну и запах! Полыни мама не пожалела: веники из нее висели на стенах и даже на лампочке под потолком, из-за чего домик напоминал пещеру колдуньи Гингемы. И запах в самом деле настоялся так, что его невозможно было не почувствовать. – Это полынь пахнет, – сказала Рита. – Здорово, – улыбнулся Игорь. – Ее вместо чая пьют, что ли? – Мышей ею отпугивают. Мешок с картошкой стоял посередине комнаты как неопровержимое доказательство того, что Рите действительно требовалась помощь. Но Игорь и не подозревал ее в тайных замыслах и ни в каких доказательствах ее искренности не нуждался. День был пронизан ярким солнцем – последним солнцем осени. Но в дощатом домике было так холодно, что стыли пальцы. И когда Рита с Игорем оказались на диване, то раздеваться не стали. Холод, таким образом, пришелся даже кстати. Рита, во всяком случае, не представляла, как они стали бы раздеваться друг перед другом. Или друг друга надо было бы раздевать? То и другое казалось ей одинаково стыдным. Но ни в том ни в другом не было необходимости. Они целовались, сидя на холодом диване, и пар, просвеченный узкими солнечными лучами, пробивающимися сквозь щели в забитых досками окнах, вился вокруг их поцелуев. И то, что они уже не сидят на холодном как лед диване, а легли на него, получилось как-то само собою, очень естественно. Как первый их поцелуй, как все, что делал Игорь. – Не волнуйся, – шепнул он Рите. – О последствиях я подумал. Все будет хорошо. Голова у нее кружилась, в глазах блистали пятна, будто она смотрела на расплавленный металл. От всего этого она даже не поняла, о чем он говорит. И когда заметила, что Игорь будто бы возится с чем-то, одновременно целуя ее, то не обратила на это внимания. И что означают его слова «подумал о последствиях», не поняла. Все, что происходило между ними, оказалось для нее так физиологично, так… Совсем не так, как она ожидала! Да, болезненно все получилось и как-то… ненужно, поэтому ей было не до того, чтобы обращать внимание на подробности. В общем, она была разочарована. Но даже разочарование было каким-то естественным, а главное, это не было разочарование ни в Игоре, ни в ее любви к нему. Ну и к тому же она ведь знала, что болезненность и прочее подобное не должно удивлять при первой близости. Никто ей ничего, конечно, не объяснял – в скудном кругу маминой жизни никакой физической близости просто не существовало, другие там были заботы, – но кое-что Рита об этом читала. И в те мгновения, когда Игорь вздрагивал и вскрикивал, обнимая ее чуть не до боли, она успела подумать, что ничего страшного не происходит, потом будет лучше, и успела испугаться – ведь можно забеременеть! – и тут же сообразила наконец, что означала его предварительная возня, и сразу успокоилась. Покой, охвативший ее, совпал с его поцелуями – легкими, нежными, уже без страсти и, она чувствовала, счастливыми. Рита знала, что Игорь счастлив тем, что между ними произошло, и счастлива была сама. И они стали ездить на дачу так часто, как только могли. Холодное осеннее солнце сменилось дождями, потом пришли морозы, потом и снег выпал, а им ни до чего не было дела. Игорь привез на дачу обогреватель, и счастье полной, совершенной близости связалось в Ритином сознании с алым свечением раскаленной спирали, и с острым от возрастающего тепла запахом полыни, и даже с холодным кожимитовым диваном. Вот диван этот дурацкий был холодным всегда, никакое тепло его не брало! Но и это не мешало крепнущему Ритиному счастью. Примерно через месяц дачных встреч неприятная физиология была уже неощутима, и близость стала совершенной, чистой, абсолютно равной всей романтике, которой Рита была переполнена в своей отдельности от окружающей жизни, в своем гордячестве, в своей резкости и в своем ожидании будущего. О будущем они с Игорем говорили много. Нет, не о свадебных планах: Рита не считала это существенным и разговоров на эту тему не заводила, ну и Игорь не заводил их тоже. Но само собой было понятно, что будущее у них общее. В Москве, в движении вперед, в открытии лучшего, что было в каждом из них и что каждый из них и они вместе могли открыть в мире – огромном, бурном, полном необыкновенного. Дачные свидания были только для них двоих. Но вся остальная их жизнь была разомкнута и распахнута. Любовь к Игорю пошла Рите в этом смысле на пользу: он был общителен, открыт, доброжелателен, и эта его манера передалась ей. А прежде ей всего этого не хватало. Она с удивлением поняла, как легко, оказывается, подбирать ключики к людям. Надо всего лишь забыть о всяких ключиках, просто заинтересоваться ими, и люди откроются тебе сами, и даже слишком, может быть, откроются, тебе столько от них и не надо, но и в этом нет ничего страшного, надо просто не позволять людям делать ничего такого, что может тебя разрушить, не позволять им перекраивать твою жизнь на свой лад – и все наладится само собою, и ты даже не заметишь, как легко наладится. Все это она поняла, всему этому научилась, просто живя в такт с Игорем и немножко, может быть, подражая простоте его общения с окружающими, его неприхотливости, нетребовательности по отношению к ним. Оставаться с ним наедине в доме его бабушки Рите было неловко, а вот бывать там в большой компании ей очень даже нравилось. У Игоря можно было сидеть допоздна, болтать о какой-нибудь ерунде, играть в «морской бой» или говорить о серьезных вещах вроде рассказов Кафки. И «морской бой», и Кафка на равных входили в круг его интересов. В общем, она его любила. Неизвестно, так ли Джульетта любила Ромео, но в том, что ее любовь к Игорю самая настоящая, Рита не сомневалась. И он не давал ей повода сомневаться в нем. Глава 8 Год не пролетел, но проплыл легко, как облачко над рекой. Это был лучший год в Ритиной жизни. Подступили выпускные экзамены, но это ее не беспокоило: во-первых, еще в прошлом году при поступлении в вузы перестали учитывать средний балл аттестата, а во-вторых, ее вообще не беспокоило теперь ничто внешнее. Игорь ее от такого беспокойства избавил, сделав осмысленной ее жизнь. К выпускным готовились вместе, взяв в компанию Митю Гриневицкого с его новой подружкой Иркой. Ирка тоже была новенькая, только из параллельного класса, и вообще-то казалась Рите вульгарной. Но Ирка притерлась к ним, потому что у нее закрутился роман с Митей, а Митя-то был свой, с первого класса привычный. То есть для Риты он был привычный, а Игорь просто считал, что Гриневицкий начитанный, и если этого не совсем достаточно для дружбы, то для того чтобы готовиться вместе к экзаменам, достаточно точно. Ну вот они готовились, готовились, что-то зубрили, что-то друг другу пересказывали, потом на экзаменах друг другу помогали – Митя, в частности, на алгебре помог Рите решить два уравнения, – потом гуляли вместе выпускной… Через три дня после выпускного Игорь сообщил Рите, что поступать в этом году не будет. – Как не будешь? – не поняла она. – Куда не будешь? – В МГУ, – ответил он. – То есть вообще никуда не буду. Тут Рита заметила, что вид у него какой-то непривычный. Да, за год ежедневных встреч с ним, за год любви он сделался для нее именно привычным, ей было знакомо любое выражение его лица, любой промельк иронии в его глазах, и его смех, и его задумчивость… Но то, что было в нем сейчас, оказалось ей незнакомо. Тревога в нем была, и Рита поняла это сразу, как только пригляделась к Игорю повнимательнее после его ошеломляющего сообщения. – Что случилось? – спросила она. Его тревога, как пожар, охватила ее сразу и всю. – У родителей трудности, – ответил он. – По работе. Ответ был более чем сдержанный, но могла ли она требовать подробностей? Рита знала, что родители Игоря работают в какой-то научной лаборатории, что они химики, потому он и увлекся фамильной профессией. За этот год они несколько раз приезжали в Меченосец, и Рита с ними даже познакомилась. Они были с ней приветливы, а увидев его отца, она сразу поняла, в кого Игорь удался своей открытой доброжелательностью, снисходительностью к людям и самоиронией. Но все-таки знакомство с его родителями, конечно, не означало, что Игорь должен теперь рассказывать ей об их делах и тем более трудностях. – Но как же ты не будешь поступать?.. – проговорила Рита. – А армия? – вспомнила она. – У меня год в запасе. – То есть поедешь в Москву просто так, не в университет? Она все-таки не могла в это поверить, слишком уж это было нелепо. – Вообще не поеду, – сказал он. – Останусь здесь. После этих слов Рита, как ворона Клара из сказки Андерсена, просто окрыла клюв от удивления. – Не спрашивай больше, пожалуйста, – попросил Игорь. – Может быть, и родителям придется сюда переехать. А может быть… В общем, пока я остаюсь в Меченосце. – А я? – растерянно спросила Рита. – А ты поедешь в Москву и поступишь в Полиграф. Он наконец улыбнулся, обнял ее и поцеловал так нежно, что она заплакала – впервые за весь этот год, впервые с той минуты, когда они познакомились. Она не понимала, что все это значит. И почему он, такой взрослый, хотя ему и восемнадцати еще нет, хотя и остается еще целый год до опасности угодить в армию, не хочет объяснить ей, что происходит, и тем успокоить ее. Но уговорить ее ехать в Москву Игорю все же удалось. То есть он вообще не допускал мысли, что это может быть иначе. – Рита, милая! – сказал он; это прозвучало так любовно, так надежно! – Да ведь ты под Москву просто заточена. Как карандаш. Да-да, как карандаш. – Он улыбнулся, увидев ее, хоть и сквозь слезы, но наконец улыбку. – Поверь мне, я же Москву знаю, я в ней всю жизнь прожил: ты – ее, а она – твоя. Честно говоря, я вообще не понимаю, как ты здесь оказалась, – добавил он. – Я здесь родилась. – Рита засмеялась, забыв про слезы, так хорошо ей было в его объятиях. – Это папа мой здесь оказался. Он когда-то в Москве жил, да. То есть родился на Севере где-то, его родителей туда еще при Сталине выслали, но в Москве учился. – Где учился? – с интересом спросил Игорь. – В каком институте? Ему было интересно все, связанное с ней. – В каком-то инженерном, – ответила Рита. – Кажется, в технологическом. Есть в Москве такой институт? В общем, он был технолог. И у них в институте был кружок. Что-то историческое. – Он был диссидент? – догадался Игорь. – Ну, я точно не знаю… Я маленькая была, когда он умер, а маме он в подробностях не рассказывал. Да она и не понимала в этом ничего. Она говорила, его после института никуда не взяли на работу и вообще велели из Москвы уехать. Прописка в общежитии кончилась – что ему оставалось? – Я думаю, даже проще сделали, – заметил Игорь. – По распределению отправили, вот и все. – Ну, или так, – кивнула Рита. – В общем, он сюда приехал технологом, на наш завод железобетонных изделий. Я ничего о нем не знаю, – вздохнула она. – Мне шесть лет было, когда у него инфаркт случился. Я только помню, что он был не такой, как все. Совсем не такой. Трудно объяснить, в чем. Во всем. Мама говорит, он был строптивый и не умел покоряться судьбе, – улыбнувшись, добавила она. – Это неудивительно. Игорь тоже улыбнулся. – Почему? – Потому что ты тоже строптивая. От кого-то же это тебе досталось? – Наверное, от него, – согласилась Рита. – Так что в Москву тебе ехать обязательно, – подытожил Игорь. И Рита поехала. Она и предположить не могла, какой мучительной окажется эта поездка! Даже мамино недовольное ворчание, даже изумление от того, что конкурс в этом году оказался вдвое больше, чем в прошлом, просто заоблачный он оказался, – ничто не было для нее так невыносимо, как разлука с Игорем. Все слова, которые надо было себе сказать, – что он сам настоял на ее поездке, что невозможно упускать шанс, который дает жизнь, что нельзя предавать свою мечту, в конце концов, – эти слова она повторяла себе ежедневно. Но стоило ей взглянуть на фотографию Игоря, как все они переставали иметь какое-либо значение. Даже на обычной любительской фотографии, которую Митя Гриневицкий сделал фотоаппаратом «Смена», взгляд у Игоря был такой, что мир тонул в этом взгляде весь, без остатка. И пятна света на потолке комнаты в Гнездниковском переулке складывались в его портрет, и в шуме машин на улице Горького слышался Рите его голос, и однажды утром ей показалось, что он ходит под окном по тусклой позеленевшей крыше соседнего дома… И вот в то утро, за день до начала экзаменов, когда она услышала его шаги по крыше, Рита поняла, что больше не хочет говорить себе какие-то неубедительные слова. Не хочет и не будет. «Я могу поступить в следующем году. И еще через год. И когда угодно. Шанс – только слово. Он останется шансом всегда, и я всегда смогу его использовать. А любовь – это сейчас. Ее, может, никогда в моей жизни больше не будет. То есть что я говорю? Что значит – будет, не будет? Она уже есть, я вся из нее состою. И что же я делаю? Почему отказываюсь от нее? Какая глупость!» Это прозвучало у нее в голове так ясно и радостно, как будто там, внутри ее, была настоящая Рита, лучшая, такая, какой должна она быть. И эта настоящая Рита наконец решилась произнести слова, исполненные настоящей правды. В тот же день она сказала маме, что передумала поступать в Полиграф. Мама восприняла известие с радостью, не преминув упрекнуть Риту, что зря потратили деньги на поездку и на ее подготовку к экзаменам, но дело было не в этом. А в том, что уже через два часа они сели в поезд на Курском вокзале, а еще через четыре – вышли из него в Меченосце. Рита не забежала домой даже для того, чтобы переодеться. Подумаешь, посидела немного в вагоне у окна! Одежда от этого не испачкалась. Ей надо было увидеть Игоря сейчас же, немедленно. Неделя разлуки с ним – невыносимая, никчемная – подталкивала ее в спину, когда она бежала по пыльной улице вниз, к реке, к зацветающему яблоневому саду, в котором стоял дом его бабушки. Калитка была закрыта. И не на щеколду от бродячих собак, как обычно, а на замок. Это было странно – Игорь никогда не запирал калитку днем. Рита заколотила в нее сначала рукой, а потом и ногой. Через несколько минут дверь дома открылась, и она увидела сиделку Игоревой бабушки. – Кто там, что ты? – приговаривала та, идя к калитке. – Зачем колотишься? – А где Игорь? – нетерпеливо спросила Рита. – Ну так уехали же они. – Сиделка пожала плечами так, будто сообщала Рите нечто само собой разумеющееся. – Позавчера еще. – Как?.. – пробормотала Рита. – К-куда уехали? – В Москву, – ответила сиделка. Взгляд, которым она смотрела на Риту, не выражал ничего. Наверное, с другим взглядом и невозможно было бы проводить всю свою жизнь в однообразных заботах о посторонних людях. Рите вообще не стоило бы об этом думать – ну кто ей эта сиделка? – но от растерянности, от недоумения мысли ее цеплялись за какие-то неважные подробности. – Кто уехал? – невпопад спросила она. – Да все, – бесстрастно ответила сиделка. – Сами из Москвы приехали, старуху забрали. Ну и сын с ними. – Уехал с ними? – переспросила Рита. – В Москву? Сиделка молча кивнула. Наверное, ей надоело повторять одно и то же. – А зачем? – спросила Рита. – Так уезжают же они. В Америку. Если бы Рита услышала, что Игорь превратился в ясна сокола и улетел в сине небо, это потрясло бы ее меньше, чем сообщенное сиделкой. Никогда он не говорил ей ни о чем подобном!.. Никаких разговоров об отъезде они не вели вообще, ни в какую Америку он не собирался, да и никуда не собирался, в последнее время не собирался даже в Москву!.. – Но… почему?.. – с трудом выговорила она. – Вот этого не знаю, – с тем же бесцветным спокойствием сказала сиделка. И добавила: – Чужая душа потемки. Эти слова гудели у Риты в голове так, будто кто-то ударил в колокол, и никак не утихал его гул. Ничего больше об Игоре сиделка не знала. И Рита ничего не знала о нем; только сейчас она это поняла. Где он живет в Москве? Как ему позвонить, ведь наверняка у него есть домашний телефон? Там ли он еще, в своей московской квартире, или уже летит через океан? Или уже в Америку прилетел? Но главный вопрос, тот, который не просто гудел у Риты в голове, а впивался в мозг, был: почему он ничего ей не сказал? Как такое может быть, что он исчез из ее жизни навсегда, не сказав ей при этом ни слова? «Или не навсегда? – вдруг подумала она. – Может, он письмо мне оставил? Ну конечно, я ведь даже домой не зашла, а там точно есть письмо!» Это было так очевидно, что Рита чуть не засмеялась. И тут же прекратилась глупая дрожь в руках, и ватная слабость в ногах, и перестали подгибаться колени. Ее дом был на другом конце Меченосца, но много ли того Меченосца, да и вообще, что значит любое расстояние, когда тебя ведет надежда!.. До своего дома Рита добежала запыхавшись. Под ложечкой кололо, во рту был такой привкус, будто она разжевала кусок железа. На детской площадке возле дома она увидела Митю и Ирку. Митя сидел на лавочке, а Ирка на облезлых качелях; это Рита почему-то заметила. Едва увидев их обоих, она снова стала замечать ни к чему не нужные подробности. Наверное, потому что поняла, что Митя с Иркой пришли сюда не на радость ей. – Рит! – раскачиваясь на скрипучих качелях, позвала Ирка. – Иди сюда. Что-то расскажем. В ее голосе слышалось вдохновение. Понятно, что ей не терпелось сообщить нечто сногсшибательное. Рите стало так противно, что она едва не развернулась и не бросилась куда глаза глядят, лишь бы подальше от этой Ирки, очень, кстати, красивой, с ярко-голубыми, как у молодой сиамской кошки, глазами. К счастью, Митя никакого вдохновения от предстоящего разговора, похоже, не испытывал. Он поднялся с лавочки и подошел к Рите. – Мы мимо шли и увидели, что у тебя в квартире окно открыто, – сказал он. – Ну и решили зайти. Мать твоя сказала, ты насовсем из Москвы вернулась. – Я… – проговорила Рита. И замолчала. Теперь она уже не понимала – насовсем, не насовсем… А главное, это было ей теперь неважно. – Игорь уехал, – сказал Митя. Рита сразу ощутила внутри себя собранность и почти что спокойствие. Митя говорит спокойно, ну и ей надо спокойно его выслушать. – Я знаю, – кивнула она. – Откуда знаешь? – удивленно спросила Ирка. Рита не удостоила ее ответом. Она требовательно смотрела на Гриневицкого. – Ир, иди домой, – сказал он. – С какой это радости? – возмутилась та. – Я к тебе через полчаса зайду, – не глядя на Ирку, произнес Митя. – Или через час. «Что он мне целый час рассказывать собирается?» – подумала Рита. И сама не поняла, спокойно подумала об этом или смятенно. Ирка сердито фыркнула, что-то проворчала, но ушла. «Боится, что Гриневицкий ее бросит, потому и паинька», – подумала Рита. – Игорь письмо мне передал? – спросила она. – Нет, – пожал плечами Митя. – А что передал? – Ничего. – Совсем ничего? – не поверила она. – А почему же ты… Но тут сердце у нее ухнуло в пустоту, и она не закончила вопрос. Она совсем перестала понимать, что произошло. То есть она и полчаса назад этого не понимала. Но полчаса назад у нее оставалась надежда… – Он меня попросил книжки у него забрать. – Митя понял ее вопрос и в недоговоренном виде. – Вечером зашел и попросил. – Зачем? – тупо переспросила Рита. «Зачем мне это знать?» – подумала она при этом. – Не выбрасывать же их было, – пожал плечами Митя. – Сказал, что в Америку книжки взять не получится, да и некогда уже собирать. Они правда в один день уехали, – помолчав, добавил он. – Я и не сомневаюсь, – холодным тоном произнесла Рита. Она уже взяла себя в руки. Каких усилий ей это стоило, Гриневицкому знать было необязательно. – Его родителей с работы уволили, – сказал он. – Они письмо какое-то написали против партии и попросили, чтобы их в Америку отпустили. Это не решалось, не решалось, а потом вдруг сразу и решилось. Игорь подробно не говорил, конечно. Но я так понял. Эти слова были – будто из другого мира. Будто с Марса. Они не имели к Ритиной жизни никакого отношения. Но изменили ее жизнь бесповоротно и навсегда. Все, что происходило в мире взрослых, в устроенной ими жизни, Рита считала белым шумом. Она просто не обращала внимания на то, что говорится по телевизору и пишется в газетах, на все эти съезды КПСС, перестройку и прочее подобное. Что весь этот ничего не значащий фон можно считать белым шумом, объяснил ей Игорь. – Когда спектральные составляющие шума равномерно распределены по всему диапазону задействованных частот, то шум называют белым, – сказал он. – Это, например, шум близкого водопада. – А дальнего? – засмеялась Рита. – А если дальнего, то это называется «розовый шум», – ответил он. И стал объяснять еще про неравномерное затухание высокочастотных и низкочастотных составляющих; этого Рита уже совсем не поняла. Сейчас те его слова вспомнились болезненно и ярко. Вдруг оказалось, что белый шум захлестнул ее жизнь. Ее единственную жизнь, которая до сих пор простиралась перед нею одним лишь бесконечным обещанием счастья. Ей хотелось подняться и уйти с детской площадки, где они сидели вдвоем, облепленные тополиным пухом. Или не хотелось?.. Этого Рита уже не понимала. – Почему он ничего мне не сказал? – с тоской проговорила она. – Я ведь была в это время в Москве. Мы могли бы встретиться. Она не стыдилась этих слов, этой тоски, этой своей слабости. Вряд ли именно перед Гриневицким не стыдилась, просто не могла сейчас чувствовать вообще ничего, и стыда тоже. – Это же понятно, – сказал Митя. – Что – понятно? – не поняла Рита. – Почему встречаться с тобой не стал. Что бы эта встреча дала? Стыд только. А стыд не каждому по силам. Это была правильная мысль. Странно, что она ей самой не пришла в голову. Хотя и не странно… В ее нынешнем состоянии слишком малую роль играл разум. – Ты в Полиграфический поступила? – спросил Митя. – Нет, – ответила Рита. – Провалилась? – Не стала поступать. – Понятно… «Что тебе понятно?! – чуть не крикнула она. – Мне самой – ничего! Я не знаю, как мне теперь жить…» Вот это было главное. Как ей теперь жить? Не куда поступать, не где работать, не что вообще делать – а как жить? Рита боялась, Митя скажет, чтобы она не расстраивалась и что поступит, мол, в следующем году. Что на это отвечать? Но он ничего не сказал. Они учились вместе с первого класса и знали друг друга так, что никакой необходимости в дежурном сочувствии не было. – Ты сейчас домой? – все-таки спросил он. – Нет, – машинально ответила Рита. – Потом. – Ну ладно. Митя поколебался немного – остаться, уйти? Но, наверное, понял, что она не хочет сейчас никого видеть. Или к Ирке поспешил. Все-таки он ее обидел тем, что домой отослал. Когда Митя ушел, Рита тоже поднялась с лавочки. Невозможно было сидеть на детской площадке на виду у всего дома. Да еще того и гляди дождешься, что мама выглянет в окно и позовет ужинать. При мысли о еде Риту чуть не вывернуло наизнанку. Она вышла со двора и пошла по улице к реке. Речные откосы были покрыты одуванчиками. В лучах заката они светились, как яркие лампочки. «Какой он был?» – глядя на одуванчики, подумала Рита. Эта мысль пришла ей в голову так неожиданно, что сначала показалась даже странной. Что значит – какой был Игорь? Но в следующую минуту она поняла, что в самом деле этого не знает. Или не помнит? Во всяком случае, не понимает. «Он казался мне необыкновенным. Почему? – думала она. – В первый день он сказал про лакмусовую бумажку, и я сразу решила, что он особенный. Но что особенного было в тех словах?» Как полчаса назад Рита поняла, что не знает ни адреса его московского, ни телефона, так теперь она понимала, что не знает об Игоре вообще ничего. Нет, не так – она поняла, что вдруг перестала что-либо о нем знать. Даже то, как он выглядит, странным образом размылось в ее сознании. Он был красивый, но какой?.. Какие у него были глаза, губы? Волосы какого были цвета? Вместо всех этих черт, которые Рита совсем недавно считала такими знакомыми, теперь перед нею было лишь что-то неясное, бесформенное и почему-то блестящее. Этот мысленный, несуществующий блеск был так ослепителен, что от него болели глаза. Ей стало не по себе. Ум то заходил у нее за разум, то исчезал совсем. «А почему я думаю о нем так, как будто его нет на свете?» – мелькнуло у нее в голове. Но это-то как раз было понятно. Где она, Америка? Разве есть она на свете? Не является ли только частью белого шума, существующего отдельно от настоящей Ритиной жизни? И что ей теперь считать своей настоящей жизнью? Глава 9 Рита обустраивала свою московскую жизнь так тщательно и любовно, что изменить в ней что-либо было просто невозможно. Конечно, эта жизнь складывалась не сразу, а кирпичик за кирпичиком и несколько раз обрушивалась даже. Но в результате получилась полная гармония, какой Рита и добивалась. Одной из составляющих гармонии являлось то, что Ритин офис находился рядом с домом. В начале своей не студенческой уже, а взрослой московской жизни она ежеутренне ехала на работу из Медведкова, где снимала комнату, в центр и ежевечерне, соответственно, возвращалась обратно, и все это в часы пик. Каждый раз, стоя на эскалаторе в плотной толпе, втискиваясь в вагон, потом снова на эскалатор, потом в битком набитый троллейбус, она говорила себе, что сделает все от нее зависящее и сверх того, чтобы Москва для нее стала Москвой, а не бесконечной унылой дорогой между работой и жильем. Так оно и вышло. Как только Рита ушла из Минздрава и открыла первую собственную фирму – тогда она занялась поставками в Москву немецких тонометров и глюкометров, – то разместила ее в доме на улице Чехова и в том же доме, в коммуналке, сняла себе комнату для житья. Улицу Чехова вскоре переименовали в Малую Дмитровку, вернув ей, таким образом, историческое название – Рита не считала это правильным, ей жалко было чеховского имени, но пусть, – и с тех пор вокруг этой Малой Дмитровки стала крутиться вся ее жизнь. Фирма работала успешно, и вскоре Рита купила себе квартиру рядом, в Старопименовском переулке, который соединял Малую Дмитровку с Тверской. Она уже подумывала сделать ремонт в этой квартире – наконец-то в своей собственной! – и увеличить размеры офиса своей фирмы, но тут грянул дефолт девяносто восьмого года. О расширении офиса пришлось забыть, да и о самой фирме тоже – она разорилась. Естественно, пришлось забыть и о ремонте: три года после дефолта Рита ходила в своей квартире по стеночке, опасаясь, что старинная лепная розетка, расположенная вокруг люстры, обрушится ей на голову. Но продать аварийную квартиру в центре и купить что-нибудь более пригодное для жилья хотя бы в том же Медведкове – такую возможности Рита исключала категорически. С упорством, присущим ей так же естественно, как способность дышать, она выстраивала, выстраивала и выстроила наконец новую свою жизнь – с новой фирмой и с квартирой, обновленной настолько, что ее тоже можно было считать новой. Розетку вокруг люстры Рита, укрепив, оставила: во-первых, настоящая старина, а во-вторых, напоминает о трудном пути к успеху. Ну и офис со временем увеличился, само собой. У нее работали шесть сотрудников, не могли же они тесниться в одной комнатке. То есть могли бы, конечно, куда бы делись, но Рита не считала это правильным. В свой офис на Малой Дмитровке из своей квартиры в Старопименовском и шла она на следующий день после возвращения с Менорки. На сердце у нее лежала тяжесть, и это было понятно: отпуск отпуском, но за деловыми новостями Рита и на Менорке не переставала следить. Новости не обнадеживали. Рынок медицинского оборудования падал, скукоживался, как брошенная Иваном-царевичем в печку шкурка Царевны-лягушки. И никаких признаков, никаких даже слабых намеков на улучшение впереди не просматривалось. Ритин офис был на первом этаже, а на одном из следующих – на каком именно, она точно не знала, – жил после революции архитектор Шехтель. Каждый раз, входя в подъезд, Рита думала: сколько домов он в Москве построил, каких прекрасных домов, а дни свои пришлось заканчивать в убогой коммуналке. Несправедливость даже не столько возмутительная – справедливость ли правит миром вообще? – сколько отвратительная в своей мелочности. В шехтелевские времена, да, наверное, и много позже на месте Ритиного офиса тоже была квартира. С тех пор сохранилась и прихожая, и длинный коридор, в который выходили двери комнат, и кухня в конце коридора. Кухня была самым светлым помещением – в ней Рита устроила свой кабинет. И сюда, в кабинет, потянулись сотрудники, чтобы поприветствовать начальницу после отпуска и ненавязчиво выяснить, каковы ее планы на ближайшее время, то есть что их всех ожидает. Подарочный джин оказался очень кстати – одаривать им визитеров было удобно и приятно. – Вы, Маргарита Николаевна, везде что-нибудь вкусное находите, – сказала, получив свою бутылочку, главбух Седова. – Из Страсбурга фуа-гра привозили, из Брюсселя – шоколад, теперь вот джин с Менорки. Седова всегда говорила что-нибудь совершенно очевидное, вроде «Волга впадает в Каспийское море». Правда, поделившись однажды этим своим наблюдением с близняшками Олей и Катей – они отвечали за график поставок оборудования в регионы, – Рита с изумлением поняла, что девчонкам, во-первых, неизвестна эта фраза, а во-вторых, информация о том, куда впадает Волга, для них неочевидна. Она догадалась об этом по тому, с каким опасливым недоумением Оля с Катей переглянулись после ее слов. Говорить Седовой о том, что нетрудно догадаться привезти из Брюсселя шоколад, а с Менорки джин, Рита не стала. – Что у нас с прибылью за июнь, Инна Андреевна? – спросила она вместо этого. – Ой, Маргариточка Николаевна! – запричитала бухгалтерша. И в следующие пятнадцать минут Рита выслушивала развернутый отчет о том, почему фирму хоть закрывай. Это были не лучшие пятнадцать минут в ее жизни. Если бы она обладала счастливой способностью Скарлетт О‘Хара говорить себе в трудных обстоятельствах: «Я подумаю об этом завтра!» К сожалению, имея не менее сильный характер, чем у этой выдуманной Скарлетт, Рита ни в малой мере не умела отворачиваться, даже на время, когда жизнь смотрела ей в глаза неумолимым взглядом. Скрываться от этого взгляда нет смысла, все равно он и под землей тебя найдет, и просверлит твою трусливую спину насквозь. – Может, правда фирму закроем? – вздохнула она, выслушав бухгалтершу. Седова всплеснула руками и воскликнула: – Господь с вами! Как же это? – Как все, – пожала плечами Рита. – Салон красоты вон на углу закрылся – аренда дорогая. А Господь, похоже, не с нами, – усмехнулась она. – В последний год точно. Год после крымских событий прошел в точности по сказке Пушкина – как сон пустой. И кошмарный к тому же сон, добавляла про себя Рита. Седова молчала растерянно и расстроенно. Рите нечем было ее успокоить. – Ладно, – сказала она, – толку-то переливать из пустого в порожнее? Задача та же, что у всех: дожить до рассвета. – А он будет? – робко спросила бухгалтерша. – Наверное, – пожала плечами Рита. – Никогда же такого не было, чтобы ничего не было. Что-нибудь да будет. «Вопрос, что и когда», – подумала она при этом. Уже выходя из кабинета, Седова широко улыбнулась и сказала с интонацией мелкой и невинной лести: – А вы за отпуск так похорошели! «Придумала бы что-нибудь поправдоподобнее! От депрессии прямо красавица стала, ага», – усмехнулась про себя Рита. Она чуть не произнесла это вслух. Может, и произнесла бы, да не успела. – Женщины после сорока только от любви так расцветают, – авторитетным тоном добавила Седова. – Ну, от беременности еще, но в вашем случае точно же от любви, а? И, лукаво подмигнув, исчезла за дверью. Сколько раз Рите приходилось убеждаться, что ум не зависит ни от чего, с чем его принято связывать! Не зависит от генов: она приняла на работу близняшек Олю и Катю по просьбе их отца, умнейшего человека, с которым вместе работала в минздраве, и кто бы мог предположить, что дочки у него окажутся глупыми настолько, чтобы не читать Чехова. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/anna-berseneva/luchshie-gody-rity/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 189.00 руб.