Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Враг из прошлого Валерий Борисович Гусев Дети Шерлока Холмса #39 Дача, где жил легендарный сыщик, полковник в отставке Матвеич, стояла на берегу большого Белого озера, над которым клубились туманы и носились чайки. Красота была неописуемая… Только Димка с Алешкой умудрились и здесь найти приключения! А началось все с того, что глазастый Лешка заметил вдали за лесочком желтый огонек. Там находился заброшенный карьер, куда им строго-настрого запретил ходить Матвеич. Алешка сразу решил, что нормальные люди не станут разводить костер в таком месте. Тут наверняка кроется какая-то ужасная тайна. Ближайшее будущее показало: он не ошибся… Валерий Гусев Враг из прошлого Глава I После дождичка в четверг Наш Алешка очень умный. Самый умный в семье. После мамы и папы. Но до сих пор (он уже третий класс окончил) не помнит месяцы года по порядку и путает числа с днями недели. – Дим, сегодня какое число? Четверг, да? – Пятница, тридцать пятое января. Секунду думает, потом недоверчиво тянет: – Так, что ли, бывает? В пятнице разве тридцать пять дней?.. Пойду у мамы спрошу. Вот и сейчас он с этой путаницей влетел в ванную, где я умывался. Влетел, как маленький, но бойкий ураган. Все почему-то сразу пришло в движение. Почему-то свалился на пол стаканчик с зубными щетками. Почему-то нырнуло под ванну скользкое мыло, и пришлось выгонять его оттуда веником. Почему-то из крана вдруг хлынул кипяток, парусами вздулись на сушилке полотенца. – Дим, сегодня какое число? Четверг? – Алешка почему-то сиял. – А после субботы, в пятницу, мы уезжаем! Ведь мы этого достойны! А зачем ты тут все разбросал? – При этом он наступил на свою зубную щетку, она жалобно хрустнула. – Фиг с ней. Она уже вся лысая. Алешка так яростно чистит зубы, что его щетки «лысеют» через неделю. – Ты так без зубов останешься, – иногда пугает его мама. – Сотрешь их начисто. – Лучше без зубов, чем с кариесом, – отвечает Алешка, продвинутый на телерекламе. Я вытащил свою зубную щетку изо рта и спросил: – Куда мы уезжаем, в четверговую среду? – К папиному Матвеичу! На его дачу! Она стоит в дремучем лесу! На берегу озера! Там водятся настоящие волки! – В озере? А в лесу щуки? – Медленно думаешь, – обиделся Алешка. – Все наоборот. Тут он прав. Я не спешу думать. А вот Алешка думает быстро. Как-то папа, он у нас полковник милиции, рассказал нам о жуликах, которые прятали наворованные вещи в пустой квартире. Но когда их задержали, они заявили, что никогда в этой квартире не были. – Но мы, – рассказывал папа, – обнаружили в этой квартире, на полу, отпечатки их пальцев. Что это значит? Это значит, что… – Это значит, – быстро перебил его Алешка, – что они там на четвертинках… то есть на четвереньках ходили! Правда, не всегда он так торопливо ошибается. Чаще всего он торопливо делает совершенно неожиданный, но правильный вывод. Очень скоро вы в этом убедитесь сами… – Дим! – продолжал тарахтеть Алешка. – Мы туда на целый месяц поедем! Это сколько дней? Дим, а у Матвеича есть лодка – будем на ней плавать! У Матвеича есть пистолет – будем из него стрелять! У Матвеича есть… Я снова засунул щетку в рот и невнятно пробормотал: – У него есть самолет – будем на нем летать. Над озером. Алешка немного «споткнулся», но тут же отомстил: – А ты будешь нам готовить! Пищу! Из трех блюд! Три раза в день! Вот это меня не пугает. Я люблю готовить. И вкусно поесть. И даже поделиться с близкими. Но если Алешка и дальше рассчитывает сесть мне на шею, я его овсянкой по утрам замучаю. А если мало покажется, то и по вечерам. И в обед. Из трех блюд. Пусть тогда из самолета постреляет и на лодке полетает. – А Матвеич, Дим, он, знаешь, какой!.. Знаю. Федор Матвеич – легендарный сыщик Московского уголовного розыска. Папин учитель. Сейчас Матвеич уже на заслуженном отдыхе. Знатный пенсионер. Перед пенсией он приобрел крохотный садовый участок где-то довольно далеко и, как говорил папа, пишет там книгу воспоминаний о своих боевых товарищах, о героических буднях МУРа. Плавает на лодке, как считает Алешка, и стреляет из именного пистолета. Куда плавает и в кого стреляет – это нам пока не известно. В «субботнюю пятницу» рано утром мы выехали из Москвы. Мы могли бы выехать еще раньше, но нас задержал Алешка. Со своими сборами. Он, правда, собрал свои вещи еще с вечера, но утром снова перетряс свой рюкзачок, приговаривая: «Пригодится. Без этого нельзя, скучно будет. Это на всякий случай». В общем, кроме зубных щеток (пригодится), он взял еще карандаши и краски, рисовальную бумагу, по-моему, даже новогоднюю хлопушку прихватил – на всякий случай, вдруг мы там до Нового года проживем. Рюкзачок у него получился не меньше здоровенной сумки с продуктами, которую собрала мама. Тем не менее мы все-таки выехали довольно рано. Москва еще подремывала. Улицы ее были чистые и пустынные. И мы быстро выехали за город и помчались по шоссе, в довольно далекую Тверскую губернию. В дремучие леса, на берега туманного озера. Алешка сидел сзади, рядом с мамой, и вертелся и трещал от восторга всю дорогу. Причем обо всем подряд. – Пап, обгоняй! Пап, не обгоняй! Мам, солнце встало. Мам, сейчас крутой поворот, не бойся. Дим, а ты мою удочку взял? Пап, красный! Пап, зеленый! Мам… Наконец папа не выдержал и сказал маме: – Ты не могла бы его выключить? Где у него кнопка? – В попе, – ответила мама и легонько Алешку ущипнула. Но это не помогло. – Кончай трындеть, – сказал папа. – Сейчас будем завтракать. Молча. – И он свернул на обочину возле придорожной кафешки. Она называлась «У нас – Кавкасъ». – У них везде Кавказ, – проворчала мама. Но от завтрака на свежем кавказском воздухе не отказалась. Тем более что на пороге нас приветливо встретило (как прошептал Алешка) «грузинское лицо кавказской национальности». В кафе было пусто и уютно. Тихо играла музыка где-то в углу под низким потолком с деревянными балками. А стены были разрисованы фруктами, горными вершинами с орлами и лезгинками. Мы сели за столик у окошка, и кавказское лицо поставило перед нами большое блюдо со всякой зеленью. – Это прямо с Кавказских гор? – с восторгом спросил Алешка. – С самих снежных вершин! – Лицо подняло вверх палец и указало им в потолок. – Клево! – сказал Алешка. – А на наших снежных вершинах такие фрукты не растут. – Вах! Как обидно, да? А почему? – А у нас их нет, этих снежных вершин, – безмятежно пояснил Алешка. – У нас средняя полоса. – И он стал подробно (по учебнику географии) объяснять, что такое средняя полоса и чем она отличается от снежной. – Ваш красивый младший брат, – сказало лицо маме, – очень красиво говорит. А он не танцует? Мама улыбнулась на этот двойной комплимент и покачала головой: – Нет, он не танцует. – Вах! Как жалко! Лучше бы он танцевал. Молча. Кушайте на здоровье. И кавказское лицо поспешно скрылось из наших глаз. – Испугался, – довольным тоном произнес Алешка, «мамин младший брат». – В горы ушел. Собирать фрукты на белоснежных вершинах. Ехали мы еще довольно долго. Даже устали. Алешка неожиданно «выключился» и задремал, уткнувшись маме в бок. День был уже в самом разгаре, когда мы свернули с шоссе на проселок, и папа сказал через некоторое время: – Матвеич. Встречает нас. На обочине, возле старенького «Москвича», стоял невысокий пожилой человек. Он был в джинсах и легкой ветровке. И совсем не был похож на легендарного сыщика. А скорее – на скромного пенсионера. Мы остановились и вышли из машины. Папа с Матвеичем обнялись и похлопали друг друга по плечам. Средних лет ученик и старых лет учитель. Учитель пожал мамину руку, а нас тоже похлопал по плечам. Рука у него была твердая и теплая. – Дай, думаю, встречу, – говорил Матвеич, – а то ведь не найдут еще мой дворец. Езжай, Сережа, за мной. Тут недалеко. Денька три всего. По этой шутке, по улыбке в его глазах сразу стало ясно, что он радуется нашему приезду. И это было приятно. Мы поехали дальше, за стареньким «Москвичом», лесной дорогой. Она была такая узкая, что порой ветки деревьев или зеленые еловые лапки с шишками гладили нашу машину по бокам. В этом лесном тоннеле было сумрачно и прохладно. Как в настоящем лесу. Дремучем таком. Неожиданно мы вынырнули из этого сумрачного дремучего леса на яркий солнечный свет и оказались на песчаном берегу большого Белого озера. Дальний берег его почти скрывался в еще не растаявшем тумане, который лениво клубился над водой. Озеро было гладкое и пустынное. Не бороздили его просторы ни суда, ни лодки. Только изредка всплескивала на его поверхности большая рыба. Да кружили в чистом небе вечно голодные горластые чайки. – Какая красота! – воскликнула с восторгом мама. Красота-то красота… Только среди этой красоты нам с Алешкой пришлось пережить такие события, что до сих пор страшно. – Пап, – спросил Алешка, – а почему озеро называется Белым? Оно ведь голубое. – А тут вокруг болотистая местность, и поэтому часто бывают туманы. Иногда даже днем. – Жуть! – весело отозвался Алешка. – Я так боюсь всяких туманов! Я так люблю в них бродить, и днем, и ночью. Чтобы сначала заблудиться, а потом найти дорогу к родному дому. Где готов и стол, и дом… – О, господи! – вздохнул папа. Дорога свернула от берега и снова нырнула в лес, под ветки деревьев и под щебет птиц, подальше от туманов. И вскоре мы остановились возле небольшого домика за невысоким заборчиком. – Мой дворец, – с улыбкой похвалился Матвеич, когда мы выбрались из машины. Дворец Матвеича был очень похож на скворечник. Двухэтажный такой птичий домик. К тому же во втором этаже было только одно, очень круглое окошко. То ли леток для скворца, то ли корабельный иллюминатор. А на участке вокруг дома не росли никакие грядки, не было никакого укропа вроде редиски, как Алешка сказал. И никаких кустов со смородиной и клубникой. Росли только высокие деревья и густая темно-зеленая трава. Мне по пояс, Алешке по шейку. Иногда с озера долетал легкий влажный ветерок, и тогда эта трава ходила волнами. И деревья скрипели, как мачты парусного корабля. И казалось, будто двухэтажный скворечник плывет по бурному морю зеленого цвета во главе сосновой эскадры. – Как мило, – сказала мама. – Я бы хотела здесь пожить. – Ты этого достойна, – поддержал ее Алешка. – Но дома, без нас, тебе будет еще лучше. Мы забрали из машины свои вещи и поднялись в дом по крылечку, похожему на капитанский мостик. В доме было всего две комнаты – одна внизу, другая – на втором этаже, куда круто вертелась винтовая лестница с деревянными ступеньками. Имелась еще кухня, которую Матвеич называл почему-то камбузом – на корабельный лад. В нижней комнате ничего особенного не было. Ничего такого, что подсказало бы: здесь живет на покое легендарный сыщик, гроза воров и бандитов. Будущий писатель. На стенах было много разных фотографий, но не в тему. Не криминальные, а морские. Боевые корабли, высокий маяк, о подножие которого разбивались штормовые волны, бравые матросы на стальных палубах, под сенью грозных башенных орудий. А одна фотография была в виде портрета молодого моряка в бескозырке набекрень. Надпись на ее ленточке – название корабля – никак не читалась. Потому что на лихо заломленной бескозырке виднелось только загадочное окончание слова: «…чивый». – Это я в молодости, – похвалился Матвеич. – Матрос с гвардейского эсминца. Ну да ладно. Разговоры потом. У нас, у вятских, обычай такой: если в доме гость, хоть свой, хоть чужой, сперва напои, накорми, а потом расспрашивай. – Как у Бабы-яги в сказке, – добавил вполне серьезно Алешка. – Сначала надо Иван-царевича накормить, в баньке попарить, а потом на сковороде в печку засунуть. Сытого и чистенького. Матвеич сначала прищурил свои добрые глаза, а затем рассмеялся: – А ты, Лешка, случаем, не вятский будешь? Мы, вятские – мужики хватские. – Мы не вятские, – перемещаясь поближе к столу, где мама с помощью Матвеича накрывала стол, пробормотал Алешка. – Мы не вятские, мы вернадские. – Знаешь, мать, – сказал папа, – заберем-ка мы его обратно, в Москву. Мне Матвеича уже жалко. – Не отдам, – возразил Матвеич. – Он мне нравится. – Я этого достоин, – скромно отозвался Алешка. – Хоть и не вятский. – Тут он притормозил. – А мы куда заехали ваще? Ехали к тверским, а попали, что ли, к вятским? – Куда надо попали, – успокоил его Матвеич. – Я вятский родом. А вятские, они… – Хватские, – кивнул Алешка. – Уже знаю, два раза. На столе, к счастью, появился обед. Огромное блюдо зелени (редиска вроде укропа, салатик), тарелки с окрошкой. – Сам выращиваешь? – спросил папа Матвеича. – Ты огородник теперь? – И веселый молочник, – Алешка ткнул пальцем в кувшин с холодным молоком. – У вас и корова есть? – Ошибаетесь, граждане. У нас, у береговых жителей, огородов нет. И коровы с молоком тут не бродят. – И фруктов нет, – сказал Алешка, – потому что нет снежных вершин. – Потому что здесь дожди очень обильные, да и по весне озеро сильно разливается. Я, бывает, прямо с мостика… то есть с крыльца в лодку перешагиваю. Какой уж тут огород. А зелень и молоко нам тетя Фрося носит. Она неподалеку, на горушке живет. Там у нее и сад, и огород, и корова с курочками. Славная женщина! – Кормилица, – согласился Алешка. – Нам пора, – отобедав, сказал папа. – Надеюсь засветло доехать. А вы, – он повернулся к нам, – поступаете в полное распоряжение полковника в отставке Матвеича. Слушаться его беспрекословно. Как меня. И маму. – Тогда ничего, – обрадовался Алешка, – жить можно. – Значит, так! – Полковник в отставке встал. – Принимаю командование. Сообщаю: делать вам можно все, что не запрещено. Ясно? – Так точно, товарищ полковник, – вытянулся перед ним Алешка. – А что запрещено? – Первое. Запрещено ходить на песчаный карьер, это опасное место. На втором этаже, где вы будете жить, есть две вещи, которые нельзя трогать: штурвал на одной стене и мой именной пистолет на другой. Запрещено также ныть, скулить, бездельничать. Это все. – Прекрасно, – сказала мама, вставая. – Хорошо, что вы их предупредили. Первое, что они сделают, когда мы уедем, – это станут крутить штурвал на одной стене и стащат пистолет с другой стены. А потом убегут на карьер. Навстречу опасностям и приключениям. (Мама оказалась права. В отношении всех трех объектов – штурвала, пистолета и опасного песчаного карьера.) – Что ты, мам! – горячо обиделся Алешка, вытаращив свои большие «правдивые» глаза. – Ты же нас знаешь! – Я вас прекрасно знаю! И поэтому по первому же тревожному звонку от товарища полковника в отставке я пришлю за вами папу. – Он нас не найдет, – хихикнул Алешка. – Мы спрячемся в карьере. Как ни странно, но Алешка оказался прав. Впрочем, об этом – позже, в свое время и на своем месте… Родители уехали. Мы с облегчением помахали им вслед с капитанского крыльца, и Матвеич сказал: – А теперь спокойненько попьем чайку и разработаем стратегию отдыха. – Вы нам лучше расскажите, как ваш «Чивый» корабль называется? – Алешке это было очень интересно. Похоже, и Матвеичу приятно было вспомнить далекую молодость. – Я ведь до милиции на флоте служил. На эсминце с красивым названием «Задумчивый». – Ни фига! – удивился Алешка. – И о чем же он задумывался? – Задавая вопросы, Алешка успевал накладывать в розетку раз за разом варенье из разных баночек, быстро поедать его и запивать чаем, чашка за чашкой. – Ну… Задумывался… Ну, например, как лучше выполнить боевую задачу. Как безопасно обойти коварную мель. – Все-таки, – сказал я, – для военного корабля такое название не очень подходящее. Не боевое какое-то. – Я бы так не сказал. Думать в бою обязательно надо. Но дело еще в том, что когда формируется эскадра из однотипных кораблей, то им всем дают название на одну букву. К примеру, «Бдительный», «Буран», «Берегущий»… – А у вас была буква «З»? – догадался Алешка. – В вашей однотипной эскадре. – Точно. «Забияка», «Заносчивый», наш «Задумчивый». И скажу вам, не так-то просто подобрать названия кораблей для всей эскадры. – Не просто, – согласился Алешка. – Но запросто! – Ну-ка! – «Задира»! – выпалил Алешка. – «Зануда», – подсказал я, с намеком в его адрес. – «Зас…» – начал было Алешка, но я его вовремя одернул. Он невинно похлопал глазами и обидчиво объяснил: – Я хотел сказать «Застенчивый». А ты что подумал? Не стыдно тебе? Матвеич усмехнулся и с довольным видом покрутил головой, а я, кажется, покраснел. Зато Алешка не унывал. – «Задумчивый», – сказал он, – все-таки лучше звучит, чем «Застенчивый». – Почему так? – заинтересовался Матвеич. Он вообще Алешку слушал с большим интересом. Не привык пока к его «закидонам». – Ну… – Алешка явно еще не придумал, что сказать. Но быстро нашелся: – Ну, «Застенчивый», он как бы за стеночкой прячется, в порте… – В порту, – поправил его Матвеич. – Ну в порту. Прячется, когда другие корабли сражаются. – Не согласен, – возразил Матвеич. – Вот был у нас один опер. Молодой такой парнишка. И очень застенчивый. Его о чем-нибудь спросишь, так он сразу краснеет, стесняется. И этот наш застенчивый один троих вооруженных грабителей задержал и доставил. А когда ему медаль за это вручали… – Знаю! – вставил Алешка. – Он так покраснел! И за вашу спину спрятался. Мама говорит, что мысли у Алешки скачут, как блохи. Блох мы ни разу не видели, тем более – как они куда-то скачут, но Алешка в самом деле переключается мгновенно, как телевизор под пультом. – А если вы так море любите и всякие корабли, – спросил он Матвеича, – зачем же тогда в милицию пошли? Плавали бы себе по морям и океанам. Матвеич призадумался, вновь осененный (или овеянный) воспоминаниями молодости. – Потому, наверное, – сказал он наконец, – что от меня в милиции больше пользы, чем на корабле. – Он вдруг взглянул на часы: – Ого! Засиделись. Пошли-ка наверх. Будете устраиваться в рулевой рубке. Да, и с лестницей поосторожнее. – Ненадежная? – спросил Алешка. – Надежная. Но когда по ней быстро спускаешься, то с последней ступеньки можно вмазаться в стену. – Понял! – обрадовался Алешка. – По инерции. Зато когда наверх взбираешься, то даже немного надоедает. Глава II «А что я нашел!» Да, видно, и в старости наш отставной Матвеич тосковал по морю и кораблям. Нижняя комната у него называлась кают-компания, а верхняя, которую он отдал в наше распоряжение, называлась рулевой рубкой. Она, правда, на рулевую рубку не очень-то была похожа. Но кое-что «рулевое» здесь имелось. Возле окна, похожего на иллюминатор, висел на стене настоящий дубовый штурвал, окантованный блестящими медяшками, и настоящий морской бинокль в кожаном футляре. А на другой стене висел в кобуре пистолет – при чем тут рулевая рубка? – Располагайтесь, – сказал Матвеич. – Личные вещи можете сложить сюда. – Он приподнял крышку длинного деревянного сундука. – Рундук называется, спальное место. Кладовка по совместительству. Кроме рундука здесь была еще и раскладушка-брезентуха. – Я буду в рундуке спать, – сразу же заявил Алешка. – Уютненько. – НА рундуке, – поправил его Матвеич. И напомнил: – Штурвал не крутить, пистолет не трогать. – На карьер не ходить, – напомнил и Алешка. – А он где? – А тебе зачем знать? – хитро спросил Матвеич. Но не на того напал. – А чтобы знать, куда не ходить, – хитренько ответил Алешка. Матвеич подозвал его к круглому окну. – Вон, видишь, лесок такой, реденький. За ним и карьер. Опасное место. – Там кто-нибудь водится? – спросил Алешка с большим интересом. И с тайной надеждой. – Какие-нибудь монстры? – Насчет монстров не скажу, не знаю. Но когда карьер закрыли, местные жители стали туда за песком ходить. Ну и таких нор нарыли, вроде пещер. А они время от времени обваливаются. Это ясно? Алешка кивнул. Ему понравилось. Монстров нет, зато пещеры обваливаются. Тоже не скучно. – Все, – сказал Матвеич. – Отбой! – Еще не отбой, – возразил Алешка. – Димка еще посуду не помыл. А я и не собирался. Но добавил: – А Лешка – уши. – Уши до завтра подождут, – снова возразил он. – До вечера. Ага, или до четвергового вторника. – Ладно, – отмахнулся Матвеич. – Сегодня отдыхаете, а уж завтра – на вахту. Отбой. – И он пошел к лестнице, обернулся: – Пистолет не трогать. Как же, прямо сейчас и не тронем. Как только шаги Матвеича стихли внизу, Алешка вытащил пистолет из кобуры. Он был какой-то странный, неизвестной нам системы. – «ТТ», – со знанием дела заявил Алешка. – Боевое старье. На рукоятке боевого старья была сделана красивая надпись: «Полковнику Сухареву от руководства МУРа». Я забрал у Алешки пистолет и попытался вытащить обойму – не получилось. Курок тоже не взводился. Мы не стали долго об этом думать и уложили пистолет на место – в кожаную, потрескавшуюся кобуру. Потом покидали свои вещи в рундук и застелили постели. За окном уже совсем стемнело. Луны на небе не было, только мигали многочисленные звездочки. – Дим, – вдруг прошептал глазастый Алешка, – а там что-то светится. В карьере. Я всмотрелся в темную ночь. И правда: где-то вдали, за лесочком, светился желтый огонек. Иногда он на мгновенье исчезал, будто его заслоняла чья-то неясная тень. – Болотные огни, – сказал Алешка с надеждой. – Привидения. – Там нет никаких болот, – охладил его я. – Один сухой песок. А для привидений еще рановато. – Да, – согласился Алешка, – привидения появляются в полночь. – Он помолчал. – Но что-то там ведь светится! Нормальные люди ночью на заброшенном карьере светиться не будут. Пошли посмотрим. – Завтра, – я повалился на заскрипевшую раскладушку. – При ярком дневном солнышке. Отбой на корабле. Алешка тоже улегся, поворочался. Я стал засыпать – день все-таки был трудный, – но мне показалось сквозь сон, что Алешка несколько раз прошлепал голыми пятками к окну и долго шептал что-то себе под нос. Наверное, как в сказке про Буратино: «Здесь кроется какая-то ужасная тайна!» Ближайшее будущее показало, что он не ошибся. Крылась тайна. Не только мрачная и ужасная, но и опасная… Утром нас разбудили два голоса в кают-компании. Один голос был Матвеича, а другой – густой и низкий – неизвестной нам личности. Мы быстренько оделись и ссыпались вниз. Матвеич оживленно беседовал с пожилой женщиной немного странного облика. Она была в длинном платье, вся очень рыжая; поверх ее огненных кудрей лежала задиристая соломенная шляпка с красными вишенками на тулье. В одной руке женщина держала пестрый цветастый зонтик, а другой рукой обмахивалась распахнутым веером в зеленых драконах. И она вся была очень сияющая и восторженная. Такая восторженная, что многие слова не договаривала до конца. Будто ей не хватало дыхания выразить свой восторг от окружающей среды. – Матвеич, – томно тянула она, постукивая сложенным зонтиком в пол и помахивая зелеными драконами, – у тебя гости! Это очарова-а-а! Это прелее-е-е! А вот и они! Мальчики! Изуми-и-и! Но я зайду попозже. Когда они приведут себя в поря-я-я! Тут она оказалась права. Мы так спешили, что спустились вниз в беспорядке. Я не успел застегнуть рубашку, Алешка – джинсы. И лохматые были. Как два Карлсона разом. Дама протянула: «Великоле-е-е!», трубно высморкалась в носовой платок и величественно удалилась. – Явление, – озадаченно сказал Алешка. – Изуми-и-и! – Не хихикай, – одернул его Матвеич. – Это моя соседка. Бывшая актриса театра. Несчастная женщина. У нее крохотная пенсия, все ее забыли и бросили, она очень одинокая. Все понял? Тогда застегни штаны. Алешка хмыкнул: – А если бы не понял? Тогда не надо штаны застегивать? Великоле-е-е! Матвеич отвернулся, скрывая улыбку. И сказал: – Купаться, умываться, за стол! Мы захватили полотенца и помчались к озеру. Собственно, чего там мчаться, оно было рядом, прямо за участком. Наш берег был почти весь затянут камышом. Только в одном месте имелось узенькое песочное место – пляжик такой, минимальный. А дальний берег опять был затянут легким туманом. И этот туман не висел неподвижно, а задумчиво клубился, будто кто-то там, в его белесой глубине, водил хоровод. Его клубы все время меняли очертания, сливались, разбредались, поднимались вверх и опускались вниз. – Супер, – сказал Алешка, сбросил джинсы и по-мчался в воду, разбрызгивая ее блестящими, искрящимися фонтанчиками. Искупались мы славно. Вода была теплая, песчаное дно – чистое и ровное. Солнце уже пригревало так, что мы даже не стали вытираться. Оделись и пошли «за стол». Матвеич заварил чай, как он говорил, «со всяким сеном»: добавил в заварку разные полезные травки. Не знаю, какая от них польза, но чай получился очень вкусный. – Садитесь, – сказал Матвеич. – Ты только штаны застегни. – Молния испортилась, – объяснил Алешка. – Еще в прошлом году. На утреннике. – А утренник был в Кремле? – усмехнулся Матвеич. – Да! Откуда вы знаете? Вы там тоже были? – В газетах писали. Об этом случае. И вообще, хватит болтать. Пищу надо принимать размеренно и с удовольствием. – И в больших количествах. Ведь мы этого достойны, – добавил Алешка, опять круто наворачивая в розетку варенье. – Федор Матвеич, а на этих карьерах, там кто-нибудь живет? – Ну кто там может жить? – Матвеич пил чай по старинке, вприкуску, громко хрустя сахаром. – Здесь вообще – безлюдье. Место для участков отвели не очень удачное. И многие отказались от них. Тут всего-то несколько домов построено. И то в них почти никто не живет. А уж на карьере-то… – Ну… Какие-нибудь бездомные люди. Или дикие. – Еще один вопрос за столом – и ты тоже станешь бездомным! – Лучше диким. Все – молчу. Пищу надо принимать с молчаливым удовольствием. – Так! Встали, сполоснули чашки и пошли знакомиться с окрестными достопримечательностями. А я буду работать. – Мемуары писать? – спросил Алешка. – Вы про меня и Димку что-нибудь напишите. Ведь мы этого достойны. – Это мы еще посмотрим. Напоминаю: на карьер не ходить. – Что вы! – Алешка даже обиделся. – Мы пойдем на озеро. Будем смотреть туманные картинки. – Созерцать, – добавил и я. Для убедительности. – Ну идите, созерцайте. – И Матвеич перешел к письменному столу. Мы вышли из дома и, громко переговариваясь о всякой ерунде, направились к озеру. Туман над ним уже рассеялся, и на том берегу виднелись какие-то хилые постройки, а возле них, у берега, какие-то лодки. – Порт, – сказал Алешка. – Там «Задумчивый» дремлет. И «Застенчивый» прячется. Пошли? – Пошли. И мы берегом озера двинулись в запретную зону – к карьеру. Где никто не обитал, но кто-то светил каким-то огоньком в ночи. От озера мы свернули в лесок. Он был мелкий, из кустарника, но довольно густого. – Дим, – недовольно сказал мне Алешка, – иди тихонько, ногами не хрумкай. Сам он пробирался меж кустов, как хитрый, осторожный, гибкий лисенок. И, даже наступая на сухие ветки, «ногами не хрумкал». У меня так не получалось. Я довольно весомый для своих лет. Лесок неожиданно кончился, и мы замерли на краю карьера. Это было зрелище! Тут вполне можно снимать приключения одиноких путников в глубине дикого и мрачного каньона. Такое глубокое, все изрезанное ущелье, с отвесными песчаными склонами. На дне его и прямо на склонах сохранилось что-то вроде узких карнизов – это, наверное, поднимались по ним громадные самосвалы с песком. Дорога эта местами обрывалась, осыпалась. Вообще все было кривое, изрезанное ковшами экскаваторов. На дне карьера – всякие холмики и гребешки, впадины – узкие и длинные, заполненные зеленой водой. И везде – груды камней. Величиной от булыжников до валунов. Кое-где все это красивое безобразие уже поросло мелкими кустами и сухой цеплячей травой. И виднелись дырки в откосах. Настоящие пещеры. А вверху, в синем небе, плавал здоровенный черный ворон, что-то высматривал на дне карьера и время от времени хрипло, угрожающе каркал. – Супер, – прошептал Алешка. Ему этот пейзаж понравился. А мне нет. Я не люблю такие места. В них как-то неспокойно. Будто что-то недоброе в них таится. И вот-вот как выскочит, как выпрыгнет и как заорет, задрав кверху корявые пальцы: «Ага! Попался!» Алешка протянул руку и показал: – Вон там, Дим, огонек светился. Давай поищем. Лучше, конечно, ночью. Ночью его хорошо видно. Только Матвеич нас не пустит. Да я и сам бы не пошел. Мало ли какие огоньки ночью светят в неприятных местах. На болотах там, в заброшенных домах, в развалинах… В карьерах. Краешком леса мы пошли к тому месту, где прятался в ночи таинственный огонек. А может, ничего там таинственного и не было. Собрались, например, местные ребята вокруг костра, картошку пекут, пиво пьют, покуривают. Вдали от взрослых. Место неприметное, никто сюда не ходит. Впрочем, в том-то и фишка. В плохих местах хорошие дела не делаются. К тому же и ребят здесь никаких нет. Кроме нас с Алешкой. Но мы не курим и пиво не пьем. – Не бойся, Дим, – угадал мои мысли Алешка. – Там, наверное, какие-нибудь геологи ночевали. – Почему геологи? – Я даже остановился. – Ну, Дим, они же любят у костра ночевать и песни петь под гитару. – А что им тут делать? Кроме песен? – А камни! Видел, сколько там камней? Может, они все из самородков. Тихо! Пришли! Я ж говорил… Мы замерли на краю обрывчика, как бы на краю оврага, а напротив тоже был крутой откос. И возле него – загасший костер, закопченный котелок и аккуратная кучка дров. Мы переглянулись. А что дальше? – В засаде посидим, – сказал Алешка шепотом. – Выследим. А зачем? – подумал я. Ночует здесь какой-нибудь бомж, никого не трогает, никому не мешает. На фиг он нам нужен? Я так и сказал Алешке. – Никакой не бомж, – возразил он. – Видишь, как вокруг чисто. Никакой мусор не валяется. Что-то это подозрительно. Ну да, это «ж-ж-ж» неспроста. И я уже было хотел сказать, что пора идти домой, в кают-компанию, как где-то послышались «хрустящие» шаги, и возле пещеры появился человек. Он был вполне приличный, в аккуратном камуфляже, в тяжелых рубчатых ботинках. Поставил рядом с костром ведро с водой, посмотрел на часы и опять куда-то ушел быстрым и решительным шагом. Мы проводили его глазами, а потом посмотрели друг на друга и решились без слов. Тихонько слезли с обрыва и подобрались к кострищу. Костер на этом месте разжигали, видимо, уже не один раз – колышки для чайника и ведра заметно обгорели. И углей было много, и золы. Но, к счастью, не было обгоревших костей и других признаков людоедства. Мне все-таки не терпелось умотать отсюда. Ничего тут нет интересного, да и встречаться с этим неизвестным человеком как-то не хотелось. Зато Алешка бродил вокруг кострища, как собачка, забывшая, где она спрятала недогрызенную косточку. Он все время что-то рассматривал на земле, даже что-то поднял, проворчал: «Ни фига!» и сунул это что-то в карман. А потом отошел в сторону, углубился в низенькую поросль кустиков, вскрикнул и… исчез. Я бросился за ним. И чуть на него не наступил. Вернее, на его голову, которая торчала из узенькой ямки. Алешка не был испуган, он только хлопал глазами. Я бы сказал – с восторгом. – Дим, там дальше, у меня под ногами, пещера. – Вылезай по-быстрому! – Я протянул ему руку. Он ее оттолкнул: – Прямо щаз! Туда надо заглянуть. Боишься, что ли? Это же его логово. Этого неведомого человека. Спускайся ко мне. – Лучше я тебя вытащу за шиворот и надаю по заднице. – Дим! – заверещала говорящая из ямы голова. – Нужно разведать. А вдруг он кого-нибудь похитил. Какое-нибудь несчастное дитя у богатых родителей. Спрятал в пещере и пошел за выкупом. Насмотрелся телесериалов… От них, как Алешка сам однажды загадочно высказался, больше отрицательных плюсов, чем положительных минусов. Пока я пыхтел и возмущался, Алешка уже подвинулся, и я, сам не знаю как, оказался с ним рядом, у входа в пещеру. Конечно, заходить в чужой дом без спроса – не очень-то красиво. Но тут был особый случай. Да и не дом это вовсе, а пещера. – Шли мимо, – сказал Алешка ровным голосом, – гуляли сами по себе, а тут – пещерка. Как не заглянуть, да, Дим? Алешка поднял с земли два камешка и постучал ими друг о друга. – Есть кто-нибудь? Здравствуйте. Можно войти? Ответа не было. Значит, можно. Никто ведь не сказал: «Нельзя!» И мы, побаиваясь, готовые тут же дать деру, все-таки вошли. В пещере было сумрачно, но когда мы шагнули вперед от входа, все стало видно. И ничего особенного здесь не было. Ни связанного пленника, ни кучи награбленного добра, ни склада оружия. В глубине пещерки лежала охапка веток, покрытая байковым одеялом, в изголовье – небольшой рюкзачок. Возле него – чурбачок, на нем свеча в подсвечнике из консервной банки и пачка сигарет. – Все ясно, – сказал Алешка, озираясь. – Это какой-то жулик здесь прячется. Пошли, пока он не вернулся. Это разумно. И мы с облегчением вышли на белый солнечный свет. Но вот что неразумно. Вместо того чтобы быстренько вернуться домой, под крылышко отставного Матвеича, мы, не сговариваясь, пошли в ту сторону, куда скрылся этот неизвестный пещерный житель. Песчаный овражек становился все уже и мельче. Закончился незначительной тропкой, которая запетляла в лес. Здесь было повеселее. Если что – всегда найдется дерево, за которое можно спрятаться. И палка, которой можно отбиваться. Между тем тропка все расширялась и уплотнялась, незаметно превратилась в дорожку, а дорожка влилась в настоящую дорогу со следами покрышек. А впереди, слева, среди корабельных сосен, нарисовался дворец Матвеича с круглым немигающим глазом на втором этаже. Все-таки он больше похож на маяк, чем на скворечник. Особенно своим круглым окном. Наверное, ночью оно, это окно, как добрый знак в темноте для заблудившегося человека. Стало спокойнее. Алешка даже заскакал вприпрыжку. Матвеич встретил нас, нахмурив брови. Оглядел с головы до ног. – Почему приказ нарушили? – грозно спросил он. – Мы не нарушали! – дуэтом выпалили мы. – А карьер? Не врать! Улики налицо. Старого сыскаря не обманешь. Мы переглянулись: какие еще улики? – Песок на ваших кроссовках. – А это с берега, – мгновенно нашелся Алешка. – Мы на озеро ходили. – Песок на озере сырой, влажный, а на вашей обуви он сухой. Будете отпираться? Имейте в виду, что чистосердечное признание… – … До добра не доводит, – закончил за него Алешка. – Так: наряд вне очереди. На камбузе. Начистить картошки, сварить ее и открыть банку консервов. – Две банки, – уточнил Алешка. – Кушать надо вдумчиво и обильно. Естественно, что после этого инцидента мы ни словом не обмолвились о своей находке и о своих наблюдениях. – Сами разберемся, – буркнул Алешка, когда мы пришли на камбуз. – Ты, Дим, почисть картошку, а я налью в кастрюлю воды. Я этого достоин. Занимаясь картошкой, я все время ворчал на тему: на фига нам этот «неведомый» человек и его логово. Алешка молча и терпеливо слушал, поблескивая глазами. Что-то заготовил, сюрприз с последствиями. И я не ошибся. – Дим, а что я там нашел! – Это было сказано торжественно. – Возле костра. – Рубль, что ли? Алешка сунул руку в карман, вытащил, разжал кулак. На ладошке лежал… пистолетный патрон. Да, мы этого достойны! Глава III Дама Безе Пока варилась картошка, Алешка вслух развивал свои догадки. – Все ясно, Дим! Он никого не похитил. Я не возразил. – Все ясно, Дим! Он хочет на кого-нибудь покуши… то есть покуситься. – Поправился: – Он готовит покушение. Мне стало интересно: – На кого? На тетю Фросю? Алешка на секунду задумался, согласился: – Да, Дим, тут покушаться не на кого. Тут все люди мелкие. Не бизнесмены. Я поднял крышку кастрюльки и потыкал картофелину вилкой. – Все ясно, Дим. Он передумал покушаться. Ведь он патроны растерял. – Один патрон, – напомнил я. – Один у костра, а другие еще где-нибудь. В других местах. Я открыл банку тушенки и подумал: он дурака валяет или что-то уже сообразил? – Дай тушеночки-то, – сказал Алешка. – Не жмись для младшего брата. Тушенка была хорошая. Свежая и вкусная. И пахла настоящим мясом. – Дим… – начал Алешка с набитым ртом. – Проглоти сначала. А то подавишься. – Такой тушенкой не подавишься. Она сама в глубину проскакивает. Дим, будем держать его под контролем. Или нет – под шляпой… то есть под колпаком. И как только он добудет новые патроны, мы его повяжем. Дай тушеночки-то, не жмись. Тушенка была хорошая. Свежая и вкусная. – И, знаешь, Дим, пройдет один день… Или два. Наступит четверг или тридцать первое… И я тебе точно скажу, на кого он охотится, этот пещерный дикарь. – А как ты узнаешь? – Я слил воду, снова поставил кастрюлю с картошкой на плиту. – Элементарно, Ватсон. Кого он подстрелит, на того, значит, и охотился. Я опять прикинул: дурака валяет или до чего-то додумался? Размял картошку и взял банку с тушенкой… Точнее говоря – банку. Тушенки в ней уже не было. На дне банки катались две горошинки черного перца и прилип одинокий лавровый листочек. Хорошая тушенка. Пришлось открывать вторую банку. Тут как раз на камбуз пришел Матвеич. – Надо чайку заварить. О! Здорово пахнет! – Он наклонился над кастрюлей. – Мое любимое блюдо. Только ты, Дим, зря пожадничал. Нужно было для вкуса и пользы пару банок туда ахнуть. – Еще не поздно, – поспешил Алешка. – Дим, открывай вторую банку. Третью, по-моему. – Добрый гость всегда к обеду поспеет, – с улыбкой сказал Матвеич, когда на пороге кают-компании появилась уже знакомая нам дама с зонтиком. Она трубно высморкалась у дверей, внимательно заглянула в платочек. (А что там может быть особенного?) Поставила в угол зонтик, положила веер на подоконник. И сняла шляпку вместе с рыжей прической. Оставив на плечах седую голову. – Я, конечно, пардон, не совсем вовремя, но вы так очарова-а-а… распахлись своим блюдом на всю округу, что мне захотелось вас похвалить. – Садитесь с нами, Матильда Львовна, – пригласил ее к столу Матвеич. – Похвалите нас за обедом. – Прелее-е-е… Великоле-е-е… Можно я не буду снимать перчаток? В Алешкиных глазах я прочитал: зонтик сняла, могла бы и рукави-и-и-чки снять. Но строгости и осуждения в его взгляде я не заметил. В его глазах прыгали веселые искорки. Дама сразу же стала называть Алешку Алексом, меня – Димитрием, а к Матвеичу она обращалась по званию, с уважением: настоящий полковник. Чувствовалось, что они старые друзья. – А меня, мальчики, можете звать тетушкой Тильдой. Прелее-е-е… Мы дружно навернули тушеночки с картошечкой, причем тетушка Тильда от нас не отставала, кушала активно, но очень красиво, с ножом и вилкой, и успела за обедом рассказать нам свою творческую биографию. Мы, вообще-то, мало что запомнили. Только то, что она – великая актриса и что она прожила на сцене большую жизнь. От молоденькой Софьи в «Горе от ума» («Вот Димитрий об этой пьесе, наверное, знает») до старой княгини Тугоуховской («оттуда же, Димитрий должен знать»). Подчистив тарелки, мы перешли к чаю. – А я об эту пору всегда пью черный кофе, – заявила тетушка Тильда. – Тяжелая пища так лучше усваивается в недрах творческой личности. И мужчины пошли на камбуз, готовить черный кофе для недр творческой личности. Чтобы в ее недрах получше освоилась картошка с тушенкой. Матвеич готовил кофе, Алешка хихикал. Но как-то неуверенно. – Дим, она в носовой платок смотрит так, будто у нее из носа не… эти самые, а бесценные жемчуга капают. – Отставить! – гаркнул Матвеич. – Тетушка Матильда – несчастная женщина. Она на гастролях, выступая осенью в летнем театре, схватила воспаление легких, а потом – хронический насморк. Ее уволили из театра – кому нужна актриса, которая без конца сморкается на сцене. – Я понял, – сказал Алешка. – Она голодная. Я больше не буду. – Да, у нее крошечная пенсия. А на ее руках еще и двое хвостатых: песик и кот. Она сама не поест, а уж их накормит. И, между прочим, все ее забыли. Никто ее не навещает. Вот, подумал я, посмотреть на экране на этих актеров – какие они дружные и любящие: «Сю-сю-сю! Ах, как волнительно!» – а чтобы позаботиться об одинокой старушке – их тут нету. Им некогда, они себе недвижимость на Кипре строят. – Пошли, – сказал Матвеич, снимая кофейник с плитки, – а то наша дама, наверное, заскучала. Но дама Тильда не скучала. Она своим носовым платком азартно вытирала пыль со всех полок и подоконников, наводила порядок. И она очень обрадовалась чашечке кофе. Видно, не так уж часто ей приходилось его пивать. – Кофе! – говорила она с восторгом, подняв чашечку на уровень глаз. – Арома-а-а… Изуми-и… Только настоящие полковники умеют варить настоящий кофе! Прелее-е-е… Я жду вас завтра с ответным визитом. Это будет чуде-е-е… – Мы обязательно припремся, – пообещал Алешка. – Вы довольно прекрасная женщина. – И все-таки не удержался: – Обаяте-е-е… Тетушка Тильда растаяла и вместо того, чтобы сморкнуться, промокнула платочком благодарные слезинки под глазками. Когда она ушла, под зонтиком и обмахиваясь веером, Матвеич спросил: – Видали? Очень нежное существо. Ее тут прозвали Дама Безе. – Ни фига! – ахнул Алешка. – Та самая? – Какая та самая? – удивился Матвеич. – Ну та! Древняя! Которая оперу сочинила. Про тореадоров – смелее в бой. – «Кармен», что ли? – Матвеич покрутил головой. – Ну, Алекс, ты даешь! Эту оперу про «смелее в бой» написал композитор Бизе. А «безе» по-французски – нежный поцелуй. И пирожное такое, воздушное. Вроде нашей дамы. Дошло? Или повторить? – Врубился. – Алешка задумчиво покивал. – Только мне кажется, что наша воздушная Тильда такую оперу может устроить, что мало не покажется. И он, как часто бывало, оказался прав… После обеда Матвеич покурил и выгнал нас из дома. – Мне работать надо. Книгу писать. А вы смотайтесь на рыбалку. Возьмите лодку. – А где она? – спросил я. – Пляжик вы нашли? А вот слева от него – заливчик, она там прячется. А справа, за мыском, где камыши кончаются, хорошее местечко – окушки там славно берут. Задание ясно? Приступайте к исполнению. Лодку мы нашли без труда, в заливчике, и в хорошем местечке забросили удочки. Натаскали красноперых полосатых окушков. Алешка вдруг забастовал: – Я, Дим, не привык такую мелочь ловить. Я лучше вон там, с бережка, в кустиках, попробую. Он закатал джинсы, забрал свою удочку, плюхнулся в воду – здесь мелко было – и скрылся на берегу, в кустиках. Там, где большая рыба водится. Я еще посидел в лодке, довольно долго. Клев постепенно затихал, но все равно вокруг было хорошо и приветливо. Красивое озеро, синее небо, пахнет водяной свежестью и свежей рыбкой. Тишина, безветрие, на водной глади даже ряби нет. Только у противоположного берега какое-то шевеление. Матвеич сказал нам, что когда-то там был пионерский лагерь, потом дом отдыха. Но и это почему-то не получилось. Теперь там отчасти все заброшено, а отчасти – лодочная станция. И там живет лодочник, который выдает всем желающим лодки напрокат. Но желающих тут так мало, что почти и вовсе нет. Да и до-браться до этой станции берегом довольно сложно. А по воде… Ну кто поплывет на одной лодке, чтобы на том берегу взять другую лодку? Незаметно посвежело. Солнце уже клонилось к закату. Я смотал удочку и подогнал лодку к берегу. Алешки почему-то там не оказалось. Удочка была, прислоненная к деревцу, а братца не было. Что-то он застрял в кустиках. Я посвистел, покричал. Нет ответа. Даже как-то беспокойно стало. Куда он делся? Беспокойство уже сменилось тревогой, когда Алешка наконец вынырнул из кустов. – Ты куда пропал? – Я не пропал. Я на разведку ходил. – А сказать не мог? – А ты бы меня пустил? Логично. Только что это за разведка? Я вопросительно глянул на Алешку. – Да это… Посмотреть… На этого… На песочного дикаря. Как он там… Ну чего ты? Ну вскочило в голову… В голову ему вскочило! Нашел словечко. – А что? – возмутился Алешка. – Сам говорил: совсем из головы выскочило. А раз выскочило, то может и вскочить. У тебя выскочило, у меня вскочило. А если вскочило, то само уже не выскочит… У меня уже в голове загудело от этих «вскочило – выскочило». Но все-таки стало интересно. – Ну и как он там? – Да никак! Он, Дим, спокойненько спал в своей пещере. И ни на кого не покушался. – Тут Алешка притормозил. – Если раньше не покусился. А теперь отсыпается. – Ладно, пусть спит. Пошли домой. Матвеич устало потянулся, вставая из-за стола. Пожаловался: – Легче в сто раз какого-нибудь бандюгана повязать, чем книгу написать. Как улов? Будет уха? – Будет, – пообещал я. – Наваристая. Где у вас перец и лаврушка? – В шкафчике, над холодильником. Действуйте, товарищ кок. А товарищ юнга вам поможет. Это входит в его должностные обязанности. – Это как? – расстроился Алешка. – Разве ты не знал? Исторически юнга – помощник кока. На подхвате. Печь растопить, картошку почистить, кастрюли надраить, посуду помыть, помои за борт отправить… Лешка уже не расстроился, а растерялся. – Я лучше потом посуду помою. Когда вы спать ляжете. Но он меня этим не разжалобил. – Пошли, юнга, на камбуз, – сказал я. – Картошку строгать. – Я лучше… – сделал он еще одну попытку, – я лучше тушенку открою. Пусть будет у нас мясная уха. Клево? Мы его не поддержали, и Алешка понуро побрел за мной на камбуз. Я разыскал специи, а в аптечке – марлевые салфетки. Почистил окуньков, заложил их в марлевый мешочек и опустил в кипящую воду. Уха будет с рыбой, но без костей. – Картошка готова? – спросил я Алешку. – Почистил? – Почти. Я ее уже как бы достал из ящика. Знаешь, как устал! Я ему, уставшему, помог. Набрал картошки, почистил. Рыба к тому времени уже сварилась. Я запустил в бульон картошку, перец и лаврушку, и пока варилась картошка, разобрал рыбу, вытащив ее из мешочка. Выбросил косточки, а мясо отправил в бульон. – Чего-нибудь получится, – сказал Алешка, облизнувшись. – Главное, чтоб моя картошка хорошо проварилась. А давай, Дим, пока она варится, баночку тушенки вскроем, а? Я не стал ему отвечать, а, помешивая уху, молча показал ему фигу. Когда по всему дому расплылся запах рыбного супа под названием «уха», на камбуз заявился Матвеич. И тоже облизнулся, взял ложку. – Я, как капитан нашего корабля, обязан снять пробу. Посмотрим, чем кормят наш экипаж. Он зачерпнул варево, поднес ложку к губам, причмокнул, проглотил. Задумался, шевеля губами. Будто задачку решал. Опустил ложку. – Знаешь что, Дим? Налей-ка мне в мисочку. Что-то я с одной ложки не распробовал. – И мне, – проговорил Алешка. – Мисочку. Пробу снять. – Обойдетесь, – сказал я, закрывая кастрюлю крышкой. – Забирайте мисочки, ложечки и нарежьте хлеб. А я подам в кают-компанию уху. Матвеич и Алешка переглянулись. Алешка Матвеича опередил: – Я отнесу ложки! А капитан нарежет хлеб! Он этого достоин. У хороших людей в доме всегда очень хорошо. Не только уютно, но и спокойно – это само собой. У хороших людей в доме чувствуешь себя, будто в доме своем. Не стесняешься, не скромничаешь. И за столом не ищешь свободное место. Где удобно – там и сел. Что тебе хочется – то к себе и подвинул. Сколько хочешь – столько и съешь. Хорошее воспитание не в том, чтобы не пролить соус на скатерть, а в том, чтобы это сделал кто-нибудь другой. В общем, мы дружно уговорили кастрюльку ухи. Не проливая соус на скатерть. Только Алешка время от времени ворчал: – На обед – второе, а на ужин – первое. Ты нас уморишь, Димитрий. – Вы этого достойны, – лаконично отвечал я. Когда уха закончилась, Алешка сказал: – Федор Матвеич, мы сейчас с Димитрием вымоем посуду, а вы нам за это почитаете свои мемуары. Про героическую борьбу с преступностью в прежние годы. – Охотно! – Матвеич обрадовался. – Мне очень важно ваше мнение. И вы честно скажете: маленький плюс или большой минус. – Скажем, – сурово пообещал Алешка. – Мало не покажется. Мы одному писателю, знаете, какую книгу написали! Он ахнул! Матвеич немного завял. А мы собрали посуду и пошли на камбуз. – Дим! – Алешка захлопал глазами. – Давай Матвеичу сюрприз сделаем. Он сядет нам свои мемуары читать, а мы ему под нос чашку с чаем! Клево? Я пожал плечами, выразив согласие. – Вот! Ты тогда быстренько посуду помой, а я поставлю чайник. Матвеич взял со своего письменного стола стопочку исписанной бумаги, смущенно подровнял ее. – Я вам, ребятки, про один интересный эпизод прочитаю. Как мы одного Ганса за жабры взяли. – Он иностранец был, этот Ганс? – уточнил Алешка. – Нет, не иностранец. Кличка у него такая была. От фамилии. Его фамилия была Гансовский. И его еще называли Окаянный Ганс. – Матвеич помолчал, а потом сердито добавил: – Гад он вообще-то был исключительный. Мы забрались на тахту с ногами, Алешка пристроился к моему боку, а Матвеич сел за обеденный стол и положил перед собой рукопись. И начал читать. Монотонно, без выражения. В комнате постепенно все заволоклось туманом серых стандартных слов, в котором совершенно заблудился интересный эпизод. Я уже начал клевать носом, но тут Алешка, с силой сдержав зевок, сказал: – Федор Матвеич, вы, как настоящий полковник, лучше расскажите нам все это своими словами. Ведь мы этого достойны. – А я что, – растерялся Матвеич, – чужими, что ли, читаю? Я понял, что надо поддержать и Алешку, и самого автора. – Федор Матвеич, там у вас много всяких протоколов, документов, а самое главное за ними прячется. Матвеич сердито сложил листочки в стопочку, пришлепнул ее ладонью: – Вам же хуже! Он посидел молча, задумавшись. А потом начал рассказывать. Медленно, не подбирая слов. Они у него как-то сами становились на свое место. И связывались между собой в плавный, яркий рассказ… – Такое, ребятки, плохое дело случилось. Жестоко ограбили квартиру одного известного и знаменитого человека. Я вам его не назову, скажу только, что этот человек был гордостью нашей страны… И зазвучали, глухо и размеренно, голоса из прошлого. Вот только мы тогда еще не знали, что это прошлое перекинулось в наше настоящее и бесшумно, угрожающе бродит вокруг дома. Выбирая удобный момент, чтобы настоящее не стало будущим… Глава IV Окаянный Ганс – Этот великий человек был известен всему миру. И по всему миру ездил, на гастроли. И везде его принимали с восторгом и дарили всякие подарки. Поэтому постепенно у него накопилась коллекция редких и очень дорогих вещей. А человек он был открытый, доброжелательный и подарков от людей не прятал. Многие знали об этих его сокровищах. Я вот помню, были у него уникальные шахматы, ему подарил их премьер-министр одной страны. – Из золота, что ль, шахматы? – спросил Алешка. – Не только. Шахматная доска – из ценнейших пород дерева, а фигурки – ты угадал – золотые. Головки у фигурок – жемчужные. У черных – черный жемчуг, у белых – розовый. А короны у королей и ферзей – из бриллиантов. – А ферзя – это кто? Фамилия такая? – Королева. – Королева Ферзя. – Алешка как бы на вкус попробовал это сочетание. – Клево звучит. А дальше? – А дальше очень грустно. И гнусно. Квартиру великого человека ограбили. Когда он был на гастролях. Ограбили мастерски. И все самое ценное из квартиры исчезло. И не осталось никаких следов. – Даже отпечатков пальцев на полу? – спросил Алешка, вспомнив молодость. – Никаких отпечатков! Вор работал в перчатках. – А вы бы собаку привлекли. Мухтара. – В том-то и дело, что кражу обнаружили только через неделю. Тут уж даже Мухтар след не возьмет. – Вы, конечно, растерялись… – Мы, конечно, не растерялись. Мы, конечно, начали работать. По крохам, по капелькам стали собирать информацию. Сортировать ее и анализировать. Рассказ Матвеича становился все интереснее. Не то что в письменном виде. – Первую наводку нам дал наш эксперт-криминалист. «Ищите, ребята, – сказал он, – великого мастера по чужим замкам». Дело в том, что в стальной двери ограбленной квартиры стояли редкие в ту пору японские замки. Подобрать к ним ключи или отмычки было невозможно. И кроме того, если кто-то посторонний смог бы отпереть один замок, то остальные два автоматически блокировались. – Вторую наводку нам дал тот же эксперт. «Этот парень разбирается в электронике. Сигнализацию он отключил профессионально…» Ну и дальше, собрали мы все, что накопали, как говорится, до кучи. Нарисовался нам предполагаемый облик преступника. Умелец по замкам, знаток электроники, неоднократно судимый; недавно освободился по отбытию наказания. И вот по своим каналам, по картотекам отобрали мы подходящие кандидатуры. И стали их кропотливо проверять. А было их около ста человек. Матвеич отхлебнул остывшего чая, помолчал, видимо, вспоминая ту тяжелую работу. – Да, значит, сортируем. Отпадает, отпадает, отпадает… Этот, к примеру, порвал со своим черным прошлым, этот уже опять сидит (сел еще до кражи), этот лечится в больнице, а вот эти, хоть и подходят по всем параметрам, но в Москве в то время не были – железное алиби… – А вам надо было еще, знаете, что… – начал было советовать Алешка. И Матвеич его тут же понял: – Сделали, Леша, сделали! В первую очередь! Составили подробное описание всех похищенных вещей и предметов и разослали по всей стране, во все отделения милиции. Надеялись, что где-нибудь что-то из украденного, как мы говорим, всплывет. Ведь ясно же, что этот окаянный жулик не для того все эти чудеса украл, чтобы у себя дома по полочкам расставить. И любоваться на них весенним вечером. Для него это были деньги. Чтобы не ходить каждый день на работу, а ходить каждый день в ресторан – на большее у него фантазии не хватало. Но нигде, ребята, ничего не всплывало. Жулик оказался терпеливым… – Не спешил в ресторан, да? Решил затаиться, пока все утихнет. – Точно. …За этим интересным рассказом мы и не заметили, как наступил поздний вечер. В открытое окно потянуло прохладой и сыростью. И было очень тихо, даже сосны не шумели своими кронами. Только лягушки где-то на берегу квакали. – И мы продолжали работать. Просеяли, как говорится, всех подозреваемых, проверили каждого. И сошлось все на одном – на Окаянном Гансе. Он и умелец был – золотые руки, и в электронике разбирался, и в Москве, по нашим данным, как раз находился в то время, когда была совершена кража. Объявили мы его в розыск и… – Тут Матвеич спохватился: – Батюшки, время-то! Отбой на судне! Марш по койкам! Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/valeriy-gusev/vrag-iz-proshlogo/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 99.90 руб.