Сетевая библиотекаСетевая библиотека

История одной политической кампании XVII в.

История одной политической кампании XVII в.
Автор: Андрей Булычев Жанр: Общая история Тип: Книга Издательство: Языки славянской культуры Год издания: 2004 Цена: 88.00 руб. Просмотры: 26 Скачать ознакомительный фрагмент FB2 EPUB RTF TXT КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 88.00 руб. ЧТО КАЧАТЬ и КАК ЧИТАТЬ
История одной политической кампании XVII в. Андрей Алексеевич Булычев Книга посвящена изучению кампании по законодательному запрещению свободного распространения «литовских» изданий и рукописей в России во второй половине 20-х – начале 30-х гг. XVII в. В результате исследования указов царя Михаила Федоровича и патриарха Филарета, санкционировавших сначала запрет на ввоз и торговлю украинскими и белорусскими книгами на территории Московии, а затем и их тотальную конфискацию в приграничных с Речью Посполитой уездах, можно говорить о политических, а отнюдь не о вероохранительных целях этой тщательно спланированной акции. Жесткие и весьма оперативные меры российского правительства хронологически совпали с наиболее серьезной попыткой учреждения автономного униатско-православного патриархата в Литве в 1620-х гг. Негативная реакция царя и патриарха на угрозу основания в Речи Посполитой церковного престола, по своему статусу равного московскому, была предопределена не только ожиданиями радикального изменения геополитической ситуации в регионе, но и заочным соперничеством Филарета со своим предшественником Игнатием Греком, эмигрировавшим из России осенью 1611 г. Полная неосведомленность патриарха Филарета о реальном положении и судьбе Игнатия в Великом княжестве Литовском превращала его фигуру в грозный политический «призрак», беспокоивший отца Михаила Федоровича до последнего дня жизни. Предназначается как для профессиональных историков, так и для всех интересующихся историей Отечества. Андрей Алексеевич Булычев История одной политической кампании XVII века: Законодательные акты второй половины 1620-х годов о запрете свободного распространения «литовских» печатных и рукописных книг в России Светлой памяти моего учителя профессора Александра Лазаревича Станиславского Введение Выдающаяся роль украинской и белорусской книжности XVI–XVII столетии в процессе «европеизации» отечественной духовной жизни и в насаждении на российской почве ростков секуляризированной западноевропейской культуры общеизвестна.[1 - См.: Лаппо-Данилевский А. С. История русской общественной мысли и культуры XVII–XVIII вв. М., 1990. С. 123–126; Еремин И. П. Лекции и статьи по истории древнерусской литературы. 2-е изд., доп. Л., 1987. С. 208–209, и др.] Во второй половине 1620-х гг. московские светские и церковные власти развернули хорошо организованную кампанию по законодательному запрету свободного распространения в России «литовских» печатных и рукописных книг, в результате которой русское образованное население почти на целое пятилетие лишилось легального доступа к памятникам кириллической письменности Речи Посполитой. По сию пору в историографии господствует мнение о прямом влиянии на царя и патриарха, неожиданно превратившихся в беспощадных гонителей православной польско-литовской книжности, неблагоприятных отзывов местных начетчиков, освидетельствовавших богословские писания двух украинских теологов, – Лаврентия Зизания Тустановского и Кирилла Транквиллиона Ставровецкого, соответственно в январе и в начале ноября 1627 г. Свои выводы большинство исследователей основывали на анализе содержания совместных указов Михаила Федоровича и Филарета последних месяцев 1627 – февраля 1628 года. Первый был посвящен конфискации и сожжению сочинений Кирилла Транквиллиона с последующим запрещением торговать на территории страны любыми «литовскими» печатными изданиями и «письменными» кодексами, ввозимыми из-за рубежа. Историки датируют его обычно 1 декабря 1627 г. Второй, выпущенный в начале 1628 г., подробно описывал, по мнению ученых, процедуру изъятия произведений украинско-белорусской книжности не только из частных собраний городских и сельских жителей, но и из всех библиотек церквей и монастырей Московского государства.[2 - См.: Макарий (Булгаков), митрополит. История Русской церкви. М., 1996. Кн. 6. С. 298–303; Г-в А. (А. П. Голубцов). Судьба «Евангелия учительного» Кирилла Транквиллиона Ставровецкого // ЧОЛДП. 1890. Вып. 1. С. 535–575; Карташев А. В. Очерки по истории Русской Церкви. Париж, 1959. Т. 2. С. 101–102; Маслов С. И. Кирилл Транквиллион-Ставровецкий и его литературная деятельность: Опыт историко-литературной монографии. Киев, 1984. С. 172–177; Зеньковский С. А. Русское старообрядчество: Духовные движения семнадцатого века. Мюнхен, 1970. С. 71; Дзюба Е. Н. Просвещение на Украине и его роль в укреплении связей украинского народа с русским и белорусским: Вторая половина XVI – первая половина XVII в. Киев, 1987. С. 96; Голенченко Г. Я. Идейные и культурные связи восточнославянских народов в XVI – середине XVII в. Мн., 1989. С. 92–93; Опарина Т. А. Иван Наседка и полемическое богословие Киевской митрополии. Новосибирск, 1998. С. 156–173; Она же. «Прения с Евангелием учительным» Кирилла Транквиллиона-Ставровецкого в русской богословской полемике XVII века // Проблемы истории, русской книжности, культуры и общественного сознания: Сб. науч. трудов. Новосибирск, 2000. С. 185–193; Она же. «Книги литовской печати» в «спецхране» Московского Кремля // Славяноведение. 2002. № 2. С. 140–148; Лобачев С. В. Патриарх Никон. СПб., 2003. С. 45–46; Bushkovitch P. Religion & Society in Russia: The Sixteenth and Seventeenth Centuries. N.Y.; Oxford, 1992. P. 53, и др. Ср.: Uspensky В. A. The Schism and Cultural Conflict in the Seventeenth Century // Seeking God: The Recovery of Religious Indentity of Orthodox Russia, Ukraine, and Georgia. DeKalb, 1993. P. 110.] При этом лишь немногие исследователи обратили внимание на существование еще более раннего, октябрьского, царского указа 1627 г. о воспрещении россиянам покупать «литовские» книги у иноземных «торговых людей».[3 - См.: Харлампович К. В. Малороссийское влияние на великорусскую церковную жизнь. Т. 1. Казань, 1914. С. 103—ИЗ; Исаевич Я. Д. Преемники первопечатника. М., 1981. С. 144–145.] Новый свет на историю законодательного преследования властями Московии единоверной письменности Речи Посполитой во второй половине 20 – X гг. XVII в. проливают делопроизводственные материалы средневековых архивов Оружейной палаты, Посольского, Разрядного и Сибирского приказов, изучению которых и посвящена настоящая книга. Появление этого исследования не было бы возможно без благожелательного участия коллег «по цеху», сделавших немало ценных замечаний во время обсуждения отдельных его разделов на заседании семинара «Социально-политическая и культурная история России XII–XVIII веков» (РГАДА), а также в многочисленных личных беседах. Поэтому автор считает своей приятной обязанностью выразить искреннюю благодарность за помощь и поддержку А. А. Турилову, Б. Н. Флоре, В. Г. Ченцовой, Ю. М. Эскину, Б. Л. Фонкичу, В.В.Калугину, А.В.Лаврентьеву, С.Н.Кистереву, Л.А.Тимошиной, А.В.Антонову, А. В.Малову, О. А. Курбатову, протодиакону А. Агейкину (РПЦ). Отдельная благодарность моей жене А. К. Булычевой, на чью долю выпало быть первым нелицеприятным читателем данной работы. 1. Законодательные акты конца 20-х – начала 30-x гг. XVII в О запрещении свободного распространения украинских и белорусских книг в России В конце XVI – первой четверти XVII столетий «литовские» печатные издания и рукописные кодексы совершенно беспрепятственно распространялись на территории Московского государства.[4 - См.: ИсаевичЯ.Д. Преемники первопечатника… С. 142–143; Голенченко Г. Я. Идейные и культурные связи… С. 88–89. Ср.: Опарина Т. А. Иван Наседка… С. 36.] Ситуация радикально изменилась осенью 1626 г., когда царский указ в Путивль воеводам стольнику Б. М. Нагово (Нагому) и П. Н. Бунакову фактически ввел практику принудительной высылки за пределы страны книготорговцев из Речи Посполитой после досмотра их книжного «скарба» в российской столице. Формальным поводом для его принятия послужил прецедент, созданный во второй половине августа – сентябре теми же путивльскими администраторами, которые сначала задержали, а затем препроводили в Москву киевлян Матюшку Григорьева и Сеньку Селиванова вместе со всеми обнаруженными у них книгами.[5 - Я. Д. Исаевич, датировавший почему-то это событие 1625 г., описал его как казус, отражавший настороженность московских властей к украинско-белорусской книжности во второй половине 1620-х гг. Причину появления таких настроений у правящей элиты исследователь предлагал искать во внутренних социальных противоречиях русского общества (Исаевич Я. Д. Преемники первопечатника… С. 144).] Среди отобранных у «торговых людей» изданий имелись экземпляры Анфологиона (1619 г.), «Слова на латинов» Максима Грека (около 1620 г.), «Бесед на 14 посланий святаго апостола Павла» (1623 г.) и «Бесед на „Деяния святых апостол"» (1624 г.) Иоанна Златоуста, Акафистов (1625 г.), отпечатанные в типографии Киево-Печерской лавры. В их число входило и «Учительное Евангелие», изданное, вероятно, в Рохманове в 1619 г.[6 - В сентябре 1626 г. имя автора рохмановского Учительного Евангелия, Кирилла Транквиллиона Ставровецкого, еще не приобрело в России громкой скандальной известности. Кроме того, книготорговцы вполне могли привезти и другое одноименное произведение (Евье, 1616 г.), принадлежавшее перу константинопольского патриарха Иоанна IX Агапита (ГонисД. Цариградският патриарх Калист I и «Учителното Евангелие» // Palaeobulgarica. 1982. № 2. С. 52–53).] Судя по перечню книг, изъятых у М. Григорьева и С. Селиванова, это была рядовая для тех лет торговая партия украинских изданий, часть из которых ранее не только подносилась киевским первоиерархом царю Михаилу и патриарху Филарету в подарок, но и охотно теми принималась без каких-либо явных «прещений».[7 - См.: Харлампович К. В. Малороссийское влияние… С. 102; Опарина Т. А. Иван Наседка… С. 156.] Тем не менее осенью 1626 г. все эти книги вызвали недоверие у столичных цензоров, отчего продавцам поневоле пришлось вернуться к себе на родину в Речь Посполитую со всем привезенным товаром, без барыша. Осенний указ 1626 г. упоминался во вступлении к более поздней грамоте из Государева Разряда в Вязьму воеводам, стольнику князю В. П. Ахамашукову-Черкасскому и Д. А. Замыцкому, и дьяку М. Сомову, составленной, по-видимому, между сентябрем – началом октября 1627 г. (документ № 1).[8 - Кн. В. П. Ахамашуков-Черкасский и Д. А. Замыцкий находились на воеводстве в Вязьме с 1626 по 1627/28 гг., а дьяк М. Сомов получил назначение в местную приказную избу 17 ноября 1626 г. Упоминаемые в указной грамоте Б. М. Нагой и П. Н. Бунаков служили воеводами в Путивле в 1626–1627 гг. (Барсуков А. П. Списки городовых воевод и других лиц воеводского управления Московского государства XVII столетия. СПб., 1902. С. 188).] Такую датировку указной грамоты, от текста которой сохранилась лишь преамбула, можно аргументировать следующими соображениями. Во-первых, описание коллизии, сопровождавшей появление правительственного постановления осени 1626 г., снабжено пояснением: «в прошлом во 135-м году», что убедительно свидетельствует о времени составления самого документа после означенного года. А во-вторых, во введении к аналогичному приказному акту с изложением октябрьского царского указа 1627 г. сделана прямая ссылка на предшествующее распоряжение московского монарха, очевидно, близко совпадавшее с ним по содержанию: «И те книги из Киева и из иных из литовских городов мимо твой государев указ торговые люди привозят в Путивль и в ыные городы и продают для смуты всяким людем».[9 - РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Столбцы Московского стола. Д. 589. Л. 279; Там же. Д. 38. Л. 126.] Иными словами, выпущенный в конце августа – сентябре 1626 г. первый законодательный памятник с его относительно мягкими условиями депортации иноземных книготорговцев создал столь необходимый для начала полномасштабной кампании юридический прецедент. Изданный почти год спустя, в сентябре 1627 г., второй подобный акт, преамбулу которого сохранила грамота, отправленная из Разрядного приказа вяземским воеводам, представлял собой, скорее всего, документ более «общего» характера, запрещавший ввозить на территорию Московии какие бы то ни было украинско-белорусские издания и рукописи для сбыта их на внутреннем книжном рынке. Похоже, что именно его имели в виду авторы октябрьского постановления правительства, упоминая предшествующий «государев указ» о запрещении воеводам приграничных городов пропускать через рубежи Русского государства негоциантов с «литовскими» печатными изданиями и «письменными» кодексами. Практика принудительной высылки иностранцев, привозивших на продажу в Россию украинские или белорусские книги, получила свое дальнейшее развитие в новом законодательном акте, выпущенном от имени московского самодержца, вероятно, в октябре того же 1627 г. По нему провинциальным администраторам вменялось в обязанность следить за строгим соблюдением вводимого для населения запрета покупать «заповедные» издания и кодексы у купцов из Литвы не только внутри страны, но и за ее рубежами. Понятно, что это постановление касалось главным образом русских «торговых людей», нередко доставлявших из-за границы партии книг «литовской печати», вполне сопоставимые по своим объемам с поставками их украинских и белорусских коллег. О том, как оно претворялось в жизнь, поведал один из пострадавших отечественных книготорговцев, посадский человек Кирилка Савостьянов: путивльские воеводы заставили его вывезти обратно в Речь Посполитую все приобретенные там издания, предложив организовать их продажу уже за пределами России.[10 - Краткое изложение показаний К. Савостьянова сохранилось в тексте позднейшей указной грамоты рыльскому воеводе кн. О. И. Щербатову, отправленной из Разряда в декабре 1630 г. и опубликованной в настоящей работе (документ № 8).] Тех же иноземных негоциантов, кто осмелился бы нарушить царский указ прямо в его владениях, ожидала немедленная депортация со всем товаром назад в Польско-Литовскую державу. Во вступительной части октябрьского указа жесткие ограничения торговли произведениями единоверной украинской и белорусской книжности мотивировались известием о переходе в унию талантливого полемиста и богослова Кирилла Ставровецкого, который после своего отпадения от православия «в Учительные Евангилья и в ыные книги литовские печати… многие латынские ереси вводит тайно».[11 - РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Столбцы Московского стола. Д. 38. Л. 126. Примечательно, что ни в октябрьском, ни в последующих указах «великих государей», выпущенных в ходе «антилитовской» кампании, совсем не упоминалось имя автора Большого Катехизиса Лаврентия Зизания Тустановского. Подобную сдержанность московских властей по отношению к украинскому книжнику, чье сочинение вызвало резко негативный отзыв цензоров, очевидно, можно объяснить сугубо прагматическими соображениями. Поскольку его Катехизис был напечатан в Москве, но так и не покинул стен государственной типографии, правительство не испытывало практической надобности в издании каких-либо специальных публичных актов для запрещения свободного распространения этой «опальной» книги или уничтожения всего ее тиража. Подробнее о публикации Большого Катехизиса Лаврентия Зизания на Печатном дворе 29 января 1627 г. см.: ПоздееваИ. В. Новые материалы для описания изданий московского Печатного двора. Первая половина XVII в. // В помощь составителям Сводного каталога старопечатных изданий кирилловского и глаголического шрифтов: Метод, рекомендации. М., 1986. № 32. С. 27.] Откровенно преувеличенные обвинения в его адрес появились в грамотах с текстом указа, очевидно, под воздействием резко отрицательного отзыва переяславского никитского игумена Афанасия Китайчича о личности автора и содержании рохмановского Учительного Евангелия, сделанного в специальном челобитье царю и патриарху в начале октября 1627 г.[12 - См.: Харлампович К. В. Малороссийское влияние… С. 111.] Любопытно, что Афанасий, критикуя сочинение Транквиллиона, ссылался, в частности, на факт его осуждения священноначалием Киевской митрополии на Соборе 1625 г. Для выходца из Речи Посполитой, к коим принадлежал никитский настоятель, подобная апелляция была вполне естественной, однако вряд ли можно согласиться с широко распространенным в отечественной историографии мнением об авторитетности этого соборного постановления для справщиков Печатного двора в Москве.[13 - Ср., например: ОпаринаТ.А. Иван Наседка… С. 163–167; Она же. «Книги литовской печати»… С. 141, и др.] В деяниях архиерейского собора, созванного в одной из епархий Константинопольского патриархата, сборник проповедей Кирилла Ставровецкого объявлялся неправославным произведением, которое «никому от… благочестивых христиан ни в церквах, ни в домех не держати, не чести, ни покупати». Несмотря на всю прагматическую выгодность такой негативной оценки рохмановского Учительного Евангелия для патриарха Филарета Никитича или работников государственной типографии, оно не имело ни канонической, ни юридической силы не только для духовенства и мирян автокефальной Русской церкви, но и для епископата и паствы других епархий Цареградской патриархии. Иными словами, московские цензоры произведения Транквиллиона, безусловно, должны были оценить удобство вердикта Киевского архиерейского собора 1625 г., существенно упрощавшего поставленную перед ними задачу, однако они явно не воспринимали его решения для себя обязательными и, тем более, авторитетными. Для иностранных «торговых людей» этот указ предусматривал совершенно другое, абсолютно деидеологизированное, объяснение вводимых санкций: воеводы порубежных городов обязаны были убеждать приезжих купцов, что в «Московском государстве всяких книг много московские печати» и именно поэтому предлагаемый ими товар в России ненадобен.[14 - РГАДА. Ф. 210. Оп. 11. Столбцы Новгородского стола. Д. 9. Столпик 4. Л. 93. Ср.: Там же. Оп. 9. Столбцы Московского стола. Д. 38. Л. 127.] Обоснования учреждаемых октябрьским законодательным актом запретительных мер в обоих случаях не выдерживают сколько-нибудь беспристрастной научной критики. Так, религиозная измена заурядного иеромонаха, чье реальное влияние на дела киевской кафедры оставалось ничтожным вплоть до момента его присоединения к унии,[15 - Несмотря на репутацию талантливого проповедника и писателя, и даже некоторую известность в весьма узком кругу украинских интеллектуалов той поры. Ср.: Маслов С. И. Кирилл Транквиллион Ставровецкий…С. 65–66, 69.] вряд ли могла явиться действительной причиной введения столь строгих ограничений в торговле с соседней страной. Похоже, что и духовные и светские власти в Москве, отлично осведомленные обо всех по-настоящему авторитетных лидерах православной церкви в Литве, явно лукавили, наделяя Транквиллиона способностью «портить» издания целой митрополии, которая к тому же стала для него, униатского архимандрита, отныне совсем чужой. Наконец, не менее фантастической выглядела правительственная декларация о полном обеспечении внутреннего книжного рынка продукцией единственной в ту пору русской типографии – столичного Печатного двора.[16 - Подробнее о репертуаре изданий московского Печатного двора с 1614 по 1627 г. включительно см.: Зернова А. С. Книги кирилловской печати, изданные в Москве в XVI–XVII веках: Сводный каталог. М., 1958. С. 26–35; Лукьянова Е. В., ГорбуноваЛ. Н. Московские кирилловские издания XVI–XVII вв. в собраниях РГАДА: Каталог. Вып. 1. М., 1996. С. 94—154; Лукьянова Е. В., ГорбуноваЛ. Н., Булычев А. А. Московские кирилловские издания в собраниях РГАДА: Каталог. Вып. 2. М., 2002. С. 10–21, 297, 313–314. Ср.: Поздеева И. В. Новые материалы… С. 21–28.] Положения царского указа октября 1627 г. известны ныне только по его пересказам в отписках провинциальных воевод о получении на местах грамот из Разряда. Подробное изложение нормативной части этого памятника встречается в одной из самых ранних воеводских отписок об исполнении его предписаний, отправленной в Разрядный приказ из Великих Лук стольником В. А. Третьяковым-Головиным с местным сыном боярским С. Костюриным, которую тот и доставил в Москву 27 ноября 1627 г. (документ № 2).[17 - Стольник В. А. Третьяков-Головин был на воеводстве в Великих Луках в 1626–1628 гг. По-видимому, дата 4 июня 1626 г., указанная в отписке В. А. Третьякова, сообщает точное время вступления его в должность главы великолуцкои администрации по прибытии к месту службы и приема города от своего предшественника (Барсуков А. П. Списки городовых воевод… С. 129).] Текст преамбулы октябрьской указной грамоты, опущенный при составлении ответного документа в Великолуцкой приказной избе, читается в позднейшей отписке торопецкого воеводы стольника князя В. Г. Ромодановского и подьячего Д. Алексеева от 9 февраля 1628 г.[18 - См.: РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Столбцы Московского стола. Д. 38. Л. 126. Кн. В. Г. Ромодановский был на воеводстве в Торопце с 1626 по 11 февраля 1628 г.; Д. Алексеев служил в местной приказной избе сначала подьячим, а затем дьяком в 1625–1629 гг. (Барсуков А. П. Списки городовых воевод… С. 247; Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие XV–XVII вв. М., 1975. С. 16).] Монарший указ октября 1627 г. предоставил в распоряжение правительства весьма эффективный правовой механизм полного прекращения легальных поставок на территорию Российской державы «литовских» книг из Речи Посполитой. В середине ноября августейшие соправители – Михаил Федорович и Филарет Никитич – приступили к созданию аналогичного законодательного инструмента для окончательного пресечения свободного распространения украинско-белорусских печатных изданий и «письменных» кодексов внутри страны. Причем проблема состояла не только в ликвидации торговли в Московии «заповедными» книгами, ввезенными на ее территорию до выхода осенних запретительных актов 1627 г., но и в подготовке массовой конфискации таких изданий и рукописей у населения и духовных корпораций. Наиболее подходящей юридической формой для проведения этой беспрецедентной акции стал совместный указ московских самодержца и первосвятителя,[19 - В период фактического соправления в Московском государстве царя Михаила и его отца «по плоти», патриарха Филарета, все законодательные акты выпускались ими сообща, отчего деление их на монаршие и совместные в известном смысле условно и относится скорее к формуляру указных грамот, рассылаемых на места из столичных приказов. Если царские указы адресовались, как правило, исключительно светским подданным, то совместные постановления обычно направлялись также и духовенству или же содержали угрозу применения, помимо гражданского, еще и церковного наказания за его неисполнение. (Выражаю искреннюю признательность С. Н. Кистереву и Л. А. Тимошиной за подробную консультацию по данной проблеме.)] учитывавший нюансы средневекового права с его довольно широким судебным иммунитетом и, главное, имущественной независимостью Церкви от «градских» властей.[20 - См., например: «От свитка божественых новых заповедей, иже в божественом наследии царя Иустиниана различны заповеди…» (ст. 13; 56) // Кормчая. М., 1653. Л. 301 об., 303 об., 311–312 об., 325 об. (2-й фолиации); Стоглав // Емченко Е. Б. Стоглав: Исследование и текст. М., 2000. С. 343–356. Ср.: Зызыкин М. В. Патриарх Никон: его государственные и канонические идеи. [Ч. 1]. Варшава, 1931. С. 262. По каноническому праву прерогатива свободно распоряжаться церковным имуществом присваивалась исключительно епископам, а отнюдь не гражданским властям, не исключая и самого венценосца. Ср.: 38-е и 41-е Апостольские правила, 12-й канон VII Никейского Вселенского собора, а также 2-е правило из Канонического послания Кирилла, архиепископа Александрийского, к Домну, патриарху Антиохийскому, и др. (Правила святых Апостол, святых Соборов Вселенских и Поместных, и святых Отец с толкованиями. М., 1876. С. 72–75, 79–81, 832–853; Правила святых Отец с толкованиями. М., 1884. С. 567–569).] Первый по времени такой законодательный акт предписывал провести повсеместное изъятие и вслед за тем принародное сожжение сочинений Кирилла Ставровецкого с запрещением подданным впредь торговать «литовскими» книгами на всем пространстве обширного Русского царства. Нарушителей, утаивших издания «Кирилова слогу», а также замеченных в продаже или покупке украинско-белорусских книг, ожидало суровое «великое градцкое наказание» – бичевание кнутом и церковное проклятие. Отписки о получении на местах указных грамот с подробным описанием своих действий по их исполнению воеводы обязаны были направлять на Патриарший Двор (на самом деле – в Патриарший Разряд) боярину князю А. В. Хилкову и дьякам Ф. Рагозину и Г. Леонтьеву.[21 - О совместной службе в 1627/28 г. кн. А. В. Хилкова, дьяков Ф. Рагозина и Г. Леонтьева в Патриаршем Разряде см.: Богоявленский С. К. Приказные судьи XVII века. М.; Л., 1946. С. 102.] Туда же следовало отсылать и специальные именные росписи лиц, хранивших по домам произведения Транквиллиона. Содержание первого совместного указа царя и первосвятителя знакомо большинству исследователей по его пересказу в грамоте из Приказа Казанского дворца верхотурскому воеводе князю С. Н. Гагарину и подьячему П. Максимову от 1 декабря 1627 г.[22 - Ср.: Гурьянова Н. С, Элертп А. X., РезунД. Я. Актовые источники по истории России и Сибири XVI–XVIII веков в фондах Г. Ф. Миллера: Описи копийных книг. Новосибирск, 1993. Т. 1. № 126. С. 26. Скрепил грамоту с текстом указа дьяк И. И. Болотников, «сидевший» в Приказе Казанского дворца с 1621 по 1631/32 г. (Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие… С. 62).] Единственная на сегодня публикация этого интересного документа, выполненная еще в 1820-х гг., к сожалению, изобилует погрешностями при передаче текста.[23 - См.: СГГД. М., 1822. Ч. 3. № 77. С. 298–299.] Более того, ошибочно приняв рядовой приказной акт за какую-то особую «окружную грамоту», археографы первой четверти XIX в. невольно способствовали неоднократным попыткам представить в позднейшей историографии его датировку в качестве даты судоговорения указа в Думе.[24 - См., например: Исаевич Я. Д. Преемники первопечатника… С. 145.] Уточнить время, когда было принято данное постановление царя Михаила Федоровича и патриарха Филарета, определившее дальнейшую судьбу «литовской» православной книжности в России, позволяет находка в архиве Оружейной палаты комплекса делопроизводственных материалов Владимирской и Галицкой четвертей. Благодаря обнаруженным документам можно проследить изменения текстовой формы указа едва ли не с момента его записи со слов «великих государей» в Боярской думе и до дня отправки из территориальных приказов грамот по городам с лаконически точным изложением составленного в Разряде исходного текста.[25 - См.: РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 1468. Л. 1–9. Подробнее об использовании русскими самодержцами Разряда в качестве своеобразной канцелярии-посредника между собой и другими центральными приказами в делах общегосударственного значения см.: Ключевский В. О. Боярская Дума Древней Руси. 5-е изд. Пг., 1919. С. 410.] Наиболее раннюю редакцию этого законодательного акта, явно восходившую к первоначальной записи судоговорения, отразила подлинная память[26 - Память – вид делопроизводственного документа, использовавшегося центральными приказами XVI–XVII вв. для официальной переписки между собой.] из Разрядного приказа дьяку Г. П. Золотареву во Владимирскую и Галицкую четверти о посылке в подведомственные города указных грамот с его пересказом. «Приписана» она была вторым дьяком Государева Разряда М. Ф. Даниловым 25 ноября 1627 г. (документ № 3).[27 - Дьяк Г. П. Золотарев служил одновременно во Владимирском и Галицком четвертных приказах в 1626–1631 гг., а его коллега М. Ф. Данилов состоял в разрядных дьяках с 1615 по 1634 г. (Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие… С. 142, 198; Богоявленский С. К. Приказные судьи XVII века… С. 145).] Судя по датировке приказного документа, непосредственное принятие самого указа могло состояться в Думе не позднее второй декады ноября.[28 - Ср.: Харлампович К. В. Малороссийское влияние… С. 111. Примеч. 4.] Предписание разрядной памяти Г. П. Золотарев выполнил в конце ноября – декабре 1627 г., когда в подначальных ему учреждениях завершилась работа над указными грамотами во Владимир и Коломну, тексты которых послужили образцом для аналогичных им актов, разосланных в провинцию. В них под пером столичных бюрократов исходная запись указа «великих государей», сделанная в Разряде, обрела законченную форму приказного документа, уже вполне пригодного для распространения по российским городам. Черновой отпуск указной грамоты во Владимир воеводе К. Н. Волкову и подьячему С. Дохтурову «писан на Москве» в одноименном четвертном приказе 30 ноября 1627 г. (документ № 4).[29 - К. Н. Волков находился на воеводстве во Владимире с февраля 1626 г., а подьячий С. Дохтуров возглавлял местную приказную избу с октября того же года (Барсуков А. П. Списки городских воевод… С. 45).] В делопроизводственной приписке к основному тексту памятника сообщалось, что подобные акты были отправлены из Владимирской чети еще в двенадцать других городов: «во Тверь, в Торжок, на Тулу, в Переславль, в Зараской, в Торусу, в Путивль, в Рылеск, Воротынеск, в Колугу, на Волуйки, в Боровеск». Позднее запись о посылке документа в Тарусу по неясной причине оказалась вычеркнута из этой приписки. Второй черновой отпуск подобной грамоты, адресованной властям Коломны, приказные дельцы Галицкой четверти составили в декабре 1627 г.[30 - В черновом тексте коломенской грамоты не указан день ее написания в приказе (РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 1468. Л. 7–9).] В отличие от предыдущей рукописи, текст настоящего акта сохранился не полностью: в его начале утрачен примерно один столбцовый лист. Как следует из поздней делопроизводственной приписки к документу, сходные по содержанию указные грамоты направлялись из Галицкой чети, помимо Коломны, «во Брянеск, в Карачев, во Мценеск, в Белев».[31 - Там же. Л. 9.] Воеводские отписки о выполнении на местах распоряжений ноябрьского указа ясно доказывают существование двух, отличных друг от друга, видов приказных актов, отсылавшихся из столичных приказов по городам в последней декаде ноября – декабре того же года. В первом случае такой документ извещал местных администраторов о только что принятом совместном постановлении московских самодержца и патриарха середины ноября месяца. Кроме обнаруженных ныне указных грамот Владимирской и Галицкой четвертных приказов, аналогичный юридический акт был направлен 30 ноября 1627 г. из Казанского Дворца в Тобольск воеводам князю А. А. Хованскому и И. В. Щепину-Волынскому, дьякам И.Федорову и С. Угоцкому.[32 - См.: РГАДА. Ф. 214. Оп. 3. Столбцы Сибирского приказа. Д. 13. Л. 37–40. «Приписал» грамоту в Тобольск дьяк Приказа Казанского дворца И. И. Болотников. Кн. А. А. Хованский вместе с дьяками И. Федоровым и С. Угоцким были на воеводстве в Тобольске в 1626–1628 гг.; И. В. Щепин-Волынский отправлял там должность воеводы с января 1627 по 1628 г. (Барсуков А. П. Списки городовых воевод… С. 236).] Грамоты этого типа рассылались центральными ведомствами Российской державы в течение еще довольно продолжительного времени: одну из них великолуцкии воевода В. А. Третьяков-Головин получил из Государева Разряда лишь 25 декабря того же года.[33 - Содержание приказного акта, посланного из Разряда в Великие Луки, известно по отписке стольника Головина от 28 января 1628 г. (РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Столбцы Московского стола. Д. 38. Л. 132–137).] Разрядные записи, наряду с воеводскими отписками с мест о получении грамот первого, вполне обычного, образца, сберегли для науки бесценные свидетельства практического применения положений ноябрьского указа 1627 г. в повседневной жизни обширной державы. Так, 4 декабря в Москве прошло показательное аутодафе сочинений Кирилла Ставровецкого: рукой столичного дворянина Г. И. Горихвостова[34 - См.: Боярская книга 1627 года. М., 1986. С. 81. Вызывает недоумение попытка Т. А. Опариной отождествить его с дьяком Патриаршего Дворцового приказа Г. Ивановым (Опарина Т. А. Иван Наседка… С. 167, 316. Примеч. 79).] были сожжены «на пожаре» шестьдесят экземпляров рохмановского Учительного Евангелия за обнаруженные в нем «хульные и мерзские слова» и «еретичество» самого автора.[35 - См.: Дворцовые разряды, по Высочайшему повелению изданные II Отделением собственной Е. И. В. Канцелярии. СПб., 1851. Т. 2. Стб. 821–822. По-видимому, в Москве обязательной конфискации из церковных и частных библиотек подлежали лишь сочинения Кирилла Транквиллиона, напечатанные в «друкарнях» Литвы. Все другие украинско-белорусские издания, судя по перечню выморочного движимого имущества казначея П. И. Волынского ("|"1641 г.), оставались в полном распоряжении своих владельцев-москвичей на протяжении всего периода гонений на кириллическую книжность Речи Посполитой (РГАДА. Ф. 1209. Столбцы по Вологде. Д. 38194. Лл. без фолиации. Напечатан: Акты служилых землевладельцев XV – начала XVII века / Сост. А. В.Антонов. М., 2003. Т. 3. № 568. С. 497–498. Выражаю признательность А. В. Антонову, любезно указавшему на этот документ еще до его публикации).] В том же месяце все найденные книги «Кирилова слогу» предали огню у себя в городах воеводы Верхотурья[36 - См.: ШишонкоВ. Пермская летопись: Второй период 1613 по 1645 г. Пермь, 1882. С. 276.] и Тобольска.[37 - См.: Ромодановская Е. К. Русская литература в Сибири первой половины XVII в.: (Истоки русской сибирской литературы). Новосибирск, 1973. С. 27. Ср. примеч. 21.] Костры из писаний «крамольного» украинского теолога, несомненно, пылали в ту пору в каждом уездном центре России, где только местным властям удавалось отыскать его произведения.[38 - Ср.: ИсаевичЯ.Д. Преемники первопечатника… С. 145. Об указных грамотах с текстом первого совместного постановления «великих государей», отправленных в другие города, см.: Опарина Т. А. «Книги литовской печати»… С. 147. Примеч. 7.] В другом случае городовым воеводам присылались из столицы грамоты несколько иного содержания: изложение ноябрьского указа в них было дополнено подробным пересказом предшествовавшего ему правительственного распоряжения, выпущенного в октябре того же года. Причем одно из главных требований законодательного акта середины ноября 1627 г. – проведение повальной конфискации исключительно книг Транквиллиона – в «объединенных» указных грамотах уже распространялось на все украинско-белорусские печатные издания безотносительно времени их выхода. Отныне провинциальным администраторам надлежало «заказ крепкой учинити, чтоб однолично литовские печати никаких книг Кирилова слогу нихто у себя не держал, опричь московские печати».[39 - РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Столбцы Московского стола. Д. 38. Л. 129. В данном контексте под изданиями «Кирилова слогу» следует понимать все без исключения книги «литовской печати»: использование столь необычного эвфемизма было явно навеяно преамбулой царского указа первой половины октября – ноября 1627 г., в которой Кирилл Ставровецкий обвинялся в тайной «порче» едва ли не абсолютно всех памятников украинско-белорусской кириллической книжности (документ № 6).] Столь очевидное расширение сферы применения ноябрьского постановления «великих государей» позволяет говорить о введении совершенно новой юридической нормы, которая могла быть принята лишь в следующем совместном указе. Его текст и передавали грамоты такого нетрадиционного вида. Предназначалось данное постановление, вероятно, для рассылки воеводам порубежных с Речью Посполитой городов, где издавна велась крупная приграничная торговля. Помимо Москвы, это был, пожалуй, единственный регион страны, куда местные и иноземные купцы регулярно привозили на продажу весьма значительные партии украинских и белорусских печатных изданий, отчего опыт проведения их массового изъятия у тамошних владельцев заведомо предполагал его завершение с ощутимым положительным результатом. Неудивительно, что в декабре судьи Разрядного приказа направили «объединенные» указные грамоты с текстом нового законодательного постановления именно в Путивль и Торопец.[40 - Характерно, что кроме «объединенной» указной грамоты торопецким властям был прислан из Государева Разряда в октябре еще и обычный приказной акт с пересказом положений последнего на то время распоряжения правительства о запрете внешней торговли украинско-белорусскими книгами (РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Столбцы Московского стола. Д. 38. Л. 126).] Этот второй совместный указ Михаила Федоровича и Филарета, по-видимому, следует датировать концом ноября – самым началом декабря 1627 г. Отписку торопецкого воеводы князя В. Г. Ромодановского и подьячего Д. Алексеева о мерах, предпринятых ими по получении приказного акта с его изложением, местный сын боярский П. Башеев доставил в Разряд 9 февраля 1628 г. В ней администрация Торопца извещала столичные власти о тщетности своих поисков в книжных собраниях городских жителей, а также церковных и монастырских библиотеках не только сочинений Кирилла Ставровецкого, но и любых других «литовских» изданий. Текст документа, напечатанный в 1890 г. сотрудниками Н. А. Попова с множеством произвольных купюр и серьезным поновлением языка, переиздан в настоящей работе в полном согласии с требованиями современной актовой археографии к публикации законодательных памятников второй половины XVI–XVII столетий (документ № 6).[41 - См.: АМГ. СПб., 1890. Т. 1. № 201. С. 224–225.] Совсем иными оказались последствия посылки «объединенной» указной грамоты в Путивль. В отписке, присланной оттуда в Разрядный приказ 9 января 1628 г., воеводы князь С. В. Прозоровский и А. И. Толбузин доносили в Москву о сожжении обнаруженных в городе нескольких экземпляров рохмановского Учительного Евангелия Транквиллиона.[42 - Содержание отписки путивльских воевод от 9 января 1628 г. известно ныне лишь по ее краткому пересказу в поздней памяти из Государева Разряда в Приказ Большого дворца о судьбе изъятых в Молчанском монастыре «литовских» книг, составленной в сентябре 1638 г. (документ № 9). Кн. С. В. Прозоровский и А. И. Толбузин служили воеводами в Путивле с августа 1627 по 1629 г. (Барсуков А. П. Списки городовых воевод… С. 188–189).] Кроме того, они уведомили судей Государева Разряда об успешно проведенной на посаде, в церквах и монашеских обителях Путивля массовой конфискации всех иных «сысканных» украинско-белорусских печатных книг, вне зависимости от их авторства, места или времени выхода. Только в библиотеке единственного городского монастыря – Молчанской (Молчевской) Печерской обители – князь Прозоровский «с товарищи» нашли и изъяли приблизительно одиннадцать экземпляров таких изданий.[43 - Молчанский игумен Варлаам в челобитье, поданном в Приказ Большого дворца летом 1638 г., настаивал на факте конфискации из книгохранилища своей обители в декабре 1627 г. вместе с Минеей общей, выпущенной в 1628 г. (?!), не одного, а двух Анфологионов 1619 г. «киевской печати» (РГАДА. Ф. 210. Оп. 12. Столбцы Белгородского стола. Д. 460. Л. 19. Подробнее о возобновлении Молчанского Печерского монастыря после Смуты см.: Там же. Оп. 9. Столбцы Московского стола. Д. 27. Л. 392–408; Зверинский В. В. Материал для историко-топографического исследования о православных монастырях в Российской империи. СПб., 1892. Т. 2. № 933–934. С. 207–208).] В представленном в Разрядный приказ списке конфискованных книг путивльские воеводы особо выделили издания «виленской», «киевской» и «старой» печати. Так, «Евангилье напрестольное виленской печати в десть», очевидно, представляло собой последнюю перед 1627 г. публикацию Евангелия-тетр «литовских» типографов Луки и Козьмы Мамоничей (Вильно, 1600 г.).[44 - См.: Галенчанка Г. Я. i паи. Кшга Беларуа 1517–1917: Зводны каталог. Мн., 1986. С. 79–99.] Поэтому логично было бы предположить, что составители воеводского перечня отнесли к изданиям «старой печати» исключительно украинские и белорусские «стародруки» XVI в., выпущенные до 1600 г. в таком случае, получив второй совместный указ царя и патриарха в декабре 1627 г., власти Путивля изъяли из книгохранилища Молчанского монастыря изданное первопечатниками Иваном Федоровым и Петром Мстиславцем Учительное Евангелие Иоанна Агапита (Заблудов, 1569 г.),[45 - В библиографии известны три виленских издания XVI в. Учительного Евангелия Иоанна Агапита: ок. 1580 и два 1595 гг. Упоминаемое же в путивльской росписи «Евангилье толковое старой литовской печати» было, скорее всего, опубликовано не в Вильно, а в каком-нибудь другом городе или местечке Великого княжества Литовского. В XVI столетии, помимо Вильно, оно вышло лишь из-под станка первопечатников Ивана Федорова и Петра Тимофеева Мстиславца в Заблудове в 1569 г. (Там же. № 6,11, 30–31. С. 57, 60, 69–70).] а также Служебник (Вильно, либо 1583 г., либо около 1598 г.),[46 - См.: Там же. № 14, 52. С. 62, 78. Самый ранний украинский печатный Служебник был выпущен стрятинской типографией львовского епископа Гедеона Балабана в 1604 г. (Запаско Я. П., 1саевичЯ.Д. Пам'ятки книжкового мистецтва: Каталог стародруюв, виданих на Укра'шь Льв1в, 1981. Кн. 1. № 65. С. 33).] Анфологион (Киев, 1619 г.), «На Отче наш выклад» Иоанна Златоуста (Вильно, 1620 г.), Псалтирь (Киев, 1624 г.), Псалтирь учебную (Вильно, 1627 г.) и неизвестно где, когда и кем опубликованные «два Апостола печатные ветхие в десть».[47 - Кроме того, в том же монастыре были конфискованы «два Часослова киевской печати», которые могли оказаться как изданиями, выпущенными лаврской типографией ок. 1616 г., так и одноименными книгами, напечатанными в частной «друкарне» Тимофея Вербицкого в 1625 и в 1626 гг. (Там же. Кн. 1. № 122,148,151. С. 39–40, 43–44).] Правительство, лишив библиотеку Молчанского монастыря «заповедных» иноземных изданий в конце 1627 г., между тем не спешило заменить их продукцией московской государственной типографии. По свидетельству памяти, отправленной из Разряда в Приказ Большого дворца в сентябре 1638 г., российские самодержец и первосвятитель пожаловали туда напечатанные в столице «Евангилье напрестольное, Евангилье толковое, два Апостола, Псалтырь, Служебник», специально отметив при этом, что «в Трефолоя место книги… не послано», поскольку «в то лето на книжном на Печатном Дворе Трефолуев не было». Как видно из текста приказного документа, снабжение путивльской обители отечественными изданиями произошло в виде единовременной акции властей не ранее 4 мая 1629 г., когда столичные типографы окончили работу над Учительным Евангелием константинопольского патриарха Иоанна IX Агапита.[48 - Подробнее о первой московской публикации Учительного Евангелия см.: Лукьянова Е. В., Горбунова Л. Н., Булычев А. А. Московские кирилловские издания… Вып 2. № 11. С. 25–26. Думается, отнюдь не случайно начало работы столичных типографов над Учительным Евангелием патриарха Иоанна Агапита, 15 января 1628 г., совпало по времени с доставкой в Москву первых конфискованных экземпляров украинско-белорусских изданий этого популярного византийского сочинения.] Столь длительную задержку с рассылкой московских книг взамен изъятых «литовских» можно объяснить двояко. С одной стороны, во втором общем указе Михаила Федоровича и Филарета отсутствовало положение об обязательной компенсации церквам и монастырям их книжных потерь за казенный счет изданиями государственной типографии. С другой – чрезвычайно долгой подготовкой на Печатном дворе первой русской публикации Учительного Евангелия цареградского первоиерарха, необходимой для замены экземпляров этого популярного произведения православной гомилетики, отпечатанных в «друкарнях» Речи Посполитой. Третье совместное постановление «великих государей» явилось, по сути, своеобразным «техническим» дополнением к предыдущим их общим указам и было очевидной попыткой смягчить удар, наносимый повальной конфискацией украинских и белорусских книг интересам российского купечества. Данный акт вводил практику денежного возмещения убытков книготорговцам за отобранные у них «литовские» издания. Изложение его содержания в самом сжатом виде сохранил черновой отпуск памяти из Разрядного приказа дьяку Устюжской четверти М. Смывалову с требованием переслать оттуда через Государев Разряд в одноименное патриаршее ведомство сто шестьдесят восемь рублей и десять денег для уплаты за «заповедные» книги, «которые взяты у торговых людей по росписи, что переписываны з Земского двора», от 9 декабря 1627 г. (документ № 5).[49 - Любопытно, что отрывок фразы «по росписи, что переписываны з Земского двора» добавлен в основной текст документа в процессе его «справы» и явно отражает конкретный прецедент применения этого указа на практике. М. С. Смывалов состоял в дьяках Устюжской чети в 1621–1631 гг. (РГАДА. Ф. 210. Оп. 14. Столбцы Севского стола. Д. 80. Л. 23. Ср.: Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие… С. 479).] На следующий день подьячими Денежного стола Разрядного приказа М. Култыковым и Патриаршего Разряда Т. Сергеевым вся эта сумма была отнесена их коллеге С. Сергееву в Земский приказ для непосредственной раздачи купцам.[50 - См.: РГАДА. Ф. 210. Оп. 14. Столбцы Севского стола. Д. 80. Л. 24. М. Култыков служил подьячим Денежного стола Государева Разряда еще в 1644/45 г. Т. Сергеев был подьячим Патриаршего (Разрядного) приказа в сентябре 1627–1638 гг. С.Сергеев отправлял должность подьячего в Земском приказе в 1623–1646 гг. (Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие… С. 277, 474).] Третий совместный указ царя и предстоятеля Русской церкви мог быть принят во второй половине ноября – начале декабря того же года. В историографии четвертое постановление самодержца и патриарха, принятое в феврале 1628 г., традиционно рассматривается в качестве основного юридического инструмента проведения предполагаемой сплошной конфискации «литовских» изданий в России. При этом исследователи особо подчеркивали его фискальный характер, ссылаясь на содержавшееся в нем предписание организовать на местах массовую перепись украинско-белорусских книг, хранящихся у населения и духовных корпораций. Между тем в преамбуле февральского совместного указа прямо говорится о вторичности этого законодательного акта: «Писано от нас <великих государей. – А. Б.> к вам <путивльским воеводам. – А. Б.> наперед сего, а велено вам литовские книги не Кирилова слогу Транквилина Ставровецкаго у всяких людей переписать». Действительно, как теперь удалось выяснить, реальное начало конфискации всех без исключения украинских и белорусских печатных книг в порубежных с Речью Посполитой уездах положил еще второй общий указ Михаила Федоровича и Филарета декабря 1627 г.[51 - Ныне нет никаких основании распространять действие четвертого «совместного» указа царя и патриарха на территорию всей страны. Скорее всего, это был еще один юридический акт сугубо регионального характера наподобие их второго «общего» постановления.] В данном же контексте термин «переписать» означал составление перечней уже изъятых у владельцев изданий: отправки в Москву именно таких росписей требовали от местных властей два предшествующих совместных постановления монарха и первосвятителя. По сравнению с предыдущими законодательными актами четвертый общий указ царя и патриарха придал проводимой акции по-настоящему тотальный характер: по нему безусловной конфискации у населения и духовных корпораций подлежали не только старопечатные книги, но и «письменные» кодексы иноземного происхождения.[52 - По-видимому, «великие государи» всерьез рассчитывали на добровольную выдачу владельцами хранящихся у них «литовских» рукописных кодексов. В противном случае городовые воеводы были бы обречены организовывать на местах немыслимую в то время палеографическую экспертизу всякой обнаруженной рукописи. (Любезно указано А. А. Туриловым.)] В остальном он лишь детализировал процедуру изъятия «литовских» изданий и рукописей на местах, что позволяло впредь избегать серьезных издержек от чрезмерно усердного исполнения провинциальными администраторами предписаний совместного постановления «великих государей» последней декады ноября – первых чисел декабря 1627 г. Достаточно вспомнить действия воевод в Путивле, забравших в декабре того же 1627 г. из Молчанской обители необходимые при ежедневном богослужении напрестольное Евангелие, Апостолы, Анфологион, Служебник, два Часослова и Псалтирь. Вероятно, под влиянием подобных инцидентов февральским указом 1628 г. градоправителям вменялось в обязанность специально позаботиться о том, чтобы по окончании этой кампании храмы и монастыри не остались «без пения». При этом государство гарантировало восполнение книжных утрат духовных корпораций московскими изданиями. Содержание четвертого совместного постановления Михаила Федоровича и Филарета ныне известно из текста указной грамоты из Разрядного приказа путивльским воеводам князю С. В. Прозоровскому и А. И. ТЪлбузину от 26 февраля 1628 г., реконструируемой по трем не вполне исправным спискам, что сохранились в составе так называемых «Дворцовых разрядов» (документ № 7). Судоговорение данного указа в Думе произошло, очевидно, во второй или в самом начале третьей декады февраля того же года. Последним своим законодательным актом августейшие соправители завершили создание универсального механизма конфискации «заповедных» печатных и рукописных книг, вполне пригодного для применения как в отдельно взятой области России, так и на территории всей страны в целом. Февральское постановление не предполагало в будущем выпуск новых совместных указов царя Михаила Федоровича и патриарха Филарета. Дальнейшую судьбу изъятых украинско-белорусских изданий или рукописей, собранных к тому времени городовыми воеводами в приказных избах, должны были определять принимаемые в каждом конкретном случае специальные правительственные вердикты. Примечательно, что надписывались они уже именем только одного самодержца.[53 - В указной грамоте путивльским воеводам четвертое «совместное» постановление завершает фраза: «И мы о тех <отобранных. – А. Б.> о литовских книгах велим наш указ учинить». Как известно, личное местоимение «мы» использовалось для обозначения особы монарха в аналогичных приказных документах еще со времени правления Василия Шуйского. К тому же, с формальной точки зрения, для решения судьбы конфискованных книг, уже свезенных в съезжие избы, вполне достаточно было одного только распоряжения самодержца. При этом такая формула юридического акта отнюдь не препятствовала патриарху Филарету самым деятельным образом участвовать в его принятии.] В настоящее время в научный оборот введены по меньшей мере два подобных юридических акта о дальнейшей судьбе книг «литовской печати», конфискованных в городах южной «украины» Московии в 1630 г. 30 июля того года при досмотре «заповедных» товаров целовальники путивльской таможни нашли и тотчас отобрали у местного «торгового человека» Ивашки Кобылякова Молитвенник, выпущенный типографией киевского Богоявленского Братского монастыря.[54 - По сию пору это издание по-настоящему не отражено в библиографии. Я. Д. Исаевич, датировавший вслед за И. М. Каманиным события на путивльской таможне 1633 г., полагал, что на границе был конфискован Молитвенник (Кутеино, 1632 г.), напечатанный в типографии С. Соболя. При этом, очевидно, сознавая всю искусственность такой атрибуции, исследователь одновременно допускал возможность изъятия властями Путивля и киевского прототипа кутеинского издания. Впрочем, ошибка в дате конфискации у И. Кобылякова «заповедной» книги вынуждает усомниться в правдоподобии обоих вариантов гипотезы, предложенной маститым украинским книговедом (см. Исаевич Я. Д. Преемники первопечатника… С. 72).] На допросе в приказной избе незадачливый коммерсант заявил городовым воеводам князю А. Ф. Литвинову-Мосальскому и И. А. Уварову, что по своей неграмотности он пребывал в полнейшем неведении о «литовском» происхождении книги, купленной им в Новгороде-Северском.[55 - Кн. А. Ф. Литвинов-Мосальский и И. А. Уваров были воеводами в Путивле с мая 1630 по февраль 1633 г. (Барсуков А. П. Списки городовых воевод… С. 189).] Однако столь хитроумное объяснение нисколько не помогло И. Кобылякову избежать обвинения в нарушении второго совместного постановления царя и патриарха, запрещавшего отечественным негоциантам привозить из-за рубежа украинско-белорусские издания и рукописи на продажу в Путивль.[56 - Сходное по содержанию положение царского указа октября 1627 г. не предусматривало конфискации «литовских» изданий у книготорговцев.] Сразу же после дознания в съезжей избе князь А. Ф. Литвинов-Мосальский «с товарищи» приказали его задержать и «велели дать на поруку с записью до… государева указа». История изъятия печатного киевского Молитвенника и все последующие действия путивльских властей подробно изложены ими в отписке, полученной в Разрядном приказе 13 августа 1630 г. в ответной указной грамоте, отправленной в Путивль спустя шесть дней, приказные судьи известили воевод о монаршем повелении отпустить арестованного книготорговца на свободу, а конфискованное «литовское» издание прислать в Государев Разряд. Через месяц, 22 сентября, путивльский сын боярский Петр Щекин доставил в Москву изъятый Молитвенник вместе с воеводской отпиской об исполнении полученных из столицы инструкций. В тот же день думный дьяк Ф. Лихачев отнес книгу и депешу из Путивля патриарху Филарету, который издание опальной «литовской печати» оставил у себя, а отписку вернул обратно в архив Разрядного приказа.[57 - Как удалось обнаружить Т. А. Опариной, привозимые на патриаршее подворье конфискованные издания Филарет Никитич повелел складывать в специально отведенных для этих целей «каменных палатах» Казенного двора, двери в которые потом были замурованы (Опарина Т. А. «Книги литовской печати»… С. 142).] Столь пристальный интерес главы Русской церкви к этим событиям можно объяснить только его непосредственным участием в их разрешении.[58 - См.: РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Столбцы Московского стола. Д. 54. Столпик 2. Л. 343–347. Отписка путивльских воевод от 13 августа 1630 г. с произвольными купюрами и искажением языка документа опубликована в кн.: АМГ. Т. 1. № 279. С. 311.] Сложные жизненные перипетии, предшествовавшие конфискации двух украинских изданий в Рыльске осенью 1630 г., воспроизведены в мельчайших подробностях в отписке тамошнего воеводы князя О. И. Щербатова от 12 декабря того же года.[59 - См.: Воссоединение Украины с Россией: Документы и материалы. Т. 1. М., 1953. № 53. С. 90, 92. Кн. О. И. Щербатов (Щербатый) отправлял должность воеводы в Рыльске с февраля 1630 по декабрь 1631 г. (Барсуков А. П. Списки городовых воевод… С. 196).] Как следует из текста документа, массовая конфискация «литовских печатных и письменных книг» проводилась в местных храмах и на посаде на основании последнего, февральского, общего указа самодержца и патриарха 1628 г. В описи архива Разрядного приказа 1668 г. упоминались «две книги переписные, что прислано с Москвы в Рылеск московские печати книг к церквам вместо литовских книг, и что у ково взято от церквей и прислано к Москве, и какие книги литовские печати и писменные сысканы и оставлены у церквей и у мирских людей (?!), 137-го (1628/29) году».[60 - Описи архива Разрядного приказа XVII в. / Подгот. текста и вступит, ст. К. В. Петрова. СПб., 2001. С. 358. (Любезно указано Б. Н. Флорей.) Текст отписки воеводы кн. О. И. Щербатова в Государев Разряд от 12 декабря 1630 г. не оставляет и тени сомнения в том, что заголовок рыльских «книг переписных» в архивной описи XVII в. не столько отражал их реальное содержание, сколько повторял формуляр февральского указа «великих государей», предписывавшего заведение подобных документов на местах. Иными словами, в Рыльске отдельные издания «литовской печати» сохранились только в библиотеках духовных корпораций, а из всех частных собраний они подлежали тотальному изъятию. Лишним доказательством тому служит дело о добровольной выдаче рыльскому воеводе кабацким головой К. Савостьяновым, возвращенных ему иноземным негоциантом двух «опальных» книг – рохмановского Учительного Евангелия и острожского «Маргарита». Точно так же вряд ли есть серьезные основания говорить об отправке конфискованных изданий из Рыльска в Москву ранее 19 сентября 1630 г. Ср.: Воссоединение Украины с Россией… Т. 1. № 53. С. 92.] Между тем, по свидетельству князя О. И. Щербатова, изъятые в городе издания были отосланы под охраной кормового казака Афоньки Сухова и церковного дьячка Тихонки Иконника в столицу лишь 19 сентября 1630 г. По-видимому, столь долгое хранение в съезжей избе ранее конфискованных «заповедных» книг отнюдь не было простой случайностью или проявлением воеводской нерасторопности. На такой шаг рыльский градоправитель мог решиться из-за вполне понятного желания сначала пополнить их число украинско-белорусскими изданиями богослужебного характера, которые в ту пору продолжали находиться в местных храмовых библиотеках. В этом случае ему пришлось бы заниматься подготовкой к отправке в Москву только одного большого транспорта с весьма дорогим грузом – печатными книгами. Действительно, по четвертому совместному постановлению Михаила Федоровича и Филарета середины февраля 1628 г. городовым воеводам надлежало строго следить за тем, чтобы в ходе повального изъятия «литовских» изданий и рукописей в церквах не прекращалось бы регулярное литургисание. Именно поэтому властям Рыльска пришлось отказаться от конфискации из ризниц и книгохранительных палат используемых за богослужением «Евангильев толковых и Апостолов, и Псалтырей, и Триодей постных и цветных». Отобрать все перечисленные книги они имели право лишь после доставки из столицы им на замену потребного количества одноименных изданий «московской печати». Между тем, судя по сообщению князя Щербатова, книги литургического назначения, выпущенные в типографиях Великого княжества Литовского, оставались в храмовых библиотеках города еще в декабре 1630 г. Правительство оказалось не в состоянии в сжатые сроки провести массовую замену «опальных» украинско-белорусских изданий, явно переоценив мощности единственной русской типографии.[61 - Сp. весьма длительную по времени задержку с посылкой отечественных книг в путивльский Молчанский Печерский монастырь (подробнее см. выше).] В результате царь и патриарх были вынуждены сначала отложить на неопределенный срок, а потом и совсем отказаться от проведения в порубежных с Речью Посполитой городах кампании по тотальному изъятию у духовных корпораций «заповедных» книг. Спустя всего два дня после отправки партии «литовских» изданий в столицу, 21 сентября 1630 г., рыльский кабацкий голова, путивлец Кирилко Савостьянов, добровольно принес в приказную избу и выдал воеводе скандально известное в те годы Учительное Евангелие Транквиллиона (Рохманово, 1619 г.) и «Маргарит» – сборник гомилий константинопольского патриарха Иоанна I Хризостома, именуемого в славянской традиции Златоустом (Острог, 1595 г.).[62 - Острожский «Маргарит» 1595 г. оставался единственной восточнославянской публикацией этого популярного сборника гомилий Иоанна Хризостома вплоть до его переиздания в Москве в 1641 г. (Запаско Я. П., IсаевичЯ.Д. Пам'ятки книжкового мистецтва… Кн. 1. № 32. С. 31; Исаевич Я. Д. Преемники первопечатника… С. 150–151. Подробнее о сборнике «Маргарит» и его первом печатном издании см.: Ангелов Б. Търновският книжовник Дионисий Дивний // Съшт. Старобългарско книжовно наследство. Кн. 1. София, 1983. С. 47–51. Ср.: Гранстрем Е. Э., Творогов О. В., Валевичюс А. Иоанн Златоуст в древнерусской и южнославянской письменности XI–XVI веков: Каталог гомилий. СПб., 1998. С. 9 и ел.).] На допросе К. Савостьянов показал, что обе книги он приобрел в Польско-Литовском государстве для последующей перепродажи их в России еще до вступления в силу октябрьского указа 1627 г. Как уже отмечалось выше, по этому постановлению все украинские и белорусские печатные издания, привезенные в ту пору русскими купцами в приграничные города из-за рубежа, подлежали обязательному вывозу самими негоциантами обратно за пределы Московии. Для отечественных «торговых людей», поставлявших иноземные книги на внутренний рынок страны, подобное распоряжение правительства было равносильно утонченному, но оттого не ставшему менее жестоким наказанию. Организация распродажи «литовских» изданий непосредственно на территории Украины или Белоруссии любому из них могла принести одни только убытки и разорение. Так, например, украинский коммерсант Софронко Киянин более двух лет безуспешно пытался сбыть в Новгород-Северском повете и, возможно, в других землях Великого княжества Литовского переданные ему К. Савостьяновым для реализации книги – Учительное Евангелие Кирилла Ставровецкого и острожский «Маргарит» Иоанна Златоуста. Потеряв всякую надежду отыскать покупателя на эти издания в Речи Посполитой, он возвратил их прежнему владельцу в очередной свой приезд «с торгом» в Путивль в 1629/30 г. Таким образом, затеянная еще в 1627 г. торговая операция, сулившая ее организатору немалую прибыль, закончилась безвозмездной выдачей не проданных за рубежом книг рыльскому воеводе в сентябре 1630 г. Князь О. И. Щербатов распорядился оба отданные ему К. Савостьяновым издания оставить в съезжей избе до получения в Рыльске специального монаршего указа, определявшего их дальнейшую судьбу. Однако лишь в начале декабря 1630 г. он направил в Москву отписку с подробным описанием случившегося. При этом воевода ни единым словом не обмолвился о ноябрьском постановлении царя и первосвятителя 1627 г., которое, в частности, предписывало неукоснительно сжигать все без исключения экземпляры произведений Кирилла Транквиллиона, где бы те ни были найдены. Через три дня после доставки отписки рыльского воеводы в Разряд, 15 декабря 1630 г., российский самодержец и патриарх повелели прислать конфискованные «Маргарит» и Учительное Евангелие разрядным дьякам в столицу. Весьма примечательно, что приговор «великих государей» был оформлен приказными дельцами в виде указной грамоты, надписанной именем одного царя. Составлен этот документ мог быть в Разряде между 15 и 31 декабря того же года (документ № 8).[63 - На обороте отписки рыльского воеводы от 12 декабря 1630 г. сделана делопроизводственная помета: «139-го декабря в 15 день указали государь и святейший патриарх те книги переслать к Москве и отдать в Розряде» (Воссоединение Украины с Россией… Т. 1. С. 92. Чтение текста пометы уточнено по подлиннику: РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Столбцы Московского стола. Д. 325. Л. 524 об.).] Настоящим законодательным актом Михаил Федорович и Филарет фактически отменили собственное совместное постановление ноября 1627 г. в части непременного истребления любых книг Кирилла Транквиллиона Ставровецкого непосредственно в провинциальных городах на месте их обнаружения. Более того, его знаменитое Учительное Евангелие, похоже, перестало восприниматься московскими властями как некая «знаковая» публикация – символ развернутой ими кампании юридического преследования «литовской» православной книжности внутри страны. В посланной князю О. И. Щербатову указной грамоте они уже не делали никакого принципиального различия между сочинением Транквиллиона и острожским изданием «Маргарита» Златоуста. Очевидное смягчение откровенно конфронтационной позиции царя и первосвятителя по отношению к украинско-белорусским книгам не замедлило отразиться на характере смысловой «справы», которой судьи Государева Разряда подвергли текст документа накануне его отсылки рыльскому воеводе. Так, в исходной черновой редакции указной грамоты тому предлагалось оба отобранных у К. Савостьянова издания отправить в Москву только по опечатывании их своей личной печатью. Однако в окончательном «беловом» варианте приказного отпуска это весьма существенное условие переправки книг в столицу, вполне естественное при транспортировке любого «заповедного» товара, было опущено.[64 - Указная грамота, посланная в декабре 1630 г. из Разрядного приказа рыльскому воеводе кн. О. И. Щербатову, не обязательно была самым первым по времени документом, отменявшим практику публичного сожжения произведений Кирилла Ставровецкого в России. Впрочем, нельзя исключить теоретическую возможность существования более ранних актов аналогичного содержания, отправленных в другие приграничные города.] Грамота, направленная из Разрядного приказа в Рыльск во второй половине декабря 1630 г., по не известной сегодня причине не оказала на воеводу необходимого воздействия: получив ее, князь О. И. Щербатов по-прежнему продолжал хранить издания, выданные местным кабацким головой, у себя в съезжей избе. Еще три года тому назад подобное поведение привело бы к его смещению с должности или, по меньшей мере, к весьма серьезному внушению со стороны правительства. Но в конце 1630 – начале 1631 г. неисполнение градоправителем предписания царского указа нисколько не обеспокоило столичных бюрократов. Казалось, что они сами потеряли всякий интерес к проводимой в стране конфискации памятников «литовской» кириллической книжности. Иначе трудно объяснить, почему повторную указную грамоту из Разряда с предписанием доставить изъятые издания в Москву рыльский воевода получил лишь почти пять месяцев спустя, 25 мая 1631 г. При этом ему не было выражено от имени самодержца даже формального неудовольствия за невыполнение предшествующего декабрьского указа.[65 - Между тем, по наблюдению Т. А. Опариной, в 1631 г. (!) продолжалась практика замуровывания конфискованных «литовских» книг в помещениях Казенного двора (Опарина Т. А. «Книги литовской печати»… С. 142).] Наконец, 21 июня того же года местный сын боярский Петр Воропонов привез конфискованные острожский «Маргарит» и рохмановское Учительное Евангелие вместе с отпиской князя Щербатова в Разрядный приказ.[66 - См.: РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Столбцы Московского стола. Д. 325. Л. 529–531.] В конце 1641 – начале 1642 г. судьи Государева Разряда расследовали дело по обвинению «белорусским» попом Андреем[67 - Упоминаемый в документе в качестве истца «белорусский» поп Андрей с осторожностью может быть отождествлен со своим тезкой – священником, вышедшим из Киевского повета «на государево имя» в 1640 г. В том же году московские самодержец и патриарх определили «литовского» иерея к духовному окормлению нововыезжих костенских «черкас», поселенных близ Усерда. Спустя два года, в 1642 г., поп Андрей вместе с прихожанами, захватив «церковное строение», попытался бежать назад в Литву, однако был пойман усердскими служилыми людьми. После обычного в таких случаях скорого следствия его сослали на «черные работы» в вологодский Спасо-Прилуцкий монастырь. Ср.: Харлампович К. В. Малороссийское влияние… С. 71–72.] воеводы пограничного городка Усерда стольника Е. И. Соплина-Бутурлина[68 - Стольник Е. И. Соплин-Бутурлин находился на воеводстве в Усерде с 1641 по сентябрь 1642 гг. (Барсуков А. П. Списки городовых воевод… С. 258).] в присвоении двух принадлежавших истцу книг: предположительно «Полуустава, или Требника» (Вильно, 1622 г.) и Учительного Евангелия Иоанна IX Агапита (Евье, 1616 г.).[69 - См.: Галенчанка Г. Я. i тш. Кшга Беларуа 1517–1917… № 78, 99. С. 87, 96.] Сегодня из всех следственных материалов этого дела сохранился единственный документ – оправдательная отписка главы у сер декой администрации от 31 января 1642 г., из которой явствует, что иноземный священник лишился своего имущества во время Смоленской войны между Россией и Речью Посполитой 1632–1634 годов (документ № 10). В ней стольник Е. И. Бутурлин, категорически настаивая на личной непричастности к грабежу иерея-единоверца, писал: те печатные издания ему отдали «всем войском ратные люди розных городов» в пору, когда они «громили» земли Великого княжества Литовского. По-видимому, обе книги достались Бутурлину при дележе трофеев после удачного штурма одного из многочисленных северских и смоленских городков, захваченных русской армией в самом начале боевых действий.[70 - См.: Книги разрядные по официальным оных спискам, изданные с Высочайшего соизволения II Отделением собственной Е. И. В. Канцелярии. СПб., 1855. Т. 2. Стб. 452–468. Ср.: Вайнштейн О. Л. Россия и Тридцатилетняя война 1618–1648 гг.: Очерки внешней политики Московского государства в первой половине XVII в. М., 1947. С. 168–169; KupiszD. Smolecsk 1632–1634. Warszawa, 2001. S. 94–98; Kyлаковський П. Смоленська вшна 1632–1634 роюв i Чершгово-Оверщина // Записки Наукового товариства iMem Шевченка. Льв1в, 2002. Т. 248. С. 30–60.] Еще совсем недавно такое приобретение доставило бы новому владельцу немало хлопот и, может быть, даже серьезные неприятности, однако в 1632–1634 гг. собственнику украинских или белорусских изданий явно уже не грозили ни царская опала, ни их принудительное изъятие. Поэтому стольник Е. И. Соплин-Бутурлин без всякого опасения «сослал»[71 - «Сослал» – отослал, выслал (Срезневский И. И. Материалы для Словаря древнерусского языка по письменным памятникам. СПб., 1903. Т. 3. Стб. 836).] полученные в качестве доли военной добычи Требник и Учительное Евангелие к себе в галицкую деревню «к церковному строенью». Режим конфискации памятников польско-литовской православной кириллической книжности, безусловно, предполагал соблюдение строгого запрета на их свободное перемещение по территории Русского государства на весь период проведения акции. Между тем введенные в настоящее время в научный оборот владельческие записи на украинско-белорусских «стародруках» XVI – первой половины XVII в. свидетельствуют о возобновлении подданными московского царя регулярных торговых операций с «литовскими» изданиями внутри страны еще летом 1632 г.[72 - На сегодня известен едва ли не единственный случаи продажи «литовского» издания в России между декабрем 1627 и июлем 1632 г.: 23 мая 1628 г. калужскому попу Тимофею (?) удалось успешно продать в родном городе Евангелие (Вильно, ок. 1580 г.). Такая торговая операция представляла собой очевидное прямое нарушение первого совместного указа царя и патриарха, о котором воевода и местные жители были извещены специальной указной грамотой, посланной из Владимирской четверти в Калугу в самом конце ноября – декабре 1627 г. Единичный случай несоблюдения этого постановления может служить косвенным подтверждением весьма действенного контроля государственной власти за его точным неукоснительным исполнением на местах (Голенченко Г. Я. Идейные и культурные связи… С. 89, 267. Ср. документ № 4).] В июле того года некий поп Иван Макаров продал неустановленному лицу Новый Завет с Псалтирью (Вильно, 1596 г.).[73 - См.: Поздеева И. В. Коллекция старопечатных книг XVI–XVII вв. из собрания М. И. Чуванова: Каталог. М., 1981. № 15. С. 43.] В том же 1632 г. некто «Володимер» (фамильное прозвище неизвестно) приобрел виленское Евангелие 1595 г. в Холмогорском уезде. Спустя несколько лет, в 1635 г., Ивашко Луков уступил одноименное издание крестьянам Тошинской волости Вологодского уезда, а в Курмыше иеромонах Леонид купил у Корнилы Маркелова Евангелие (Вильно, ок. 1580 г.). В следующем году, 27 августа 1636 г., этот же черный поп перепродал ранее приобретенный экземпляр курмышцу Ивану Пазухину. 28 мая того же года царский сытник Косков успешно реализовал в Москве «Грамматики Славенския правилное Синтагма» Мелетия Смотрицкого (Евье, 1619 г.).[74 - См.: Голенченко Г. Я. Идейные и культурные связи… С. 89, 267, 273, 279.] В 30-х годах XVII в. виленский Октоих 1582 г. продавался на Вятке за тридцать алтын, а в 1641 г. Максим Михайлов сын Зонов заплатил кому-то из тамошних жителей за «Апостол с привилеем» (Вильно, не ранее 1595 г.) сорок пять алтын.[75 - См.: Мосин А. Г. Кирилловские издания литовских, украинских и белорусских типографий XVI в. в Вятской земле // Федоровские чтения. 1982. М., 1987. С. 92.] Таким образом, к июлю 1632 г. царь Михаил Федорович и патриарх Филарет фактически полностью отменили свой первый совместный указ середины ноября 1627 г. о сожжении сочинений Кирилла Транквиллиона Ставровецкого и о запрещении торговли «литовскими» книгами на всей территории Московии. По окончании Смоленской войны правительство упразднило все прежние ограничения на ввоз в Россию произведений единоверной украинско-белорусской кириллической книжности. Первыми почувствовало перемену московских властей к некогда «заповедным» изданиям и рукописям православное духовенство Речи Посполитой, переселявшееся в Русскую державу «на государево имя». Отныне воеводы приграничных российских городов беспрепятственно пропускали в глубь страны и выходца-одиночку, как иеродиакон Паисий Киевлянин (1636 г.),[76 - Подробнее о приезде Паисия Киевлянина в Россию в 1636 г. см.: РГАДА. Ф. 210. Оп. 13. Столбцы Приказного стола. Д. 105. Л. 239–243, 263–273, 324–328, 359.] и насельников целого монастыря, подобно инокам густынской Прилуцкой обители (1638 г.), со всеми без исключения книгами, привозимыми на новую родину. В июне 1638 г. густынские монахи вывезли в Московию среди прочих изданий «литовской печати» и «Евангелье учителное Кирилово слогу» – книгу, которую еще десять лет назад надлежало при обнаружении незамедлительно отобрать у владельца и публично сжечь «на пожаре» за содержавшиеся в ней «тайные ереси» и неправославие автора. Однако в конце 1630-х гг. это издание почиталось уже вполне ортодоксальным не только путивльскими таможенниками и воеводой Н. Ф. Плещеевым, но и самим московским самодержцем.[77 - См.: АЮЗР. СПб., 1861. Т. 3. № 2. С. 6. Наиболее подробное и точное описание в научной литературе обстоятельств выезда «на государево имя» черного диакона Паисия Киевлянина и густынских монахов см. в: Харлампович К. В. Малороссийское влияние… С. 48, 51, 53–55.] По Поляновскому мирному договору и «по нашему государскому <царя Михаила Федоровича. – А. Б.> утвержденью» лета 1635 г. украинским и белорусским негоциантам позволено было приезжать в российские порубежные и окраинные города для торговли различными товарами, кроме «вина горячего» и табаку. В то же время им категорически воспрещалось посещать «с торгом» столицу и любые замосковные города: законным образом «литовские» купцы могли вести коммерческие дела в Москве лишь под патронатом дипломатов Речи Посполитой, чье присутствие являлось необходимым условием их свободного проезда в «царствующий град» соседней державы. Причем в этом случае русское правительство предоставляло иноземным «торговым людям» весьма ощутимую льготу: они освобождались от уплаты всех таможенных пошлин и сборов.[78 - См.: Русско-белорусские связи: Сб. документов (1570–1667 гг.). Мн., 1963. № 111, 113, 116, 213. С. 136, 138, 139, 234; Воссоединение Украины с Россией: Документы и материалы. Т. 2. М., 1953. № 33. С. 66. Ср., например: Соловьев С. М. История России с древнейших времен // Сочинения. Кн. 5. М., 1990. С. 171–172, 177.] Таким образом, непосредственный надзор за торговлей украинско-белорусских коммерсантов в столице России, возобновленной по окончании Смоленской войны, оказался, по воле обстоятельств, в ведении руководителей Посольского приказа. Во второй половине 30 – X гг. XVII в. прославленный украинско-белорусский печатник Спиридон Соболь неоднократно привозил продукцию своей собственной типографии на продажу в Москву, получая каждый раз заново специальное разрешение посольских дьяков.[79 - См.: Голенченко Г. Я. Идейные и культурные связи… С. 56.] Однако в апреле 1639 г. он был неожиданно задержан с очередной партией книг на границе в Вязьме, а затем выслан назад в Польско-Литовское государство. Столь резкая перемена к Соболю со стороны правительственных чиновников произошла из-за успеха интриги, затеянной против него знаменитым московским типографом Василием Федоровым Бурцовым-Протопоповым, обвинившим его в сочувствии к унии.[80 - См.: Русско-белорусские связи… № 138. С. 160.] Враждебность Бурцова к своему могилевскому коллеге объясняется не только уклонением последнего от уплаты ему денег по «кабальному» обязательству, но и простой логикой конкурентной борьбы двух предпринимателей. Дело в том, что весной 1639 г. С. М. Соболь, помимо продажи напечатанных им изданий, предложил царю услуги одновременно в качестве переводчика «книг греческих в руский язык», издателя и педагога, способного организовать в Москве нечто вроде типографской школы, где российские юноши могли бы обучаться словолитному мастерству, славянскому и иностранным языкам.[81 - См.: Там же. № 135, 136. С. 157, 158. Ср.: ЗерноваА. С. Белорусский печатник Спиридон Соболь // Книга: Исследования и материалы. Сб. 10. М., 1965. С. 143–144; Дзюба Е. Н. Просвещение на Украине… С. 49; Голенченко Г. Я. Идейные и культурные связи… С. 57.] Идея заведения в столице Русского царства еще одной полугосударственной книгопечатни, безусловно, затрагивала коммерческие интересы В. Ф. Бурцова, в 1634–1642 гг. арендовавшего два стана на столичном Печатном дворе.[82 - Подробнее см.: Иванова Ж. Н. Василий Бурцов и его роль в развитии печатного дела в России // Труды ГИМ. Вып. 75. Памятники русской народной культуры XVII–XIX веков. М., 1990. С. 14–28.] Нежелание испытывать судьбу в конкуренции с опытным белорусским типографом, по-видимому, явилось для него главным побудительным мотивом в стремлении любыми средствами расстроить планы Спиридона Соболя осесть в Москве. Василий Бурцов воспользовался наиболее верным способом уничтожить своего противника – представил того в глазах верховной светской и духовной власти ренегатом, изменившим православию. Впрочем, едва ли царь Михаил Федорович и новый патриарх Иоасаф I были готовы в ту пору открыть в России общедоступное училище (наподобие братского) с преподаванием греческого, латинского и даже польского языков, во главе которого стоял бы иноземный «дидаскал», отнюдь не торопившийся отрекаться от подданства своему «природному» государю Владиславу IV. Поэтому неудивительно, что в указной грамоте о выдворении С. Соболя за пределы Московской державы, отправленной из Посольского приказа вяземским воеводам 22 апреля 1639 г.,[83 - В 1639–1640 гг. Вязьмой управляли воеводы: стольник кн. Ю. П. Буйносов-Ростовский и Б. Г. Сулемшин-Пушкин (Барсуков А. П. Списки городовых воевод… С. 55).] русское правительство самым решительным образом отказалось от использования его познаний в педагогике и типографском искусстве: «а к Москве ево <Соболя. – А. Б.> отпускати не велели <самодержец и, вероятно, первосвятитель. – А. Б.>, чтоб в ево ученье, и в книгах смуты не было, да и для того, что он служил киевскому митрополиту Петре Могиле, а Петр Могила от православные крестьянские веры отстал и пристал к римской вере».[84 - РГАДА. Ф. 141. 1638 г. Д. 35. Л. 70–71.] В 1639 г. власти Московии охотнее пропускали в страну из-за рубежа обычных негоциантов, нежели книгоиздателей и школьных учителей. Депортация СМ. Соболя никоим образом не повлияла на в целом благожелательное отношение царя и патриарха к самому факту торговли иноземными купцами украинско-белорусскими изданиями и рукописями в России. «Купецкие люди» из Речи Посполитой вполне свободно привозили партии «литовских» книг на Свенскую (Свинскую) ярмарку в окрестностях Брянска: в 1642 г. там их продавал могилевский мещанин Овхим Тараканов, а в 1651 г. – его земляк Андрей Тимошкевич, представляя интересы священника Максима Ивановича.[85 - См.: Голенченко Г. Я. Идейные и культурные связи… С. 89.] Приблизительно в 1646–1649 гг. не названные по имени негоцианты из Литвы приезжали в Тулу, где предлагали покупателям «сукна и попоны, и достаканы,[86 - «Достаканъ» – сосуд для питья, стакан (Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 4. М., 1977. С. 338).] и опаяски, и Азбуки печатные».[87 - Русско-белорусские связи… № 242. С. 262. Те «литовские люди на Тулу приезжали при воеводех при Василью Месном да при Лукьяну Москотильеву, им явливались». Тульский городовой дворянин В. В. Мясной служил воеводой в родном городе с октября 1646 по октябрь 1648 г., а Л. Н. Москотиньев отправлял там должность осадного воеводы в октябре 1648–1649 г. (Барсуков А. П. Списки городовых воевод… С. 250).] Отрывочные и крайне скудные известия исторических источников о поставках украинских и белорусских изданий в Российское царство из-за рубежа в конце 30-х – 40-х гг. XVII в., безусловно, не могут быть признаны в качестве абсолютных показателей межгосударственной книжной торговли тех лет. Впрочем, даже они позволяют сделать осторожный вывод о весьма скромном ее масштабе после отмены запретительных указов второй половины 1620-х гг.: вероятно, понесенные из-за них немалые убытки надолго запомнились всем «купецким людям», кто занимался тогда ввозом продукции польско-литовских «друкарен» в Московию. К тому же на исходе 30 – 40-х гг. заметно расширился репертуар изданий столичного Печатного двора. Вслед за публикацией Минеи праздничной (Трефологиона) в 1637–1638 гг., иноческого и мирского требников 1639 г., где впервые были напечатаны тексты византийских и русских памятников церковного законодательства, московские типографы выпустили в свет целый ряд «великих соборников» уставного чтения (Пролог [1641, 1642–1643 гг. ], «Маргарит» Иоанна Златоуста [1641 г. ], «Паренесис» Ефрема Сирина [1647 г. ], «Лествицу райскую» Иоанна Синайского [1647 г. ] и др.), «Патриаршее поучение», надписанное именем московского первосвятителя Иосифа (1643 г.), полемические сборники («Многосложный свиток» о почитании святых икон [1642 г. ], «Кириллову книгу» [1644 г. ], «Книгу о вере» [1648 г. ]), богослужебно-агиографические «соборники» (Службы и жития святителя Николая Мирликийского [1640, 1641, 1643 гг. ], преподобных Сергия и Никона Радонежских [1646 г. ], Саввы Сторожевского [1649 г. ] и проч.), которые явственно должны были «потеснить» на внутреннем рынке книги «литовской печати».[88 - Подробнее об этом см.: Вознесенский А. В. Об издательской программе московского Печатного двора // Рукописные собрания церковного происхождения в библиотеках и музеях России: Сб. докладов конференции 17–21 ноября 1998 года, Москва. М., 1999. С. 35–41. Ср.: Булычев А. А. О публикации постановлений Церковного собора 1620 г. в мирском и иноческом «Потребниках» (М., 1639) // Герменевтика древнерусской литературы. Сб. 2. М., 1989. С. 35–62; Опарина Т. А. Иван Наседка… С. 102–142, 212–284, и др.] Примечательно, что некоторые из них представляли собой либо переиздания, либо местные обработки украинско-белорусских «стародруков» или рукописных сборников XVI – первой трети XVII в.[89 - Ср.: Исаевич Я. Д. Преемники первопечатника… С. 149–154.] Итак, разрешив по окончании Смоленской войны купцам из Речи Посполитой продавать «литовские» издания непосредственно на российской территории, правительство фактически отказалось от продолжения кампании против единоверной украинско-белорусской кириллической книжности, проводимой в стране с конца 1620-х гг. Отныне книги, напечатанные или переписанные в Литве, уже больше не воспринимались официальными властями как сочинения, полные соблазнительных «еретических» лжеучений и оскорбительных для слуха благочестивого читателя «хульных словес» на Христа и Его Церковь. Новая ситуация породила у части черного духовенства иллюзорную надежду на ревизию итогов конфискации украинских и белорусских изданий из библиотек духовных корпораций зимой 1627–1628 гг. В середине лета 1638 г. игумен путивльского Молчанского монастыря Варлаам, например, предлагал царю Михаилу Федоровичу вернуть в книгохранилище обители изъятые оттуда в декабре 1627 г. книги «печати киевской», утрата которых не была компенсирована аналогичными по содержанию московскими изданиями.[90 - См.: РГАДА. Ф. 210. Оп. 12. Столбцы Белгородского стола. Д. 460. Л. 19. Настоятель Молчанской обители попытался ввести в заблуждение столичных бюрократов относительно тех «киевских» изданий, что были конфискованы из монастырской библиотеки в декабре 1627 г. Как уже говорилось выше, игумен Варлаам настаивал на изъятии тогда путивльскими воеводами у монахов не одного, а целых двух экземпляров Анфологиона, отпечатанного в лаврской типографии в 1619 г.; кроме того, он предлагал вернуть обратно в обитель и якобы изъятую ими Минею общую, выпущенную С. Соболем в Киеве в 1628 г. (!), т. е. уже после проведения сплошного изъятия «литовских» печатных книг в Молчанском монастыре. Несмотря на откровенную авантюрность челобитья молчанского игумена, сам факт обращения к правительственным чиновникам с подобными требованиями в 1638 г. весьма показателен.] 2. «Антилитовская» кампания второй половины 1620-х гг. и проект создания униатско-православного патриархата в Речи Посполитой Кампанию юридического преследования польско-литовской православной книжности, проведенную московскими «великими государями» во второй половине 20 – X гг. XVII в., открывал сентябрьский указ 1626 г. о принудительной высылке украинских книготорговцев М. Григорьева и С. Селиванова со всем товаром из Путивля в Речь Посполитую. Спустя год новое правительственное постановление, по-видимому, распространило санкции, ранее введенные против конкретных киевских негоциантов, уже на всех купцов из Литвы: текст преамбулы этого указа сохранила грамота, отправленная из Разряда вяземским воеводам князю В. П. Ахамашукову-Черкасскому и Д. А. Замыцкому и дьяку М. Сомову. Весьма примечательно, что в обоих законодательных актах совершенно отсутствовали какие-либо «прещения» по поводу богословских писаний Лаврентия Зизания или Кирилла Транквиллиона Ставровецкого. Вопреки господствующему в историографии мнению, гонения в Российской державе на украинско-белорусские издания и рукописные кодексы в 1620 – х гг. отнюдь не были воздвигнуты властями под воздействием жесткой критики, которой отечественные начетчики подвергли теологические штудии этих украинских книжников в январе и октябре – ноябре 1627 г. Более того, именно царские указы, впервые ограничившие на территории Московии свободное хождение произведений кириллической книжности соседнего государства, могли самым существенным образом повлиять как на характер, так и на тональность обвинений, предъявленных столичными цензорами Зизанию и, заочно, Транквиллиону. В таком случае реальные достоинства или недостатки рецензируемых книг или особенности конфессиональной позиции их авторов не имели большого значения. Исход освидетельствования сочинений украинских богословов был заранее предрешен очевидной необходимостью найти сколько-нибудь правдоподобную идеологическую мотивацию начавшейся «антилитовской» кампании. Поэтому неудивительно, что один из российских оппонентов Кирилла Ставровецкого, Иван Васильев Шевелев-Наседка, публично признавая его проповеди вредными и даже еретическими, использовал их в своей литературной полемике с протестантами.[91 - См.: Г-в А. (А. П. Голубцов). Судьба «Евангелия учительного» КириллаТранквиллиона Ставровецкого… С. 566.] Демонизация имени и творчества украинского богослова позволила царю и патриарху представить доселе необъяснимое неприятие ими всех без исключения печатных изданий единоверной Киевской митрополии как вполне понятную акцию по защите православия от чужеродных духовных влияний. Думается, в октябре 1627 г. они в полной мере сознавали всю выгоду немедленного использования доноса игумена Афанасия Китайчича о неортодоксальности Транквиллиона и его Учительного Евангелия для идейного обоснования запрещения легальной торговли любыми украинскими и белорусскими книгами, ввозимыми из-за рубежа. А через месяц «великие государи» столь же оперативно воспользовались материалами освидетельствования рохмановского издания, проведенного официальными цензорами Иваном Наседкой и настоятелем столичного Богоявленского монастыря Ильей, при подготовке совместного указа о конфискации и сожжении всех сочинений Кирилла Ставровецкого и, самое главное, о полном прекращении торговых операций с «литовскими» изданиями и рукописями внутри страны. Наконец, Михаил Федорович и Филарет объединили оба идеологических «клише» в тексте второго общего постановления о тотальном изъятии у владельцев «заповедных» иноземных книг в приграничных с Речью Посполитой областях. Наиболее раннюю массовую конфискацию таких изданий воеводы порубежных русских городов организовали на подначальных им территориях уже в декабре 1627 – первой декаде января 1628 г. По ее завершении правительство столкнулось с целым рядом очень серьезных проблем. В ходе повальной реквизиции памятников украинско-белорусской кириллической письменности из библиотек духовных корпораций, отдельные градоправители забирали даже те книги, что требовались для совершения ежедневного богослужения. В результате множество церквей и монашеских обителей южной «украины» Московии неожиданно осталось «без пения». В других же приграничных городах, напротив, эта кампания либо по какой-то причине еще не проводилась, либо ее итоги могли показаться царю и патриарху сравнительно скромными и потому не вполне удовлетворительными. Устранить подобные «упущения» должен был их последний совместный указ конца февраля 1628 г., который, в частности, распространял действие конфискационных санкций на рукописные кодексы, а также впервые предусматривал замену изъятых «литовских» литургических изданий аналогичной по содержанию продукцией единственной государственной типографии России – Печатного двора. Впрочем, из-за весьма длительных задержек с рассылкой из столицы в провинциальные города книг «московского заводу» многие русские храмы и монастыри сумели сохранить в своих собраниях украинские и белорусские публикации богослужебных текстов даже в годы самых яростных гонений на православную книжность Речи Посполитой. Фактическое исключение «литовских» изданий литургического назначения из числа книг, подлежащих обязательной конфискации, привело к прекращению массовых реквизиций в приграничных областях страны. Отныне официальные власти могли рассчитывать лишь на единичные экземпляры «заповедных» иноземных изданий, случайно оставшиеся на руках у населения после повального их изъятия зимой 1627–1628 гг. Между тем при тщательном «досмотре» именно украинских богослужебных книг столичные цензоры действительно смогли бы обнаружить в них весьма сомнительные «новины», совершенно неприемлемые в русской литургической практике. Так, в лаврской Триоди постной, напечатанной Тарасием Земкой в декабре 1626 – начале февраля 1627 г., некоторые церковные молитвы и отдельные части богослужения оказались переведенными с церковнославянского языка на «российскую беседу общую».[92 - См.: Голубев С. Т. Киевский митрополит Петр Могила и его сподвижники: (Опыт исторического исследования). Т. 1. Киев, 1883. С. 399; Успенский Б. А. Языковая ситуация Киевской Руси и ее значение для истории русского литературного языка // IX Международный съезд славистов: Доклады. М., 1983. С. 79–80. Ср.: Он же. История русского литературного языка (XI–XVII вв.). 3-е изд., испр. и доп. М., 2002. С. 400–403.] Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/andrey-bulychev/istoriya-odnoy-politicheskoy-kampanii-xvii-v/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 См.: Лаппо-Данилевский А. С. История русской общественной мысли и культуры XVII–XVIII вв. М., 1990. С. 123–126; Еремин И. П. Лекции и статьи по истории древнерусской литературы. 2-е изд., доп. Л., 1987. С. 208–209, и др. 2 См.: Макарий (Булгаков), митрополит. История Русской церкви. М., 1996. Кн. 6. С. 298–303; Г-в А. (А. П. Голубцов). Судьба «Евангелия учительного» Кирилла Транквиллиона Ставровецкого // ЧОЛДП. 1890. Вып. 1. С. 535–575; Карташев А. В. Очерки по истории Русской Церкви. Париж, 1959. Т. 2. С. 101–102; Маслов С. И. Кирилл Транквиллион-Ставровецкий и его литературная деятельность: Опыт историко-литературной монографии. Киев, 1984. С. 172–177; Зеньковский С. А. Русское старообрядчество: Духовные движения семнадцатого века. Мюнхен, 1970. С. 71; Дзюба Е. Н. Просвещение на Украине и его роль в укреплении связей украинского народа с русским и белорусским: Вторая половина XVI – первая половина XVII в. Киев, 1987. С. 96; Голенченко Г. Я. Идейные и культурные связи восточнославянских народов в XVI – середине XVII в. Мн., 1989. С. 92–93; Опарина Т. А. Иван Наседка и полемическое богословие Киевской митрополии. Новосибирск, 1998. С. 156–173; Она же. «Прения с Евангелием учительным» Кирилла Транквиллиона-Ставровецкого в русской богословской полемике XVII века // Проблемы истории, русской книжности, культуры и общественного сознания: Сб. науч. трудов. Новосибирск, 2000. С. 185–193; Она же. «Книги литовской печати» в «спецхране» Московского Кремля // Славяноведение. 2002. № 2. С. 140–148; Лобачев С. В. Патриарх Никон. СПб., 2003. С. 45–46; Bushkovitch P. Religion & Society in Russia: The Sixteenth and Seventeenth Centuries. N.Y.; Oxford, 1992. P. 53, и др. Ср.: Uspensky В. A. The Schism and Cultural Conflict in the Seventeenth Century // Seeking God: The Recovery of Religious Indentity of Orthodox Russia, Ukraine, and Georgia. DeKalb, 1993. P. 110. 3 См.: Харлампович К. В. Малороссийское влияние на великорусскую церковную жизнь. Т. 1. Казань, 1914. С. 103—ИЗ; Исаевич Я. Д. Преемники первопечатника. М., 1981. С. 144–145. 4 См.: ИсаевичЯ.Д. Преемники первопечатника… С. 142–143; Голенченко Г. Я. Идейные и культурные связи… С. 88–89. Ср.: Опарина Т. А. Иван Наседка… С. 36. 5 Я. Д. Исаевич, датировавший почему-то это событие 1625 г., описал его как казус, отражавший настороженность московских властей к украинско-белорусской книжности во второй половине 1620-х гг. Причину появления таких настроений у правящей элиты исследователь предлагал искать во внутренних социальных противоречиях русского общества (Исаевич Я. Д. Преемники первопечатника… С. 144). 6 В сентябре 1626 г. имя автора рохмановского Учительного Евангелия, Кирилла Транквиллиона Ставровецкого, еще не приобрело в России громкой скандальной известности. Кроме того, книготорговцы вполне могли привезти и другое одноименное произведение (Евье, 1616 г.), принадлежавшее перу константинопольского патриарха Иоанна IX Агапита (ГонисД. Цариградският патриарх Калист I и «Учителното Евангелие» // Palaeobulgarica. 1982. № 2. С. 52–53). 7 См.: Харлампович К. В. Малороссийское влияние… С. 102; Опарина Т. А. Иван Наседка… С. 156. 8 Кн. В. П. Ахамашуков-Черкасский и Д. А. Замыцкий находились на воеводстве в Вязьме с 1626 по 1627/28 гг., а дьяк М. Сомов получил назначение в местную приказную избу 17 ноября 1626 г. Упоминаемые в указной грамоте Б. М. Нагой и П. Н. Бунаков служили воеводами в Путивле в 1626–1627 гг. (Барсуков А. П. Списки городовых воевод и других лиц воеводского управления Московского государства XVII столетия. СПб., 1902. С. 188). 9 РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Столбцы Московского стола. Д. 589. Л. 279; Там же. Д. 38. Л. 126. 10 Краткое изложение показаний К. Савостьянова сохранилось в тексте позднейшей указной грамоты рыльскому воеводе кн. О. И. Щербатову, отправленной из Разряда в декабре 1630 г. и опубликованной в настоящей работе (документ № 8). 11 РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Столбцы Московского стола. Д. 38. Л. 126. Примечательно, что ни в октябрьском, ни в последующих указах «великих государей», выпущенных в ходе «антилитовской» кампании, совсем не упоминалось имя автора Большого Катехизиса Лаврентия Зизания Тустановского. Подобную сдержанность московских властей по отношению к украинскому книжнику, чье сочинение вызвало резко негативный отзыв цензоров, очевидно, можно объяснить сугубо прагматическими соображениями. Поскольку его Катехизис был напечатан в Москве, но так и не покинул стен государственной типографии, правительство не испытывало практической надобности в издании каких-либо специальных публичных актов для запрещения свободного распространения этой «опальной» книги или уничтожения всего ее тиража. Подробнее о публикации Большого Катехизиса Лаврентия Зизания на Печатном дворе 29 января 1627 г. см.: ПоздееваИ. В. Новые материалы для описания изданий московского Печатного двора. Первая половина XVII в. // В помощь составителям Сводного каталога старопечатных изданий кирилловского и глаголического шрифтов: Метод, рекомендации. М., 1986. № 32. С. 27. 12 См.: Харлампович К. В. Малороссийское влияние… С. 111. 13 Ср., например: ОпаринаТ.А. Иван Наседка… С. 163–167; Она же. «Книги литовской печати»… С. 141, и др. 14 РГАДА. Ф. 210. Оп. 11. Столбцы Новгородского стола. Д. 9. Столпик 4. Л. 93. Ср.: Там же. Оп. 9. Столбцы Московского стола. Д. 38. Л. 127. 15 Несмотря на репутацию талантливого проповедника и писателя, и даже некоторую известность в весьма узком кругу украинских интеллектуалов той поры. Ср.: Маслов С. И. Кирилл Транквиллион Ставровецкий…С. 65–66, 69. 16 Подробнее о репертуаре изданий московского Печатного двора с 1614 по 1627 г. включительно см.: Зернова А. С. Книги кирилловской печати, изданные в Москве в XVI–XVII веках: Сводный каталог. М., 1958. С. 26–35; Лукьянова Е. В., ГорбуноваЛ. Н. Московские кирилловские издания XVI–XVII вв. в собраниях РГАДА: Каталог. Вып. 1. М., 1996. С. 94—154; Лукьянова Е. В., ГорбуноваЛ. Н., Булычев А. А. Московские кирилловские издания в собраниях РГАДА: Каталог. Вып. 2. М., 2002. С. 10–21, 297, 313–314. Ср.: Поздеева И. В. Новые материалы… С. 21–28. 17 Стольник В. А. Третьяков-Головин был на воеводстве в Великих Луках в 1626–1628 гг. По-видимому, дата 4 июня 1626 г., указанная в отписке В. А. Третьякова, сообщает точное время вступления его в должность главы великолуцкои администрации по прибытии к месту службы и приема города от своего предшественника (Барсуков А. П. Списки городовых воевод… С. 129). 18 См.: РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Столбцы Московского стола. Д. 38. Л. 126. Кн. В. Г. Ромодановский был на воеводстве в Торопце с 1626 по 11 февраля 1628 г.; Д. Алексеев служил в местной приказной избе сначала подьячим, а затем дьяком в 1625–1629 гг. (Барсуков А. П. Списки городовых воевод… С. 247; Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие XV–XVII вв. М., 1975. С. 16). 19 В период фактического соправления в Московском государстве царя Михаила и его отца «по плоти», патриарха Филарета, все законодательные акты выпускались ими сообща, отчего деление их на монаршие и совместные в известном смысле условно и относится скорее к формуляру указных грамот, рассылаемых на места из столичных приказов. Если царские указы адресовались, как правило, исключительно светским подданным, то совместные постановления обычно направлялись также и духовенству или же содержали угрозу применения, помимо гражданского, еще и церковного наказания за его неисполнение. (Выражаю искреннюю признательность С. Н. Кистереву и Л. А. Тимошиной за подробную консультацию по данной проблеме.) 20 См., например: «От свитка божественых новых заповедей, иже в божественом наследии царя Иустиниана различны заповеди…» (ст. 13; 56) // Кормчая. М., 1653. Л. 301 об., 303 об., 311–312 об., 325 об. (2-й фолиации); Стоглав // Емченко Е. Б. Стоглав: Исследование и текст. М., 2000. С. 343–356. Ср.: Зызыкин М. В. Патриарх Никон: его государственные и канонические идеи. [Ч. 1]. Варшава, 1931. С. 262. По каноническому праву прерогатива свободно распоряжаться церковным имуществом присваивалась исключительно епископам, а отнюдь не гражданским властям, не исключая и самого венценосца. Ср.: 38-е и 41-е Апостольские правила, 12-й канон VII Никейского Вселенского собора, а также 2-е правило из Канонического послания Кирилла, архиепископа Александрийского, к Домну, патриарху Антиохийскому, и др. (Правила святых Апостол, святых Соборов Вселенских и Поместных, и святых Отец с толкованиями. М., 1876. С. 72–75, 79–81, 832–853; Правила святых Отец с толкованиями. М., 1884. С. 567–569). 21 О совместной службе в 1627/28 г. кн. А. В. Хилкова, дьяков Ф. Рагозина и Г. Леонтьева в Патриаршем Разряде см.: Богоявленский С. К. Приказные судьи XVII века. М.; Л., 1946. С. 102. 22 Ср.: Гурьянова Н. С, Элертп А. X., РезунД. Я. Актовые источники по истории России и Сибири XVI–XVIII веков в фондах Г. Ф. Миллера: Описи копийных книг. Новосибирск, 1993. Т. 1. № 126. С. 26. Скрепил грамоту с текстом указа дьяк И. И. Болотников, «сидевший» в Приказе Казанского дворца с 1621 по 1631/32 г. (Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие… С. 62). 23 См.: СГГД. М., 1822. Ч. 3. № 77. С. 298–299. 24 См., например: Исаевич Я. Д. Преемники первопечатника… С. 145. 25 См.: РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 1468. Л. 1–9. Подробнее об использовании русскими самодержцами Разряда в качестве своеобразной канцелярии-посредника между собой и другими центральными приказами в делах общегосударственного значения см.: Ключевский В. О. Боярская Дума Древней Руси. 5-е изд. Пг., 1919. С. 410. 26 Память – вид делопроизводственного документа, использовавшегося центральными приказами XVI–XVII вв. для официальной переписки между собой. 27 Дьяк Г. П. Золотарев служил одновременно во Владимирском и Галицком четвертных приказах в 1626–1631 гг., а его коллега М. Ф. Данилов состоял в разрядных дьяках с 1615 по 1634 г. (Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие… С. 142, 198; Богоявленский С. К. Приказные судьи XVII века… С. 145). 28 Ср.: Харлампович К. В. Малороссийское влияние… С. 111. Примеч. 4. 29 К. Н. Волков находился на воеводстве во Владимире с февраля 1626 г., а подьячий С. Дохтуров возглавлял местную приказную избу с октября того же года (Барсуков А. П. Списки городских воевод… С. 45). 30 В черновом тексте коломенской грамоты не указан день ее написания в приказе (РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Д. 1468. Л. 7–9). 31 Там же. Л. 9. 32 См.: РГАДА. Ф. 214. Оп. 3. Столбцы Сибирского приказа. Д. 13. Л. 37–40. «Приписал» грамоту в Тобольск дьяк Приказа Казанского дворца И. И. Болотников. Кн. А. А. Хованский вместе с дьяками И. Федоровым и С. Угоцким были на воеводстве в Тобольске в 1626–1628 гг.; И. В. Щепин-Волынский отправлял там должность воеводы с января 1627 по 1628 г. (Барсуков А. П. Списки городовых воевод… С. 236). 33 Содержание приказного акта, посланного из Разряда в Великие Луки, известно по отписке стольника Головина от 28 января 1628 г. (РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Столбцы Московского стола. Д. 38. Л. 132–137). 34 См.: Боярская книга 1627 года. М., 1986. С. 81. Вызывает недоумение попытка Т. А. Опариной отождествить его с дьяком Патриаршего Дворцового приказа Г. Ивановым (Опарина Т. А. Иван Наседка… С. 167, 316. Примеч. 79). 35 См.: Дворцовые разряды, по Высочайшему повелению изданные II Отделением собственной Е. И. В. Канцелярии. СПб., 1851. Т. 2. Стб. 821–822. По-видимому, в Москве обязательной конфискации из церковных и частных библиотек подлежали лишь сочинения Кирилла Транквиллиона, напечатанные в «друкарнях» Литвы. Все другие украинско-белорусские издания, судя по перечню выморочного движимого имущества казначея П. И. Волынского ("|"1641 г.), оставались в полном распоряжении своих владельцев-москвичей на протяжении всего периода гонений на кириллическую книжность Речи Посполитой (РГАДА. Ф. 1209. Столбцы по Вологде. Д. 38194. Лл. без фолиации. Напечатан: Акты служилых землевладельцев XV – начала XVII века / Сост. А. В.Антонов. М., 2003. Т. 3. № 568. С. 497–498. Выражаю признательность А. В. Антонову, любезно указавшему на этот документ еще до его публикации). 36 См.: ШишонкоВ. Пермская летопись: Второй период 1613 по 1645 г. Пермь, 1882. С. 276. 37 См.: Ромодановская Е. К. Русская литература в Сибири первой половины XVII в.: (Истоки русской сибирской литературы). Новосибирск, 1973. С. 27. Ср. примеч. 21. 38 Ср.: ИсаевичЯ.Д. Преемники первопечатника… С. 145. Об указных грамотах с текстом первого совместного постановления «великих государей», отправленных в другие города, см.: Опарина Т. А. «Книги литовской печати»… С. 147. Примеч. 7. 39 РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Столбцы Московского стола. Д. 38. Л. 129. В данном контексте под изданиями «Кирилова слогу» следует понимать все без исключения книги «литовской печати»: использование столь необычного эвфемизма было явно навеяно преамбулой царского указа первой половины октября – ноября 1627 г., в которой Кирилл Ставровецкий обвинялся в тайной «порче» едва ли не абсолютно всех памятников украинско-белорусской кириллической книжности (документ № 6). 40 Характерно, что кроме «объединенной» указной грамоты торопецким властям был прислан из Государева Разряда в октябре еще и обычный приказной акт с пересказом положений последнего на то время распоряжения правительства о запрете внешней торговли украинско-белорусскими книгами (РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Столбцы Московского стола. Д. 38. Л. 126). 41 См.: АМГ. СПб., 1890. Т. 1. № 201. С. 224–225. 42 Содержание отписки путивльских воевод от 9 января 1628 г. известно ныне лишь по ее краткому пересказу в поздней памяти из Государева Разряда в Приказ Большого дворца о судьбе изъятых в Молчанском монастыре «литовских» книг, составленной в сентябре 1638 г. (документ № 9). Кн. С. В. Прозоровский и А. И. Толбузин служили воеводами в Путивле с августа 1627 по 1629 г. (Барсуков А. П. Списки городовых воевод… С. 188–189). 43 Молчанский игумен Варлаам в челобитье, поданном в Приказ Большого дворца летом 1638 г., настаивал на факте конфискации из книгохранилища своей обители в декабре 1627 г. вместе с Минеей общей, выпущенной в 1628 г. (?!), не одного, а двух Анфологионов 1619 г. «киевской печати» (РГАДА. Ф. 210. Оп. 12. Столбцы Белгородского стола. Д. 460. Л. 19. Подробнее о возобновлении Молчанского Печерского монастыря после Смуты см.: Там же. Оп. 9. Столбцы Московского стола. Д. 27. Л. 392–408; Зверинский В. В. Материал для историко-топографического исследования о православных монастырях в Российской империи. СПб., 1892. Т. 2. № 933–934. С. 207–208). 44 См.: Галенчанка Г. Я. i паи. Кшга Беларуа 1517–1917: Зводны каталог. Мн., 1986. С. 79–99. 45 В библиографии известны три виленских издания XVI в. Учительного Евангелия Иоанна Агапита: ок. 1580 и два 1595 гг. Упоминаемое же в путивльской росписи «Евангилье толковое старой литовской печати» было, скорее всего, опубликовано не в Вильно, а в каком-нибудь другом городе или местечке Великого княжества Литовского. В XVI столетии, помимо Вильно, оно вышло лишь из-под станка первопечатников Ивана Федорова и Петра Тимофеева Мстиславца в Заблудове в 1569 г. (Там же. № 6,11, 30–31. С. 57, 60, 69–70). 46 См.: Там же. № 14, 52. С. 62, 78. Самый ранний украинский печатный Служебник был выпущен стрятинской типографией львовского епископа Гедеона Балабана в 1604 г. (Запаско Я. П., 1саевичЯ.Д. Пам'ятки книжкового мистецтва: Каталог стародруюв, виданих на Укра'шь Льв1в, 1981. Кн. 1. № 65. С. 33). 47 Кроме того, в том же монастыре были конфискованы «два Часослова киевской печати», которые могли оказаться как изданиями, выпущенными лаврской типографией ок. 1616 г., так и одноименными книгами, напечатанными в частной «друкарне» Тимофея Вербицкого в 1625 и в 1626 гг. (Там же. Кн. 1. № 122,148,151. С. 39–40, 43–44). 48 Подробнее о первой московской публикации Учительного Евангелия см.: Лукьянова Е. В., Горбунова Л. Н., Булычев А. А. Московские кирилловские издания… Вып 2. № 11. С. 25–26. Думается, отнюдь не случайно начало работы столичных типографов над Учительным Евангелием патриарха Иоанна Агапита, 15 января 1628 г., совпало по времени с доставкой в Москву первых конфискованных экземпляров украинско-белорусских изданий этого популярного византийского сочинения. 49 Любопытно, что отрывок фразы «по росписи, что переписываны з Земского двора» добавлен в основной текст документа в процессе его «справы» и явно отражает конкретный прецедент применения этого указа на практике. М. С. Смывалов состоял в дьяках Устюжской чети в 1621–1631 гг. (РГАДА. Ф. 210. Оп. 14. Столбцы Севского стола. Д. 80. Л. 23. Ср.: Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие… С. 479). 50 См.: РГАДА. Ф. 210. Оп. 14. Столбцы Севского стола. Д. 80. Л. 24. М. Култыков служил подьячим Денежного стола Государева Разряда еще в 1644/45 г. Т. Сергеев был подьячим Патриаршего (Разрядного) приказа в сентябре 1627–1638 гг. С.Сергеев отправлял должность подьячего в Земском приказе в 1623–1646 гг. (Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие… С. 277, 474). 51 Ныне нет никаких основании распространять действие четвертого «совместного» указа царя и патриарха на территорию всей страны. Скорее всего, это был еще один юридический акт сугубо регионального характера наподобие их второго «общего» постановления. 52 По-видимому, «великие государи» всерьез рассчитывали на добровольную выдачу владельцами хранящихся у них «литовских» рукописных кодексов. В противном случае городовые воеводы были бы обречены организовывать на местах немыслимую в то время палеографическую экспертизу всякой обнаруженной рукописи. (Любезно указано А. А. Туриловым.) 53 В указной грамоте путивльским воеводам четвертое «совместное» постановление завершает фраза: «И мы о тех <отобранных. – А. Б.> о литовских книгах велим наш указ учинить». Как известно, личное местоимение «мы» использовалось для обозначения особы монарха в аналогичных приказных документах еще со времени правления Василия Шуйского. К тому же, с формальной точки зрения, для решения судьбы конфискованных книг, уже свезенных в съезжие избы, вполне достаточно было одного только распоряжения самодержца. При этом такая формула юридического акта отнюдь не препятствовала патриарху Филарету самым деятельным образом участвовать в его принятии. 54 По сию пору это издание по-настоящему не отражено в библиографии. Я. Д. Исаевич, датировавший вслед за И. М. Каманиным события на путивльской таможне 1633 г., полагал, что на границе был конфискован Молитвенник (Кутеино, 1632 г.), напечатанный в типографии С. Соболя. При этом, очевидно, сознавая всю искусственность такой атрибуции, исследователь одновременно допускал возможность изъятия властями Путивля и киевского прототипа кутеинского издания. Впрочем, ошибка в дате конфискации у И. Кобылякова «заповедной» книги вынуждает усомниться в правдоподобии обоих вариантов гипотезы, предложенной маститым украинским книговедом (см. Исаевич Я. Д. Преемники первопечатника… С. 72). 55 Кн. А. Ф. Литвинов-Мосальский и И. А. Уваров были воеводами в Путивле с мая 1630 по февраль 1633 г. (Барсуков А. П. Списки городовых воевод… С. 189). 56 Сходное по содержанию положение царского указа октября 1627 г. не предусматривало конфискации «литовских» изданий у книготорговцев. 57 Как удалось обнаружить Т. А. Опариной, привозимые на патриаршее подворье конфискованные издания Филарет Никитич повелел складывать в специально отведенных для этих целей «каменных палатах» Казенного двора, двери в которые потом были замурованы (Опарина Т. А. «Книги литовской печати»… С. 142). 58 См.: РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Столбцы Московского стола. Д. 54. Столпик 2. Л. 343–347. Отписка путивльских воевод от 13 августа 1630 г. с произвольными купюрами и искажением языка документа опубликована в кн.: АМГ. Т. 1. № 279. С. 311. 59 См.: Воссоединение Украины с Россией: Документы и материалы. Т. 1. М., 1953. № 53. С. 90, 92. Кн. О. И. Щербатов (Щербатый) отправлял должность воеводы в Рыльске с февраля 1630 по декабрь 1631 г. (Барсуков А. П. Списки городовых воевод… С. 196). 60 Описи архива Разрядного приказа XVII в. / Подгот. текста и вступит, ст. К. В. Петрова. СПб., 2001. С. 358. (Любезно указано Б. Н. Флорей.) Текст отписки воеводы кн. О. И. Щербатова в Государев Разряд от 12 декабря 1630 г. не оставляет и тени сомнения в том, что заголовок рыльских «книг переписных» в архивной описи XVII в. не столько отражал их реальное содержание, сколько повторял формуляр февральского указа «великих государей», предписывавшего заведение подобных документов на местах. Иными словами, в Рыльске отдельные издания «литовской печати» сохранились только в библиотеках духовных корпораций, а из всех частных собраний они подлежали тотальному изъятию. Лишним доказательством тому служит дело о добровольной выдаче рыльскому воеводе кабацким головой К. Савостьяновым, возвращенных ему иноземным негоциантом двух «опальных» книг – рохмановского Учительного Евангелия и острожского «Маргарита». Точно так же вряд ли есть серьезные основания говорить об отправке конфискованных изданий из Рыльска в Москву ранее 19 сентября 1630 г. Ср.: Воссоединение Украины с Россией… Т. 1. № 53. С. 92. 61 Сp. весьма длительную по времени задержку с посылкой отечественных книг в путивльский Молчанский Печерский монастырь (подробнее см. выше). 62 Острожский «Маргарит» 1595 г. оставался единственной восточнославянской публикацией этого популярного сборника гомилий Иоанна Хризостома вплоть до его переиздания в Москве в 1641 г. (Запаско Я. П., IсаевичЯ.Д. Пам'ятки книжкового мистецтва… Кн. 1. № 32. С. 31; Исаевич Я. Д. Преемники первопечатника… С. 150–151. Подробнее о сборнике «Маргарит» и его первом печатном издании см.: Ангелов Б. Търновският книжовник Дионисий Дивний // Съшт. Старобългарско книжовно наследство. Кн. 1. София, 1983. С. 47–51. Ср.: Гранстрем Е. Э., Творогов О. В., Валевичюс А. Иоанн Златоуст в древнерусской и южнославянской письменности XI–XVI веков: Каталог гомилий. СПб., 1998. С. 9 и ел.). 63 На обороте отписки рыльского воеводы от 12 декабря 1630 г. сделана делопроизводственная помета: «139-го декабря в 15 день указали государь и святейший патриарх те книги переслать к Москве и отдать в Розряде» (Воссоединение Украины с Россией… Т. 1. С. 92. Чтение текста пометы уточнено по подлиннику: РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Столбцы Московского стола. Д. 325. Л. 524 об.). 64 Указная грамота, посланная в декабре 1630 г. из Разрядного приказа рыльскому воеводе кн. О. И. Щербатову, не обязательно была самым первым по времени документом, отменявшим практику публичного сожжения произведений Кирилла Ставровецкого в России. Впрочем, нельзя исключить теоретическую возможность существования более ранних актов аналогичного содержания, отправленных в другие приграничные города. 65 Между тем, по наблюдению Т. А. Опариной, в 1631 г. (!) продолжалась практика замуровывания конфискованных «литовских» книг в помещениях Казенного двора (Опарина Т. А. «Книги литовской печати»… С. 142). 66 См.: РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Столбцы Московского стола. Д. 325. Л. 529–531. 67 Упоминаемый в документе в качестве истца «белорусский» поп Андрей с осторожностью может быть отождествлен со своим тезкой – священником, вышедшим из Киевского повета «на государево имя» в 1640 г. В том же году московские самодержец и патриарх определили «литовского» иерея к духовному окормлению нововыезжих костенских «черкас», поселенных близ Усерда. Спустя два года, в 1642 г., поп Андрей вместе с прихожанами, захватив «церковное строение», попытался бежать назад в Литву, однако был пойман усердскими служилыми людьми. После обычного в таких случаях скорого следствия его сослали на «черные работы» в вологодский Спасо-Прилуцкий монастырь. Ср.: Харлампович К. В. Малороссийское влияние… С. 71–72. 68 Стольник Е. И. Соплин-Бутурлин находился на воеводстве в Усерде с 1641 по сентябрь 1642 гг. (Барсуков А. П. Списки городовых воевод… С. 258). 69 См.: Галенчанка Г. Я. i тш. Кшга Беларуа 1517–1917… № 78, 99. С. 87, 96. 70 См.: Книги разрядные по официальным оных спискам, изданные с Высочайшего соизволения II Отделением собственной Е. И. В. Канцелярии. СПб., 1855. Т. 2. Стб. 452–468. Ср.: Вайнштейн О. Л. Россия и Тридцатилетняя война 1618–1648 гг.: Очерки внешней политики Московского государства в первой половине XVII в. М., 1947. С. 168–169; KupiszD. Smolecsk 1632–1634. Warszawa, 2001. S. 94–98; Kyлаковський П. Смоленська вшна 1632–1634 роюв i Чершгово-Оверщина // Записки Наукового товариства iMem Шевченка. Льв1в, 2002. Т. 248. С. 30–60. 71 «Сослал» – отослал, выслал (Срезневский И. И. Материалы для Словаря древнерусского языка по письменным памятникам. СПб., 1903. Т. 3. Стб. 836). 72 На сегодня известен едва ли не единственный случаи продажи «литовского» издания в России между декабрем 1627 и июлем 1632 г.: 23 мая 1628 г. калужскому попу Тимофею (?) удалось успешно продать в родном городе Евангелие (Вильно, ок. 1580 г.). Такая торговая операция представляла собой очевидное прямое нарушение первого совместного указа царя и патриарха, о котором воевода и местные жители были извещены специальной указной грамотой, посланной из Владимирской четверти в Калугу в самом конце ноября – декабре 1627 г. Единичный случай несоблюдения этого постановления может служить косвенным подтверждением весьма действенного контроля государственной власти за его точным неукоснительным исполнением на местах (Голенченко Г. Я. Идейные и культурные связи… С. 89, 267. Ср. документ № 4). 73 См.: Поздеева И. В. Коллекция старопечатных книг XVI–XVII вв. из собрания М. И. Чуванова: Каталог. М., 1981. № 15. С. 43. 74 См.: Голенченко Г. Я. Идейные и культурные связи… С. 89, 267, 273, 279. 75 См.: Мосин А. Г. Кирилловские издания литовских, украинских и белорусских типографий XVI в. в Вятской земле // Федоровские чтения. 1982. М., 1987. С. 92. 76 Подробнее о приезде Паисия Киевлянина в Россию в 1636 г. см.: РГАДА. Ф. 210. Оп. 13. Столбцы Приказного стола. Д. 105. Л. 239–243, 263–273, 324–328, 359. 77 См.: АЮЗР. СПб., 1861. Т. 3. № 2. С. 6. Наиболее подробное и точное описание в научной литературе обстоятельств выезда «на государево имя» черного диакона Паисия Киевлянина и густынских монахов см. в: Харлампович К. В. Малороссийское влияние… С. 48, 51, 53–55. 78 См.: Русско-белорусские связи: Сб. документов (1570–1667 гг.). Мн., 1963. № 111, 113, 116, 213. С. 136, 138, 139, 234; Воссоединение Украины с Россией: Документы и материалы. Т. 2. М., 1953. № 33. С. 66. Ср., например: Соловьев С. М. История России с древнейших времен // Сочинения. Кн. 5. М., 1990. С. 171–172, 177. 79 См.: Голенченко Г. Я. Идейные и культурные связи… С. 56. 80 См.: Русско-белорусские связи… № 138. С. 160. 81 См.: Там же. № 135, 136. С. 157, 158. Ср.: ЗерноваА. С. Белорусский печатник Спиридон Соболь // Книга: Исследования и материалы. Сб. 10. М., 1965. С. 143–144; Дзюба Е. Н. Просвещение на Украине… С. 49; Голенченко Г. Я. Идейные и культурные связи… С. 57. 82 Подробнее см.: Иванова Ж. Н. Василий Бурцов и его роль в развитии печатного дела в России // Труды ГИМ. Вып. 75. Памятники русской народной культуры XVII–XIX веков. М., 1990. С. 14–28. 83 В 1639–1640 гг. Вязьмой управляли воеводы: стольник кн. Ю. П. Буйносов-Ростовский и Б. Г. Сулемшин-Пушкин (Барсуков А. П. Списки городовых воевод… С. 55). 84 РГАДА. Ф. 141. 1638 г. Д. 35. Л. 70–71. 85 См.: Голенченко Г. Я. Идейные и культурные связи… С. 89. 86 «Достаканъ» – сосуд для питья, стакан (Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 4. М., 1977. С. 338). 87 Русско-белорусские связи… № 242. С. 262. Те «литовские люди на Тулу приезжали при воеводех при Василью Месном да при Лукьяну Москотильеву, им явливались». Тульский городовой дворянин В. В. Мясной служил воеводой в родном городе с октября 1646 по октябрь 1648 г., а Л. Н. Москотиньев отправлял там должность осадного воеводы в октябре 1648–1649 г. (Барсуков А. П. Списки городовых воевод… С. 250). 88 Подробнее об этом см.: Вознесенский А. В. Об издательской программе московского Печатного двора // Рукописные собрания церковного происхождения в библиотеках и музеях России: Сб. докладов конференции 17–21 ноября 1998 года, Москва. М., 1999. С. 35–41. Ср.: Булычев А. А. О публикации постановлений Церковного собора 1620 г. в мирском и иноческом «Потребниках» (М., 1639) // Герменевтика древнерусской литературы. Сб. 2. М., 1989. С. 35–62; Опарина Т. А. Иван Наседка… С. 102–142, 212–284, и др. 89 Ср.: Исаевич Я. Д. Преемники первопечатника… С. 149–154. 90 См.: РГАДА. Ф. 210. Оп. 12. Столбцы Белгородского стола. Д. 460. Л. 19. Настоятель Молчанской обители попытался ввести в заблуждение столичных бюрократов относительно тех «киевских» изданий, что были конфискованы из монастырской библиотеки в декабре 1627 г. Как уже говорилось выше, игумен Варлаам настаивал на изъятии тогда путивльскими воеводами у монахов не одного, а целых двух экземпляров Анфологиона, отпечатанного в лаврской типографии в 1619 г.; кроме того, он предлагал вернуть обратно в обитель и якобы изъятую ими Минею общую, выпущенную С. Соболем в Киеве в 1628 г. (!), т. е. уже после проведения сплошного изъятия «литовских» печатных книг в Молчанском монастыре. Несмотря на откровенную авантюрность челобитья молчанского игумена, сам факт обращения к правительственным чиновникам с подобными требованиями в 1638 г. весьма показателен. 91 См.: Г-в А. (А. П. Голубцов). Судьба «Евангелия учительного» КириллаТранквиллиона Ставровецкого… С. 566. 92 См.: Голубев С. Т. Киевский митрополит Петр Могила и его сподвижники: (Опыт исторического исследования). Т. 1. Киев, 1883. С. 399; Успенский Б. А. Языковая ситуация Киевской Руси и ее значение для истории русского литературного языка // IX Международный съезд славистов: Доклады. М., 1983. С. 79–80. Ср.: Он же. История русского литературного языка (XI–XVII вв.). 3-е изд., испр. и доп. М., 2002. С. 400–403.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 88.00 руб.