Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Москва, которую мы потеряли Олег Геннадьевич Гончаренко Столетиями приумножала свои красоты древняя Москва; величаво возносили ввысь малиновый колокольный звон сорок сороков ее церквей, гордо тянулись к ясному небу их золотые купола... Испокон веков исконная столица России была духовным центром страны, в ней свято сохранялись обычаи и законы предков. Но вот пришел XX век, а вместе с ним и новая власть, отринувшая прошлое и оставившая в нем Бога. Полетели наземь купола и колокола, осыпались древние стены, затерлись намоленные лики... Но человеческая память сильнее забвения; она зовет нас взглянуть на пережитое и вспомнить то, что мы потеряли – и многое, увы, безвозвратно... Олег Геннадьевич Гончаренко Москва, которую мы потеряли Памятник есть безмолвный проповедник, который в некотором отношении может быть превосходнее говорящего, потому что не прекращает порученной ему проповеди и, таким образом, она доходит до целого народа и до многих последовательных родов.     Митрополит Филарет Московский Глава первая Родные пенаты Сквозь чащу Петровского парка. Церковь Петра и Павла в Петровско-Разумовском и ее окрестности Жить в исторической части города – великая честь для любого истинного москвича, хотя в равной степени и столь же большая ответственность. В старой Москве почти не бывает уголков, не имеющих собственной любопытной истории, связанной, как правило, с населявшими их горожанами, известными и не очень, а что касается до московских храмов, то судьба каждого из них претендует на отдельную книгу. Быть коренным москвичом, не проявляя при этом интереса к окружающему тебя миру архитектуры и природы, во времена моего детства и отрочества считалось дурным тоном. Лишенные возможности свободно путешествовать по миру, мои сверстники стремились познать окружающий их московский мир с решимостью, достойной Колумба, взявшего на себя трудоемкую задачу поиска Индии. Недоступность необходимых книг и добротных справочников частично возмещалась памятью даже не родителей, а в большинстве своем бабушек и дедушек, а в отсутствие таковых – просто добрыми людьми, готовыми поделиться знаниями с теми, кто изъявлял к предмету их познаний обыкновенное любопытство. В наши дни характер всезнающего старого москвича почти утрачен или, во всяком случае, не столь распространен, как было еще четверть века назад. И с сожалением отметим, что будущее не сулит этому быстро вымирающему типу сколь бы то ни было светлых перспектив. Предания «Москвы потаенной» безвозвратно уходят год за годом вместе с их настоящими хранителями. Лицо Москвы теперь составляют новые горожане, неизмеримо далекие от бережного отношения к ее седой старине и преданиям ветхой московской жизни, которые в иные времена передавались в семьях на протяжении столетий. Память города пытаются сберегать немногие знатоки, но и они не в силах «объять необъятное». Своей первой задачей в опубликовании настоящих очерков мы ставим воспроизведение на бумаге устных рассказов, которые сохранила и донесла память. Возможно, будущие историки православной Москвы воспользуются ими как справочным материалом или просто набором фактов, с которых начнется разматывание клубка времени, нить которого когда-нибудь приведет к полноценному и объемному описанию этих достославных московских мест и освещению их судеб. Мы же попробуем передать им, в будущее, несколько таких рассказов, сохранившихся еще с минувшего века в семье отца автора, дабы всякий, взыскующий об исторической правде, мог использовать эти сведения для своей работы. Когда-нибудь он с сердечным трепетом приступит к познанию основ своего города и памятников его духовной культуры – московских храмов. Рассказывать о храмах Москвы – задача превосходная и в равной мере сложная, ибо задолго до нас это пытались сделать столпы отечественной публицистики, поэтому ограничим наш рассказ лишь теми из них, которые, просияв на московских просторах, навсегда исчезли, разрушенные и оскверненные в годы советской власти. Далее мы сузим задачу до еще более простой цели – поведать лишь о тех из них, на пепелище которых довелось побывать автору этих строк. Водимый своими Вергилиями – отцом ли, дедом или просто знающими людьми, – он навсегда проникся восхищением перед прекрасными тенями московских церквей, и постарался запомнить почти все, что некогда говорилось о них взрослыми. В те стародавние года мне казалось, что возрождение этих храмов уже почти невозможно, да и что делать с «гением места», который не может быть возрожден просто так, по прихоти или по одному лишь желанию. Прошедшее время лишь утвердило меня в правоте этого убеждения, несмотря на повсеместное строительство и реставрацию обветшавших православных зданий, идущие полным ходом в изменяющей свой облик столице. Поэтому, постаравшись сохранить образы храмов и окружавшие их местности на бумаге, мы начнем, благословясь... Вся моя жизнь со времени давнего уже детства связана с этим удивительным московским уголком. За всю свою многовековую историю оно успело сменить несколько названий, при этом происхождение некоторых из них есть великая тайна. Дабы показать, что это ничуть не преувеличение, поговорим о происхождении нашей местности. Старинное село Петровское было известно тем, что во времена оные близ этой территории простирались владения ВысокоПетровского монастыря, что могло послужить названием для всех простиравшихся на все четыре стороны света окрестностей, в состав которых входили сохранившееся и поныне Петровско-Разумовское, и канувшее в Лету Петровское-Зыково. Гулянья в Петровском-Зыкове в отличие от других популярных подмосковных мест носили в первой половине XIX в. вполне аристократический характер. В конце 1850-х гг., когда из Сибири стали возвращаться сосланные декабристы, им было поначалу запрещено жить в Москве. И некоторые из них перебрались в Петровское-Зыково, в том числе такие известные люди, как Иван Пущин, друг А.С. Пушкина. Как известно, Иван Иванович, «мой первый друг, мой друг бесценный» по словам Пушкина, был заговорщик-декабрист. Сын сенатора, он учился в Царскосельском лицее вместе с А.С. Пушкиным. По окончании лицея, с 1817 г. он стал офицером гвардейской конной артиллерии. Через три года ушел с военной службы, став с декабря 1823 г. судьей Московского надворного суда. Отбыв на этой должности неполных три года, Иван Иванович подал в отставку и уже больше не помышлял о служебной карьере. Еще в 1816–1817 гг. он входил в политический кружок «Священная артель», а летом 1817 г. был даже принят в «Союз спасения». Через полгода, в начале 1818 г. Пущин вошел в «Союз благоденствия», а позднее – в Северное общество декабристов. В 1823 г. организовал Петербургскую управу, а в 1825 г. (совместно с Е.П. Оболенским) – Московскую управу Северного общества. Участвовал в подготовке восстания на Сенатской площади 14 декабря, был арестован двумя днями позже. За умысел цареубийства Пущин был приговорен к смертной казни, замененной затем 20 годами каторги в Туринске и Ялуторовске. С 1839 г. Пущин пребывал на поселении. После амнистии 1856 г. из-за болезни он получил высочайшее разрешение вернуться в Петербург. Та м Иван Иванович пробыл недолго: вскоре он скончался в селе Марьино Бронницкого уезда и был погребен в Бронницах. К концу XIX в. земли дворянства в Петровском-Зыкове начали скупать купцы и почувствовавшие тягу к соседству с аристократией промышленники и предприниматели всех мастей. Имя Петра Великого, якобы отразившееся в названии местности, как нельзя больше льстило их непомерному самолюбию. Та к или иначе, большинство новых собственников земель в этой местности смутно догадывались, если не знали наверняка, что название некогда соседнего с монастырскими владениями села Петровского имело к императору самое прямое отношение и упоминалось уже с конца XVII в., ибо так стали именоваться дарованные царем Петром Алексеевичем земельные наделы. Дарованные ряду придворных, а также лицам, снискавшим расположение государя отличиями по службе и личными заслугами, они впоследствии переменили еще нескольких владельцев, однако сохранили общее название. Семья Романовых также стала, в свою очередь, владельцами этой земли, получив ее из рук своих дальних родственников. Известно, что в середине XIV в. на этих обширных землях находилось небольшое село Семчино с местной церковью. Князь Иван Иванович, сын Ивана Калиты, завещал его своей жене. Упоминание о нем нашлось и на страницах духовной грамоты царя Ивана Грозного, датированной 1572 г. Впрочем, дальнейшее развитие этот населенный пункт так и не получил. В 1587 г. село Семчино уже именовалось пустошью, приписанной к селу Топоркову – владению боярина Василия Ивановича Шуйского (Василия IV, 1552– 1612 гг., русского царя в 1606–1610 гг.), сына князя Ивана Андреевича Шуйского из рода суздальско-нижегородских князей. Боярин с 1584 г., Шуйский интриговал против Бориса Годунова, но был в итоге прощен. В 1591 г. он стал главой правительственной комиссии по расследованию обстоятельств гибели царевича Дмитрия. Позже боярин участвовал в боевых действиях против Лжедмитрия I, но после смерти Бориса Годунова перешел на сторону Самозванца. Это не помешало ему участвовать в заговоре против «царя Димитрия» летом 1605 г.; Шуйский был приговорен Боярской думой к смерти, но затем помилован и прощен самим царем. С декабря того же года Шуйский вновь при дворе. В мае 1606 г. он опять возглавил заговор против Лжедмитрия, приведший к свержению и убийству последнего. Через два дня после смерти самозванца Василий Шуйский был избран на царство и дал крестоцеловальную запись о границах своей власти, о верности народу. Правление Василия IV проходило в обстановке продолжения борьбы за власть между различными княжеско-боярскими группировками, а также крупнейшего крестьянского восстания под предводительством И.И. Болотникова. Для сплочения правящих сословий Василий IV предпринял ряд мер в их интересах (в частности, установил 15-летний срок сыска беглых крестьян). Это помогло ему объединить все силы для подавления восстания. В целях обеспечения успеха в противостоянии с Польшей царь был вынужден заключить союз со Швецией в обмен на передачу ей части северо-западных земель. Крупнейшее поражение царских войск в борьбе с поляками в июле 1610 г. возле села Клушино под Можайском привело к свержению Василия Шуйского и насильственному пострижению его в монахи. В сентябре 1610 г. он был выдан правительством Семибоярщины полякам и вывезен в Польшу, где вскоре умер в заточении. В 1620 г. польский король Сигизмунд торжественно перенес его гроб в Варшаву, в нарочно построенный мавзолей, а в 1635 г. останки царя Василия были возвращены в Россию и погребены в Архангельском соборе. Как известно, в период Смутного времени Шуйский был венчан на царствие, а часть его владений, включая пустошь Семчино, переменив нескольких владельцев, попало к Ивану Васильевичу Шуйскому, брату нового государя, и уже в его собственности было описано как деревня Семчино, то есть поселение без собственной церкви. Через некоторое время Семчино перешло к племяннику Ивана Шуйского князю Семену Васильевичу Прозоровскому и вновь обрело статус села, что свидетельствовало о том, что местная церковь уже была в нем отстроена и, по некоторым сведениям, освящена во имя архангела Михаила. Сам князь Прозоровский принял монашество, а перед тем как отправиться в монастырь, подготовил документ, согласно которому владение селом было разделено между его сыновьями. Та к Семчино ушло к князю А.С. Прозоровскому. Но после его кончины наследники продали владение в том виде, в каком оно было получено от старого князя Прозоровского, ибо делить его на еще более мелкие участки становилось невыгодно. Покупателем села, если довериться преданиям, стал царь Алексей Михайлович, «охотник достоверный», как именовали его летописцы, ибо соколиная охота, составлявшая главную часть досуга царя, требовала своего рода удаления от шумного двора и его обитателей, а в патриархальной семченской тишине царь мог полноценно предаваться любимому делу. Привал царственного охотника между набиравшими размах турами охоты проходил в особом деревянном домике, затерявшемся в сени дубрав. Как ни были близки государеву сердцу охотничьи забавы в этих местах, однако же он без трепета сердечного расстался с ними, когда в порыве искреннего расположения пожаловал любимые угодья своему тестю, боярину Кириллу Полуэктовичу Нарышкину. Широкий родственный жест Алексея Михайловича в наши дни оспаривают ряд досужих спорщиков, утверждающих, что в 1676 г. боярин Нарышкин будто бы сам приобрел село Семчино у наследников князя Прозоровского (!). Новый владелец нарек свои земли Петровским, вероятно, сделав это в честь апостола Петра, небесного покровителя его внука-царевича, родившегося в 1672 г. Деревянный Петропавловский храм возвели в Петровском еще в 1678 г. С этого года село под таким названием стало упоминаться в различных письменных источниках. В 1682 г. на Москве случился приснопамятный стрелецкий бунт. Власть перешла к царевне Софье, не особо жаловавшей Нарышкиных в силу сложных семейных взаимоотношений. Боярин Нарышкин-старший был насильно пострижен в монахи, а село Петровское перешло к его сыну, малолетнему тогда Льву Кирилловичу, состоявшему под опекунством его матери Анны Леонтьевны Нарышкиной. Опасаясь за дальнейшую судьбу внуков и за свою собственную, боярыня Нарышкина дала обет построить в селе каменный храм во имя апостолов Петра и Павла, небесных покровителей малолетнего государя. Второй причиной строительства называлась и память о разыгравшейся в Кремле трагедии, к которой оказались причастны Нарышкины. В следующем после бунта 1683 г. Анна Леонтьевна отвела от щедрот своих под строительство храма просторный участок земли, выделив при этом и некоторые средства на литье трех колоколов «на вечное поминовение по муже своем боярине Кирилле Полуехтовиче Нарышкине и по детех своих и по всех родителех своих». Так, во всяком случае, гласила надпись на одном из колоколов. Благоустроенный каменный вотчинный храм, златоглавый и с белыми резными наличниками и витыми колонками, при большом скоплении народа освятили в 1691 г. «Замечательное благолепие» Петропавловского храма отмечалось тогда многими москвичами-современниками. Храм являл собой не только прекрасный образец стиля «московского барокко», но стал самой замечательной постройкой села Петровского, оставаясь таковой на протяжении последующих веков. В целом этот уголок Москвы был мил и приятен не только Нарышкиным, но оказался по нраву и государю. Будучи еще молодым человеком, Петр Великий, говорят, искренне любил приезжать в дедовскую вотчину и заходить в ее достопамятный храм. Та м он вдохновенно пел на клиросе, читал принесенный с собой Апостол и впоследствии даже пожертвовал храму эту богослужебную книгу издания 1684 г. с собственноручной надписью. Достоверность царского автографа подвергалась сомнению, считаясь пометкой одного из дьяков, отметившего на форзаце лишь то, что книга, принадлежавшая государю, была подарена им «в подмосковную вотчину боярыни Анны Леонтьевны Нарышкиной, в село Петровское, к церкве святых верховных апостол Петра и Павла». Как бы там ни было, но книга хранилась в храме вплоть до октября 1917 г. О том, что произошло с ней после того, нетрудно предположить. Церковь Петра и Павла (1692) в Петровско-Разумовском О неравнодушном отношении царя Петра Алексеевича к землям Петровского говорит хорошо известный факт приложения им немалых усилий для придания окрестностям «благолепного» вида в царском понимании «европейского» благолепия. Именно здесь он велел выстроить для себя летний дворец и, засучив рукава, начал работу над проектом разбивки первого «регулярного парка» в голландском стиле. Та м он сажал молодые дубки в ожидании появления со временем густой дубовой рощи. Около села царь даже основал ферму – скотный двор с голландскими коровами, назвав это свое маленькое владение «сельцом Астрадамским», сиречь Амстердамским. Любопытно и то, что имя это потом осталось в названии местной улицы. Напомним читателю, что при этом село Петровское не являлось собственностью царя, а принадлежало его дяде – Льву Кирилловичу Нарышкину, человеку, чья фамилия дала название целому архитектурному стилю, именуемому «нарышкинским барокко». Блаженной памяти Лев Кириллович (1664–1705) в 1690–1702 гг. возглавлял Посольский приказ. Реальная власть после свержения царевны Софьи была сосредоточена в руках братьев Нарышкиных. Положение начало меняться только после смерти Натальи Кирилловны. Петр начал активно заниматься решением важных государственных вопросов. Возможно, родственником Н.К. Нарышкиной был А.В. Нарышкин, член Академии наук и Вольного экономического общества во второй половине XVII в. В правлении государством заметную роль стала играть Наталья Кирилловна. С начала XVIII в. роль Нарышкиных падает, но вплоть до времен Александра I и позднее они, занимая при дворе видные государственные должности, оказывали заметное влияние на государственную политику России. Сын последнего, Иван Львович, был также обласкан Петром и отправлен за границу учиться навигацким наукам. А вот дочь Ивана Львовича, Екатерина Ивановна Нарышкина, фрейлина и любимая дальняя родственница государыни Елизаветы Петровны, была одной из самых богатых невест России. Среди прочих ее владений оказалось и наследованное Петровское. В 1746 г. Екатерина Ивановна вышла замуж за известного фаворита государыни – графа Кирилла Григорьевича Разумовского. Их обручение проходило в атмосфере небывалой роскоши и почти придворного официоза. На свадьбу приехала сама императрица, которой Екатерина Нарышкина доводилась ни много ни мало «внучатой сестрой». В силу родственных связей с двором Елизаветы Петровны в московский дом Нарышкиной на Воздвиженке собрались почти все родственники императрицы, включая ее племянника и невестку. На следующий день после свадьбы Нарышкину пожаловали в статс-дамы и одарили портретом государыни, оправленным в золото и инкрустированным бриллиантами. Село Петровское же, равно как и дом на Воздвиженке, стали приданым Екатерины Ивановны. Таким образом, у старой вотчины появился еще один совладелец, добавивший к ней второе имя – Разумовское. Граф Кирилл Григорьевич Разумовский, потомок малороссийского казака Григория Розума, был братом знаменитого Алексея Григорьевича Разумовского, фаворита императрицы Елизаветы, с которым она, согласно преданию, тайно обвенчалась и родила от него дочь Августу – легендарную княжну Тараканову. Граф Кирилл Григорьевич стремительно выдвинулся на первые роли в силу особого положения при дворе императрицы родного брата, но еще в немалой степени этому способствовали и его незаурядные личные способности. Получивший европейское образование, граф Кирилл Григорьевич по возращении в Петербург в 1745 г. был пожалован императрицей в придворный чин камергера. Служба по придворному ведомству оказалась для него самой благоприятной стихией. Хорошо образованный, знавший иностранные языки, он стал незаменимым спутником государыни. Наверное, именно поэтому «в рассуждении усмотренной в нем особливой способности и приобретенного в науках искусства» граф Разумовский в свои 22 года был назначен на пост президента Академии наук. Именно в этот год и состоялась его свадьба с Екатериной Ивановной Нарышкиной. Первый указ президента Академии наук был о печатании при академии гражданских книг, «в которых польза и забота соединены были бы с пристойным к светскому житию нравоучением». В 1750 г. граф Кирилл Григорьевич был избран в гетманы Малороссии, но к своим обязанностям в тех благословенных местах относился без должного рвения, утверждая при этом, что «последним (настоящим. – Авт.) гетманом был только Иван Мазепа». Неплохо говоривший по-французски, граф Разумовский усиленно поддержал установление общения на этом языке при дворе. В роковом июне 1762 г. он «с великим усердием» поддержал Екатерину II, за что был щедро вознагражден деньгами и отмечен особой монаршей милостью: государыня Екатерина Великая по пути в Москву, на коронацию, посетила его дворец в Петровско-Разумовском. Именно оттуда и начался ее церемониальный въезд в Москву. Отношения графа Разумовского с новой императрицей не получили длительного развития. В 1763 г. К.Г. Разумовский захотел сделать пост гетмана в Малороссии наследственным, с прошением чего и обратился к императрице. Матушка Екатерина усмотрела в том скрытую крамолу и покушение графа навязаться ей в соправители. Именным указом она отозвала его в Петербург для объяснений. Не вдаваясь в мотивы своего поступка, Разумовский счел за благо немедленно подать в отставку, чем разрешил весьма неприятную для императрицы ситуацию. Благосклонно приняв верноподданное прошение графа, Екатерина продолжала некоторое время навещать его в Петровско-Разумовском и даже жила у него во дворце, когда инкогнито приезжала в Москву. Та м однажды государыню увидел молодой солдат лейб-гвардии Семеновского полка Гавриил Романович Державин, стоявший в ту пору часовым в карауле. Ей, державной Фелице, будущий поэт посвятит не одну строку. «К тебе усердием, Фелица,//О, кроткий ангел во плоти,// Которой разум и десница// Нам кажут к счастию пути!»[1 - Державин Г. Р. Сочинения. СПб., 1885, с. 46.] Ко времени, когда государыня императрица начала останавливаться в пределах Петровско-Разумовского, оно стало достойно августейших визитов. Граф Кирилл Григорьевич, известный современникам почти крестьянской рачительностью, сразу же после свадьбы занялся обустройством владения на свой лад. Для проектирования усадьбы им был приглашен петербургский архитектор Филипп Кокоринов, по чертежам которого был построен главный дом усадьбы – настоящий дворец с башенными часами. Неподалеку от него протянулся каскад прудов, выходивших в парк, обустроенный в лучших традициях королевского садовника мэтра Леконта. Парк радовал невзыскательный глаз своими пирамидальными клумбами, тенистыми аллеями, триумфальными воротами из ветвей сплетенных деревьев и даже гротом, судьба которого стала впоследствии печально знаменита. Подобную активность графа Разумовского, проявленную в отношении полученных в приданое угодий, иные наблюдатели были склонны объяснять желанием последнего воплотить давние замыслы Петра Великого. По существу усадьба Разумовских в большей степени напоминала город, нежели пригородное строение. В пределах парка случались даже народные гулянья, но в сад а-ля Тюильри пускали только тех из москвичей, чье платье удовлетворяло требованиям приличий. Главный дом усадьбы в те времена был соединен каменной галереей с Петропавловской церковью, которая стала домовым храмом графа Разумовского. Это имение уже в преклонных летах граф передал своему сыну Льву Кирилловичу Разумовскому, владельцу знаменитого дома на Тверской, где в XIX в. был открыт Английский клуб (в советское время – Музей Революции). История московского Английского клуба стоит того, чтобы вкратце рассказать о ней читателю. Высшее общество Москвы и Санкт-Петербурга почти одновременно объединилось в два столичных Английских клуба, которые в дальнейшем оказали большое влияние на зарождавшиеся в дворянской России демократические традиции. 1772 г. – дата первого документального упоминания об Английском клубе в Москве. Она принята в качестве официальной даты его рождения. Таким образом, клуб является старейшим независимым общественным учреждением нашей страны. С первых лет своего существования московский Английский клуб стал центром общественной жизни. В нем вырабатывалось общественное мнение по многим важным вопросам государственной политики, и далеко не всегда оно совпадало с официальными взглядами высших чинов Российской империи. На протяжении своей многовековой истории клуб трижды закрывался, но всегда находились инициативные москвичи, которые возрождали его к новой жизни. В 1798 г. по указу императора Павла I московский Английский клуб был закрыт в первый раз. Павел Петрович резко сменил политический курс своей матери – императрицы Екатерины II, оказывая содействие Наполеону в блокаде Англии. И хотя в клубе по существу никогда не было ничего английского, его название стало хорошим поводом для закрытия этого свободного собрания москвичей. Главное было – дать наглядный урок обществу. В 1801 г. в Санкт-Петербурге группа дворян-цареубийц, в среде которых была сильна проанглийская партия, совершила дворцовый переворот. Павел Петрович был убит, а на престол возведен император Александр I. Уж е в 1802 г. московское общество восстановило свой любимый Английский клуб. «Дней Александровых прекрасное начало», воспетое А.С. Пушкиным, стало золотым веком клубной истории. Клуб арендовал дворец князей Гагариных на углу Петровки и бульвара. Именно здесь был дан знаменитый торжественный обед в честь великого полководца князя П.И. Багратиона, описанный Л.Н. Толстым в романе «Война и мир». Наполеоновское нашествие и великий московский пожар 1812 г. стали причиной второго закрытия клуба. Большинство его членов было в армии или разъехалось по имениям. Старая Москва сгорела, а вместе с ней сгорел и дворец Гагариных. В 1813 г. пришлось все начинать заново. Клуб несколько раз менял адреса, располагаясь то на Страстном бульваре, то на Большой Никитской, пока не перебрался на Большую Дмитровку. Лишь в 1831 г. удалось найти постоянное «место жительства» – дворец графов Разумовских на Тверской улице. На рубеже XIX и XX столетий дворец после 70-летней аренды перешел в собственность клуба. В первых числах ноября 1917 г. дом на Тверской заняла большевистская московская милиция. Членам клуба собираться стало негде, да и небезопасно, а чуть позже – и некому. Та к большевики закрыли клуб в третий раз. В клубном дворце был создан Музей Революции, но в памяти москвичей он навсегда остался легендарным Английским клубом, описанным его знаменитыми завсегдатаями – Пушкиным, Грибоедовым, Тютчевым, Толстым. В наши невеселые дни это Музей политической истории России. В литературоведении считается, что именно Лев Кириллович, владелец приличного состояния и многих объектов недвижимости в Москве, был избран графом Толстым прототипом его Пьера Безухова в «Войне и мире». Сын гетмана Кирилла Григорьевича Разумовского и его жены Екатерины Ивановны, он обучался вместе с братьями дома, а затем был отправлен для продолжения образования за границу. По возвращении в Россию в 1774 г. граф Лев Кириллович был зачислен в посольство князя Н.В. Репнина и отправлен в Константинополь. После возвращения он поступил в действительную службу в лейб-гвардии Семеновский полк, в который был записан с раннего детства. Из-за его «беспутного» времяпрепровождения отец поспешил удалить его из столицы. В 1782 г., получив чин полковника, Разумовский был переведен генеральс-адъютантом к князю Г.А. Потемкину и участвовал в русско-турецкой войне. Под начальством А.В. Суворова он командовал егерским полком; отличился в битве при Исакчи, в сентябре 1789 г. преследовал турок до Измаила, 2 ноября участвовал во взятии Бендер. В 1789 г. он был произведен в чин бригадира, а в 1790 г. – в генерал-майоры. В 1791 г. участвовал в сражении при Мачине; награжден орденом Св. Владимира 2-й степени. Со вступлением на престол императора Павла I Разумовский, числясь в Малороссийском гренадерском полку, подал прошение об увольнении со службы по болезни. Проведя несколько лет за границей, по возвращении граф поселился в Москве, при этом получил от отца малороссийское имение Карловка, вотчины в Можайском уезде, а также Петровско-Разумовское. Разумовский был хорошо известен буквально всей Москве; его дом славился своим гостеприимством и балами. Младший Разумовский был изрядно образован, при том оставаясь скромным православным человеком, приверженцем древнего благочестия и традиций. В 30 лет он выслужил превосходительный чин, отказался от дальнейшей карьеры и вышел в отставку, поселившись на Москве в собственном доме. На одном из балов, проводившихся по случаю Светлой Пасхи, он встретился с княгиней Марией Голицыной, доброй и благочестивой, как и он сам. Граф Разумовский влюбился в нее, но как человек чести не смел претендовать более чем на приличествующее ее положению общение. Княгиня была замужем, не особенно любила своего мужа – человека, подверженного азартным играм, и изрядного мота, для поддержания своего реноме раскуривавшего иной раз трубку крупными денежными купюрами. Удача улыбнулась влюбленным совершенно с иной стороны. Эксцентрик по натуре, князь Голицын в один прекрасный вечер проиграл графу Разумовскому собственную жену в карты – к великому для той счастью. Оформить развод в те времена было долгим и сложным делом, но тем не менее в Петровско-Разумовском появилась новая хозяйка. Этот союз не был благосклонно принят в свете, но неловкую ситуацию разрешил сам государь Александр Павлович, на одном из балов назвав княгиню Голицыну графиней. После того законность их супружества уже более не подвергалась сомнению – по крайней мере, публично. Граф Лев Кириллович, как известно, унаследовал отцовскую бережливость и радение о собственности, доходящей до совершенства. В 1804 г. он пристроил к Петропавловской церкви «зимний», отапливаемый придел, нареченный в честь Казанской иконы Божией Матери, пожертвовал немало средств на украшение царских врат и алтаря домовой церкви и собрал образцовый хор певчих. В 1812 г. войска императора Наполеона, вторгшиеся в Россию, добрались, наконец, и до Белокаменной. В Петровско-Разумовском расположились на постой конная армия и штаб маршала Нея, пожалованного французским императором титулом «князя Москворецкого»; сюда, если верить бытописателям, приезжал и сам Наполеон. Петропавловский храм, как водится, осквернили и ограбили, взяв из него все, что не успели спрятать хозяева. Многие деревья в московском Тюильри порубили на дрова, а при прощании с негостеприимной столицей запалили графскую усадьбу, предварительно вывезя из нее картины, скульптуры и книги. По окончании Отечественной войны граф Лев Кириллович, посокрушавшись о содеянном, снова взялся за восстановление Петровско-Разумовского, преуспев в этом деле так, что со временем усадьба ничем не отличалась от своего прежнего великолепия, разве что меньшим количеством деревьев. В 1818 г. граф Разумовский умер, не оставив после себя наследников, и с его смертью пресеклась история этого родового владения. Супруга пережила графа на 47 лет. Законных детей Разумовский не имел; у него были воспитанник, Ипполит Иванович Подчаский, и две воспитанницы. В 1820 г. усадьба была куплена московским градоначальником князем Долгоруковым, а в 1829 г. перепродана им за 210 тыс. руб. безвестному московскому аптекарю П.А. фон Шульцу. Фармацевт, чуждый романтике допетровской Руси и блистательной екатерининской эпохи, принялся сдавать его в аренду кому попало, повелел вырубить деревья на дрова, использовать земли под сенокосы на продажу и под обустройство дач. Все, что могло хоть в малой степени приносить доход помимо строго аптекарской деятельности, было пущено в оборот. Ничто не останавливало предприимчивого фон Шульца от извлечения вожделенной прибыли. Если даже в «купчих» запрещалось рубить ценные деревья, по распоряжению фармацевта их просто пилили. Без прежних крупных вложений нового владельца в усадебное хозяйство – обветшавший дворец с каскадом прудов – оно быстро пришло в упадок. Некогда тенистые сады Разумовского стали совершенно запущенными. Об этом стало известно государю Александру II, распорядившемуся выкупить за условленные средства из казны усадьбу Разумовского, отдав ее под учрежденную Сельскохозяйственную академию, как хотел устроить еще сам Петр Великий. В январе 1861 г. Министерством Двора и уделов усадьба по высочайшему повелению была выкуплена в казну за 250 тыс. руб. «с целью учреждения агрономического института, фермы и других сельскохозяйственных заведений»; ее стали перестраивать под новое, столь необходимое в то время учебное заведение. Оно было названо Петровской земледельческой и лесной академией, по названию места, где располагалась. 3 декабря 1865 г. Петровская земледельческая и лесная академия открылась для всех желающих получить сельскохозяйственное образование. Домовая Петропавловская церковь графов Разумовских стала домовым храмом Петровской академии. Он вновь обрел важное практическое назначение. Первым настоятелем академического Петропавловского храма и преподавателем богословия в академии стал профессор о. Яков Головин. Своими усилиями отец Яков обустроил собственный деревянный дом с мезонином на Вязовой улице в Петровско-Разумовском, получивший обиходное название «дома священника». Его сын, Александр Яковлевич Головин, избравший тропу изящных искусств, стал впоследствии известным русским художником. В Третьяковской галерее есть картина «Грот в старом парке», созданная Головиным под впечатлениями детства. А в 1907 г. директором института стал профессор-почвовед В.Р. Вильямс – памятник ему и теперь стоит на месте Петропавловской церкви. Довольно мирная страница открылась и в истории Петровско-Разумовского парка. Москвичи обожали приезжать сюда «на природу», на народные гулянья с невинными увеселениями – кататься на лодках, отдыхать на траве с плетеной корзиночкой снеди у самовара. Здесь же с удовольствием селились дачники. И потому в 1886 г. сюда специально был проведен маленький рельсовый путь, соединивший Академию и дачников Петровско-Разумовского с городской сетью конной железной дороги. Однако конный трамвай не полюбился Академии: он был очень медленным, лошади вязли в грязи среди полей, холодные вагоны на открытом пространстве пронизывал ветер, и администрация настояла на «паровичке» – вагоне на паровой тяге. За проезд от Академии до Бутырской заставы платили 10 коп., но академия договорилась с руководством дороги о льготной плате для студентов и преподавателей. Кондуктором на этой «самой дачной линии» одно время был писатель К.Г. Паустовский, разжалованный из вагоновожатых за аварию. Он тоже оценил красоту природы Петровско-Разумовского, громаду его лип и кленов, лимонную бледность его осин... В местном парке любили гулять А.Н. Островский, М. Ермолова, М. Пришвин, здесь впервые встретились русские «короли репортеров» В. Гиляровский и В. Дорошевич. Лев Толстой ходил сюда пешком из Хамовников – дочь директора Академии была женой старшего сына писателя, Сергея Львовича. Андрей Белый вдохновлялся в парке Петровско-Разумовского для романа «Петербург», вживаясь в былую память о Нечаеве и Иванове. А.П. Чехов любил ездить сюда не только на пикники, но и ловить бабочек, в то время как очарованные видом знаменитого писателя студенты периодически устраивали на него вылазки: Чехов сердился и уходил, бросая сачок. Художник И.И. Шишкин написал здесь картину «Пруд в старом парке», о котором сказано потом у Ходасевича: «Снег на дворике московском // Иль в Петровском-Разумовском // Пар над зеркалом пруда». В 1911 г. настоятелем Петропавловского храма и преподавателем богословия в Московском сельскохозяйственном институте, то есть в бывшей Петровской академии, стал выдающийся пастырь, священномученик о. Иоанн Артоболевский. Родом из Пензы, из семьи священника, он окончил Московскую духовную академию, одно время занимался историей в Московском археологическом институте, посещал лекции В.О. Ключевского, а в 1905 г. принял священнический сан. Через несколько лет о. Иоанна избрали профессором и заведующим кафедрой богословия в Московском сельскохозяйственном институте – вопреки желанию министра просвещения, который не соглашался с его кандидатурой, считая его «либералом». О. Иоанну суждено было стать последним настоятелем этой церкви. После указа Совнаркома «об отделении церкви от государства и школы от церкви» кафедра богословия в Московском сельскохозяйственном институте была упразднена. Домовая церковь, согласно большевистскому декрету, была отделена от института и превратилась в обыкновенный приходской храм, в котором продолжал служение о. Иоанн, в 1919 г. возведенный в сан протоиерея. Первым разрушительным ударом Петропавловской церкви стало изъятие церковных ценностей – акция, подобно урагану пронесшаяся по апрельской Москве 1922 года. Тогда произошло примерно 1414 кровавых столкновений прихожан и представителей власти и красноармейцев, призванных подавлять сопротивление возмущенного народа. После изъятия ценностей московские власти откликнулись массовыми уголовными процессами по делам об изъятии церковных ценностей. По 231 возбужденному уголовному делу было привлечено 732 человека. Им инкриминировалось неповиновение власти, вооруженное сопротивление, хулиганство и т. п. Патриарх Московский и всея Руси Тихон Представители богоборческой власти вынесли изо всех приделов Петропавловского храма чуть более пуда драгоценностей, в том числе богослужебные сосуды. В августе того же года о. Иоанн был арестован по обвинению в «контрреволюционной агитации». Это было довольно стандартным обвинением, применявшимся к священнослужителям. Их проповеди могли быть всегда превратно истолкованы заинтересованными лицами, а возможность обратиться к пастве могла легко приравниваться к агитации «с использованием своего положения священнослужителя». О. Иоанн был также обвинен в организации кружка христианской молодежи при Петровской сельскохозяйственной академии, а также в распространении «провокационного» послания патриарха Тихона по поводу изъятия церковных ценностей. Оно гласило: «...Желая усилить возможную помощь вымирающему от голода населению Поволжья, Мы нашли возможным разрешить церковно-приходским Советам и общинам жертвовать на нужды голодающих драгоценные церковные украшения и предметы, не имеющие богослужебного употребления, о чем оповестили Православное население 6 (19) февраля с. г. особым воззванием, которое было разрешено Правительством к напечатанию и распространению среди населения. Но вслед за этим, после резких выпадов в правительственных газетах по отношению к духовным руководителям Церкви, 10 (3) февраля ВЦИК для оказания помощи голодающим постановил изъять из храмов все драгоценные церковные вещи, в том числе и священные сосуды, и прочие богослужебные церковные предметы. С точки зрения Церкви подобный акт является актом святотатства, и Мы священным Нашим долгом почли выяснить взгляд Церкви на этот акт, а также оповестить о сем верных духовных чад Наших. Мы допустили, ввиду чрезвычайно тяжелых обстоятельств, возможность пожертвования церковных предметов, не освященных и не имеющих богослужебного употребления. Мы призываем верующих чад Церкви и ныне к таковым пожертвованиям, лишь одного желая, чтобы эти пожертвования были откликом любящего сердца на нужды ближнего, лишь бы они действительно оказывали реальную помощь страждущим братьям нашим. Но Мы не можем одобрить изъятие из храмов, хотя бы и через добровольное пожертвование, священных предметов, употребление коих не для богослужебных целей воспрещается канонами Вселенской Церкви и карается Ею как святотатство – миряне отлучением от Нее, священнослужители – извержением из сана (Апостольское правило 73, Двухкратного Вселенского Собора, Правило 10)». В 1934 г. церковь Петра и Павла начали преображать снаружи... ... а внутри открыли винный магазин Допрошенный следователем ГПУ, о. Иоанн отвечал первому, что на собраниях христианской молодежи он, конечно, бывал, но «не руководительствовал», на воскресной службе в Петропавловском храме действительно читал послание патриарха Тихона, не комментируя его, и вообще не касался в проповедях политических тем, кроме слов о тяжелом положении страны и о голоде. Явной вины за всем этим не усматривалось, и следователь, возможно, объяснил священнику, что по совокупности своих «прегрешений» перед советской властью он может быть лишь выслан за границу. О. Иоанн сам написал заявление с просьбой отпустить его в Ригу. За это следователь решил выпустить его из-под стражи с обязательством уехать в семидневный срок. Однако пастыря отпустили всего на два дня: другой следователь ревтрибунала, усмотрев в предъявленном священнику обвинении недосмотр коллеги, приказал снова арестовать священника и отправить в Таганскую тюрьму, где тот пробыл до осени. В октябре 1922 г. было подготовлено обвинительное заключение, где протоиерею о. Иоанну вменялось в вину зачитывание с амвона послания патриарха Тихона. Священника приговорили к 3 годам заключения, но в январе 1923 г. постановлением ВЦИК он был освобожден. В 1924 г. отец Иоанн был награжден митрой и включен в состав членов Высшего церковного совета при святейшем патриархе Тихоне. Протоиерей Артоболевский даже вернулся в Петропавловский храм и служил в нем вплоть до его закрытия в 1927 г., а затем был назначен настоятелем Введенского храма в старинном московском уголке Черкизово. В январе 1933 года о. Иоанн был снова арестован вместе с другими пастырями по обвинению в беседах на религиозные темы и «антисоветской пропаганде». После трехлетней ссылки он вернулся в Москву, но в январе 1938 г. был опять арестован, на этот раз по поводу «академического дня». Этот повод имел отношение не к Петровской, а к Московской духовной академии, в которой учился отец Иоанн и которая была давно уже закрыта властями. Ее выпускники приходили на молитвенные собрания, вспоминая о своем пребывании в стенах «у Троицы». По все тому же характерному обвинению в «контрреволюционной агитации» о. Иоанна приговорили к смертной казни. Он был расстрелян 14 февраля 1938 г. и похоронен в общей могиле на полигоне в Бутово. На Соборе Русской Православной Церкви в августе 2000 г. протоиерей Артоболевский был канонизирован как священномученик. Сын последнего настоятеля Петропавловского храма Иван Иванович Артоболевский стал советским академиком, крупнейшим специалистом по теории машин и механизмов. Церковь Петра и Павла окончательно закрыли в 1927 г. В ее здании открыли винный магазин, на стене которого, если судить по фотографии, тайно сделанной для зарубежного издания о разрушенных российских храмах, висел портрет Сталина. Через семь лет после закрытия храма он был снесен для «спрямления трамвайной линии», а на его месте поставили монумент первому советскому ректору академии В. Вильямсу. Академик И.Э. Грабарь считал эту церковь выдающимся архитектурным памятником, но даже он, признанный и обласканный советской властью художник, не стал рисковать утратой советских привилегий для защиты благолепного храма. В наши дни эта местность, как и само Петровское, приобрело (еще с советских времен) довольно унылый вид; оно хаотично застраивается убогими по стилю высотными домами для желающих стать москвичами. Иглы этих башен то тут, то там неуклюже выпирают из-за пока что зеленого Тимирязевского парка; по улицам, проходящим мимо храма, снуют грязные автомобили, порой образующие безнадежную «пробку», и ничто не напоминает о существовавшем здесь некогда домовом институтском храме. В отношении Петровского в наши дни как нельзя лучше подходит выражение: «Богом забытое место...» Впрочем, в меньшей степени эта «богозабытость» относится к знаменитому Петровскому парку, о котором упомянем отдельно. Князь Московский Иван Калита История Петровского парка неразрывно связана с историей местности, на которой он расположен вот уже много веков. Издавна здесь проходила важная транспортная артерия – дорога на Тверь, связывавшая столицу с Волгой. После основания в 1703 г. второй столицы России – Санкт-Петербурга – эта трасса приобрела особый статус, превратившись в Петербургское шоссе. Земли, находившиеся за границей Москвы, принадлежали ямщикам Тверской-Ямской слободы, являясь их пахотными полями. Они были пустынны – только несколько сел стояло у истоков рек Ходынки и Пресни. Напротив огромного Ходынского поля находилось село Петровское-Зыково, основанное в конце XVII в. Оно принадлежало Высокопетровскому монастырю, основанному, по преданию, еще при Иване Калите в 1326 г. Высокопетровский монастырь стоит того, чтобы рассказать о нем как можно подробнее. Это был мужской необщежительный монастырь 2-го класса. Упоминается он с 1377 г., когда его будущий настоятель архимандрит Иоанн сопровождал посланца Русской Православной Церкви Митяя (Михаила) в Константинополь для положения сана митрополита. Согласно легенде и записи в Степенной книге в 1326 г., великий князь Московский Иван Данилович Калита, проезжая по берегу реки Неглинной мимо Высокой слободы, принадлежавшей, по преданию, боярину Кучко, вдруг увидел перед собой высокую гору, покрытую белым искрящимся снегом. Через мгновение снег исчез, а затем исчезла и гора. Когда князь поделился увиденным с митрополитом Петром, то последний рассудил так: гора – это князь, снег – митрополит Петр, и, поскольку снег мгновенно растаял, то, стало быть, митрополит уйдет из жизни раньше князя. Считают, что в память о видении Иван Данилович Калита повелел поставить на этом месте церковь Боголюбской Иконы Божией Матери, строительство которой завершили в 1379 г. Она и стала зачином для создания монастыря, основание которого принадлежит внуку Ивана Даниловича Калиты, Дмитрию Донскому, по возвращении его с Куликова поля в 1380 г. В 1493 г., после Никольского пожара, монастырь был сильно разорен и долгое время не мог привести свое хозяйство в порядок. Но вот в 1505 г. по велению князя Московского Василия Ивановича, с его восшествием на престол, монастырь перестроили. Как указывает Амвросий в «Истории российской иерархии», его назвали Петровским на Высоком в честь митрополита Московского Петра. После смерти митрополит был причислен к лику святых, а мощи его навечно положили в церковь Боголюбской иконы Божией Матери. Однако через девять лет после переименования обители эту маленькую церквушку разобрали за ветхостью, а на ее месте итальянский архитектор Алевиз Новый построил восьмилепестковый каменный храм (1514–1517), но уже с престолом во имя св. Петра Митрополита. Царица Мария Ильинична, урожденная Милославская В 1612 г. монастырь был оплотом борьбы с польской шляхтой. Как только Москва освободилась от польско-литовских интервентов, вокруг обители возвели каменные стены с восточными и западными воротами, а в 1634 г. – по всей вероятности, с согласия митрополита Филарета – севернее храма святого Петра поставили маленькую деревянную церковь Покрова Пресвятой Богородицы (надо полагать, в честь возведения его сына Михаила Федоровича на царский трон). С обретением единовластия в 1689 г. Петр I уделял монастырю особое внимание. После завершения строительства Боголюбского собора начались большие работы по обновлению монастыря. Правда, еще продолжалась постройка собора Св. Петра Митрополита, которую царица Наталья Кирилловна затеяла в ознаменование победы ее сына Петра I над его старшей сестрой Софьей (дочерью первой жены царя Алексея Марии Ильиничны Милославской). В процессе работ вокруг собора возвели галерею – гульбище, огражденную парапетом, придавшую зданию особую стройность. Открытие собора состоялось 8 мая 1690 г. В 1744 г. по желанию статс-дамы Анастасии Александровны Нарышкиной и по проекту архитектора И.Ф. Мичурина заложили церковь Толгской иконы Божией Матери. Небольшой храм, строительство которого завершилось через 11 лет, дожил до наших дней и стоит между колокольней и Братскими кельями, встроенный западной стороной в прясло стены. Спустя десятилетие (1753–1755) над южными воротами, выходящими в Крапивенский переулок, рядом с Братскими кельями поставлена церковь Св. Пахомия Великого. После пожара 1812 г. ее упразднили и передали под хранилище фондов епархиальной библиотеки. 13 сентября 1914 г. на средства некой Ф.В. Лесковой ее восстановили, но освятили уже во имя святых апостолов Петра и Павла. В конце XIX в. художник М.В. Нестеров в одной из церквей обители написал портрет архиепископа Антония Волынского (Храповицкого) – потомка знаменитого статс-секретаря Екатерины II, автора известных записок об отделении церкви от государства. Он был изображен стоящим на амвоне перед царскими вратами и произносящим проповедь. Очевидцы свидетельствуют, что портрет был очень красив по колориту: цвета церковного облачения – черный и белый – перекликались со сверкающим окладом иконостаса. Монастырь принадлежал к числу богатых, особенно в XVII– XVIII вв. В его подчинении находились земельные вотчины и мелкие загородные монастыри. Если в 1678 г. за ним числилось 519 крестьянских дворов, то через 22 года их было уже 612. К 1744 г. монастырь владел 5998 крестьянами. Правда, после реформы Екатерины II за ним к началу XX в. оставалось всего 50 гектаров пахотной земли. Губернская реформа 1775 г. и «Грамота на право вольности и преимущества благородного российского дворянства» представили этому сословию монопольное право на владение крестьянами и землей. В то же время государственная казна ежегодно выплачивала на содержание обители жалованье в сумме 1249 руб. 37 коп. Какой-то доход приносили также вклады и пожертвования прихожан. Во второй половине XVII в. Петровская обитель получила архимандрию с правом участия в деятельности церковных соборов. Во времена секуляризации в 1764 г. ее причисляли ко второму классу с возведением в степень ставрогиального монастыря (то есть находящегося в прямом ведении патриарха или Синода), а с 1775 г. он стал епархиальным. В его помещениях разместили духовный цензурный комитет и склады, а позднее и епархиальную библиотеку Московского общества любителей духовного просвещения. К концу XIX в. в соборе было 18 памятников-гробниц, не сохранившихся до наших дней. Тогда они располагались в трапезной по три в ряд – девять мужских справа и девять женских слева. На надгробных камнях – черные дощечки с надписями. После 1771 г. здесь уже не хоронили. Согласно решению Моссовета, монастырь закрыли в 1926 г. Церкви же его закрывали поочередно: в 1921 г. – Сергия Радонежского, в 1926 г. – Покрова Пресвятой Богородицы, а где-то ближе к осени 1927 г. – Боголюбской Божией Матери. Последнюю вечерню в ней отслужил владыка Варфоломей. Самой последней в 1928 г. прекратила существование часовня Казанской иконы Божией Матери. В 1498 г. в Межевой грамоте появилось первое упоминание нового монастырского владения с деревнями у Тверской дороги и верховьев речки Ходынки. Границы этого владения простирались от дороги до современной линии Московско-Рижской дороги; к северу они доходили до границ села Всехсвятского, к югу – до выгонных земель Ямского поля. Названия более ранних деревень, находившихся на этих землях, до нас не дошли. Постепенно владения монастыря сокращались. В 1764 г. земли и крестьяне перешли в государственное владение. В 1800 г. в «Экономических примечаниях» значилось, что в селе 10 дворов, пруд с карасями и каменный дом с деревянными службами, принадлежащий Высокопетровскому монастырю. Крестьяне были на оброке, работая в Москве извозчиками, а «женщины упражняются в вязании на продажу бумажных колпаков». К этому времени название села уже было известно благодаря появившемуся рядом с ним Петровскому путевому дворцу, одному из выдающихся памятников русского зодчества XVIII в. В 1774 г. Россия заключила блестящий Кючук-Кайнарджийский мир, принесший ей выход к Черному морю и протекторат над Крымом. России переходили города Керчь, Еникале, Кинбурн, Кабарда. Кроме того, она получила право строительства военно-морского флота на Черном море, и ее торговые корабли могли беспрепятственно проходить через проливы. Этой славной победе русского оружия и были посвящены гулянья на Ходынском поле или, как его тогда называли, Ходынском лугу. Императрица Екатерина II осталась довольна гуляньями, заказав после их окончания М.Ф. Казакову «каменную дачу» по Санкт-Петербургской дороге. Архитектор составил проект будущего Петровского подъездного дворца, в котором процитировал многие детали из убранства ходынских увеселительных строений. Сразу после завершения строительства дворца начала меняться и окружавшая его местность. Со стороны Ходынского поля к дворцу подступали пахотные и выгонные земли казенных крестьян деревни Шелепиха. Со стороны Тверской заставы находилась Маслова пустошь с протекавшей по ней речкой Пресней. Далее тянулись земли ямщиков Тверской-Ямской слободы, а за ними – деревня Зыково. Дачные строения вокруг дворца и территорию Масловой пустоши в соответствии с планом восстановления Москвы решено было выкупить и превратить в парк. В 1827 г. архитектор А.А. Менелас составил смету и план работ; проведение их было поручено И.Т. Таманскому, под наблюдением директора Комиссии от строений сенатора А.А. Башилова. Современный вид села Зыкова Александр Александрович Башилов (умерший в Москве в 40-х гг. XIX в. сенатором) был пажем при императрице Екатерине II и затем камер-пажем и одним из довереннейших флигель-адьютантов императора Павла I; таким образом, он мог видеть вблизи русскую придворную жизнь конца прошлого века (с 1793 по 1800 г.). В своих воспоминаниях об этом времени (несмотря на то, что они записаны лишь в 1841 г.), Башилов набросал чрезвычайно живую картину того переворота, который произвело в жизни русского двора и общества восшествие на престол Павла I. Кроме того, Башилов был не только современником, но отчасти и свидетелем революционных войн, посетив Париж в составе первого русского посольства, отправленного в республиканскую Францию. Адам Менелас (1749–1831) был более популярен среди современников как архитектор, открывший «эпоху псевдоготики» в Российской империи. В 1784 г. он был приглашен из Англии в Россию, где при дворе Екатерины Великой высоко ценили английскую строительную технику. Первоначально в Царском Селе А. Менелас работал с Ч. Камероном. В середине 1785 г. А. Менелас перешел под начало Н.А. Львова и в течение почти 18 лет строил по его проектам. В лице Н.А. Львова он нашел покровителя, наставника, учителя. С 1794 г. А. Менелас уже числился архитектором. В 1798 г. А. Менелас был архитектором Практической школы земледелия в Царском Селе, а после смерти Н.А. Львова в 1803 г. вел частное строительство по собственным проектам на Украине, в Подмосковье и в Москве. С 1819 г. архитектор занимался строительством в готическом стиле, нередко совмещая в одной постройке два противоположных направления – готику и классицизм. К таким постройкам относятся сооруженные на Царскосельской ферме павильон, молочня, коровник, а также другие павильоны: Белая башня, Ламской, Арсенал. Готический характер построек А. Менеласа отчетливо обозначился в сооруженных в Царском Селе при императоре Николае I павильонах: Пенсионерских конюшнях, Шапель и смотрительском домике на Ферме. Наряду с произведениями, выполненными в готическом стиле и стиле строгого классицизма, А. Менелас оставил ряд построек, насыщенных ампирным декором. Чугунные фигуры орлов возвышались на выполненных в виде связки пушечных стволов устоях Александровских ворот, первоначально находившихся у Ламского павильона. В 1824 г. А. Менелас спроектировал для ворот «Любезным моим сослуживцам» звенья ограды, орнаментальные детали и створы ворот. В парке были вырыты пруд и специальная канава для подачи воды из «бутырского болота», возведены две плотины, высажены первые деревья (дубы, лиственницы, клены, липы). У пруда сделали мостики, к которым подвели пешеходные дорожки. Для инвалидов Отечественной войны 1812 г. построили специальные павильоны в готическом стиле. Стараниями Башилова была проложена дорога к Камер-Коллежскому валу, отремонтировано Петербургское шоссе. В 1836 г. началась активная раздача земель вокруг дворца под дачные участки. Правила для покупающих дачи предусматривали постройку домиков «хорошей архитектуры» с фасадом в сторону шоссе. Разрешалось строить и двухэтажные особняки, но с обязательным утверждением их фасадов в Комиссии от строений. На землях парка разрешалось открывать кофейные домики и овощные лавки; строительство трактиров и постоялых дворов запрещалось. Постепенно парк начал играть заметную роль в культурной жизни города. Здесь появились увеселительные заведения для отдыхающей публики. В 1845 г. в парке построили масленичные балаганы. Среди москвичей стало модным приобретать дачи в Петровском парке. Сказалось и то, что исторически эта местность была «освящена» пребыванием на ней домов родовитой русской аристократии. Мемуаристка пишет: «Когда после первой холеры в 1832 и 1833 годах стали разводить парк в том виде, как он теперь, там были дачи Настасьи Николаевны Хитровой, княгини Натальи Сергеевны Трубецкой. Стали раздавать от казны земли, кто желал, и по пяти тысяч рублей на отстройку. Тогда сестра Анна Николаевна Неклюдова взяла себе участок на самом шоссе, Озеров Семен Николаевич, Иван Александрович Нарышкин и очень многие; и сделалось модным иметь дачу в Петровском». Повлияла и близость местности к знаменитому Екатерининскому дворцу. Именно этот дворец определил создание и Петровского парка, и всей окружающей престижной местности, где требовалось парадное единообразие, соответствующее императорскому дворцу. Около дворца уже в конце XVIII в. стали строиться загородные дома знати – князей Голицыных, Волконских, Апраксиных. Здесь в 1827 г. в одном из домов, принадлежавших Соболевскому, провожали в Петербург Пушкина. Но время знаменитых дач в Петровском парке было еще впереди. А пока, в 1826 г., здесь ждали на коронацию государя Николая I. Осмотрев дворец, Николай Павлович приказал восстановить его и устроить здесь роскошный регулярный парк, московский Версаль для гуляний и для облагораживания территории вокруг дворца; указ об этом вышел в 1827 г. В 1836 г. вышел новый указ государя императора Николая I о раздаче земель от Тверской заставы до Петровского парка для загородных дач – с уже упоминавшимся нами требованием, чтобы домики имели хороший архитектурный вид и стояли фасадом на дорогу; фасады следовало предварительно утверждать в Комиссии для строений. М.Д. Быковский разработал типовые проекты дачных домиков Петровского парка, но в самых разнообразных вариантах – от готики до мавританского стиля. Домики в Петровском парке строились на «дачу льготных ссуд», то есть в поощрение казна давала 5 тыс. руб. на отстройку. Имя архитектора Быковского служило гарантией качества предлагаемых им проектов. Дачи в Петровском парке были самыми модными в старой Москве, нечто вроде современного Рублево-Успенского шоссе. Было здесь и огромное владение самого Башилова, который потом отдал его Транквилю Яру под ресторан. Здесь находились дачи писателя М. Загоскина, актера Малого театра Михаила Щепкина, а также дачи князей Щербатовых, Трубецких, Барятинских, Голицыных, Волконских, Оболенских, графов Апраксиных, Толстых, а также нетитулованных Талызиных и Нарышкиных. Нужно отметить, что описываемая нами местность около дворца была под особым контролем дворцового ведомства. При Николае I Петровский дворец стал не только путевым, но и загородной императорской резиденцией с соответствующим статусом. Любая мелочь должна была долго согласовываться и зачастую получать разрешение самого императора. Император Николай I Петровский дворец был любимым местом пребывания Александра II Освободителя. Как обычно, он каждое утро совершал без охраны прогулки с собакой по аллеям Петровского парка. При нем, кстати, было разрешено допускать во дворец всех желающих осмотреть его (кроме тех дней, когда здесь пребывала императорская семья), причем экскурсии эти были бесплатными. Петровский парк все еще предназначался для воскресных гуляний, с катаниями в экипажах и чаепитиями. Даже аэронавты плавали на воздушных шарах над просторами Петровского парка и прыгали с парашютами, развлекая народ. В дореформенную эпоху здесь все еще гуляла «элегантная публика» – по вечерам, когда было меньше пыли, катались на лошадях и в экипажах, показывали наряды и убранство, вплоть до одежды кучера. Однако аристократов уже стала заметно теснить публика иных сословий – мещане, крестьяне и, главное, разнообразное по своим доходам купечество. Летом в Петровский парк ездили линейки, зимой – сани с кондуктором, а в 1899 г. сюда отправился со Страстной площади первый электрический трамвай, полностью заполненный пассажирами – столько желающих было гулять в Петровском парке. С приходом лета здесь расцветала дачная жизнь – желающих жить на дачах все прибывало. Незадолго до большевистского переворота 1917 г. у городских властей даже появился проект провести сюда ветку наземного метро. Помимо гуляний и рестораций, московскую публику все еще притягивал театр: здесь впервые выступил на публике пианист Антон Рубинштейн, здесь музицировал гастролирующий по Европе Ференц Лист. В 1863 г. на его сцене появился актер А.Ф. Писарев – он сыграл роль персонажа Анания в собственной драме «Горькая судьбина». На дачах гостеприимных хозяев, случалось, проживали и публицист А.Ф. Писемский, и даже Иван Сергеевич Тургенев. Та м же находили кров «прощеные» декабристы, вернувшиеся из сибирской ссылки в конце 1850-х гг. В Москве им было жить запрещено, а на «подмосковных» дачах в Петровском парке – не возбранялось. Одним из таких гонимых судьбой странников стал в конце своего жизненного пути пушкинский «друг бесценный», некогда румяный Ванечка, а впоследствии Иван Иванович Пущин. Парк потихоньку приходил в запустение; не высаживались деревья, не поддерживались аллеи, не было освещения, поскольку Дворцовое ведомство не уделяло ему должного внимания. Однако местное население росло. До наших дней дожила и знаменитая вилла Николая Рябушинского «Черный лебедь», построенная для него модными архитекторами-современниками Г. Адамовичем и В. Маяновым: в будке на территории виллы, по рассказам старых москвичей, вместо собаки сидел ручной леопард, а по саду разгуливали павлины и фазаны. Владелец леопарда был один из восьми братьев Рябушинских, собственников ряда банков и текстильных предприятий. Род Рябушинских интересен не только тем, что они формально занимались текстильной промышленностью и банковским делом, но и тем, что объективно играли важную общественную роль в жизни России. Например, Владимир Павлович Рябушинский был гласным Городской думы. Павел Павлович выпускал газету «Утро России», в которой допускалась нелицеприятная критика должностных лиц империи, и в отличие от газеты другого брата, Николая Павловича, была даже прибыльной. Степан Павлович Рябушинский имел одну из лучших московскую коллекцию икон. Многие из братьев Рябушинских увлекались коллекционированием икон, а в эмиграции даже создали общество «Икона», которое много сделало для популяризации русской иконописи за границей. Дмитрий Павлович Рябушинский был профессором и являлся член-корреспондентом Французской академии наук, прославившись научными работами в области аэродинамики. У него в имении была создана первая в России лаборатория аэродинамики. В самом доме Рябушинского устраивались в те времена большие приемы для самых богатых и знатных людей Москвы. Организуя пышные приемы и издавая заведомо убыточную газету «Золотое руно», он промотал все свое состояние, так что большевистский переворот не сильно отразился на его объеме. Кстати, еще задолго до этого общероссийского катаклизма, в сравнительно стабильные времена, в журнале «Золотое руно» сотрудничали лучшие перья России – В.Я. Брюсов, А.А. Блок, И.А. Бунин. В те славные времена в саду усадьбы Рябушинского любили бывать многие известные художники и писатели. Дорожки на территории виллы были обсажены пальмами, на клумбах цвели орхидеи. В саду у собачьей будки сидел леопард. У входа в сад был приготовлен саркофаг, как последнее пристанище Н. Рябушинского. Однако в 1918 г. владельцу пришлось эмигрировать, и умер он вдалеке от России. За строгим фасадом виллы скрывался изысканный интерьер: причудливая мебель, изготовленная по специальному заказу, с маркой в виде черного лебедя, обтянутая парчой и шелком и пропитанная ароматными курениями; прекрасная роспись, выполненная художником Павлом Кузнецовым. На показ гостям была выставлена великолепная художественная коллекция: драгоценные фарфоровые вазы, фигурки драконов с устрашающими мордами, привезенные Николаем Рябушинским с острова Мальорка, и отравленные стрелы дикарей из Новой Гвинеи. Все столовое убранство было с тем же вензелем: скатерти, салфетки, посуда, серебряные приборы... Черный лебедь красовался и на бокалах и рюмках из тончайшего венецианского стекла, сделанных в Италии по заказу хозяина виллы. Стены были увешаны ценнейшими картинами. В саду, распушив веером узорчатые хвосты, прогуливались павлины, бегали золотистые фазаны, пели заморские птицы с невиданно ярким оперением. После революции здание «Черного лебедя» было занято районным ЧК. В доме была обнаружена коллекция икон Николая Рябушинского, которая пополнила экспозицию Третьяковской галереи. Сейчас в доме Рябушинского расположился банк; он находится на Нарышкинской аллее, которая была названа в честь знаменитой А.Д. Нарышкиной, владелицы одной из усадеб Петровского парка. Поблизости Шехтель некогда выстроил дачу для И.В. Морозова. Федор Осипович Шехтель (1859–1926) был известным русским архитектором и ярким представителем русского модерна. Родился он в Саратове 26 июля (7 августа) 1859 г. в семье обрусевшего немецкого инженера. В юности он посещал Московское училище живописи, ваяния и зодчества, а в 1880-е гг. работал помощником у архитекторов А.С. Каминского и К.В. Терского, испытав тогда большое воздействие их стиля романтического историзма. Долгое время молодой архитектор занимался книжно-журнальной графикой, дизайном театральных афиш, торжественных адресов и меню и вместе со своим другом Н.П. Чеховым (братом А.П. Чехова) даже писал иконы и делал эскизы церковных росписей. До начала 1890-х гг. Шехтель работал и в театре, занимаясь оформительской работой для спектаклей в Большом театре под руководством художника К.Ф. Вальца, а вместе с антрепренером М.В. Лентовским – для народного театра «Скоморох». Опыт графика и сценографа помог ему развить собственную идею архитектуры как части эксцентрически-живописного зрелища. В 1915 г. Шехтель был крещен в православие и принял имя Федора, оставшись на жительство в Москве. Та м к концу XIX в. по его проектам было построено уже немало зданий, по преимуществу разнообразных дач и особняков. Лейтмотивом образных концепций Шехтеля являлось чаще всего средневековое германское, романо-готическое либо древнерусское зодчество. Западное Средневековье с налетом фантастической романтики присутствует в особняке Морозовой на Спиридоновке, возведенном в 1893 г. Среди других творений мастера есть и другие здания – такие, как павильоны русского отдела на Международной выставке в Глазго в 1901 г. и композиционно-стилистически варьирующий их московский Ярославский вокзал, построенный в 1902 г.; они решены в «неорусском» духе. В любом случае Шехтель весьма свободно трактует старинные прототипы, стилизуя их с учетом современных функций. Среди других значительных работ Шехтеля стоит отметить и его собственный особняк в Ермолаевском переулке постройки 1896 г., а также особняк Дерожинской в Кропоткинском переулке постройки 1901 г. К числу достижений можно смело отнести как дом Московского общества страхования от огня, так и здание гостиницы «Боярский двор» на Старой площади. Благодаря дару Шехтеля обрел свое особое лицо Московский художественный театр, а с ним вместе на городской карте надолго обозначились концептуальные здания банка Рябушинских на Биржевой площади (1903–1904), типографии «Утро России» в Большом Путинковском переулке (1907) и кинотеатр «Художественный» на Арбатской площади (1912). После большевистского переворота 1917 г. именитый зодчий стал председателем Архитектурно-технического совета Главного комитета государственных сооружений, членом и председателем целого ряда конкурсных жюри. Все последние годы он продолжал работать и как педагог, преподавая в Строгановском художественно-промышленном училище до самой своей кончины, последовавшей в Москве 7 июля 1926 г. В Петровском парке рядом с его творением – по заказу Морозова и проекту иного архитектора – была возведена загородная вилла швейцарского часового мастера Вильяма Габю, главного конкурента Буре и Мозера. Он основал свою часовую фирму в Москве в 1868 г. с магазином на престижной Никольской улице, имевшим огромную популярность у москвичей. За свою 135-летнюю историю часовая фирма W. Gabus претерпела множество событий – от динамичного развития, начиная с 1868 г. и заканчивая 1917 г., до полного забвения в советские времена. Лишь коллекционеры и знатоки хранили в памяти название бренда, имя которому в России дал швейцарский часовой мастер Луи Вильям Габю. До сегодняшних дней дошли удивительные по красоте часы, произведенные Торговым домом W. Gabus, которые успели превратиться в антикварную редкость. Луи Вильям Габю родился 6 мая 1847 г. в местечке Ле Локль, Швейцария, в семье часового мастера Луи Габю и его жены Луизы Жаннерет Гриз. В 1867 г., воодушевленный успехами своих соотечественников, и прежде всего Павла Буре, 20-летний Вильям приезжает в Россию. В 1868 г. он основывает свою часовую фирму, о чем свидетельствуют архивные документы тех лет. Та к в Москве появился торговый дом «В. ГАБЮ», вошедший затем в тройку крупнейших в России наряду с домами Павла Буре и Генри Мозера производителей и продавцов часов и ювелирных украшений. 70-е и 80-е гг. XIX столетия были посвящены упорному труду. К 30 годам Луи Вильям Габю становится весьма состоятельным предпринимателем с постоянно растущими оборотами. Это позволяет ему приступить к новому этапу в своей деятельности – созданию собственного часового производства. Он часто выезжает в Швейцарию, где вместе со своим братом Анри объединяет разрозненные мастерские и основывает часовую фабрику. В конце XIX – начале XX в. их детище «Берн вотч компани» станет незаурядным предприятием, чьи изделия завоевывают золотые медали на международных выставках – в 1893 г. (Чикаго), 1900 г. (Париж) и 1906 г. (Милан). В первые годы адрес его магазина меняется. Но с 1895 г. и до закрытия после революции 1917 г. магазин часов «В. ГАБЮ» постоянно находится на Никольской ул., д. 15, напротив Черкасского переулка (современное здание Никольская ул., д. 23). Среди горожан Никольская улица считалась самым модным местом города. Публику привлекали роскошные магазины, красивый модный товар. Окна всех магазинов сверкали яркими огнями, соперничая друг с другом. Вот как описывает магазин знаменитый промышленник, и современник Габю: «...Особым оформлением витрины славился магазин “В. ГАБЮ”. Наручные и карманные часы подсвечивались маленькими лампочками, создавая эффект светящихся предметов. Витрины были оформлены красным и черным бархатом, нитями жемчуга и отдельными крупными жемчужинами. Колечки были уложены в темные бархатные коробочки и футляры, а сами футляры красовались на фоне светлой, расшитой золотом ткани». Здесь же находились ювелирные мастерские и производство по изготовлению корпусов и сборке часов. Часы и ювелирные украшения Габю выделяются яркой индивидуальностью, изяществом и элегантностью. Торговый дом «В. ГАБЮ» также был представителем часовой марки «Патек» и продавал ее продукцию в России. В 1870 г. Вильям Габю женился на Елене Пло, швейцарской гражданке, родившейся в России. Семья Пло вела производство и торговлю в Москве. Отец Елены Франсуа Пло владел крупной суконной мануфактурой, брат Леон занимался поставкой машин и механизмов, его жена София держала модный магазин на Кузнецком Мосту. К началу 90-х гг. XIX в. Вильям Габю владел значительной недвижимостью в Москве и собственной виллой в Петровском парке. Упорство и огромная работоспособность Вильяма Габю увенчались успехом. В 1899 г. Габю купил старинный замок в Ворбе (Замок Гумен – Schloss Goumoens), недалеко от Берна, и поселился там с новой женой Юлией Маттей Доре. Этот замок – один из старейших в Швейцарии, основанный герцогом Конрадом II в 1143 г. за полвека до основания города Берна его внуком. Габю начинает реставрацию замка и даже надстраивает над въездными воротами башню с сохранением прежнего стиля, однако дожить до завершения реставрационных работ ему не пришлось. 14 марта 1901 г. Луи Вильям Габю скончался от кровоизлияния в мозг на вилле Муральто в Локарно, где он находился на лечении. За свою жизнь Вильям Габю успел оставить о себе добрую память не только в России, где провел большую часть своей жизни, но и в родной Швейцарии. В 2000 г. марка «В. ГАБЮ» получает второе рождение в обеих странах. В конце 2001 г. выпущены первые часы, носящие имя ее основателя. С 2002 г. начинается выпуск первой коллекции престижных золотых часов с маркой «В. ГАБЮ». Среди прочих в Петровском парке знаменит был и дом парфюмера Брокара. Еще в 1864 г. его дело началось с выпуска недорогого мыла – дефицитного в то время продукта, и с той поры производство быстро развивалось и расширялось. В начале 1870-х гг. Брокар приступил к выпуску «Высокой парфюмерии» – духов и одеколонов. Постепенно он стал безоговорочным лидером на российском рынке парфюмерии, а его продукция завоевывала признание и за пределами Российской империи. В 1889 г. духи Брокара «Персидская сирень» получили Гран-при на выставке в Париже. Впервые французы оказываются на втором месте. С именем Брокара связано несколько потрясающей красоты легенд. Осуществляя свою давнюю мечту стать придворным поставщиком великой княгини Марии Александровны, Брокар во время ее визита в Москву в 1873 г. заказал и отдушил натуральными ароматами букет восковых цветов, составленный из роз, ландышей, фиалок, нарциссов, и преподнес их ее высочеству. Мария Александровна была в восторге, и товарищество «Брокар и Ко.» в 1874 г. удостоилось звания придворного поставщика. Обороты товарищества росли не по дням, а по часам. За 15 лет существования обороты, составляющие в начале 12 тыс. руб. в год, увеличились более чем в 40 раз и к концу жизни Брокара достигали 2,5 млн руб. К началу ХХ в. фабрику стали называть «Империей Брокара». С этого момента каждый год существования фабрики становится все более и более успешным. Ни одно событие, в котором участвовала продукция Брокара, не обходилось без наград, всевозможных медалей и почестей, которыми по достоинству отмечали успехи фабрики. Следуя этой благоприятной тенденции, к 1914 г. фабрика обладала 8-ю золотыми медалями, полученными на Всемирных выставках в Париже, Ницце, Барселоне и других мировых центрах. Уже в 1913 г. у товарищества «Брокар и Ко.» было два государственных герба: полученный в 1896 г. на Всероссийской промышленной и художественной выставке в Нижнем Новгороде и Малый Государственный Герб, пожалованный ему в 1913 г. вместе со званием «Поставщика Его Императорского Величества». Это было свидетельством высшего признания, того, о чем так долго мечтал французский подданный Анри Брокар. В 1914 г. в Москве открылись четыре магазина Брокара, расположенные в самом центре Москвы: на улицах Никольской, Тверской, Арбате и на Кузнецком Мосту. Какое-то время жили в Петровском парке и поэт Велимир Хлебников, и композитор Сергей Рахманинов, который, будучи студентом Консерватории, поправлялся здесь в доме своего отца после тяжелой болезни. На нынешней улице со странным названием «8 Марта» с 1903 г. находилась знаменитая психиатрическая клиника доктора Ф. Усольцева, который устроил ее в домашнем стиле для одаренных пациентов: они находились тут на положении гостей семьи врача. Самым известным из них был М. Врубель, написавший здесь портрет Брюсова. Бывал тут и художник В.Э. Борисов-Мусатов, навещавший жену близкого друга и тоже писавший здесь портрет с натуры, по преданию, позаимствовав краски у Врубеля. В XX в. парк продолжили неустанно урезать и дробить. Довольно большая часть его «ушла» под стадион «Динамо». Большая часть сохранившегося располагается позади дворца и слева от стадиона. Это большой участок, разрезанный дорогами на несколько обособленных островов, густо поросших деревьями и кустарником. В былое время к посадкам явно относились как к искусству – Петровский парк имитирует различные природные зоны. Есть участки очень плотной посадки: из-за густой тени под ними не растет не только подлесок, но даже трава. А есть лужайки с клумбами и лавочками, и просто редкие могучие деревья посреди поляны. В прошлом и позапрошлом веках в самом Петровском парке был открыт один из первых приютов для животных. В основном здесь доживали свой век старые лошади, больные и искалеченные, и все те, от кого отказались хозяева: здесь их не только кормили, но и ухаживали и оказывали медицинскую помощь – в приюте служил ветеринар. Освоение земель парка все же неблагоприятно сказывалось на его целостности – все больше и больше его деревьев продолжали вырубать под строительство. Вследствие этого популярность Петровского парка как места воскресного отдыха и прогулок к началу ХХ в. пошла на спад. Лишь в 1907 г. государь запретил Дворцовому ведомству раздавать угодья Петровского парка под дачную застройку там, где они выходили на Петербургское шоссе. В 1918 г. Петровский парк стал одним из самых трагических мест советской Москвы – здесь, на глухой окраине, проходили чекистские расстрелы, особенно после покушения Фанни Каплан на Ленина и объявления красного террора в сентябре 1918 г. Именно здесь в числе первых был расстрелян новомученик, протоиерей Иоанн Восторгов, последний настоятель собора Покрова на Рву на Красной площади, причисленный к лику святых на Юбилейном Соборе, как и погибший вместе с ним епископ Селингинский Ефрем. Здесь же были казнены бывший министр внутренних дел Н.А. Маклаков, бывший председатель Государственного Совета России И.Г. Щегловитов, бывший министр А.Н. Хвостов и сенатор И.И. Белецкий. Перед казнью они вознесли последнюю молитву Господу и подошли под последнее благословение пастырей. Отец Иоанн в последнем слове призвал их верить в милосердие Божие и грядущее возрождение России. В 1923 г. Петровский дворец был передан Военно-воздушной инженерной академии им. Н.Е. Жуковского и получил новое революционное имя – «Дворец красной авиации», как считается, придуманное лично Троцким. Дачи были, естественно, ликвидированы, а сам парк привели сначала в относительный порядок, но поскольку здоровых и крепких деревьев в нем почти не осталось, то большую его долю вырубили и отвели освобожденную территорию под строительство стадиона «Динамо». Оставшаяся, дожившая до наших дней часть парка – маленький скверик по сравнению с его былым могуществом. У советской власти были свои замыслы относительно этой живописной местности, отчасти перекликающиеся с ее дореволюционной историей. Речь идет об экспериментальном «городке искусств» на Масловке, строившемся в 1930–1950 гг. для художников. Предполагалось возведение комфортных домиков, которые избавили бы своих талантливых жильцов от первоначальных бытовых проблем, а пейзаж Петровского парка вдохновлял бы их на творчество. Главным же новоселом советской эпохи в этой местности стал Институт авиационной медицины, обосновавшийся в здании бывшего ресторана «Мавритания». Некогда этот ресторан был местом лихих разгулов москвичей. Так, по сообщению тогдашней «желтой» прессы в сводке происшествий за ночь, сообщалось, что в 6 часов утра 5 июня 1912 г. в Москве по аллее Петровского парка, ведущей от ресторана «Мавритания», мчался автомобиль с «кутящей компанией». На углу Дворцовой аллеи у машины внезапно спустило колесо. Управлявший автомобилем студент Самойлов растерялся и не справился с управлением. На скорости 100 верст в час тяжелый «Фиат» опрокинулся и несколько раз перевернулся. Загорелся разлитый бензин, и через несколько секунд прогремел взрыв. Сидевшая в автомобиле певица Екатерина Шкловская погибла мгновенно. Студенты Московского инженерного училища Гиммель и Маркин получили «тяжкие поранения», а сидевший за рулем Самойлов, как ни странно, отделался легкими ушибами. «Обезображенный до неузнаваемости труп молодой женщины отвезли в покойницкую при институтской больнице», – рассказывал «Московский листок». Особую привлекательность местности, где располагалась «Мавритания», придавали ландшафтные изыски, опытным путем внедренные по настоянию владельца заведения еще в конце XIX в. Дело было в 1880 г. У купца С.Н. Натрускина, владельца московского ресторана «Мавритания», дела шли неважно. Можно сказать, хуже некуда. В летнее время посетители парка гуляли и закусывали где угодно, только не в дорогом заведении, неудачно расположенном на солнцепеке. Будучи страстным любителем-садоводом, господин Натрускин засеял открытое солнечное пространство перед рестораном невиданным доселе газоном. Газон был похож на богато расцвеченный ковер и в течение всего лета волшебным образом менял «узоры», радуя глаз до глубокой осени. Фланирующая публика теперь специально заворачивала к «Мавритании», чтобы полюбоваться эффектным зрелищем, а заодно и посидеть за столиком в тени деревьев. Владелец ликовал: его затея удалась на славу. Каждый раз по ранней весне садовники Натрускина тщательно обрабатывали землю под будущий газон. Случалось даже так, что и сам хозяин заведения лично перекапывал ее, очищал от сорняков, удобрял и засеивал смесью трав и цветущих растений. Рецепт этой смеси он выкупил у заезжего англичанина, тоже любителя-садовода, а летом заказал московской фирме «Иммер и сын», торгующей семенами, составить нужный комплект. Подобранная смесь семян оказалась настолько удачной, что фирма, в свою очередь, выкупила у купца право на продажу и стала бойко торговать ею под названием «Мавританский газон». В советские годы в здании ресторана расположилось НИИ, в недрах которого зарождалась отечественная космическая биология и медицина; там же ученые занимались подготовкой первых полетов в космос собак, а потом и человека. Владельцы земель Петровского парка построили здесь и другие, не менее известные рестораны, трактиры и увеселительные заведения. История сохранила громкие их названия: «Стрельна», «Яр», «Эльдорадо» и «Аполло». Так, например, ресторан «Стрельна» имел зал с эстрадой и роскошный зимний сад (его владелец Натрускин собирал экзотические растения со всего мира), а бассейны сада были полны разнообразной рыбы. Истории известен довольно интересный случай в ресторане «Стрельна». В 1877 г. некто Михаил Алексеевич Хлудов на свои деньги основал вооруженный отряд и отправился на Балканы помогать сербам в войне с турками, хотя на войне главным образом занимался тем, что пил, гулял и кутил, хотя и участвовал в нескольких сражениях, в одном из которых был ранен. Приехав в Москву, он пригласил своих друзей в ресторан «Стрельна», куда сам явился в мундире сербского офицера при неизменной сабле. После множества тостов в честь его и самой сербской армии Хлудов принялся рассказывать о своих подвигах и настолько увлекся рассказом, что выхватил саблю и с криком: «Ура!!!» бросился рубить пальмы, которые в изобилии возвышались в дубовых кадках повсюду. Истребив ресторанные пальмы, Хлудов принялся за зеркала, так что можно представить, до какой степени рассказчик был увлечен сюжетом. Домой он попал только под утро; когда же ему предъявили счет за зеркала, то он сразу заплатил 1000 руб., но когда предъявили счет за выпитые напитки и съеденные блюда, он принялся выторговывать каждую копейку. Что же касается пальм, то было очевидным, что их не купишь на русском базаре, и потому Хлудову пришлось доставлять их из своего имения в Сочи. Впрочем, здесь «герой» немного сплутовал: к каждой пальме он прикрепил таблички, на которых было написано, что эти пальмы приняты якобы в дар рестораном «Стрельна» от Михаила Алексеевича Хлудова. Здание ресторана «Эльдорадо», построенное архитектором Н.Д. Поликарповым в стиле модерн, сохранилось, и поскольку здесь долгие годы был Клуб красных офицеров, оно столь же долгие перестроечные годы находилось на капитальном ремонте. По другую сторону Красноармейской улицы расположилось здание еще одного ресторана – «Аполло». Свыше сорока лет тут находится Музей авиации и космонавтики. С тех пор наша местность окончательно утратила былой шарм, приобретя свои современные унылые черты, и ныне в ней почти ничто не напоминает о вехах ее прежней истории. Таковы мысли, посетившие автора этих строк во время прогулки по местам, где ему довелось родиться и провести многие годы своей жизни. Здание бывшего ресторана «Эльдорадо» в наши дни Цесаревич и авиаторы, или Церкви на Ходынском поле Если и говорить о «мерзости запустения», то более красноречивого примера для этого словосочетания, чем Ходынское поле, и придумать нельзя. В последнее время, быстро застроенное разномастными домами и домишками, поле превращается еще в один «спальный район» столицы, безликий и, по сути, бездуховный. Чтобы дать некоторое представление читателю о месторасположении церкви на карте Москвы, достаточно упоминания главных ее ориентиров. Итак, это – Ходынское поле, в XVII – начале XX вв. местность на северо-западе Москвы, между современным Ленинградским проспектом, Беговой улицей, Хорошевским шоссе, проспектом Маршала Жукова и Живописной улицей. В старину это была песчаная местность, пересеченная оврагами и речками Ходынкой и Таракановкой. Первоначально ее называли Ходынским лугом, с XVII в. – Ходынским полем. Впервые название «Ходынский луг» встречается в духовной грамоте (завещании) великого князя Дмитрия Донского 1389 г.: «...Даю сыну своему, князю Юрью село Михалевское, да Домантовское, да луг Ходыньский». Сам Дмитрий Иванович Донской (1350–1389) был известный благоверный Московский и великий Владимирский князь. Сын Московского и вел. Владимирского кн. Ивана II Ивановича Красного и вел. кн. Александры, он занял московский княжеский стол в 9-летнем возрасте после смерти отца. Воспитателем Дмитрия был Московский митрополит Алексий, который фактически управлял княжеством в малолетство Дмитрия. Дмитрий проводил очень активную внешнюю политику: смирил Суздальского, Нижегородского, Рязанского и Тверского князей, дал отпор великому Литовскому князю Ольгерду, пытавшемуся захватить Московское княжество. К Москве были окончательно присоединены Галич Мерьский, Белоозеро, Углич, а также Костромское, Чухломское, Дмитровское, Стародубское княжества. Заставил он повиноваться себе и Новгород Великий. Его войска победили в 1376 г. волжских булгар, разгромили на р. Воже в 1378 г. сильное татарское войско мурзы Бегича, а в 1380 г. Дмитрий одержал блистательную победу на Куликовом поле над огромным татарским войском Мамая, за что получил прозвище Донской. В этом сражении Дмитрий бился рядовым воином, воодушевляя своим примером ратников на подвиги. После Куликовской битвы он перестал платить дань татарам. Однако в 1382 г. хан Золотой Орды Тохтамыш захватил и разграбил Москву, после чего выплата дани татарам была возобновлена. Умирая, Дмитрий передал великое княжение своему старшему сыну Василию I без согласования с ханом Золотой Орды. Некоторые летописцы называли Дмитрия «русским царем». Один из них писал (в пересказе В.Н. Татищева), что Дмитрий «умом совершен муж бяше; многие же враги восстающие на нь победи... и во всех странах славно имя его бяше». В 1367 г. по приказу Дмитрия в Москве был возведен белокаменный Кремль. Воинские подвиги Дмитрия воспел в «Задонщине» Сафоний Рязанец, а также автор «Сказания о Мамаевом побоище». Канонизирован Русской церковью. Память св. Дмитрию Донскому празднуется 19 мая/ 1 июня. В 1461 г. внук Дмитрия Донского, великий князь Василий II Темный завещал «мелницю Ходыньскую с лугом с Ходыньским» своей жене Марии Ярославне. История последних такова. Василий Темный, великий князь Московский и Владимирский, сын великого князя Василия I Дмитриевича, родился в 1415 г., княжил с 1425 г. по 1462 г. Ему было 10 лет, когда умер его отец. Кандидатура Василия на великокняжеский стол могла считаться юридически не прочной: завещание Дмитрия Донского, его деда, заключало в себе слова, обосновавшие притязание дяди Василия, Юрия Дмитриевича, на великое княжение. Решение спора между дядей и племянником зависело на деле от великого князя Литовского Витовта, опекуна семьи Василия I. Опираясь на него, митрополит Фотий склонил Юрия к мирному договору (1425), по которому тот обязался не добиваться великого княжения силой; только ханское пожалование было признано авторитетным – на тот случай, если бы Юрий возобновил свои притязания. Зависимое от Литвы, московское правительство не протестовало против состоявшегося в 1425 г. назначения особого западнорусского митрополита. Не составило Литве труда получить отречение (в 1428 г.) Московского великого князя от самостоятельной политики в Великом Новгороде и Пскове. Юрию пришлось формально ограничить свои владения Галичем и Вяткой, отказаться от притязаний на великое княжение, обязаться не принимать на свою службу московских отъездчиков и т. п. В 1430 г. умер Витовт; на Литовском великом княжении сел Свидригайло, и свойством связанный с ним Юрий не замедлил отказаться от договора 1428 г. В начале 1431 г. Юрий и Василий II уже были в Орде; тяжба затянулась более чем на год и кончилась в пользу Василия II. По летописному рассказу, Юрий стоял на почве завещания Донского; московский боярин Иван Дмитриевич Всеволожский противопоставил завещанию суверенную волю хана, отрицая юридическую ценность «мертвых» грамот. Василий II был посажен на стол ордынским послом. Юрию ханом был дан город Дмитров, вскоре отнятый у него Василием (1432). Данное в критический момент Всеволожскому обещание жениться на его дочери было нарушено, и в 1433 г. состоялся брак Василия II с дочерью удельного князя Ярослава Владимировича. Вдобавок на свадьбе великого князя его мать, Софья Витовтовна, грубо обошлась с сыном Юрия, Василием Косым (она публично сорвала с него богатый, «невместный» Косому пояс). Обиженный Всеволожский перешел на сторону Юрия; Василий Косой с братьями Дмитрием Шемякой и Дмитрием Красным уехал к отцу. В апреле 1433 г. в 20 верстах от Москвы Василий II потерпел поражение и укрылся в Кострому, где был взят в плен. Из всех владений за ним осталась одна Коломна. Но несогласия среди победителей заставили Юрия уступить Василию II великое княжение. Сыновья Юрия не сложили оружия; скоро с ними примирился и сам Юрий. Василий II терпел поражение за поражением. В 1434 г. ему пришлось укрываться в Новгороде; Москва была занята Юрием. Внезапная смерть последнего вторично расколола противников Василия II; младшие братья не пристали к старшему, Василию Косому, объявившему себя великим князем, и с их помощью Василий II вернул себе великое княжение. В 1435 г. Косой был разбит на реке Которосле и связан договором. Положение Василия II, однако, не было прочно. Усобица, несколько лет кряду нарушавшая экономическую жизнь московского центра, поколебала верность московских торгово-промышленных кругов, искавших мира. В Твери Шемяка стал склоняться на сторону Косого (и был заточен по подозрению в этом). Сам Косой в 1436 г. нарушил договор и выступил против Василия II. В открытом бою он был разбит; в плену его ослепили, Шемяку освободили и пожаловали вотчиной. До сих пор шел чисто династический спор; второй приступ усобицы происходил с обеих сторон под флагом национального принципа. Этому способствовали два фактора. Флорентийская уния 1439 г. создала грань между униатской (на первых порах) и католической Литвой – и не изменившей православию Восточной Русью; в то же время усилилась агрессивная политика восточнотатарских орд, и татарский элемент стал проникать в правящие верхи московского общества. На первых же порах по замирении усобицы московское правительство позволило себе смелую политику в отношении к Великому Новгороду. Оно перестало признавать заключенный с ним в трудную минуту договор 1435 г. и послало туда княжеского наместника, а в 1441 г. силами военной экспедиции заставило новгородцев купить за 8000 руб. невыгодный для них мир. Покупка мира означала формальный отказ от условий договора 1435 г. В 1442 г. было «взвергнуто нелюбие» и на Шемяку, которому при новых условиях некуда было укрыться и не на кого опереться; однако при содействии троицкого игумена состоялось примирение. В то же время не был принят заключивший Флорентийскую унию митрополит Исидор. О значении Флорентийской унии стоит сказать буквально несколько слов. В XV в. Византии угрожала смертельная опасность со стороны Османской империи. Пытаясь спасти остатки своей державы, византийский император вступил в переговоры с римским папой. Речь на переговорах шла о соединении церквей, с получением последующей поддержки от европейских держав в борьбе с турками. В 1415 г. произошло разделение Русской Церкви на Киевскую и Московскую епархии. Первая выступила сторонницей уступок католичеству. В 1437 г. из Константинополя в Москву прибыл новый митрополит Исидор. Назначение Исидора ставило своей целью обеспечить принятие Русской Церковью предполагавшейся православно-католической унии. Папа Евгений IV, в свою очередь, охотно откликнулся на предложение Византии, рассчитывая укрепить унией престиж своей власти. Митрополит Исидор принял деятельное участие в заключении унии, которая была подписана во Флоренции в 1439 г. на соборе православного и католического духовенства. Император и патриарх Константинополя признали все католические догматы и главенство пап, сохранив за собой лишь обряд. По пути из Флоренции Исидор разослал пасторские послания об унии в польские, литовские и русские земли. Однако терпимое отношение к унии Исидор встретил только в Киеве и Смоленске. Когда весной 1441 г. он вернулся в Москву в сане католического кардинала, Василий Темный и духовенство отказались подписать акт унии и объявили Исидора еретиком. Весной 1441 г. митрополит Исидор за подписание Флорентийской унии был арестован и заточен в Чудов монастырь. Духовенство решило само избрать митрополита по решению собора русских архиереев. Изгнание поставленного Константинополем митрополита и непринятие Флорентийской унии 1439 г. имело важные последствия. С одной стороны, в церковных кругах складывалось убеждение, что греки предали православную веру ради своих корыстных целей, а с другой стороны, личность великого князя все больше ассоциировалась с образом истинного защитника веры, опоры православия. Хан Улу-Махмет, выброшенный из Орды к русской границе, засел в 1438 г. в городе Белеве; осажденный там московскими войсками, он готов был идти на какие угодно условия, отдаваясь на полную волю Василию II. Личность этого ордынского военачальника примечательна. Улу-Махмет – хан Золотой Орды XV в., времени упадка могущества татар, – играл важную роль в споре князя Юрия Дмитриевича с его племянником Василием Васильевичем из-за великого княжения Московского. В 1431 г. оба соперника отправились к Улу-Махмету за ярлыком. У Юрия Дмитриевича была сильная поддержка в лице могущественного мурзы Тегени; но боярин Василия Васильевича, Иван Дмитриевич Всеволожский, лестью обошел Улу-Махмета, сказав, что Василий Васильевич основывает свою просьбу не на завещании, а на милости хана. Улу-Махмет дал ярлык Василию Васильевичу. В 1437 г. Улу-Махмет был изгнан из Золотой Орды своим братом, явился в русских пределах и засел в городе Белеве. Великий князь Василий Васильевич отправил против него сильное войско. Улу-Махмет испугался и отдался на всю волю русских, но Шемяка и Красный, начальствовавшие над войском, не согласились и начали битву, нанеся татарам сильное поражение. Во время начавшихся на следующий день переговоров татары напали на русских, воспользовавшись изменой мценского литовского воеводы Григория Протасьева, перешедшего на их сторону, и одержали победу, после чего Улу-Махмет занял Казань. В 1439 г. он внезапно явился под Москвой. Василий Васильевич бежал. Улу-Махмет простоял под городом 10 дней, опустошил окрестности и ушел назад; по дороге сжег Коломну и пленил множество русских. В 1444 г. воеводы Улу-Махмета опустошили восточные русские области. В 1445 г. Улу-Махмет засел в старом Нижнем Новгороде, а оттуда пошел на Муром. Василий Васильевич, с соединенными силами русских князей, двинулся против него; Улу-Махмет вернулся в Нижний Новгород. Весной того же года близ Суздаля великий князь потерпел сильное поражение от Улу-Махмета и попал в плен к нему. Победитель подступил к Владимиру, но не решился на приступ и двинулся сперва к Мурому. Затем повернул к Нижнему, откуда со всей ордой и пленным великим князем пошел к Курмышу, отправив своего посла Бегича к Шемяке с предложением занять Москву. Шемяка с радостью согласился, но Улу-Махмет, не дождавшись возвращения Бегича и думая, что тот убит Шемякой, вступил в переговоры с Василием Васильевичем. «И князь великий выйдет на откуп... посулив на себе от злата и сребра и портище всякого и от коню от доспехов пол-30 тысящ (25 тыс. – Ред.), и с ним приидоша 500 татар» («Полное собрание российских летописей», VI, 213). По другим известиям, сумма откупа доходила до баснословной цифры в 200 тыс. руб. Улу-Махмет вскоре после этого погиб от руки своего сына Мангтека. В феврале 1446 г. Василий II был захвачен в Троицком монастыре князем Можайским, а Москва занята Шемякой. Сюда привезли Василия II и ослепили (отсюда и его второе имя – Темный). Сторонники Василия нашли почетный прием в Литве. При посредничестве рязанского епископа Ионы, которому Шемяка обещал митрополию, новому правительству удалось обманом вызвать в Москву детей Василия II; вместе с отцом их заточили в Углич. Эта расправа не упрочила положения Шемяки; сосредоточение недовольных лиц на литовской территории угрожало крупными осложнениями. На церковно-боярском совете в конце 1446 г. Шемяка под влиянием митрополита Ионы согласился освободить слепого Василия II (1447). В отчину ему была дана Вологда, которая тотчас же стала базой начавшегося движения в его пользу. Вскоре его центр перешел в Тверь, когда игумен Кирилло-Белозерского монастыря Трифон разрешил Василия Темного от крестоцелования Шемяке, а Тверской князь Борис отстал от Шемяки, и состоялось обручение его дочери с сыном Василия, Иваном (будущий великий князь Иван III); в Тверь потянулись и сторонники Василия II из Литвы. Московская кафедра, будучи верной сторонницей сильной великокняжеской власти, не упустила момента реабилитировать себя и стать на сторону сильнейшего; отъезд Шемяки из Москвы отдал в ее руки колеблющееся столичное население, исключительно мирно настроенное в своих руководящих торговых кругах. Небольшому отряду сторонников Василия II, тайком проникшему в Москву, ничего не стоило перехватать близких Шемяке людей и привести к присяге москвичей (присяга Шемяке могла быть отменена только высшей местной, то есть митрополичьей, церковной властью). Положение Шемяки с этого момента быстро ухудшалось, и в 1448 г. он вынужден был формально отказаться от московского престола. Его союзник князь Можайский, а также князья Рязанский, Боровский и Верейский были связаны подчиняющими договорами. Тогда же состоялось официальное посвящение Ионы в митрополиты церковным Собором; в послании, извещавшем об этом, Иона заклинает всех, кто еще не перешел на сторону Василия II, бить челом восстановленному великому князю под угрозой церковного отлучения. В 1449 г., когда Шемяка вновь выступил против Василия II, поход московских войск носил характер почти крестового: с великим князем шли митрополит и епископы. В 1450 г. Шемяка был окончательно обессилен под Галичем и бежал в Великий Новгород. Оттуда в 1452 г. он сделал вылазку, кончившуюся неудачей. В 1453 г. он внезапно скончался. По некоторым признакам, может считаться правдоподобной версия об отравлении его московскими соперниками. Можайский князь бежал в Литву, а сам Можайск присоединен к Москве в 1454 г. Спустя два года то же случилось с князем Боровским. Дошла очередь и до Великого Новгорода; новгородские войска потерпели поражение, Новгород был приведен к покорности великому князю на небывало тяжелых условиях: 10-тысячная контрибуция, отмена вечевых грамот («вечным грамотам не быти»), замена новгородской печати печатью великого князя. Это было началом конца новгородской самостоятельности. О степени раздражения новгородцев можно судить по тому, что в один из приездов Василия Васильевича в Новгород (в 1460 г.) на вече обсуждался вопрос об убиении великого князя. В 1458–1459 гг. вынуждена была «добить челом на всей воле великого князя» и Вятка, в усобице 1430-х гг. стоявшая на стороне Юрия и его сыновей. В 1450-х же гг. князь Рязанский поручил свое княжество и сына московской опеке, выразившейся в посылке туда наместников. Результаты княжения Василия II можно характеризовать как ряд крупных успехов: увеличение территории московского великого княжения, независимость и новая формулировка задач Русской Церкви, обновленная идея московского самодержавия и внутренне упроченная власть великого князя. В 1450 г. Иван, старший сын Василия Темного, был определен соправителем; его имя встречается на государственных грамотах. Все это ростки, пышным цветом распустившиеся в княжение Ивана III. Василий Васильевич Темный умер 27 марта 1462 г. от сухотной болезни. Женатый на княжне Марии Ярославне с 1433 г., он имел детей: Юрия (умер до 1462 г.), Ивана, Юрия, Андрея Большого, Семена, Бориса, Андрея Меньшого и дочь Анну, бывшую замужем за князем Рязанским Василием Ивановичем. Если отойти от исторических жизнеописаний и обратить свой взор на предмет нашего повествования – Ходынское поле, то нужно признать, что оно просто изобилует примерами своей причастности к великим историческим событиям. И хотя в течение долгого времени это было лишь незастроенное пространство, где располагались пахотные земли ямщиков Тверской слободы, уже в начале XVII в. войска царя Василия Шуйского сразились здесь с отрядами «тушинского вора» Лжедмитрия II. Бой 5 июля 1609 г. красочно описан у великого историка М.Н. Карамзина: «Московские воины превзошли себя в блестящем мужестве, сражаясь, как еще не сражались дотоле с тушинскими злодеями, одолели, гнали их до Ходынки и взяли 700 пленников». Это было ответом на недавние тяготы и поражения, когда польские отряды вместе с Лжедмитрием II подступали все ближе к столице: 1 мая 1608 г. Самозванец разбил под Болховом русское войско и обосновался в подмосковном Тушине. Правительство Шуйского и его семья оказались в Москве в осаде. Резко выросли цены на хлеб. Ряд центральных районов страны (Рязань, Арзамас) объявили себя согласными быть «под рукой» второго Лжедмитрия, надеясь, что это принесет облегчение. Шуйскому стало ясно, что дипломатическим путем отряды Самозванца уже не вывести. Поэтому в феврале 1609 г. он принял решение заключить в Новгороде (Псков уже успел присягнуть Лжедмитрию) договор со Швецией, по которому за наем шведских войск уступал ей часть русской территории (Корелу, или Кексгольм, с уездом). Часть северорусских земель, в особенности Вологда, уже сделали ставку на Лжедмитрия, и поступление собранных на тех территориях налогов, товаров заморской торговли через Архангельск и сибирской меховой казны означало бы немедленный финансовый крах правительства Шуйского. Василий был поставлен перед необходимостью не выпустить из-под своего контроля назревавшее в стране с конца 1608 г. стихийное народно-освободительное движение против интервентов. В конце зимы 1609 г. он назначил командующим войсками на подступах к столице своего племянника – воеводу кн. М.В. Скопина-Шуйского, пользовавшегося доверием и уважением в войсках и участвовавшего в переговорах со шведами о предоставлении военной помощи в борьбе с поляками. В 1609 г. племянник Василия Шуйского освободил поволжские города, в марте 1610 г. снял блокаду столицы, освободив север и большую часть Замосковного края от войск «тушинского вора» Лжедмитрия II и его союзников-поляков. Но рост его популярности вызвал у царя опасения за судьбу трона. По слухам, Василий Шуйский распорядился отравить племянника, что и было исполнено женой брата царя Екатериной Скуратовой-Шуйской. Гибель родственника не принесла счастья и успеха царю Василию. 24 июня 1610 г. его войско потерпело поражение под Клушиным от численно превосходившей его и агрессивно настроенной польской армии под командованием Сигизмунда III. Неудачи Василия Шуйского в борьбе с интервентами, недовольство дворян и части бояр территориальными уступками иноземцам на северо-западе страны стали причинами подготовки мятежа против этого правителя. Его возглавил рязанский дворянин Прокопий Ляпунов, еще недавно, в 1608 г., верный своему патрону даже в оппозиционной Шуйскому Рязанской земле. В июле 1610 г. выступление городских низов против правительства Шуйского привело к его падению; Василия свергли бояре, а союзное им духовенство помогло принудительно постричь бывшего царя в монахи в пределах Чудова монастыря. Власть временно перешла к группе бояр. В сентябре 1610 г. Шуйский был выдан польскому гетману С. Жолкевскому, который вывез его через месяц под Смоленск, а позднее в Варшаву. Мнишеки требовали суда над ним за убийство супруга Марии Мнишек, Лжедмитрия I, но польский сейм отнесся к Шуйскому снисходительно. Умер Василий Шуйский 12 сентября 1612 г. в заключении в Гостынском замке. В 1635 г. его останки были перезахоронены в Архангельском соборе Кремля. В 1775 г. Екатерина II пожелала отпраздновать в Москве окончание войны с Турцией и заключение весьма выгодного для России Кючук-Кайнарджийского мира. Для празднования было избрано «преобширное поле, Ходынкою называемое», где, по свидетельству самой императрицы, побывало 60 тыс. чел., которые «веселились, как только можно». И «несмотря на такое стечение, все обошлось без малейшего приключения и при всеобщем веселии и наслаждении». В России издавна существовала традиция устраивать народные гулянья при вступлении на трон русских царей, которые всегда, даже когда столицей России стал Петербург, короновались в Москве. На Ходынском поле гулянья проходили, в частности, во время коронаций Александра II и Александра III. А в конце XIX столетия праздничному гулянью в честь коронации императора Николая II суждено было превратиться в ужасную катастрофу... Правда, само место трагедии находилось не там, где мы привыкли сегодня видеть Ходынское поле, а в районе современного 1-го Боткинского проезда, недалеко от станции метро «Динамо». В начале XIX в. в Москве было создано Общество конской скачки. По указу Сената в 1831 г. оно получило 120 десятин земли на Ходынском поле, и в 1834 г. здесь открылся ипподром. В конце XIX в., в связи с введением тотализатора, для зрителей были построены капитальные трибуны в неоклассическом стиле, просуществовавшие до пожара 1949 г. В 1950-е гг. ипподром был реконструирован по проекту архитектора И.В. Жолтовского. В начале XX вв. Ходынское поле использовалось городскими властями для организации крупных выставок. Самой известной была Всероссийская художественно-промышленная выставка 1882 г., послужившая «выражением громадного прогресса во всех отраслях человеческого знания». На выставке демонстрировались картины Айвазовского, Верещагина, Ге , Перова, Поленова. Отдельные павильоны занимали известные крупные фирмы. Особой популярностью пользовался «фарфоровый» павильон Кузнецовых. История этой семьи весьма примечательна, хотя своими корнями уходит в недалекое прошлое. Некий заводчик, Сидор Терентьевич Кузнецов, закрыв завод в Коротково, перевел мастеров в Дулево. Кроме этого предприятия, Кузнецов-младший имел в Риге фарфоро-фаянсовый завод, где велось массовое производство столовой и чайной посуды. Трудились здесь мастера из Гжели. Владения свои Сидор Кузнецов исподволь готовился передать своему сыну Матвею. Деловую жилку он прививал ему с детства: наукам Матвея обучали дома. В 15 лет отец отрядил наследника в Ригу изучать тонкости фарфорового дела и управления производством. К домашнему образованию Матвей добавил в Риге курс коммерческого училища. Женился Матвей в 19 лет, впоследствии став счастливым отцом семерых сыновей и одной дочери. Главной своей целью он считал объединение всех частных фарфоровых заводов России. Однако не так просто было сломить преуспевающих конкурентов. В Тверской губернии работало прекрасное предприятие А.Я. Ауэрбаха, где на работах было занято 7 тыс. чел. Порой там создавались неповторимые произведения. Особенно хороши, по мнению знатоков, были столовые приборы, изукрашенные растительным орнаментом: открой крышку супницы – и на дне заколышутся листья клена или дуба. Взлетом творчества художников стал сервиз для царского дворца в Твери. Матвею удалось купить этот завод, и он сразу же начал перестраивать его. Число рабочих удвоилось. Ко второй половине XIX в. Матвей Кузнецов стал крупнейшим поставщиком фарфора, фаянса, майолики и других видов изделий на мировом рынке. Кузнецовы работали из поколения в поколение с нарастающим упорством. Матвею Кузнецову принадлежало уже 18 лучших предприятий России. В 1889 г. было учреждено «Товарищество производства фарфоровых и фаянсовых изделий М.С. Кузнецова» с правлением в Москве. Однако окончательная цель еще не была достигнута. Костью в горле Матвея торчало знаменитое предприятие Ф. Гартнера. Купец Френсис Яковлевич Гартнер прибыл в Россию из Англии еще в 1746 г. В селе Вербилки на землях князя Урусова он наладил фарфоровое дело. Его столовая посуда с росписью в светло-зеленых и серо-зеленых тонах в сочетании с красным или светло-желтым славилась по всей Европе и конкурировала с изделиями саксонских мастеров. И вдруг дела Гартнера пошли неважно. Ходили слухи, что не обошлось без козней М. Кузнецова. Та к ли это или нет, но в апреле 1892 г. гартнеровский завод стал его собственностью. Матвея спрашивали: «Как вам удалось зарезать самого Гартнера?» – а он раскатисто хохотал и отшучивался: «Сначала дед мой топором зарубил купца, а с ножом уже легче, Гартнер даже не пискнул». И так излагал историю предка, что в нее уже никто не верил. Вышибал клин клином. Завод Гартнера обошелся в 238 тыс. руб. Вместе с ним «Товариществу» отошли 300 десятин земли. За 5 тыс. были куплены все фабричные модели, формы, рисунки, образцы. Приобретя завод и земли, Кузнецов купил и громкую марку Гартнера вместе с товарным знаком. Был даже заключен особый договор, согласно которому Кузнецов имел право ставить на изделиях, вывесках, счетах герб и фирменный знак бывшего владельца, его награды и медали выставок. Вот так Кузнецов стал монополистом фарфорового производства. На его долю теперь приходилось две трети всех изделий. Особенно популярными стали изразцы для печей, при изготовлении которых соблюдался стиль древнерусского лубка. Такие печи превратились в подлинные произведения искусства, стали украшениями домов. «Товарищество» торговало не только на 12 российских ярмарках, но и в Персии, Турции, в балканских странах. На Ближнем Востоке кузнецовский фарфор вытеснил изделия европейских поставщиков. Газета «Варшавский дневник» по случаю открытия магазина Кузнецова в 1886 г. писала: «Чем же объясняется такое широкое развитие фарфоро-гончарного производства, которому высокопочтенный Матвей Сидорович посвятил всю свою энергию и деятельность?.. Тем, прежде всего, что светлый самородный практический ум Матвея Сидоровича понял и оценил, какого высокого знания заслуживает эта отрасль промышленности, в которой ремесло соединяется с искусством и в которой нельзя уйти вперед и отличиться, если при совершенном знании технической части нет изящного вкуса, свойственного артистам». О тех темпах, какими развивалась отрасль, можно судить по заводу в Дулево: если в 1866 г. его оборот составлял 115 200 руб., то в 1884 г. вырос до 500 000. В начале XX в. здесь было 8 печей для обжига посуды, три паровые машины мощностью 530 лошадиных сил, двадцать муфельных печей; число рабочих достигало 2335 человек. Когда пустили Нижегородскую железную дорогу, завод оказался на оживленной магистрали всего в 8 верстах от станции Дрезна, и это дало Кузнецову новые возможности. Дулевские изделия некогда считались одними из лучших в Европе. Успех обеспечивался за счет исходного материала высшего сорта и специальной обработки массы. Суть заключалась в том, что глина на протяжении целого года содержалась в подвалах, где проходила процесс «летования», т.е. обретения пластичности под атмосферным воздействием. Другой секрет – топливо. Им был торф, сезон добычи которого надо было непременно закончить до 20 июля. Тот, что брался позже, не успевал хорошо просохнуть и в дело не годился. Главный успех к Кузнецову пришел потому, что со своими изделиями он появился в каждом доме. Для крестьян у него товар был дешевый, не очень броский; горожане скупали сервизы средней цены, но по росписи похожие на дорогие «дворянские». Кроме того, выпускалась посуда «трактирная», для ресторанов, – ну и, конечно, очень дорогие наборы для знати. При этом Матвей Кузнецов глаз не спускал с мирового рынка. В 1910 г. фирма «Фор» выпустила во Франции автоматы для формовки кофейных и чайных чашек с толстыми небьющимися стенками. Кузнецов тут же закупил партию этих автоматов и установил в Дулеве, а потом в Гжели. На исходе XIX в. в Европе фарфор старались не раскрашивать, а наносить рисунок переводными картинками. И эту новинку Кузнецов быстро освоил на своих заводах, наладив производство собственных переводных картинок 900 наименований. Ему удалось вытеснить с рынков Персии, Афганистана, Монголии и других стран Азии фарфор из Англии, Германии и Франции. Гд е же тот кузнецовский фарфор теперь? В домах истинных москвичей почти ничего не осталось; коллекционеры, живущие в столице, выходцы из прочих российских городов и весей, обладают фарфором, купленным на антикварных аукционах или в магазинах; больше всего кузнецовских изделей сохранилось, пожалуй, лишь только в музеях. В Твери хранится прекрасная коллекция: чашки, тарелки, блюда из сервиза, формы для рыбы, лоток для сыра, масленки, шкатулки. В Новодевичьем монастыре и музее «Коломенское» сохранились изразцы для печей, которыми нельзя не залюбоваться. Та м же хранится сборное панно «Жар-птица», некогда украшавшее камин в доме Кузнецова на Басманной улице. Оно переливается всеми цветами радуги. Всегда был полон посетителей и павильон Абрикосовых, знаменитых кондитеров. Первым известным представителем рода Абрикосовых стал Степан Николаев (1737–1812 гг.), который примерно с 1804 года жил в Москве. За торговлю фруктами он получил, по распоряжению полиции, фамилию Абрикосов. По иным сведениям, фамилия произошла от прозвища Оброкосов как служивший по части сбора оброка. Его сын, Иван Степанович, купец 2-й гильдии, был известным в Москве владельцем кондитерского производства на Варварке. Кроме того, вместе с братом Василием Степановичем он также владел табачной фабрикой в доме купчихи Абрикосовой в Серпуховской части. В дальнейшем эта фабрика была продана из-за своей убыточности. В 1841 г. братья окончательно разорились, а оставшееся имущество было продано ими за долги. «Сладкое» дело со временем возобновил лишь старательный Алексей Иванович Абрикосов. Сладости «Товарищества А.И. Абрикосова и сыновей» пользовались в России конца XIX – начала XX в. огромным спросом и были удостоены первых призов на промышленных выставках в Нижнем Новгороде и права почетной надписи «Поставщик Двора Его Императорского Величества». По меркам начала XX в. предприятие считалось огромным: завод выпускал 4 тыс. т карамели, конфет, шоколада и бисквитов в год. На нем трудились 1900 наемных работников. Самым известным изделием Абрикосовской фабрики, его своего рода изюминкой был выпуск глазированных фруктов. Ведь до Абрикосова рецепт их приготовления знали только иностранные кондитеры. Алексей Иванович оборудовал специальную лабораторию и нанял лучших специалистов, перед которыми поставил задачу узнать точный рецепт приготовления лакомства. Не прошло и года, как этот секрет был раскрыт. Абрикосовские сливы и вишни в шоколаде оказались ничем не хуже иноземных аналогов. Публика, распробовав абрикосовские фрукты, стала покупать их в неимоверных количествах. Дело обещало оказаться необычайно прибыльным, и в Москве открылись магазины товарищества. Один за другим возникали они то на Тверской, то на Кузнецком мосту, а то и в пассаже Солодовникова (рядом с нынешним ЦУМом). По красоте и богатству отделки они стали одними из лучших во всем городе. Продукция Абрикосова также продавалась в Петербурге, Киеве, Одессе. Алексей Иванович Абрикосов, купец 1-й гильдии, в 1870 г. был причислен к сословию почетных потомственных граждан Москвы. Музыкальный мир также отметился в этой части города: в Ходынском павильоне на 2150 мест порой давал концерты композитор А.Г. Рубинштейн. Этот композитор и музыкант-виртуоз, один из величайших пианистов XIX столетия, родился 16 ноября 1829 г. в селе Вихватинец, в Бессарабии. Учился сначала у матери, затем у Виллуана, ученика Фильда. По словам самого Рубинштейна, Виллуан был для него другом и вторым отцом. В 9 лет он впервые выступил публично в Москве. В 1840 г. он уже играл в Париже, поразив Шопена и Листа, назвавшего его своим творческим наследником. Концертное турне в Англии, Нидерландах, Швеции, Германии было блестящим. В 1841 г. Антон Григорьевич с успехом играл в Вене. С 1844 г. до 1849 г. Рубинштейн жил за границей. Вернувшись в Петербург, он стал заведующим музыкой при дворе великой княгини Елены Павловны. В 1859 г. при содействии друзей и под покровительством великой княгини Елены Павловны Рубинштейн основал Русское музыкальное общество. В 1862 г. была открыта «Музыкальная школа», в 1873 г. ставшая Консерваторией. Рубинштейн, назначенный ее директором, пожелал держать экзамен на диплом свободного художника этой школы и считался первым, который получил его. Впрочем, преподавательская деятельность не была любимым его занятием. С 1867 г. музыканта захватывает концертная и композиторская деятельность. Особенно блестящим успехом сопровождалась его поездка в Америку в 1872 г. До 1887 г. Антон Григорьевич жил то за границей, то в России. В 1887–1891 гг. он вновь служил директором Санкт-Петербургской консерватории. К этому времени относятся его публичные музыкальные лекции, в это же время по его инициативе проводятся общедоступные концерты. В 1889 г. в Санкт-Петербурге был торжественно отпразднован полувековой юбилей артистической деятельности Рубинштейна. Покинув консерваторию, он опять жил то за границей, то в России. Скончался в Петергофе 8 ноября 1894 г. и похоронен в Александро-Невской лавре. Как виртуоз-пианист Рубинштейн не имел себе равных. Число его сочинений достигло 119, не считая 12 опер и немалого количества фортепьянных вещей и романсов. В Западной Европе он пользовался таким же вниманием, как и в России, если не большим. Для молодых композиторов и пианистов Рубинштейн устраивал через каждые пять лет конкурсы в разных музыкальных центрах Европы. Первый конкурс был в Санкт-Петербурге в 1890 г., второй – в Берлине в 1895 г. И все же особые отношения у поля сложились с осваивавшими его пространство авиаторами. Традиционно на Ходынском поле располагались военные лагеря, в конце столетия – Николаевские казармы, а в начале XX в. были построены аэродром и авиапарк. Здесь совершили свои первые полеты на архаичных с точки зрения современного самолетостроения два выдающихся русских летчика – Сергей Исаевич Уточкин и Петр Николаевич Нестеров. На их биографиях стоит, пожалуй, остановиться чуть подробнее. Свое «воздушное крещение» С.И. Уточкин относил к 1907 г., когда (вместе с писателем А.И. Куприным) поднялся в Одессе на аэростате. Романтика полета так захватила этого повсеместно известного в России велогонщика, что уже в 1908 г. он освоил планер, а в 1909 г. самостоятельно построил простейший моноплан с маломощным мотором и совершал на нем небольшие полеты. Уточкин также строил самолеты, хоть и не оригинальные по схеме, однако заслуживающие упоминания как опытные. Моноплан Уточкина по схеме и конструкции был близок к аппарату «Блерио-ХI» с двигателем «Анзани» в 35 л. с. Осенью 1909 г. С.И. Уточкин, будучи во Франции, посетил Луи Блерио и приобрел у него ряд частей и узлов этого самолета, в том числе и шасси. В Одессе Уточкин при участии столяров – солдат Морского батальона – сумел изготовить деревянные части и собрать самолет. Получился аппарат, похожий на «Блерио», но с отличиями в линиях и размерах. 20 декабря 1909 г. Уточкин испытал его. Удавались только лишь короткие подлеты. В начале 1910 г. Уточкин переделал этот самолет, выставил его для платного осмотра в одном одесском магазине; потом снова последовали испытания. Результаты были лучше, но продолжительный полет по-прежнему не получался. В апреле 1910 г. Уточкин сдал в Одесском аэроклубе экзамен на звание пилота-авиатора, а через 8 месяцев получил официальный пилотский диплом № 5 ВАК. Главная заслуга С.И. Уточкина заключалась в широкой пропаганде авиации на начальном этапе ее зарождения. Он демонстрировал полеты на аэроплане в 77 городах России, тем самым привлекая к авиации многих молодых людей. Свое мастерство владения машиной Уточкин демонстрировал и за границами России (в показательных полетах в Греции, Египте). Серьезная авария во время перелета Санкт-Петербург – Москва подорвала здоровье Уточкина. После нее он летал мало. Во время Первой мировой войны его прошение об отправке на фронт было отклонено; он был произведен в прапорщики и зачислен в автомобильно-авиационную роту. Во время полета осенью 1915 г. он сильно простудился, тяжело заболел и 13 января 1916 г. скончался. Петр Николаевич Нестеров родился в ночь на 15 (27) февраля 1887 г. в семье офицера-воспитателя Нижегородского кадетского корпуса. В 1897 г. будущего авиатора приняли в Нижегородский кадетский корпус. Он был отзывчивым товарищем, обладал тонкой лирической душой, обостренным чувством прекрасного, неплохо рисовал, пел, играл на мандолине. Учение будущему герою давалось легко. В выписке из аттестационного журнала за 1903–1904 гг. говорилось: «Кадет 7 класса Нестеров... обладает острым умом, любит математику, физику, черчение. Чрезвычайно настойчив в принятых решениях, проявляет динамический характер... Кадет Петр Нестеров – идеальный тип будущего офицера с ярко выраженными моральными качествами и храбростью, могущего увлечь за собой своих подчиненных в бою». П.Н. Нестеров Эти слова оказались пророческими. В 1904 г. юный Петр Нестеров окончил Кадетский корпус по 1-му разряду. Его в числе других шести выпускников направили для продолжения учебы в Михайловское артиллерийское училище. Здесь он прошел хорошую теоретическую и практическую подготовку. Много размышляя о будущей службе, он серьезно изучал опыт применения артиллерии в период Русско-японской войны 1904–1905 гг. В трудах и заботах два года пролетели незаметно, и после блестяще сданных экзаменов подпоручик Нестеров назначается в 9-ю Восточно-Сибирскую стрелковую артиллерийскую бригаду. Вскоре его артиллерийский расчет вышел в учебных стрельбах на первое место. В 1909 г. он прикомандировывается к воздухоплавательной роте. В 1910 г. не обладавший крепким здоровьем Петр Николаевич заболел и был переведен в Кавказскую резервную артиллерийскую бригаду «по климатическим условиям сроком на один год». Во Владикавказе Нестеров познакомился с Артемием Кацаном, пилотом-авиатором, построившим планер своей собственной конструкции. «Мое увлечение авиацией началось с 1910 года, – утверждал впоследствии Нестеров. – Я поставил себе задачу построить такой аппарат, движения которого меньше всего зависели бы от окружающих условий и почти всецело подчинялись бы воле пилота. Мне казалось, что только соблюдение этих условий и только такой аппарат могут дать возможность человеку свободно парить. Только тогда... авиация из забавы и спорта превратится в прочное и полезное приобретение человечества». В то время русские летчики летали в основном на французских машинах. В июле–августе 1911 г., находясь в отпуске в Нижнем Новгороде, Петр Николаевич познакомился с учеником профессора Н.Е. Жуковского Петром Петровичем Соколовым и вскоре стал членом Нижегородского общества воздухоплавания. В сарае Соколовых на Провиантской улице друзья построили планер. Мать Петра Николаевича поддержала увлечение сына и помогла сшить обшивку к планеру. Для испытаний выбрали поле за Петропавловским кладбищем. Запустили планер с помощью лошади. В телеге сидел Соколов, держа веревку, привязанную к планеру. Лошадь разбежалась, и аппарат, набирая скорость, вместе с испытателем поднялся в воздух на 2–3 метра. «Нижегородский листок» 3 августа 1911 г. отмечал, что «проба оказалась весьма удачной». Этот полет считается началом летной деятельности П.Н. Нестерова. Впоследствии сам летчик отмечал: «Очень приятно вспомнить мои опыты с планером и вообще начало моей авиационной практики в Н. О. воздухоплавания». Таким образом, Нестеров как летчик состоялся на своей родине. Здесь же он при помощи П.П. Соколова и Нижегородского общества воздухоплавания разработал проект своего второго самолета. В октябре 1911 г. поручик П.Н. Нестеров зачисляется в Офицерскую воздухоплавательную школу в Петербурге, одновременно прикомандировываясь к авиационному отделу той же школы. За одиннадцать месяцев, полагающихся на обучение, Нестеров сумел достичь многого. Человек ищущий, патриот, искренне болеющий за успехи отечественной авиации, он не был удовлетворен современными методами пилотирования. Нестеровскую идею поворота аэроплана с креном, не говоря уже о его высказываниях, что самолет может сделать в воздухе «мертвую петлю», не только конструкторы, но и товарищи считали сумасбродством. Эту инертность и косность можно было победить только на практике, и в 1912 г. Петр Николаевич поступил в Гатчинскую авиационную школу. Спустя почти месяц он получил звание пилота-авиатора, а чуть позже – звание военного летчика и назначение в формируемый авиаотряд при 7-й воздухоплавательной роте. В 1913 г. Нестеров вступает в должность и.о. начальника 11-го корпусного авиаотряда 3-й авиационной роты в Киеве. В том же году он производится в чин штабс-капитана. В составе авиационного отряда П.Н. Нестеров был переведен из Петербурга в Варшаву, где в ноябре 1912 г. начал тренировочные вылеты на боевых «Ньюпорах» и зарекомендовал себя как летчик-экспериментатор. Так, во время одного из полетов он набрал высоту 1600 м (что само по себе уже было достижением) и, выключив мотор, кругами и восьмерками планировал над Варшавой, чем «привел товарищей в трепет». Старые каноны пилотирования нарушались им неоднократно. Нестеровская система планирования с выключенным мотором и исключительное самообладание помогли ему избежать гибели 25 января 1913 г., когда во время очередного полета в карбюраторе загорелся бензин и мотор остановился. Это нагляднее всего доказало летчикам и начальству превосходство нового метода управления самолетом. Его первые в мире изыскания в технике маневрирования моноплана в горизонтальной плоскости, исследования в осуществлении виражей заставили приглушить сомнения скептиков. Пришло и первое признание. В характеристике от января 1913 г. говорилось: «Петр Нестеров: летчик выдающийся. Технически подготовлен отлично. Энергичный и дисциплинированный. Нравственные качества очень хорошие...» Летчик не мог останавливаться на достигнутом, его пытливый ум усиленно работал. Петр Николаевич тренировался в совершенствовании пилотирования, в отработке крутых виражей, готовясь осуществить «мертвую петлю». Одолевали сомнения в надежности конструкции самолета, а главное, в том, будет ли его эксперимент нагляден и понят товарищами по оружию. И вот пришла решимость. 27 августа 1913 г. нестеровский «Ньюпор» вновь взмыл в небо. Набрав высоту 800–1000 метров, летчик, как явствует из рапорта начальства, выключил мотор и начал пикировать. На высоте около 600 метров мотор был включен, и самолет, послушный уверенным рукам пилота, устремился вертикально вверх, потом на спину, описал петлю и пошел в пике. Мотор снова выключился, самолет выпрямился и плавной, красивой спиралью благополучно приземлился. Подвиг П.Н. Нестерова всколыхнул весь мир. Многие посылали восторженные телеграммы. Из Нижнего Новгорода начальник Кадетского корпуса телеграфировал: «Корпус восторженно приветствует своего славного питомца с блестящим успехом на гордость русской авиации». Киевское общество воздухоплавания присудило Нестерову золотую медаль. Но военное начальство было категорически против «мертвой петли». Сам же пилот был уверен, что «фигурные полеты – это школа летчика». Несмотря на запрещения, 31 марта 1914 г. Нестеров повторил «мертвую петлю». П.Н. Нестеров продолжал летать, участвовал в маневрах, был назначен начальником авиационного отряда. Рекорды продолжались. В военных маневрах в сентябре 1913 г. Нестеров осуществил первую в мире атаку самолета противника. Он практиковал взлеты и посадки в темноте, разрабатывал применение ацетиленового прожектора на монопланах для ведения ночной разведки, вынашивал идею о перестройке хвостового оперения в виде «ласточкина хвоста», мечтал выйти в отставку и целиком посвятить себя конструированию самолетов. Но в июне 1914 г. началась война. Командир 11-го корпусного авиаотряда (3-я авиационная рота, 3-я армия, Юго-Западный фронт) штабс-капитан Нестеров П.Н. выполнял задачи воздушной разведки, разработал тактику и изготовил ряд приспособлений для воздушного боя. Кроме того, война открывала перед ним возможности проверить в реальных боевых условиях все его теоретические и практические наработки в области пилотирования летательных аппаратов. Практика войны подтвердила правильность многих из них. Он и в боевых условиях продолжал совершенствовать тактику ведения ночной разведки. Кроме того, пилот искал новые способы боевого применения авиации, осуществлял бомбометание – причем столь эффективно, что австрийское командование обещало крупную денежную награду тому, кто собьет аэроплан Нестерова. 26 августа (8 сентября) 1914 г. в 6 км от города Жолкева (ныне город Нестеров Львовской области) Нестеров дважды безуспешно пытался на своем «Моране-G» догнать австрийский самолет «Альбатрос» DD, пилотируемый бароном Розенталем. Когда тот появился в третий раз, Нестеров быстро взлетел, настиг противника и сбил таранным ударом. Удар был нанесен мотором между двумя несущими поверхностями «Альбатроса». Пытаясь посадить поврежденный самолет, Петр Николаевич вывалился из кабины и разбился. Свидетель тарана писал: «Нестеров зашел сзади, догнал врага и, как сокол бьет неуклюжую цаплю, так и он ударил противника». Громоздкий «Альбатрос» продолжал некоторое время лететь, потом повалился на левый бок и стремительно упал. 25 января 1915 г. Нестеров был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени посмертно. Церковь на Ходынке (XIX в.) – разрушена Но вернемся к Ходынскому полю и его церкви. В 1903 г. через него прошла линия Окружной железной дороги, к западу от которой находился артиллерийский полигон (так называемое Военное поле, после октябрьского переворота – Октябрьское поле). В 1908– 1910 гг. с восточной стороны поля была построена крупнейшая городская больница, впоследствии получившая имя С.П. Боткина. Перед Первой мировой войной 1914–1918 гг. в восточной части Ходынского поля был также построен аэродром Московского общества воздухоплавания, с 1926 г. именовавшийся «Центральный аэродром им. М.В. Фрунзе». В 1960–1970-х гг. на прилегающей к Ленинградскому проспекту территории были возведены массивные и тяжеловесные спортивные павильоны ЦСКА, а также Центральный городской аэровокзал, превращенный ныне в заурядный обывательский магазин. О том, чтобы восстановить на ее историческом месте церковь Св. Сергия Радонежского, лишь ведется разговор, а о практическом воплощении этого плана пока говорить рано. Появляются энтузиасты, которые порой желают отчитаться перед вышестоящими начальниками районного масштаба. По их благословению то там, то здесь мелькают крошечные статейки в малотиражных газетных листках с ободряющими и равно бессильными призывами Бог знает к кому: «Восстановим! Не допустим!» и все в том же духе. Широкая публика и вовсе не знает, о чем идет речь – то ли о строительстве церкви для новых обитателей Ходынки, то ли о восстановлении еще какой-то иной... А какой на самом деле? Ходынское поле начала XXI века Парадное крыльцо церкви Архангела Гавриила на Ходынке Мне лично про нее известно совсем немногое. Была она расположена в лагерях войск Московского округа на Ходынском поле, а создана по чертежам архитектора И.П. Херодинова в начале прошлого века, в 1900-е гг. Если верить рассказам местных старожилов, дотянувших своей век до 1980-х гг., приглашенные прихожанами строители обустроили в храме придел Св. Николая Чудотворца. Произошло это «в память чудесного спасения жизни наследника престола Цесаревича, Николая Александровича в бытность его путешествия в Японию». Придел этот располагался на уровне дома № 17 по улице Куусинена, в районе бетонной ограды, отделяющей Ходынское поле от «Березовой рощи», на некоторых дорожках которой густой слой шелухи от семечек живо воскрешает картины петроградских улиц февраля 1917 г. Это примерно там, где сейчас любой начинающий «краевед» Ходынки легко обнаружит два кирпичных столба от неких старых ворот. То был типичный армейский храм тех времен. Первоначально он был выстроен на скорую руку, в качестве походной церкви в виде шатра, с отделением для алтаря и столпа с тремя колоколами. В 1893 г. эту, можно сказать, походную палатку сменил деревянный храм на кирпичном фундаменте, да столь обширный, что одновременно в нем могло пребывать до тысячи прихожан. Территория храма составляла около 1 га и была обнесена кирпичной оградой с металлическими решетками. Знающие люди рассказывали, что иконостас храма был устроен по подобию такового в Успенском соборе Московского Кремля. Сейчас на Ходынке стоит знаменитый храм Архангела Гавриила, возведенный в память погибших авиаторов, что нельзя не оценить как безусловно достойное начинание. Глава вторая Ближние тропы Аристократы и каторжане, или Размышления на месте церкви Рождества Христова, что была на Поварской улице, близ Кудрина Детство, да и, пожалуй, другие времена моей жизни самым праздничным образом были связаны с Поварской улицей – и не только потому, что долгие годы я хаживал туда в Центральный дом литераторов. Древнее Кудрино, местность, претерпевшая немало изменений и обезображенная до неузнаваемости уже в последние годы, еще каких-нибудь десяток лет назад было любимейшим местом моих прогулок. Там, постепенно угасая, доживала свой век ветхая Москва. В выходные дни оно пустовало. Его переулки, равномерно убегавшие от Садового кольца, замирали, и жизнь теплилась лишь в окошках домов. Утопающая в зелени деревьев, Поварская, временно переименованная в честь одного из большевиков (Воровского. – Ред.), такими летними вечерами убегала вдаль, растворяясь в летней дымке, за которой угадывались помпезные очертания зданий сталинского ампира. К слову сказать, сама Поварская, идущая от исторического центра Москвы на северо-запад, считалась одной из старейших московских улиц. Знающие люди утверждали, что она существовала уже в XII в. и именовалась «Волоцкой дорогой» по названию пути, ведущего из Москвы через Волоколамск в дальний Новгород. Аппетитное название «Поварская» утвердилось за улицей пять веков спустя, основательно укоренившись среди слобожан, служивших при царском дворе Алексея Михайловича в качестве обслуги трапезной. Публика эта подразделялась на хлебников, скатертников и прочих, каждый из которых занимался своим делом в ходе сервирования и обслуживания царской трапезы. Оттуда пошли названия соответствующих переулков, некогда также не особенно людных, а теперь густо уставленных грязными автомашинами. С детства доводилось мне слышать немало рассказов про исчезнувшую из этих мест небольшую, уютную церковь, официально именуемую церковью Рождества Христова в Кудрине. Внешний вид ее был описан мне таким образом: «глухое» пятиглавие куполов на тонких ножках и оригинальные трехлопастные кокошники, повторявшие узор оконных наверший. В писцовых книгах от 1686 г. про нее сказано: «Церковь деревянная Рождества Христова, что в Стрелецкой слободе в Иванове приказе Ендогурова». Та м же упоминается и о стоявшей неподалеку от церкви «съезжей стрелецкой избе». Церковь Рождества Христова (XVI–XVII вв.) в Кудрине Уже в царствование государя Петра Великого, в начале XVIII столетия, деревянная церковь была основательно перестроена. При ее реставрации был применен камень, ненадолго укрепивший здание – до того самого времени, когда в русскую столицу тяжело втянулись запыленные обозы наполеоновской армии. За время пребывания в Кудрине и на постое в домах на Поварской улице французы постарались на славу, разорив и растащив все, что плохо лежало – не только из постоялых мест, но заодно и из немногих кудринских церквей, включая церковь Рождества Христова. После изгнания «двунадесяти языков» ее состояние оказалось столь плачевным, что какое-то время службы в ней не велись; сам храм был упразднен, а вернее, приписан к церкви Покрова Богородицы в Кудрине. Через три года после окончания Отечественной войны, в 1815 г., стараниями прихожан жизнь в покинутом храме снова затеплилась, и она вновь обрела хозяйственную самостоятельность. Прошло еще сорок с лишним лет, чтобы наверстать упущенное и восстановить все в необходимом порядке и благолепии. Лишь в 1855 и 1856 гг. храм вновь стал полноценным с архитектурной точки зрения зданием. В нем были обновлены и благоустроены приделы Божией Матери Тихвинской и Божией Матери Казанской, местночтимая икона коей находилась в храме. Он оказался столь превосходно вписан в сложившийся архитектурный ландшафт Поварской, что даже стал объектом авторского внимания графа Л.Н. Толстого, перенесшего его на страницы «Войны и мира». Известно, что Толстой предоставил для местожительства Ростовых дом на Поварской, в нескольких шагах от знаменитой Кудринской площади. Персонажи Толстого «вселились» в усадьбу князей Долгоруковых, исторически располагавшуюся на этом месте. И так же, как и в реальной жизни, в вымышленном мире Толстого выезжающие из двора «графского дома» на улицу «в каретах, коляске и бричке все крестились на церковь, которая была напротив». Для человека, ясно представляющего описываемое романистом место, становилось понятным, что речь шла именно о церкви Рождества, притаившейся между домами напротив долгоруковской усадьбы. Шло время, медленно тянулась приходская жизнь этой церкви. Десятилетие за десятилетием чередовался годичный круг богослужений; крестились, венчались и отпевались прихожане; проносились московские будни, не особенно влиявшие на жизнь храма. И даже прогремевший в государстве октябрьский переворот не спешил отзываться на ее судьбе. Правда, в ненастные ноябрьские дни зданию церкви, как и многим другим, досталось от пуль и осколков большевиков, теснящих юнкеров и офицеров к Никитским воротам, однако ничто не предвещало радикальных перемен. И даже установившаяся в городе советская власть сначала не изменила почти ничего. Из тогдашней истории церкви примечателен один эпизод. 8 июня 1918 г. эксцентричный драматический артист Мамонт Дальский, имевший с большевиками давние и дружеские связи, сорвался с подножки московского трамвая и был раздавлен. Отпевали его в церкви Рождества Христова в Кудрине, а когда гроб с телом перевезли в Петроград, еще раз отпевали в Александро-Невской лавре. По словам одного из актеров, современников Мамонта Дальского, «он обладал выдающимся темпераментом и мятущейся душой. Его своеобразная, прихотливая натура не укладывалась в рамки установленных канонов. При этом он всегда куда-то рвался, куда-то стремился, никогда не довольствовался настоящим, не зная, как и где применить свои силы». Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/oleg-goncharenko/moskva-kotoruu-my-poteryali/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Державин Г. Р. Сочинения. СПб., 1885, с. 46.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 59.90 руб.