Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Идол липовый, слегка говорящий Николай Бахрошин Александр Кукоров, молодая звезда столичной «желтой прессы», – один из чудом уцелевших во время катастрофы пассажиров вертолета. Он и его товарищи по несчастью – в самом сердце глухого сибирского края. И найти помощь будет нелегко. «Тайга – закон, медведь – хозяин», – гласит любимая поговорка жителей этих десятилетиями оторванных от цивилизации мест, где практически невозможно выжить. Здесь Александру предстоит встреча с людоедами и хранящими древние мистические секреты казаками-староверами… Здесь, ценой смертельной опасности, он раскроет тайну загадочного Липового идола… Николай Бахрошин ИДОЛ ЛИПОВЫЙ, СЛЕГКА ГОВОРЯЩИЙ Пролог Вертолет летел низко, нервно, судорожно вздрагивая всем железным телом. Плюс к тому в движке что-то явственно крякало. Этот утиный звук с отчетливым металлическим привкусом прорывался даже сквозь гул винта. Нехороший звук. Предательский, как икота на первом свидании. Тоскливый звук, напоминающий обреченность утки, слабеющей и отстающей от стаи во время долгого осеннего перелета… Вертолет откровенно сносило вбок и кренило на сторону. Вцепившись в жесткие ребра сиденья, Саша облизывал пересохшие губы и хотел еще пива. Но пива больше не оставалось. Оставалось хотеть. Ждать и надеяться. Паскудная ситуация, абсолютно беспомощная ситуация, когда остается надеяться неизвестно на что… Остается думать всякую чушь про уток, чтоб не впускать в голову самые плохие мысли… Нет, тогда он еще не верил, до конца – не верил, что все кончится плохо. Что их рейсовый вертолет не только заблудится в грозовом небе, но и перестанет функционировать еще в воздухе. Пронесет как-нибудь, всегда проносило, почему бы и не теперь… И только когда прекратился гул, когда длинный винт пугающе неподвижно повис напротив иллюминатора, он понял, что дела даже хуже, чем кажутся. Отлетался, голубь вороненый! Тушите свет под крышкой гроба, господа… Свет в салоне все еще горел. Точнее, мигал тусклыми неровными вспышками, отчаянными, как сигнал тревоги. Так же, вспышками, Саша видел перекошенное лицо Ирки, на котором, казалось, замер, заледенел от ужаса крик. Видел хмурое, насупленное лицо Федора, Альку, недоумевающую, с глуповато приоткрытым ртом, и все равно ослепительно-красивую, вцепившуюся в поручень абсолютно белыми, даже неестественно белыми пальцами. Ее тонкие, игрушечные кисти с проступившими синеватыми жилками он почему-то отчетливо рассмотрел… Так же ясно, до мельчайших фотографических подробностей, Саша успел запомнить, как мотался от болтанки распластанный по полу Егорыч, словно детская кукла под ногами у взрослых. Рыхлое, бледное лицо Самородова c закушенными губами, Веру, до бровей закутанную в черный платок, она часто и, как казалось, стремительно крестилась, беззвучно шевеля губами; мичмана тетю Женю, чьи полные, румяные щеки вдруг разом обвисли некрасивыми складками… А под иллюминатором стремительно набегала зеленая полоса тайги, словно разматывалась, как шерстяной клубок, запущенный вдаль. Про клубок он еще успел подумать, это точно… Потом по нервам ударил чей-то голос, кто-то закричал первым, он не заметил – кто, потому что тоже закричал вместе со всеми, как инстинктивно не можешь сдержаться на крутых американских горках… Тридцать пять лет… падающий вертолет… умирать не хочется… нарастающая резь в ушах… набегающая земля… не хочется умирать… как некрасиво кричат люди, когда им страшно… как громко, слишком громко… Светлая, белесая лента воды, хвойная, мохнатая лента деревьев… Как же не хочется умирать, Господи! Глупо! Значит, так все это и бывает… Так люди и погибают! Быстро, страшно и до безобразия просто! Потом – удар… Глава 1 Для Александра Кукорова, научного обозревателя популярной газеты «Экспресс-факты», выступающего на ее «желтых», как лимон, страницах под громким псевдонимом «Саша Кукорекин», командировка на Север не задалась с самого начала. Он понял это еще неделю назад, когда самолет только разбегался по полосе столичного аэродрома. Ничего хорошего его не ждет, кроме старой, доброй головной боли. Та точно ждет и надеется. Во-первых, он забыл дома шведский перочинный нож с ножницами, штопором, открывалкой, отверткой и множеством других полезностей. А он его никогда не забывал, вещь такая, что в каждой командировке пригождается неоднократно. А заусенец появился на ногте еще в Домодедове – дернул ноготь, возившись с заедающим замком сумки. Теперь заусенец шершаво цеплялся за все матерчатое, но подхватить его без подручного инструмента никак не удавалось. И где он вообще, любимый нож, не потерялся ли? Жалко. Между прочим, подарок. Удобная штука, в магазине такие по сто пятьдесят баксов, не меньше… Во-вторых, зачем главный редактор Гаврилов погнал его в эту командировку – оставалось загадкой. Да, ежегодный слет шаманов северных народностей. И что? На то он и ежегодный, что давно уже перестал быть событием, достойным чего-то большего, чем упоминание в новостной колонке… Понятно, попал под горячую руку главного. Подвернулся, как враг под саблю. Только материал минимум на полосу с него все равно будут требовать. И что писать? А в-третьих, – это все ерунда! Просто было некое предчувствие, тревожило что-то в глубине души, как заусенец на ногте раздражал руку. Конечно, можно было списать все на похмелье, на противоположно-сумеречное состояние души после вчерашнего вечернего просветления за рюмкой крепкого на пару с коллегой-обозревателем Мишкой Бломбергом. Увлеклись, как всегда, они с Бломбергом всегда увлекаются. А теперь нервная система сигнализирует дурными предчувствиями, что такая жизнь до хорошего не доведет. Можно понять: система тоже жить хочет, праздника хочет, а не алкогольного отупения… Остается не обращать внимания, уговаривая себя, что его дело маленькое, дело подневольное, послали – поехал, приказали – под козырек. Торчать там он не собирается, раз-два – и обратно. Не в первый раз. Но тревожило… Из Москвы Саша добирался в тундру четыре дня. Для обозрения местных, голых, как лысина, красот под низким северным небом ему хватило нескольких минут. За десять лет своей журналистской карьеры он наездился по разным медвежьим углам и родную страну знал не по учебнику. Везде, в сущности, одно и то же. Бескрайний простор территории и удивительная убогость существующих на этих просторах людей, вынужденных выживать даже в мелочах. Плюс к этому – на севере страны холодно, а на юге теплее. Хотя, понятно, и этот факт ни для кого не новость. Не эксклюзивный фактик, надо признать. Дальше начались трудовые будни. Условия – самые приближенные к первобытно-общинным. Ночевать пришлось в брезентовой палатке геодезиста Ефимова, на надувном матрасе, устланном сальными телогрейками, несмотря на которые спина по ночам нещадно мерзла. Что поделаешь, вечная мерзлота под ногами, зато мошки нет, повезло, ее сезон кончился, утешал его оптимист Ефимов, неторопливый словом и делом коренной северянин из Мурманска. Действительно, оставалось утешаться только отсутствием мошки, других поводов не наблюдалось. С репортажем не клеилось. За всем, что он наснимал и наинтервьюировал, не стоило даже выезжать за пределы МКАДа, Саша сам понимал. Все это мусор и лирика, обычно говорил в таких случаях Гаврилов, небрежно смешивая эти два понятия, как остервеневший над уравнениями технократ. Ежегодный и межнациональный слет шаманов северных народностей – это только звучит красиво, особенно в московском офисе редакции, где все бойко щелкают по клавиатурам и обозревают мир через Интернет. На месте колдовской шабаш оказался грандиозной, профинансированной из местечкового бюджета пьянкой племенных старейшин с использованием «Стеклоочистителя бытового» (78 градусов крепости, 146 руб. 40 коп. за 5 литров) и жидкости для размораживания замков «Солнышко» (92 градуса, 61 руб. 17 коп. за 2 литра). Закусывалось все это безобразие свежей оленьей убоиной с кровью и остатками жесткой шерсти. Маленьких, грязных оленей с большими, покорными глазами резали на глазах у всего остального стада и потом долго пластали на дымящиеся куски. Подобная закуска, естественно, не добавляла привлекательности вонючему, как ароматизированный ацетон, «Стеклоочистителю бытовому» и «Солнышку», радующему глаз насыщенным цветом образцово-показательного анализа мочи. Целых три дня Саша пытался добиться от беззубых шаманов ярковыраженного колдовства или хотя бы фотогеничного камлания, но те или сразу впадали в ступор, или долго щурили без того узкие глаза, разводили руками, моментально переставали понимать русский язык и переходили на подвывающие речитативы предков. Немного выручил Ефимов. Он привез литр спирта, при виде которого шаманы напряглись и язык старшего брата по этносу мало-мало вспомнили. Даже изобразили нечто колдовское и с бубнами на фоне приспущенного, незаходящего солнца и трепещущего от ветра костра. Была бы у него телекамера, что-то могло бы получиться, но на фото картинки выходили жидкими. Саша навскидку мог бы назвать десяток московских фотографов, у которых подобная съемка уже лежит дома не первый год. За этим опять-таки не стоило ездить и студить на вечной мерзлоте спину, если не поминать остальные части тела… Крепко поразмыслив над идиотичностью ситуации в целом, Саша вдруг припомнил, что видел дома у коллеги-обозревателя Мишки Бломберга потрепанную книжку хрущевских времен «Сказки и легенды народов Севера». Пока Мишка бегал за пивом, Саша пролистал ее от нечего делать. Ничего себе книжечка, вполне насыщена разными причудливыми легендами с соответствующим этнографическим антуражем. Наверняка книга до сих пор лежит у Мишки, он к книгам относится трепетно, в отличие от всего остального… Таким образом, фактурная основа будущего материала была нащупана: «И вот мудрый Огы протянул руку к Солнцу и сказал: „Отныне ты будешь светить для всего моего рода!“ «Хорошо, – ответило Великое Солнце», я буду светить для твоего рода! А ты, сволочь, перестанешь за это литрами жрать стеклоочиститель!» И пошел в свой чум мудрый Огы, и немало пригорюнился по дороге, однако. Что делать, куда еще девать спиртосодержащий продукт, как не внутрь, если в тундре одно стекло на десять дневных переходов собачьей упряжки? Вот так рассказывает нам древняя, как кости мамонта, легенда маленького народа… И пусть великим Огы подавится главный редактор! Аминь!» Что-нибудь в этом духе, однако… Гаврилов, если его не устроит, пусть сам отправляется жевать сырую оленину с жидкостью для размораживания замков в качестве аперитива, распалял себя в душе Саша. Вот на это интересно было бы посмотреть, за такое зрелище можно даже «Солнышком» чокнуться! На следующий день Ефимов определил его на случайный вездеход, тепло и матерно попрощался и похлопал по спине на удачу. Вездеход, урча дизелем, бодро двинулся в сторону вертолетной площадки, оставляя в тундре, как говорят, много лет не затягивающиеся гусеничные следы. Саша трясся на ящиках и коробках, через овальные бортовые окна тундра представлялась бескрайней, и переживать за гусеничные следы казалось здесь таким же глупым занятием, как собирать бумажки на пляже юрского периода. * * * Расслабился он все-таки рановато, в этом можно признаться… На вертолетной площадке Саша познакомился с двумя геологами и выпил с ними нормальной заводской водки. После «солнышков» не так плохо даже в сомнительном исполнении местного разлива. Геологов звали Петром и Павлом. Саша, конечно, не удержался, сразу поехидничал над таким апостольским сочетанием имен, не без этого. Бородатые геологи реагировали на его подначки добродушно и угощали столичную знаменитость вкусной рыбой домашнего копчения, разложенной на родных «Экспресс-фактах». Видел бы Гаврилов такую популярность пополам с рыбьим жиром, надулся бы от гордости, как индюк, это точно. Ко всему прочему, главный – отчаянный патриот собственной газеты. Оба геолога были высокие, плечистые мужики звероватого вида. С первого взгляда они показались Саше похожими друга на друга, как братья. Только у Петра борода в рыжину с проседью, а у Павла – более гнедая. С собой везли такие же одинаковые брезентовые рюкзаки и зачехленные ружья. Павел, более общительный и веселый, чем Петр, к тому же оказался горячим поклонником «Экспресс-фактов». Мало того, даже знал научного обозревателя Сашу Кукорекина и с удовольствием его читал. – А что, хорошая газета, – одобрял он. – Большая, бумаги много, и дешевая, опять же. И почитать можно чего-нибудь и вздрочнуть на картинки, опять же. Не, хорошая газета… Автограф оставишь? – Без проблем, – пообещал Саша. – Могу прямо на газете. Только, если можно, не там, где ты уже вздрочнул. Братья-геологи, на столичный взгляд слегка заторможенные, как и все северяне, сначала подумали, а потом развеселились его словам. За это нужно было немедленно выпить. Как и за все остальное. Вертолетная площадка (назвать ее аэродромом действительно не поворачивался язык) представляла собой голую бетонную полосу прямо посреди тундры. Впрочем, здесь из-за горизонта поднимались туманные очертания сопок, это делало пейзаж не таким плоским. На краю площадки стоял щитовой деревянный дом, означавший собой административное здание, и домик поменьше непонятного назначения, к тому же запертый на ржавый амбарный замок. Неподалеку кренился набок наполовину разобранный вертолет ядовито-рыжего цвета. Его грязно-масленые внутренности были вывалены прямо на бетон, как кишки раненого зверя. Рейсового вертолета пока не наблюдалось. Борт ожидается только к вечеру, а скорее всего завтра с утра. Так сказала пожилая скуластая буфетчица с откровенно монголоидными чертами лица. А если не с утра – то к обеду точно появится. Или, опять-таки, к вечеру. К завтрашнему. Может быть. Потому что лететь должен Васька, его рейс по графику, а Васька, известное дело, шалопут, каких поискать. Три раза уже женился, а толку чуть. Поживет как человек год-полтора и снова в шалопутство. А девки мучаются, между прочим, девок жалко, обстоятельно поведала буфетчица, неторопливо раскрывая биографические подробности неведомого Васьки. Каким образом из многоженства пилота, который, ко всему прочему, шалопут, вытекает график движения рейсовых вертолетов, Саша понять даже не пытался. Ясно было одно: быстро отсюда не улетишь и нужно обживаться. Сам буфет был деревянной стойкой в углу дощатого зала. На ней – несколько тарелок крупно нарубленных бутербродов с колбасой и сыром. Там же находился большой электрический чайник и, в гордом удалении от всего, пластиковый ценник с лаконичной надписью «10 р.». К чему он относился, Саша так и не понял, бутерброды и чай с кофе широколицая буфетчица продавала по другой цене. Остальной ассортимент под ценник тоже не подходил. За спиной у буфетчицы громоздились деревянные полки, где построились по своему внутреннему ранжиру пачки сигарет, бутылки и банки с пивом и разноцветные, ядовито-синтетические ликеры с яркими этикетками, пропавшие с московских прилавков уже много лет назад. Еще выше, под самым потолком, висело грозное предупреждение: «Крепкие напитки не отпускаются». Словом, бытовой уют все-таки имел место, несмотря на то что водка пребывала под прилавком в бессрочном рабстве и выдавалась только в знакомые руки и с подпольной наценкой. Местный летный мужик в синей фуражке и телогрейке с оторванными рукавами поверх голубой десантной тельняшки скептицизм буфетчицы по поводу прибытия Васьки не подтвердил, но и не опроверг. Отделался многозначительным хмыканьем. Он неустанно сновал по залу между рядов деревянных скамеек с неудобными спинками. Вид у него был до крайности деловой, но что он делал – оставалось загадкой. Время от времени он нырял в одну из дверей с предупреждающими надписями «только для персонала», потом снова возникал в общем зале, где мотался из угла в угол, суетно, как разболтавшийся маятник. Как понял Саша из разговора геологов, звали его Егорыч. Больше в зале никого не было, и это тоже косвенно подтверждало, что борт можно скоро не ждать. Получив автограф поперек свежей, еще не дроченной страницы, Павел окончательно расчувствовался и купил у буфетчицы вторую бутылку водки угостить столичного журналиста, раз выпала судьба встретиться со знаменитостью. Знаменитость кривляться не стала и с удовольствием угощалась. А геолог рассказал, что из творчества Саши Кукорекина ему особенно запомнился репортаж, как тот, в составе научной экспедиции, поймал в Уральских горах снежного человека, подманив его тухлой рыбой с расстояния десяти километров и набросив на него с верхушек деревьев рыболовецкую сеть с траулера. – Слушай, он что, действительно так любит тухлую рыбу, что с десяти километров на нее идет? Далеко все-таки… – доверчиво поинтересовался Павел. – Любит – не то слово. Балдеет от одного запаха, – подтвердил Саша, стараясь сохранить серьезное выражение лица. – Гадость же! – сказал Петр и поморщился. – Ну, он же не совсем человек, – оправдал его Саша. – А кто? – Промежуточное звено. Тупиковая ветвь эволюции, – туманно объяснил Саша. Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется, так, кажется, если словами Тютчева? Вот – напишешь какую-нибудь ахинею между делом, а народ запомнит, оказывается, думал Саша, потирая ладонями горящие, деревенеющие щеки и чувствуя, как неуклонно и поступательно пьянеет. Жить в вертолетном буфете становилось все уютнее, а геологи – все симпатичнее. Репортаж о поимке снежного человека был однажды вечером придуман совместно с Бломбергом в редакционном баре. Положение, как всегда, сложилось критическое, завтра нужно было сдавать что-то в номер, а, кроме снежного человека, ничего в голову не приходило. Пришлось ловить его наскоро. Тогда, помнится, им обоим казалось, что рыболовецкая сеть выглядит не слишком убедительно, рыболовные траулеры в Уральских горах не изобилуют. Но главное, чтоб Гаврилов не придрался, а народ поймет, решили оба. И точно. Павел о происхождении сети не допытывался, его интересовали другие подробности. Что снежный человек ест, употребляет ли алкоголь, живет в гнездах или в пещерах, умеет говорить по-русски или только по-своему? И вообще – какой он? Выпив водки, Саша рассказал, что снежный человек большой и мохнатый. Пахнет странно, как травяной чай, если туда добавить естественных отправлений, на ходу придумал он. Потом, чтобы не увязнуть в подробностях, как шпион на перекрестном допросе, Саша напомнил, что снежного человека хоть и поймали, но ненадолго. Не успели толком исследовать. Репортаж заканчивался тем, как ночью пленник прогрыз сеть передними резцами и опять ушел на волю в хребты. Естествоиспытателям осталась лишь порванная сеть, снимок которой был напечатан в газете в качестве доказательства. Эту фотографию Саша нашел в каком-то польском журнале, а верстальщики отсканировали. Дырки в сети действительно выглядели убедительно. – Нет, но сеть-то! Она же прочная. Он небось и людей покусать мог, с такими зубищами… – охая, предположил Павел. – А он и покусал, – не стал спорить Саша. – Тебя?! – Не меня. Одного из ученых. – И что с ним было? – Лечили долго потом, чуть руку не оттяпали. Потом хотели орден дать. Как пострадавшему на благо науки на боевом посту. – Дали? – Нет, передумали и дали медаль, – рассказал Саша. Павел сочувственно кивал головой. – Интересная у вас, журналистов, работа, – позавидовал он. – Интересная, – сдержанно согласился Саша. Врать в глаза приятному человеку было все-таки не ловко, это не бумага, которая терпит все до полного стоицизма. Но честь издания приходилось поддерживать. А что делать, судьба такая… Так обычно оправдывался Мишка Бломберг, когда начальство шпыняло его за запойные художества. * * * Грустно, когда проходит земная слава – это так. Но еще более грустно, когда она даже не начинается. Это уже собственное Сашино примечание к общефилософскому постулату. Вывод, который копится годами, как зубной налет. Писать рассказы Саша Кукоров пробовал еще в детстве. Родителям нравилось, а друзья хвалили, называя «почти как настоящими». В старших классах он, неожиданно для себя, рассыпался пачкой стихов. Друзья опять терпеливо слушали, девушки одобряли, но журналы упорно не печатали. Тем не менее он искренне считал их блестящими, допуская, в качестве компромисса, лишь недостаток литературного образования, на которое ему указывали редкие редакционные отзывы. Этот недостаток он решил восполнить на факультете журналистики МГУ. После школы поступить не получилось. Военкомат подгреб его в армию, и два года Саша честно отдавал долг Родине, охраняя в сибирской тайге склад со списанными ракетами. После армии поступление в МГУ наконец состоялось. Через год-два, отойдя от оглушающей тупости армейского быта, он опять начал писать для души, но без большого успеха. Новое, литературное образование уже не позволяло считать свои опусы шедеврами. Тем не менее отучился он сравнительно неплохо, диплом получил, а что еще? Его журналистская карьера началась лет десять назад, когда Александр Кукоров, тогда еще молодой начинающий выпускник журфака МГУ, впервые выступил на страницах забытого теперь молодежного еженедельника, куда его притащил товарищ по факультету. С тех пор он регулярно выступал на всевозможных страницах в качестве штатного корреспондента, сменив за это время несколько редакций. В принципе стаж. В этой бесшабашной профессии, где день – за три, а две белых горячки – за одно полноценное помешательство, очень даже приличный стаж… Нет, когда-то он честно пытался если уж не сжечь глаголом, то хотя бы пободаться с основами. Ездил по горячим точкам, вел политические расследования и делал лихо закрученные криминальные репортажи. Славы, конечно, не было, в газетной журналистике громкой славы вообще не бывает, это не телевизор, что быстро делает известной любую голову, способную шевелить губами. Но определенная известность имела место, этого не отнять… Теперь не пытался. В смысле – жечь глаголом и бодать основы под корень. Во-первых, весь этот стремительный бег по кругу, бесконечный, как броуновское движение молекул, уже надоел. Может человеку надоесть изо дня в день писать одно и то же? А во-вторых, три года назад «Экспресс-факты» купил другой хозяин, и газета начала неотвратимо «желтеть», специализируясь на шоу-бизнесе и окружающих его скандалах. Наш интерес заключается сейчас в том, что ниже пояса, подчеркивал новый главный редактор Гаврилов. Потому что именно такая, открытая, правдивая и обнаженная пресса нужна народу! Аминь! Все встают и обнажают, чего не жалко… Вот так всегда, ехидничали они с Бломбергом в кулуарах, – все знают, что нужно народу, кроме самого народа, который знает одно – ничего ему на хрен не нужно. Сам Бломберг, он же, согласно творческому псевдониму, Миша Холмогорский, второй и последний сотрудник их «Отдела эксперимента», занимавшегося всякими околонаучными проблемами, часто называл периодические издания «кладбищем погибших кораблей». Мол, молодые, талантливые приходят в редакции на всех парусах, а здесь – штиль, здесь нужно гнить вместе со здоровым коллективом, трудолюбиво писать чепуху изо дня в день, полоскать горлышко и обрастать со стороны донышка ракушками профессио-нальных связей. Сравнение, конечно, вычурное, но, по сути, верное. Из лишнего – здесь только талант, утверждал Бломберг, все бы хорошо, но отголоски былого таланта все равно не дадут жить спокойно. Поэтому всякие отголоски должны быть изжиты, как пятно позора, а для этого нужно полоскать горлышко как можно чаще. Журналисты – не алкоголики! У них работа такая – нервная… Года два назад Кукоров в знак протеста взялся вести полосу аномальщины, писать об инопланетянах, привидениях и снежных людях под звучным творческим псевдонимом «Саша Кукорекин». Но его тщательно скрытого протеста, похоже, никто не заметил, а полоса неожиданно удалась. В редакцию потекли письма и интернет-советы от многочисленных идиотов, которые до сих принимают всерьез любое слово, отшлепанное типографской машиной. Пришлось продолжить. А почему нет? Просто, понятно и необъяснимо. С точки зрения фактуры – полный простор для высасывания из пальца любого бреда, чем они регулярно занимались с Бломбергом, вечерами наливаясь пивом в редакционном баре. Это, конечно, не главное направление издания, главное – это жопы звезд для народа, наши сенсации – от спины и ниже, вот тут – читатель, тут – настоящая аудитория, но все равно интересно местами, одобрял его полосу неутомимый исследователь порносайтов Гаврилов. Поучительно и научно-популярно. Годится для разнообразия жизни масс-аудитории, все-таки устающей завидовать нелегкой жизни vip-ов и «звезд». Словом, Гаврилов был доволен, зарплата капала, и гонорары начислялись. А что еще нужно, если больше ничего не хотеть? Хотеть Саша все-таки попытался, года два назад честно сел за роман. Оказалось, занятие долгое, нудное и тягучее. Еще не добравшись до половины, уже хочется объявить его повестью, благополучно закруглить и пожинать лавры. Так он и сделал, писал роман, написал повесть, вот только в последнем пункте, когда – пожинать, вышла заминка. Приятели-журналисты похлопали его по плечу и с удовольствием выпили по такому поводу. Молодец, Санек, не просто рассказ, а сразу целая повесть, изрек, помнится, Мишка Бломберг, сам когда-то писавший хорошие стихи. С литературной точки зрения похвала друга Мишки показалась ему несколько сомнительной. – Может, повесть стоит все-таки в роман развернуть? – спросил Саша. – Пожалуй, не стоит, – серьезно ответил Бломберг, подумав над кружкой пива. – А может, надо дать вторую сюжетную линию?.. – Убрав первую? – Нет, ну почему сразу – убрав?.. – Тогда не надо, – сказал ехидный, как змея, Бломберг. Издатели даже по плечу не хлопали и издавать его решительно не обещали. Потом, когда остыл, Саша сам понял, что повесть получилась, мягко говоря, плохая, но в тот момент за нее было обидно. За себя – еще больше. * * * – Скажи честно, неужели тебе нравится твоя работа? – как-то спросил его Иннокентий, хранитель идола. Потом, в Ващере, они много и подолгу беседовали с хранителем. Пожалуй, ничем больше не занимались, кроме как разговаривали обо всем сразу. Самое странное, что он их так хорошо запомнил, эти беседы, прокручивал в памяти, как запись в магнитофоне… – А что? Прикольно местами, – ответил Саша. – Чего прикольного? – недоумевал хранитель. – В ваших «Экспресс-фактах» в каждом слове вранье. – Максимум через слово, – заметил Саша. – В предлогах и местоимениях соврать трудно. А предлогов и местоимений в наших текстах много. Равно как и вводных до бесконечности предложений. Пишем-то для особо тупых. По крайней мере, так считает наше особо острое руководство. – Вот и я говорю. – А я не спорю… Зато деньги платят. – Такие большие? – Да нет, какие там большие, – сознался Саша. – По здешним меркам, наверное, ничего, а для Москвы – средненькие. Скорее – ниже среднего. – Тогда зачем? – Привык, наверное. Где-то работать, чего-то получать и делать вид, что все хорошо. В том смысле, что могло быть и хуже. Знаешь, – рассказал Саша, – меня иногда спрашивает кое-кто из знакомых, мол, Александр, вы же приличный человек, как вы могли написать такую херню? – А ты что? – А я отвечаю. Мол, вы же тоже приличные люди. И как вы могли все это читать? – Забавно… – Обхохочешься, – подтвердил Саша. – В конце концов, кто придумал, что журналистика – вторая древнейшая профессия наравне с проституцией? Сами журналисты и придумали. А раз придумали – остается только соответствовать. Многим нравится, между прочим, когда их имеют. Все по Фрейду, да еще и за деньги. Иннокентий блеснул очками в свете костра и с удовольствием почесал маленькую, подстриженную клинышком бородку. – Вот ты мне скажи откровенно и положа руку на сердце, сам-то как про себя думаешь, ты – хороший журналист? – Не хуже других, – неопределенно ответил Саша. – А точнее? – Ничего, профессиональный, – еще раз подтвердил Саша квалификацию. – Ну а все-таки? Ты не обижайся, что я спрашиваю, я же не просто из любопытства. – Я понимаю… Наверное, не слишком хороший, раз докатился до «желтой» прессы, – честно признался Саша. – Не было выбора? – Тогда казалось, что нет. – Как ты думаешь, – неожиданно спросил Иннокентий, – почему детство все-таки называют самой счастливой порой? Не задумывался об этом? – Об этом редко кто не задумывался, – ответил Саша. – А если к теме разговора… В детстве не приходится делать выбор? – Какой-то выбор всегда приходится делать. В детстве – тем более, столько соблазнов вокруг, что глаза разбегаются, мысли разлетаются, а попа, в предчувствии заслуженного ремня, все время чешется. Дело не в этом. Дело, что называется, в следующем. Я полагаю, в детстве еще веришь, что можешь сделать правильный выбор. А повзрослев, начинаешь понимать: все равно ошибешься. В этом и разница между ребенком и взрослым, не находишь? – Логично, – согласился Саша. – Но не бесспорно, пожалуй. – А логика вообще спорная штука. Бесспорна только вера в чудо, – хитро прищурился под кругленькими очечками Иннокентий. – Почему, например, религию нельзя судить при помощи логики? – Поэтому, – подтвердил Саша. – Вот именно. Поэтому – в первую очередь. Изначально разные установки. Со стороны науки – раскладка сущего на формальные законы, со стороны религии – постижение мира как непрекращающегося акта творения. В котором, кстати, и человек принимает посильное участие. В данном, конкретном случае – своей верой. Я знаю: веру всегда ругают за статичность и догмы, но это неправильно, я считаю. Как раз динамика в ней и привлекательна в первую очередь. Непрерывное движение, которое пытаешься охватить сразу и целиком. Своего рода интуитивный, глубинный способ познания мира. Вот так. Саша помолчал и закурил сигарету. Иннокентий тоже достал папиросу. Продул, примял кончик, сунул в рот. Потом выставил перед собой открытую ладонь. Несколько секунд ничего не происходило, затем над ладонью вдруг появился дымок, блеснул живой язычок огня, заиграл, набирая силу. Хранитель прикурил, длинно выпустил дым и стряхнул огонек небрежным взмахом ладони. Тот скакнул в траву и погас… * * * К облегчению Саши, тема снежного человека, равно как и говорящей матом акулы, залетающего в глухую деревню птеродактиля и прочих его выдающихся репортажей, больше не поднималась. Петр в очередной раз разлил водку, все выпили, и разговор сам собой свернул на инфляцию, о которой каждому было что сказать. Постепенно в зале ожидания при буфете (именно так Саша расставил бы приоритеты) появлялись новые пассажиры. Их подвозили на вездеходах и тракторах. Одну сдобную, розовощекую тетушку в парадной форме мичмана привезли даже на БМП. Два молчаливых матроса-срочника также молча купили в буфете пять бутылок водки, пачку сигарет, откозыряли ей и тут же отбыли. Тетя Женя, как выяснилось впоследствии, была начальником столовой на закрытой военной базе. Рев всех этих транспортных средств издали напоминал долгожданный вертолетный гул. Приходилось выбегать и смотреть, не возник ли в небе желанный борт. Возвращались, разводя руками и поминая Ваську-шалопута. – Нет борта? – Нет. – Тогда давай, журналист, еще по одной… А что делать, судьба такая… Новые пассажиры от нечего делать тоже устремлялись к буфету. Торговля скуластой буфетчицы на глазах расцветала. Тогда, в зале ожидания, Саша просто косился на вновь прибывших. Наблюдал, слушая краем уха, как Петр и Павел обсуждают что-то заумно-геологическое, периодически апеллируя к нему как к столичному авторитету. Авторитет Саша поддерживал глубокомысленными междометиями, но о чем речь, не мог бы прояснить даже под угрозой расстрела на месте. Смотреть на людей было интереснее, чем рассуждать о каких-то хитрых загибах тектонических пластов при помощи кромешной научной терминологии, густо, как раствором цемента, скрепляемой матерной лексикой. * * * Потом Саша, конечно, узнал всех этих людей гораздо ближе. Вспоминал их, словно знал всю жизнь. А как рассказать о тех, кого знаешь всю жизнь? Всего на злополучном вертолете, которому суждено было вылететь, но не суждено долететь, их оказалось тринадцать человек. Чертова дюжина. Вот и не верь после этого в счастливые и несчастливые числа… Экипаж – командир и шалопут Васька Зайцев и Денис Абраменко, второй пилот. Приятный парень. Беззлобный, обстоятельный и настолько неторопливый, что непоседливый Васька часто закипал от одного его вида. Тем не менее они были друзьями… Считаем дальше. Кроме них, конечно, он, Саша, оба геолога с правоверными именами и, как оказалось, летный мужик Егорыч, который, кроме ношения фуражки и сердечной дружбы с буфетчицей, никакого отношения к воздухоплаванию не имел. Представлялся он корабельным механиком, работал где-то на буровой в должности «подай-принеси» и, как вскоре понял Саша, был человеком убежденно пьющим и неохотно, хмуро трезвеющим. Толстуха в военном кителе, Евгения Степановна, тетя Женя, рекомендовалась как мичман по кухне. Когда-то она была радисткой в разведроте морской пехоты, но выяснилось это уже в Ващере. Сначала Саша ехидно решил, что форма мичмана со всякими военными побрякушками и орденской колодкой выглядит на ее мясистом теле примерно как седло на корове. Сдобная, домашняя тетушка, от которой непременно должно пахнуть чем-то вроде пирогов и блинов. И надо же, мичман флота… Наверх вы, товарищи, все по местам! Последний парад уже наступил, а вы все еще не проснулись… Художник Федор Зверев, смазливый хмурый мужик почти баскетбольного роста. Этакий прикинутый в спортивное и дорогое плейбой с обострением геморроя, откровенно выраженным на лице. Нет, Саша еще не знал, что он художник, причем хороший и даже известный. Не знал, что при всей своей яркой мужественности Федор – человек не злой, нерешительный, и, откровенно говоря, тюфяк и мямля. Просто обратил внимание на двух его спутниц, на них невозможно было не обратить внимания. Красивая спортивная брюнетка Ирка и ослепительно-красивая Аля, с глубокими, как озера, глазами светлой воды и волнистой каштановой гривой. Как выяснилось, законная жена Федора. Дядя Федя – съел медведя, пожалуй, так… Всегда хочется надеяться, что красивая жена – чужая жена. Практически общественное достояние… Что еще он подумал тогда? Правильно: кто-то путешествует с двумя красавицами, а кто-то хлещет водку с бородатыми мужиками в том же количестве. Каждому – свое, и от этого – грустно жить. Потому что, глядя на таких девочек в чужой компании, модельно-элегантных даже в спортивных костюмах, остается облизываться, жевать сопли и понимать – жизнь, в сущности, не удалась… Аля, Алечка… Как потом выяснилось – Алевтина, если строго по паспорту… Коммерция была представлена среди пассажиров бизнесменом из Азербайджана. Ачик Робертович Гелиев. Именно так он представился, значительно подчеркнув имя-отчество и намекнув на большую коммерцию и нефтяные дела. Нефть? Вряд ли, слишком рыночная физиономия. Такому самое место за открытым прилавком среди плодово-выгодного изобилия. «Бэри, дарагой, бэри, мамой клянусь, только что с ветки!» А кто с ветки, дарагой, ты или фрукты? И густая, как сапожная щетка, щетина, и смешной, почти карикатурный акцент, и тщательно выпячиваемый менталитет неистового горца. Хотя сам Ачик Робертович, похоже, был абсолютно городской житель. Какие-нибудь мандаринчики-помидорчики, конечно, скупка оптом и перепродажа в розницу… Сколько ему было лет? Вряд ли много, эти горные орлы из азербайджанских пустынь поспевают так же рано, как их продукция. Может, он просто по молодости не знал, как себя вести? Чужая страна, другие нравы, непривычный язык. Так или иначе, но его поведение выглядело совершенно по-идиотски. Властные структуры среди пассажиров являл собственной жирной персоной Захар Иванович Самородов, чиновник по жилому фонду из краевой администрации. У этого все было написано на лице. Мясистый нос, маленькие глазки, лопоухие уши и сразу два подбородка – с намеком на третий, неведомым образом складываются в выражение официальной значительности, которым он щедро делится с окружающими. Этот из тех, кто даже мысленно величает себя по имени-отчеству. С подобными динозаврами районных масштабов Саша неоднократно сталкивался в командировках. Прошибить их непрошибаемое самомнение – можно даже и не пытаться, в этом он давно уже убедился. А вот как и когда появилась в зале Вера, Саша, откровенно говоря, не заметил. Такая уж она незаметная. Подпольная, как мышка-норушка. Приземистая, коренастая, все время закутанная в бесчисленные платки и юбки, темные, как рясы монахинь. Во всем остальном она тоже напоминала монашку. Истово верующую и неистово свою веру демонстрирующую. Саша бы не удивился, если бы она оказалась старой девой. Впрочем, глядя на нее, желания проверять это предположение не возникало, это точно… Да, вот и все тринадцать человек, весь состав их винтокрылого «Титаника»… * * * Интересно, а каким увидели его самого остальные пассажиры, будущие товарищи по несчастью, приходило потом в голову Саше. Однажды, под разговор, он даже спросил об этом Алю. Ответ не порадовал. Оказалось – его увидели пьяным. Три назюзюкавшихся мужика, один из которых назюзюкался больше всех. В любой пьющей компании всегда кто-нибудь выпадает в осадок раньше остальных. И на что тут смотреть? Вот так! Вот и думай после этого, что на тебя обращают внимание! Впрочем, чувство собственной значимости, преувеличивая себя из последних сил, играет с людьми злые шутки, это он давно понял. Саша никогда не считал себя особенным красавцем, покорителем сердец, бесстрашно бороздящим просторы чужих кроватей. С этим надо родиться, как рождаются с талантом, всегда считал он. Следовать стремлению плоти нужно истово, как жизненному предназначению. У них в университетской группе был один такой, Юрочка Семин, уже с первого курса носивший в их мужской пивной компании гордое прозвище «Бельевая Вошь». Тот, при своей не слишком заметной внешности, где выдающимся был один нос, действительно кидался на весь противоположный пол. Наскоки получались у него настолько естественно, что дамы даже не успевали возмутиться, как оказывались познакомленными и обязанными телефонными номерами. Если это не талант, то что? Саша был интересным. Просто интересным. Это не он придумал, это дамы ему говорили, причем не один раз. А два или три. Пусть он не выше среднего роста, зато фигура спортивная. Лицо приятное, хотя и с курносинкой. И самое главное, глаза у него хорошие. Голубые, блестящие и очень выразительные, как редко бывают выразительными голубые глаза. Умные. Как у собаки, обычно добавлял он, когда чувствовал, что пора привнести в их женские излияния нотку мужественного юмора. На это ему возражали, что у собаки голубых глаз не бывает, но в принципе похоже… Иронизировать над собой нужно тоже в разумных пределах, а то остальные подхватят. * * * Впрочем, пьяным он точно был, этого не отнять. Когда все-таки появился вертолет и как они в него грузились, Саша плохо помнил. Пропаганда свободной прессы перед представителями северной геологической общественности под водку и закуску из бутербродов все-таки обернулась для него частичной потерей памяти. Точнее, выпадением из нее целого ряда важных событий, таких, например, как внос в вертолет собственного тела, с вещами и всяческими увещеваниями не бузить. Занозой осталось, как он ругался в этот момент с Мишкой Бломбергом, который нудно и надоедливо предупреждал его не увлекаться. В ответ Саша объяснял ему, чья бы корова мычала, и взывал к зеркалу, в которое Мишке не худо бы смотреться хотя бы раз в месяц, для порядка. Потому что если постоянно встречаешь в зеркале не лицо, а рожу – это уже сигнал, обещающий много, но ничего хорошего… Конечно, явление Бломберга на вертолетной площадке в тундре было из области фантастики и рассматриваться как факт не могло. Просто пить надо меньше и закусывать тщательнее. Но эта истина в логических доказательствах не нуждается… От начала перелета в памяти остались только ребра жесткого откидного сиденья, такая же беспощадная тряска и низкий, вибрирующий гул винтов. Когда Саша открыл глаза и понял, что пришел в себя, он обнаружил, во-первых, что они уже в воздухе, и во-вторых, что жизнь не имеет смысла. Пробуждение с похмелья – это выныривание из глубины сознания на белый свет, который в этот момент предстает во всей неприкрытой беспощадности, – всегда давалось ему с трудом. Сейчас тело затекло от неудобной позы, шея странно кривилась, словно так и выросла, а в горле колом торчал ржавый гвоздь и мешал глотать. Немедленно захотелось чего-нибудь жидкого и прохладного, лучше – с газом, а ещё лучше – пива. Пошарив глазами по мере сил и возможностей, Саша понял, что надеяться не на что. Большинство пассажиров дремали на вещах и узких сиденьях вдоль стен, мелко вздрагивая от тряски. В середине салона привольно раскинулся прямо на полу Егорыч. Его лицо было прикрыто фуражкой, телогрейка без рукавов закрывала торс. За гулом винтов храпа слышно не было, но чувствовалось, что спит он громко, вкусно и пьяно. – Очухался, журналист? Разминая обеими руками шею и пытаясь сглотнуть гвоздь в горле, Саша обернулся. Это оказался Павел. Он бодрствовал один из немногих, сидя, презрев сиденья, прямо на своем объемистом рюкзаке. Его напарник Петр клевал носом рядом с ним. – Слушай, Саня, слово из десяти букв, означающее напряженную деятельность, приводящую к окончательному результату? – неожиданно прокричал Павел в самое ухо, перекрикивая вертолетный шум. Только теперь Саша заметил у него в руках кроссворд из газеты и огрызок фиолетового карандаша. – Чего?! – Из десяти букв! Напряженная деятельность! Приводящая к окончательному результату! На «а» начинается… – громко уточнил Павел. – Армагеддон, – хрипло и мрачно подсказал Саша, до боли напрягая горло. Жить ему все еще не хотелось. – А как пишется, с двумя «д»? – доверчиво уточнил Павел. – Обязательно с двумя. Павел старательно посчитал буквы. Задумчиво почесал карандашом щеку: – В принципе подходит… Только «н» на конце мне не нравится… Тут вроде как мягкий знак должен быть в последней клеточке… Подобная наивность могла смутить кого угодно. – Подожди, не пиши, – сказал Саша через силу. – Прочитай-ка вопрос еще раз. – Слово, означающее напряженную деятельность, как правило, приводящую к результату, – повторил Павел. – Активность! – не открывая глаз, сказал Петр. Павел опять посчитал буквы: – Вот, это точно подходит! Он тщательно вписал слово в клеточки, держа кроссворд на ладони. С минуту полюбовался содеянным. Поднял на Сашу довольные карие глаза. – Здоров же ты, журналист, водку жрать! Чувствуется столичная школа! Тебя бы в свое время на наш геофак! – сообщил он, посмеиваясь сквозь гнедую бороду. – Как я? Не выступал? – поинтересовался Саша. – Нормально. В пределах объявленной программы! – подбодрил его Павел. В пределах объявленной программы возможно многое, так что вопрос Саша оставил для себя открытым. – А в вертолет я как попал? – зашел он с другой стороны. – Через люк. – Это понятно. Трудно было меня затаскивать? – Саша продолжал восстанавливать события по показаниям очевидцев. Что делать, судьба… – Чего? – Затаскивать, говорю, трудно было в вертолет? – Не… Тебя – нет. Вон Егорыча трудно было, этот всегда как колода! Главное, вроде выпьет немного, а сразу бревном ложится, – рассказал Павел. – Пива хочешь, журналист? Не дожидаясь ответа, Павел полез в карман огромного, как сундук, рюкзака и вытащил оттуда двухлитровую пластиковую бутылку. Саше осталось только благодарно всхлипнуть и немедленно к ней припасть. Пиво оказалось холодным. Гвоздь в горле наконец размяк, а муть в голове стала оседать. Ну да, нажрался, бывает. А с кем не бывает? И вообще, он – журналист, человек практически творческий! А может, у нас, практически творческих людей, так принято, так положено, чтоб познакомиться и сразу – в жопу… Или, допустим, в стельку… До полной бессознательности бытия, для поднятия практически творческого потенциала… Так оправдывал себя Саша, чувствуя неловкость перед добродушными геологами. Впрочем, мужики действительно попались хорошие. Понимающие. Значит, должны понять. Какой русский не любит быстрой езды?! И все прочее, посттравматическое, в том же духе… – Давно летим? – переведя дух поинтересовался Саша уже нормальным голосом, без хрипоты и гвоздей. – И не говори… – все так же, не открывая глаз, прорычал сбоку Петр. – В каком смысле? – встревожился Саша. – В прямом смысле, – сказал Павел. – Васька всегда такой, летит, летит, а куда летит – сам черт его не разберет… Никак не хочет по картам летать! – А почему не хочет? – Не любит, – веско объяснил Павел. – Ничего себе перспективка! – Ладно, не дрейфь, журналист! Прилетим куда-нибудь. Это же вертолет, а не самолет. Этому аэродромов не нужно, он где хочешь сядет. Всегда садились! Похоже, опытные люди Севера всерьез относились к Ваське с таким же терпеливым фатализмом, как к явлению природы, подумал Саша, снова припадая к пиву. Глава 2 Худшие ожидания оправдались. Легендарный Васька, скрытый за дверью кабины пилотов, как Змей Горыныч в своей пещере, в этот рейс особенно распоясался. Саша в воздушной навигации мало что понимал, но даже неопытным глазом было видно, как вертолет рыскает. Летит то выше, то ниже, то поднимается под самые тучи, то снова начинает прижиматься к земле, когда отчетливо становятся видны макушки деревьев и замшелые гранитные валуны. Потом началась гроза. Стало уже по-настоящему страшно. За иллюминаторами потемнело, по стеклам сек крупный дождь, раскатисто громыхал гром и ветвистые молнии расцветали на небе ярким, артиллерийским салютом. Болтанка усилилась, и пассажиры больше не спали. Недоуменно переглядывались и судорожно хватались за ручки и поручни. Вера, закутанная в темный платок по самые брови, без перерыва крестилась и шевелила губами – молилась видимо. Остальные, наверно, тоже. Что остается, когда за штурвалом Васька? Саша и сам чувствовал себя, как бывало в Нагорном Карабахе, в Абхазии, в Таджикистане и Приднестровье, когда лежишь под артиллерийским обстрелом, слепым, оглушающим и сокрушительным, как камнепад в горах. Лежишь, прижимаясь телом к земле, и не знаешь, какому богу молиться, не знаешь, зачем тебя сюда принесло – умирать на чужой войне. Знаешь только, что умирать не хочется, жутко не хочется, ощущаешь это каждым кончиком нервов, что вздрагивают от новых и новых разрывов, ватно закладывающих уши. Непередаваемое, в общем, ощущение… Когда обстрел кончается, когда начинается обычная журналистская работа, оно уходит, как не было. Вспоминаются только случайные подробности, разрозненные картинки, за которые зацепилась память. Земля, взметнувшаяся веером к небу, темно-сизый вонючий дым из воронок, перебегавшие на полусогнутых человеческие фигурки, что мелькали перед глазами. Сам страх забывается. И вспоминается, только когда снова оказываешься в подобной ситуации… А потом они начали падать. * * * Чуть позднее лихой Васька объяснял, хорохорясь, что никакого падения не было, было планирование вертолета вниз на остановленном винте. Ничего особенного, конструкция позволяет, а его мастерство пилота – соответствует. Ну да, половина приборов отказала сразу к чертовой матери! Другая половина без того не работала, и как им работать, если обслуживание – никакое. Но недаром же он когда-то трудился пилотом-испытателем на заводе! Орел был, сокол с крыльями, если бы не пьянка и бабы – до сих пор бы испытывал новые машины. Натура подвела. Да, нутро у него геройское, а вот натура подводит время от времени… А что, он – такой, мог бы большим человеком стать, только сам не хотел. Ему, если честно, всегда было море по колено, а океан – максимум по яйца. Он – Василий Иванович, как Чапаев. И все верили его бахвальству, потому что страх был уже забыт. Никто не падал, нет! Просто все быстро и дружно спускались… Инстинктивно прикрыв глаза, Саша ожидал громкого, сильного удара о землю, но его не было. Получился какой-то чавкающий, болотный плюх. Шумно и дробно плеснулась по обшивке вода, Сашу больно приплющило к полу, и все застыло, замерло без звука и без движения. Сильно болели уши, это первое, что он ощутил на земле. Потом почувствовал, что у него мокнут ноги. Васька, как выяснилось, посадил (или уронил?) вертолет прямо в озеро. К счастью, недалеко от берега. Он уверял, что специально выбирал место, и может, не врал. Все-таки они не совсем шмякнулись, а почти приземлились. Оглядываясь, Саша обнаружил, что обшивка вертолета протекает сразу во многих местах. Холодная вода негромко зажурчала по полу, поднялась по щиколотку и остановилась. Сильно вымок только Егорыч, который так и не соизволил проснуться. Все еще пребывал в счастливом состоянии бревна и колоды одновременно. Впрочем, холодная вода по щиколотку – тоже мало приятного. Это быстро, лучше любых понуканий, заставило всех ожить, задвигаться, начать хвататься за вещи и друг за друга. Дверь кабины пилотов открылась, и Саша наконец увидел легендарного Ваську, невысокого, плотного, щекастого, с невозмутимыми татаро-монгольскими глазами. На голове у Васьки набекрень сидел летный шлем, в руке он держал фуражку с высоко выгнутой тульей. Больше на нем ничего летного не было, обычная одежда, кроссовки, джинсы, джинсовая рубашка с районного рынка и черная кожаная куртка по пояс. – Все живы-здоровы?! – спросил он неожиданно тонким, почти мальчишеским голосом. – Мужики, там Денису, второму пилоту, плохо, помогите вытащить из кресла, кто поздоровей. Егорыч вдруг очнулся, приподнял голову и посмотрел на него хитрым и пронзительным взглядом. – А почему это я мокрый такой? – подозрительно спросил он. – Я что, опять обоссался? – Нет, ты утонул, – ответил Васька, не взглянув на него. – Ага… – понимающе сказал Егорыч, поежился, подтянул ноги к животу и снова поплыл в своей алкогольной нирване, равно как и в луже на полу. Его намокшая тельняшка, задравшаяся на животе, потемнела и казалась теперь не воздушно-десантной, а полностью морской. Подобная невозмутимость внушала определенное уважение. Ты, моряк, красивый сам собою, неожиданно промелькнул в голове у Саши мотивчик. И дальше, следуя за бесшабашной рифмой, кажется, что-то про девушку с косой… Только, как уточнение, коса – на голове или в руках? Саше захотелось сказать что-нибудь остроумно-веселое, чтоб все засмеялись, но на ум, кроме двусмысленной девушки с косой, ничего путного не приходило. Пока он думал, Петр и Павел, переглянувшись, начали хватать все вещи подряд и устраивать их на сиденьях, подальше от воды. – Денису плохо, – повторил Васька, – мужики, кто покрепче, помогите вытащить! Саша хорошо запомнил: с этого момента у него вдруг возникло странное, не слишком уместное ощущение, что все – амба, приключение кончилось. Приземлились, приплыли или как это еще можно назвать? Сейчас налетят спасатели, медики, появятся братья-журналисты, и в вечерних новостях появится очередная сенсация об очередном вертолете, упавшем… А где, кстати? Впрочем, пилот наверняка знает, легкомысленно решил он. Понятно, что у черта на рогах, никак не ближе. Значит, предстоит долгий и нудный путь на перекладных до какого-нибудь очага культуры в виде железнодорожного разъезда, где ежесуточный скорый стоит по расписанию пять минут, но и этого срока не выдерживает. Нужно будет прицепиться к телерепортерам, решил он. Братья по оружию должны выручить старого шакала пера. У телевизионщиков всегда есть транспорт – слишком много аппаратуры приходится с собой таскать. Дениса они из кабины вытащили. Тот сильно ударился головой о пульт, разбил лицо в кровь и был без сознания. Мужики под руководством Васьки, преувеличенно суетясь, пристроили его на сиденья, обтерли, как смогли, кровавые сгустки. Второй пилот, похоже, серьезно ударился, в сознание он так и не приходил. Кожа его была неестественного бледно-серого цвета, и сам он казался безжизненным, как отброшенная в угол кукла. Другие пострадали меньше. Вера, похожая на монашку, повредила руку и баюкала ее на груди. Толстый Самородов расквасил нос, зажимал его какой-то тряпкой, с недоумением и ужасом отнимая ее от лица и внимательно разглядывая пятна крови. Остальные отделались ушибами, шишками и синяками. Спортивная брюнетка Ирка, например, получила на лоб вполне хулиганский бланш и уже пыталась прикрывать его рукой. Бланш пока был багровым, но скоро обещал зацвести. А во лбу звезда горит – это теперь про нее… Красавица Аля искала для нее косметичку, шарила по вещам, но найти никак не могла. Муж Федор уже высказал ей по этому поводу что-то ворчливое. Он, как заметил Саша, вообще обращался со своей ослепительной женой строго, как со шкодливой первоклашкой, за которой – в оба глаза и с брючным ремнем наперевес. В общем, живы. И вроде даже здоровы. Почти все. Только тут Саша наконец понял, что могло быть и по-другому. Совсем по-другому могло выглядеть их приземление, лучше даже не представлять себе, как это все могло выглядеть… Он немедленно представил и зябко передернул плечами. Геолог Павел тем временем открыл входной люк, привычно и ловко расправившись с защелками. За люком оказалось озеро. Метрах в пятидесяти виднелся лесистый берег. Еще немного пожурчало, но воды под ногами не прибавилось, в салоне уровень был таким же. Приводнились, в общем. Павел шагнул вперед и вдруг исчез. Саша, просто из желания двигаться, шагнул вслед за ним и тут же провалился по грудь. От холодной воды перехватило дыхание. Все правильно, а с чего он решил, что пойдет по воде, как Христос? Не иначе как от общей ошалелости состояния. – Мужики, мужики! Организованно надо! – прозвучал в спину тенорок Васьки. Кто б говорил! – Не, ну чего это я мокрый-то такой? – требовательно спросил Егорыч. Опять, значит, выплыл? Хорош гусь… * * * Воздушный анархист Васька неожиданно оказался толковым администратором. Он сразу взял на себя командование. Командовал хоть и петушиным тенором, но по делу. Под его руководством выгрузка из приводнившегося вертолета прошла организованно. Чтобы переправить на берег неподвижного Дениса, было решено сделать плот. Суеты было много, но все-таки кое-как сколотили, топор, пила-ножовка и гвозди нашлись в вертолете у запасливых пилотов. Потом на том же плоту перевезли вещи пассажиров, какие-то ящики и коробки из багажного отсека, которые, по настоянию Васьки, перетаскали все до единой на берег. Думали, что придется перевозить и Егорыча. Тот хоть и пробуждался толчками по своему внутреннему графику, но на очень короткое время, недостаточное для внятного общения. К счастью, когда выгрузка заканчивалась, Егорыч почти пришел в себя, его удалось транспортировать, просто поддерживая под белы ручки и понукая в зад сапогом. На берегу выяснилось, что во внутреннем кармане телогрейки без рукавов у него еще оставалась чекушка. Правда, заметили поздно. Издав гортанный индейский крик, Егорыч извлек ее со скоростью фокусника, выглотал до дна скорострельным залпом, картинно отбросил тару, гордо закурил и несколько раз затянулся. Потом сигарета выпала из ослабевших пальцев, и он немедленно шмякнулся в любимую позицию бревна на дороге. Как показалось Саше, упал плашмя, плотно и веско, как доска, падающая на деревянный пол. На внешние раздражители он больше не реагировал. На него плюнули и оставили отсыпаться. – Все, успел принять! – сказал опытный Васька, критически осмотрев тело. Теперь, пока не проспится, разговаривать с ним бесполезно. – И часто с ним так? – спросил Саша без особого интереса. Егорыч и до этого не показался ему многоречивым оратором, склонным к долгому, интеллектуальному общению. Не велика потеря. – Когда в запое, – неопределенно ответил Васька. – А в запое он часто бывает? – уточнил Саша. – Периодически! – ответил Васька и длинно выругался. – Вот не умеет пить, так не берись же! Я считаю – не умеешь, не берись, так?! Я вот, например, трактор не умею водить, так и не лезу! Вертолет, самолет – пожалуйста, что умею – то умею, так, журналист?! После того как они плюхнулись среди леса и чуть не угробились, это утверждение выглядело спорным, но спорить Саша не стал. Оставил свое мнение при себе. Во избежание. За всеми этими хлопотами подумать о ситуации в целом было некогда. Думать вообще было некогда. Таскали дрова, разводили костер, устраивали для Дениса кровать из лапника и спальных мешков, оказавшихся у Федора и девушек, сушили одежду. Пробовали мобильники, которые, как один, ни с кем не соединяли, рассказывали, что роуминга поблизости нет. По очереди осматривали руку Веры, обмениваясь глубокомысленными и почти медицинскими замечаниями. Веселый Васька настаивал на немедленной ампутации, аргументируя, что здоровая часть лучше гнилого целого. Вера, кривя губы, его идею не поддерживала и становиться здоровой частью категорически не хотела. Наконец сдобный мичман тетя Женя отогнала всех, ощупала руку своими пухлыми пальцами и объявила, что перелома нет, только сильный ушиб, поэтому бинтовать не надо, а нужно просто не тревожить. Потом готовили трапезу из случайных припасов, собранных со всего общества. У тети Жени очень кстати оказалась металлическая фляжка со спиртом. Все, даже женщины, не ломаясь, выпили за спасение и вообще. За вообще – отдельный тост, это обязательно, так положено… Итак, господа, все дружно вздрогнули кружками над нашим общим костром… Огонь, потрескивающие ветки, дым, что лезет прямо в глаза. Романтика дорог, не иначе! Сухое печенье на целлофане, криво открытые консервные банки, спирт, разбавленный прямо в жестяных кружках, побулькивающий над огнем котелок… «Когда это было с ним в последний раз?» – вспоминал Саша. Давно, одним словом. В студенческие времена, если двумя. Брезентовые рюкзаки, портвейн в тяжелых бутылках, изгиб гитары нежной, трепетное отношение к сопровождающим девочкам. Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались – так вроде… Действительно, что может быть здоровее? Полусырое мясо на шампурах, старая палатка, внутри которой остро пахнут носки, засушливое похмелье при росе на восходе – стершиеся воспоминания из первых университеских курсов. Здорово, кто бы спорил… Собрались, вот что главное! Сидя у костра вместе со всеми, Саша курил, слушал чужие разговоры и смотрел вокруг. Говорить ему не хотелось. Теперь, когда отпустило, он вдруг почувствовал себя усталым. Но – приятно усталым. По-хорошему, по-живому по крайней мере… Смеркалось. На берегу лесного озера было красиво и тихо. Даже слишком тихо. Ни спасателей, ни администрации, не журналистов, и вообще никого. Ни столбика дыма на горизонте, ни огонька, ни брошенной консервной банки, как сообщил Павел, слазивший на дерево, чтобы осмотреться. Глушь, тишь и благодать лесная на все четыре стороны света. В сумерках лес по берегам вытянутого подковой озера казался все более густым и темным, даже кромешным. Воды самого озера тоже выглядели темными и гладкими, как тонированное стекло. Громко, сильно всплескивала рыба, пуская круги, и туман тянулся по воде чуть заметной дымкой. Природа вокруг жила своей, лесной и неспешной жизнью, не обращая на них никакого внимания. Теперь, когда смеркалось, это особенно ощущалось. Оранжевый вертолет, застывший неподалеку от берега, выглядел здесь неуместно, как апельсин с праздничного стола, брошенный на пыльной дороге. Они все выглядели здесь неуместно, среди этой дикой, углубленной в себя природы. Да, похоже, спасать их никто не торопился… Ну и ладно! Даже – ладушки, плеснулся в голове алкоголь. Костер, спирт, тушенка – что еще нужно человеку, если разобраться? Человеку, который упал на вертолете прямо в тайгу и остался живым, пожалуй, больше ничего не нужно. Только есть тушенку, пить спирт и смотреть на огонь, ощущая себя живым… Что в очередной раз свидетельствует о том, что потребности человека, в общем, невелики, это возможности к придумыванию оных у него безграничны. Мысль не бог весть какая новая, философская – постольку поскольку, но – тем не менее. По крайней мере, мысль, расслабленно думал Саша, чувствуя, как спирт приятно шумит в голове… Словом, все было хорошо, пока не начался разбор полетов. Тут бесшабашный Васька сразу перестал выглядеть командором. * * * – И все-таки, Василий Иванович, где мы находимся? – строго спросил Самородов. – Чего-чего? – спросил Васька. – Находимся, говорю, где? – Это в каком смысле? – В смысле территориально! – в нос уточнил Самородов. Понять действительно было непросто. Нос у администратора распух, как перезрелая слива, налился одновременно красным и фиолетовым, играя оттенками. Голос стал гундосым, как при сильной простуде, а язык, без помощи органов дыхания, безжалостно зажевывал все согласные. При выражении собственной значимости и персональной важности для государства в целом, сохранившемся на полном лице, это выглядело даже карикатурно. Словно спивающийся комик взялся за роль короля в трагедии, отметил Саша. Неприятный тип. Саша не любил таких, руководящих и уверенных во всем, как гвозди, вбиваемые в деревянную стену. – Да, мне тоже хотелось бы знать, – сказала Ирка. – Мне, например, тоже интересно, – подтвердила сдобная тетя Женя в мятой, но все равно бравой форме мичмана. – Женчина, а мине нет, да?! – возмутился Ачик Робертович. – Я полагаю, это всех интересует, – мягко подытожил широкоплечий Федор. Васька, он же Василий Иванович, картинно вздохнул и закатил глаза к небу. Похоже, это надо было понимать, как тоску вольного сокола среди бескрылых и приземленных пернатых домашнего птичника. Какая разница, где находимся, если небо больше недоступно к полету?! Все так и поняли. Но не одобрили. – Так где же мы? – по-прежнему мягко переспросил Федор. – Где-нибудь находимся, – подумав, сообщил пилот. Он сидел на корточках возле костра и водил над огнем кроссовкой на длинной палке. Кроссовка один раз уже свалилась в огонь, и теперь Васька был настороже, наблюдая за ней, не отрывая глаз, как кот наблюдает за прыгающей по двору птицей. – Нет, мне это нравится! – сказала Аля звучным, глубоким голосом профессиональной красавицы. Повела глазами, словно сказала что-то умное, и теперь ждала аплодисментов или по меньшей мере бурного одобрения. Саша невольно засмотрелся на нее. Точнее, засмотрелся очень даже сознательно. Еще точнее, смотрел с удовольствием. Красавица! Кожа лица гладкая, чуть тронутая загаром, словно светится сама по себе. Черты – точеные, каштановые волосы порядком растрепаны, но даже это кажется у нее замысловатой прической. Светлые глаза, опушенные ресницами-бабочками, широко распахнуты. Не глаза, а глазищи. Настолько они огромные и яркие, что выглядели бы даже гротескно на любом другом, менее инопланетном лице. В их разрезе была какая-то особая, привлекательная неправильность, некая асимметричная запятая, рождающая выражение лица. Все-таки настоящая красота – всегда асимметрична и подчеркнуто преувеличена… Так и смотрел бы… В отблесках пламени ее лицо выглядело уже по-другому, иначе, чем днем. Более роковым, что ли? Хотя куда уж более… Все-таки она из тех редких женщин, в отношении которых слово «симпатичная» звучит как оскорбление, в очередной раз отметил про себя Саша. На таких женщин можно любоваться, и любоваться даже без сексуального интереса. Глупа скорее всего как пробка, подумал он не без доли злорадства, но это уже беда ее мужа, то-то он на нее все время рычит. Его, Сашу, это уже никаким боком не касается. А жалко все-таки… – Василий Иванович, мы ждем ответа на поставленный вопрос, – опять прогундосил Самородов. По тону его было понятно, что «мы» – это всего лишь дань демократическим традициям, не больше, а во главе коллективного «мы» лично и персонально Захар Иванович. А при нем во главе, понятно, не забалуешь. – На какой? – удивился Васька. По сути, Самородов был прав – кому отвечать на такие вопросы, как не летчику. Если бы не интуитивная неприязнь к Самородову, Саша бы его поддержал. Теперь он просто сидел у огня, покуривал любимые французские сигареты и наблюдал, как постепенно накаляются страсти. А что, лично он, как лицо в командировке, которому исправно капают суточные и проездные, никуда не торопился. Днем раньше, днем позже – какая разница? Гаврилов сам загнал его на край света, так что пока перетопчется без умопомрачительного материала о съезде шаманов. Не велик убыток для массовой аудитории, если разобраться. – Что ты Ваньку валяешь? Где находимся, спрашиваю! – упорно допытывался Захар Иванович. – Откуда ж я знаю? – продолжал удивляться Васька. – Куда приземлились, там и находимся. Стало быть, так. – Логично, – подтвердил Федор. – Только куда мы приземлились, вот в чем вопрос? – Нет, мне это нравится! – повторила Аля. Васька снял с палки подсушенную и слегка поджаренную кроссовку, ощупал ее, удовлетворенно крякнул и надел. Вторую он уже высушил раньше, так что получился полный комплект. Пилот потопал, не вставая, обутыми ногами, вытащив из огня тлеющую хворостину, закурил сигарету без фильтра из мятой пачки и наконец обвел все общество невозмутимыми раскосыми глазами. – Мы летели, так? Летели себе и летели, – снисходительно, тоном воспитателя перед детской группой, рассказал он. – Потом – гроза. Непонятно, откуда она взялась, по прогнозу – не было, я еще с этих прогнозов спрошу, когда вернемся… Ну я, понятное дело, начал забирать в обход грозового фронта. Забираю и забираю, значит… Но не успел, шарахнуло нас маленько, это бывает. Полетаешь на этом хламе – еще и не такое увидишь. Этот утиль, – Васька небрежно кивнул в строну поникшего вертолета, – нужно было еще десять лет назад списать. Я говорил, между прочим. Полный гроб с музыкой, аж в ушах закладывает от симфоничности… Чтоб на таком гробу прилететь, надо еще трижды спасибо сказать, между прочим для сведения некоторых! А где спасибо? Ладно, все равно… Летели, прилетели, сели… А что еще нужно? – Так куда летели? Тьфу, черт… Куда прилетели? – спросил Федор. У него был насупленный вид человека, решившего, не смотря ни на что, докопаться до истины. Терпение его, похоже, не имело пределов. – Летели-то понятно куда, а вот куда прилетели – это уже вопрос, – задумчиво ответил Васька. – Так, на колу висело мочало, начинаем все сначала… – Самородов уже явно выходил из себя, и только забота о носе мешала ему разгневаться окончательно. – Куда летели… тьфу, куда прилетели?! Можешь ты по-человечески сказать или нет? – Не знаю! Я же русским языком говорю – не знаю! Вот, летели. Вот, прилетели… Васька вдруг взялся загибать пальцы на руке, высчитывая что-то в уме. Все посмотрели на его пальцы. Ничего пальцы, нормальные, грязные только… – Мужики, мужики! – категорично вмешалась в разговор брюнетка Ирка. Она вообще, как заметил Саша, была дамой категоричной во всех отношениях. – Слушаю я вас и не понимаю: то ли я сама с ума сошла, то ли вы все тут ошизели. Летели, прилетели, на головку сели! Кончайте уже эти гуси-лебеди, надоело! Мне – так точно надоело слушать эту ахинею! По-моему, у нас всего два вопроса – где мы находимся и как нам отсюда выбраться. Федор, ну хоть ты, как мужик, скажи им! – Может быть, спасут? – сказал Федор, как мужик. – Ну и что, если спасут?! – Тогда хорошо, – рассудил Федор. – А если не спасут?! – не сдавалась Ирка. – Тогда плохо, – вздохнул он. – Не, я не понимаю, где мы есть-то? И чего это я такой мокрый? Обоссался, что ли? – раздался вдруг голос со стороны. Все оглянулись. Егорыч был почти как живой. Огурец-огурцом, если не надкусывать, как говаривал в таких случаях Мишка Бломберг. Объявившийся огурец подбирался к огню осторожно, бочком, как лесной зверь, опасающийся засады. Весь он был почему-то усыпан сухой хвоей, особенно – по волосам и плечам. В его стеклянных глазах уже проявлялось нечто осмысленное. Или просто отблески огня придавали им жизни. – Находитесь вы в Ващерском крае, – раздался вдруг голос с другой стороны. – А по поводу спасения – не знаю, не знаю… Я бы не надеялся на вашем месте. Все оглянулись. * * * Саша не заметил, как и откуда появился у костра этот человек. Никто не заметил, как выяснили они потом. Появился. Возник. Материализовался. Откуда? Из леса, вестимо, решили все. Откуда еще ему появиться, если кругом лес? Человек этот был невысокого роста, скорее крепкого, чем полного телосложения и возраста еще среднего, но уже перевалившего за середину. Лет сорок–пятьдесят, наверное, решил Саша. Вполне приличные, в меру потертые джинсы заправлены в кирзовые сапоги и приспущены под небольшим брюшком. Поверх рубашки – балахонистое подобие плащ-палатки. Бросалась в глаза аккуратная, остроконечная бородка и маленькие, но какие-то очень блестящие, яркие глазки, подслеповато щурившиеся на огонь костра. Явно близорукие глазки… Да, именно таким они его впервые увидели, вспоминал потом Саша. – Здравствуйте всем, – сказал человек. – И вам – здравствуйте! – откликнулось сразу несколько голосов. – Ты кто, человече? – спросил Васька. – Я-то? – Абориген задумался. – Я – Савич, – назвался он наконец. – Просто Савич? – уточнила Ирка. – Нет, почему же просто? Не просто. Савич я. Как может быть просто? – Тот, похоже, даже обиделся. – Ясно, гражданин Савич! – гундосо вступил Самородов. Понимая насморочную несолидность собственного голоса, значительно и гулко откашлялся. – А скажите нам, товарищ Савич, есть ли тут поблизости какая-нибудь администрация? – Здесь? – удивился тот и, словно желая удостовериться, обвел глазами озеро и темнеющий лес. Поднял глаза к небу, где сквозь дымчатые, рваные тучи пробивались чуть заметные искорки звезд, но и там никого из администрации не обнаружил. – Нет, – сказал твердо, – здесь точно нет. – Но кто-то же есть?! Кто-то должен быть! – простуженным слоном протрубил Самородов. – Духи есть. Дух леса, дух озера… – Ну ты, мужик, того, кончай пули-то отливать, – сказал Васька, весело блеснув крепкими зубами. – Ты лучше толком объясни… Потом Саша понял, что Савич как раз и пытался объяснить им толком, последовательно отвечая на все вопросы, что посыпались на него с разных сторон. Что, где, как, когда, куда, откуда? В результате этой оживленной пресс-конференции получилась полная смысловая неразбериха. Саша узнал, что очутились они в Ващерском крае, что искать их никто не будет, здесь никто никого не ищет. А зачем? Нет, ходить здесь можно, пожалуйста, только с опаской надо, с осторожностью, здесь всякое может случиться, оно, всякое, всегда и везде случается, а здесь – в особенности… Нет, какие дороги? Раньше был мост через реку Вощу, по нему проходила единственная дорога из края, так его снесло паводком еще лет десять назад. А никаких других дорог нет и никогда не было, есть вот город Острожин, там мэр Рассольников заседает в здании бывшего крайкома партии, это власть. Только власть, как везде, впрочем, ничего не решает, за пределами города любая власть кончается. Связь? А откуда ей взяться? Никакой связи здесь нет и в помине не было, тут неподалеку, в двух-трех переходах на северо-северо-запад, живет на заимке Демьян, может, у него связь есть, только откуда ей у него взяться… Нет, осторожно ходить – это значит осторожно ходить, опасно здесь. А где сейчас не опасно? Время такое. Да, постреливают, бывает, пушки все больше старые, калибра 76 миллиметров, но тоже приятного мало, когда на прямой-то наводке… Нет, какая война, никакой войны, места здесь тихие, на минные поля лучше не заходить – это понятно, так на минные поля лучше никогда не заходить, хоть есть война, хоть ее нет. Вот казаки – те воюют, с этими воюют, из подземелья, а так – нет, с другими они не воюют… Нет, здесь все не ошизели, конечно. Некоторые – ошизели, это бывает, а чтоб все – это вряд ли, места здесь тихие, с чего шизеть? Это там, в столицах все друг от друга обалдевают, а здесь тихо, как в полночь на кладбище… Нет, как отсюда выбраться на материк, он не знает, это им к идолу нужно, идол поможет, идол всегда помогает. Да хоть Демьяна можно спросить, этот знает… Только отсюда никто никогда не выбирался, места здесь тихие, территория изолированная. Пешком – можно, уходили многие, а чтоб дошел кто-нибудь – такого навскидку не вспомнить, да. Разве что напрямик через горы, так и там верная гибель, это понятно, в горах-то… Нет, нормально люди живут, ничего живут, в последний раз, девять лет назад, липовый идол сказал: «Ни хрена ж себе!» – а это значит, что будут трудности временные, но преодолимые. Преодолевают, конечно, на то они и люди, чтобы все преодолевать… Найти Иннокентия, хранителя идола, вот что им нужно… Говорил Савич спокойно, по-доброму, но, откровенно говоря, подобные ответы, даже со скидкой на их сумбурность, привели пассажиров в смятение. Наличие где-то рядом на северо-северо-западе заимки Демьяна вселяло некоторую надежду на прояснение, но, в общем и целом, картина вырисовывалась безрадостная, даже при отсутствии официальных военных действий. Минные поля, калибр 76 миллиметров, крайком партии, казаки, воинственное подземелье, частичное ошизение, изолированная территория, липовый идол, напрямик через горы навстречу гибели – все это Саша тупо повторял про себя, тщетно пытаясь составить для себя некую социально-топографическую картину. Получалось, откровенно говоря, не очень. Совсем ничего не получалось, если точнее. Кто же все-таки сошел с ума и куда это они свалились на злополучном Васькином вертолете? Интересный вопрос… Даже два интересных вопроса… Тут импровизированная пресс-конференция была неожиданно прервана. Егорыч, про которого все забыли, грелся возле костра недолго. Запах спирта из жестяных кружек, оставленных без внимания, быстро привел его в боевую готовность. Нашарив возле себя недопитую кружку Васьки, он осторожно влил в рот остатки спирта и оживился, как таракан, свалившийся с потолка на горячую сковородку. Под шумок, передвигаясь на четвереньках, добрался до кружки Ирки и тоже допил. Выдохнул и взбодрился еще больше. Лихим ослиным галопом погарцевал к подножию тети Жени, с налета допил ее долю, долизал остатки из кружки Федора и, довольно крякнув, прикончил спирт Самородова. Потом, все так же не вставая с колен и ориентируясь по запаху, как идущий по следу пес, двинулся к кружке Али на другой конец бивуака. На этом этапе координация вновь стала ему отказывать, но он пока держался, карабкался целенаправленно, только слегка забрал в бок, взбрыкнул с отчаяния и въехал задом точно в Самородовский нос, отчего тот громко и пронзительно завизжал. Этот неожиданный визг послужил началом повального хаоса, какой бывает на свадьбах, когда кто-то из подгулявших гостей вдруг начинает сексуально домогаться невесты и лезет к ней через стол. Понимая, что его мышиному пиратству приходит конец, Егорыч ускорил ход, рванувшись из последних сил. Но координация уже подводила, уже повела его по замысловатым параболам опьянения, потащила в противоположную сторону, как океанская волна, что смывает с камня притаившегося краба. Судорожно цепляясь руками за воздух, он ухватился за стойку котелка, выдернул ее из земли и опрокинул кипяток в сторону Веры. Она, взвыв, отскочила в сторону и приземлилась прямо на голову Ачика Робертовича, а тот, рванувшись от нее, завалил сразу обоих геологов. Визг, крики, крепкие от неожиданности матюги, трясущийся, подпрыгивающий на месте Васька, которому ошпарило ногу, покатившаяся по земле Ирка, через которую полез напролом Егорыч, взвившаяся всей своей массой тетя Женя, которой он наступил на щиколотку, гортанно заоравший Ачик Робертович, которому попали ногой в причинное место, – все это сразу задвигалось, загудело, словно смешалось в один клубок. А внутри него продолжал свое поступательное движение Егорыч, непримиримый к спирту, как комиссар к классовому врагу. Толчками переваливаясь через вещи и чужие конечности, храпя вездеходом на буреломе, он все-таки добрался, дополз до Алиной кружки, быстро выплеснул ее в себя, частью – внутрь, частью – мимо, на щеки и воротник, три раза громко икнул и затих. Упал, уткнувшись головой между ног сидящей красавицы, так и застывшей над ним с открытым ртом, перекошенным от ужаса. Было даже удивительно, как один человек мог за такое короткое время учинить на голом месте подобный бардак. Опомнившись, все дружно начали ругать Егорыча и заодно его маму. Потом рослый муж Федор встал с деревянным выражением лица, отнял щуплое тело героя от интимного места жены, без видимых усилий приподняв его за воротник телогрейки и ремень штанов, и брезгливо, как насекомое из тарелки, откинул в сторону. Егорыч глухо шлепнулся на землю и заснул окончательно. Захрапел заливисто и удовлетворенно. За всем этим переполохом никто не заметил, куда делся Савич, они потом спрашивали друг друга, но никто не видел, как и куда он ушел… Абориген исчез, пропал так же неожиданно, как появился. И как это понимать? * * * Изолированная территория? Никто не выбирался? Сначала это показалось им всем просто бредом. Потом Саша узнал, убедился на собственном опыте, что Ващерский край с полным правом можно назвать изолированной территорией. А как иначе? Одной стороной местность упиралась в высокие, непроходимые хребты, где дорог не было никогда, тропы терялись еще у подножия и даже направления визуально не определялись. С другой стороны растянулись на десятки, если не на сотни километров сплошные болота. Местность гнилая, гиблая и равно не подходящая как для пешего туризма, так и для механизированного. С двух других сторон Ващерский край замкнутой петлей огибала своенравная река Воща. Широкая, но по характеру – абсолютно горная, со стремительным, порывистым течением и клыкастыми камнями, высовывающимися из прибрежной пены. Видимо, из тех рек, что рождаются в горах маленькими и независимыми и, выходя на равнину, своей резвости не теряют. В силу такого нрава Воща была невозможна не только для судоходства, но и для обычной лодочной переправы. Впрочем, когда-то через Вощу все-таки проходил мост, соединявший в себе одновременно железнодорожные и автомобильные пути сообщения. В начале 90-х буйная река в очередное половодье с мостом расправилась, денег на восстановление тогда, естественно, не нашлось, маленький местный аэродром прекратил свое существование еще раньше, и край с несколькими тысячами жителей остался окончательно отрезанным от «материка». Большая земля, увлеченная приватизацией и очередным переделом собственности, по этому поводу не страдала, а мнения маленьких в таких случаях, понятно, не спрашивают… Как свидетельствует история, название края берет свое начало от казачьего атамана Ващеры, некогда отправившегося на покорение Сибири с самим Ермаком Тимофеевичем. По пути буйный Ващера, крепкий на слова, но не на голову, сразу и вдрызг рассорился с властолюбивым предводителем и двинулся со своей ватагой в другую сторону вдоль Уральского хребта. Перевалить через него и вернуться обратно в русские земли ватажники все-таки не решились. Ничего хорошего, кроме дыбы и кнута, они от родной стороны не ждали, помня свои многочисленные разбойные заслуги. Слово «отморозки» тогда еще в русском языке не водилось, поэтому в немногочисленных сохранившихся грамотах того времени атамана Ващеру с его сподвижниками называют более сдержанно – лихие люди. Дальше с ними происходило, по сути, то же, что и с другими первооткрывателями земли русской, чьи одиссеи представляются привлекательными только в виде исторических справок. Ващеровцы, по свидетельству летописей, «и скитались всяко, и голодом-холодом страдали, поносом и иными болячками маялись, и всяческую нужду терпели, и с туземными племенами огненным боем бились». Куда их тем не менее понесло и за каким чертом, грамоты не уточняют. В летописях сохранилось лишь туманное упоминание о золотой бабе, которую якобы искали ватажники. Впрочем, эту пресловутую бабу с тем же успехом искали и другие казачьи ватаги на других необжитых территориях будущей Российской империи. Свидетельств о том, чтобы кто-нибудь с этого дела разбогател, в истории не сохранилось. Конечно, после долгих и упорных скитаний с горьким привкусом всяческих лишений благодатная территория края со своим микроклиматом и достаточно плодородной почвой показалась ващеровцам подобием Земли Обетованной, вымученной тягучими пешими переходами у самого Господа Бога. Местные племена нейнов и сталов, рассказывают летописи, пребывали в такой дикости, что не знали даже железа. Поэтому лихим казакам, несмотря на «понос и иные болячки», все-таки притащившим на собственных горбах целых три пушки с богатым запасом огненного зелья, соперниками не являлись. Напугав их до глубины души огненным громом, ващеровцы срубили в центре края бревенчатый острог, впоследствии – город Острожин, и поселились там всей ватагой. Ващера по горячке объявил себя князем и повелителем всея здешних мест, а сподвижников милостивой рукой пачками производил в бояре и воеводы. Новоявленная знать жаловалась обширными наделами новых земель, но что с ними делать, никто не знал. Даже привычные ко всему летописцы того времени отмечали, что после воцарения в остроге атаман Ващера со своими людьми «пустился в бесчинства разные». Первым делом ватажники взялись за производство алкоголя подручными средствами и, видимо, в нем преуспели. Дальнейшие бесчинства привели к тому, что племя сталов было вырублено почти под корень. Уцелел лишь табунок «сталских женок», оставленных казаками для внутреннего пользования. Более миролюбивых нейнов ващеровцы загнали в гнилые болота и обложили со всех сторон «княжьими податями». Словом, Ващерское княжество развивалось в полном соответствии с разбойно-историческими традициями образования любых княжеств и прочих государственных сообществ. Ничего нового атаман Ващера в имперское строительство не привнес. Зеленое вино казаки гнали до посинения и безобидных нейнов обирали до тех пор, пока те не начали прятаться от них за непроходимыми трясинами. От скуки и ввиду изобилия земель часть казаков попробовала сесть на хозяйство. Уходили на вольные земли, рубили избы, обзаводились детишками от косоглазых женок, выжигали тайгу под пашни, осваивали местную охоту и рыбный промысел в многочисленных озерах. Более бесшабашные над ними смеялись, и дело часто доходило до рубки на саблях. Сам атаман Ващера, ставши светлейшим князем и владетелем всея земель, поглупел как-то удивительно быстро, постоянно затевал среди оставшихся в остроге ватажников военные маневры, крепил дисциплину прилюдными порками и к себе дозволял обращаться не иначе как стучась лбом о землю. В ближнем кругу за вечерним столом он, наливаясь самопальным алкоголем, рассуждал исключительно о том, как пойдет походами на юг, на север, на восток и на запад, княжество свое приумножит землями, а супостатов, ворогов и прочую некрещеную сволочь повергнет в ужас кромешный. Итог – предсказуемый. В вольнолюбивом остроге быстро сформировалась оппозиция, вспыхнул бунт, лихие казаки с удовольствием насадили атамана на пики, а в князья и владетели выбился Ванька Безухий. Тот сгоряча пообещал народу «волю невиданную», но, кроме повальной пьянки, иных либеральных реформ так и не изобрел. Государственные перевороты, как известно, процесс затягивающий. Недовольных всегда остается больше, чем вскарабкавшихся к вершинам власти, а схема действий накатана и свежа в памяти. Безухого скоро сменил Аркашка Рваный, за ним был Демка Скоба, за ним – Кирька Гуля. Гуля оказался правителем неглупым, понял, что таким манером ему в князьях и атаманах долго не усидеть. Людишек, опухших от пития и безделья, нужно чем-то занять. Выход он, правда, нашел не лучший, но, в общем, традиционный. Увлек горячую часть казацкого воинства в поход на север, сквозь болота и горы. Там, по легендам нейнов и сталов, начинались и вовсе края обетованные, где пивные реки разливались среди хлебных холмов, а в ручьях хрустел под ногами желтый золотой песок, так ценимый пришлыми бородачами. Правы ли оказались легенды, никто не узнал. Гуля сгинул со своим войском без следа и весточки. Более степенная часть ващеровцев осталась жить в крае без всякой власти, постепенно образовав две большие станицы, Акуевку и Святопромысел, и с десяток мелких хуторов с несколькими избами. Руководствовались они лишь старинными обычаями казацких поселений и подчинялись решениям выборных старшин. Нужно добавить, в Акуевке и Святопромысле до сих пор живут потомки ващеровцев и считают себя исконными казаками. Их поселения теперь называют деревнями староверов. Вторично Ващерский край был открыт уже в постпетровскую эпоху экспедицией Санкт-Петербургской Академии наук под руководством естествоиспытателя Тыкина и поручика Барабулина. Именно тогда на месте бывшего атаманского острога возник город Острожин, а население края увеличилось за счет крестьян, которым на новом месте обещали землю и вольную. Впрочем, бурного развития все равно не получилось. Полезных ископаемых здесь обнаружено не было, промышленных производств, ввиду удаленности ресурсов и природной изолированности, так и не построили. Имелись в Ващере небольшие залежи каменного угля, который добывали открытым способом, но его качество признано специалистами настолько низким, что пригодился он только для местных нужд. Словом, в новейшей истории Ващера ничем особенным себя не проявила. Население края, узнал потом Саша, до сих пор насчитывает всего несколько тысяч человек, хотя, утверждали, имеет тенденцию к росту. Сосредоточено оно в городе Острожине и десятке деревень, разбросанных по берегам лесных озер причудливой формы. Еще по краю продолжало кочевать древнее племя нейнов, так же вольно, безостановочно и бесцельно, как и тысячу лет назад. Вот, пожалуй, и все, что можно сказать о Ващере, глянув с высоты птичьего полета. Ничего особенного. Обычный медвежий угол. Несомненно, угол и, безусловно, медвежий. Тихий, как заброшенное деревенское кладбище. С первого взгляда. Какой идиот придумал, что первый взгляд – самый верный, рассуждал потом Саша. Глава 3 Потом… Потом случилось много всего, но Саша, спустя время, часто задумывался, какое странное стечение обстоятельств привело его в Ващеру. Судьба? Или случай? А что такое судьба, если разобраться? Цепь случайностей, ведущих в заданном направлении? Подобное объяснение, конечно, попахивает тавтологией… По сути, все началось в конце июня, когда Саша опоздал на обязательную редколлегию. Опоздал глупо и безнадежно. Первая пробка встретилась ему между «Войковской» и «Соколом». Вторая – при развороте на Садовом кольце, напротив высотного здания МИДа. Там всегда пробки. Обычные, как снег зимой или духота летом. Из-за них он давно привык выезжать на тридцать–сорок минут пораньше. Он и в этот день выехал раньше, с учетом всех предстоящих пробок. Но вот что действительно нельзя было предвидеть, так это дурацкий рефрижератор, заблудившийся в узких переулках, примыкающих к редакции. Почти полчаса это чудо техники, ровесник изобретения колеса, любимый дедушка первого паровоза, плевался перед ним сизым дымом, разворачиваясь там, где развернуться, в принципе невозможно. Намертво закупорив переулок и заодно похоронив его журналистскую карьеру. Несколько раз Саша порывался бросить свою «восьмерку», где стояла, и побежать дальше пешком. Останавливало только соображение, что безработному машина еще пригодится. Подбомбить можно, например. Заработать сотню-другую. На хлеб и водку. На черствый ржаной хлеб и сивушную, паленую водку, какая подешевле… Рефрижератор наконец развернулся. От злости Саша даже не понял как. Но время было упущено. Глупо получилось. Когда Саша пробежал мимо поста на входе, ему показалось, что даже охранник посмотрел на него с сочувствием. Надо же! Ему всегда представлялось, что охранников в редакцию подбирают по принципу очугунелости. Часы в холле показывали девятнадцать минут одиннадцатого. Это было еще хуже. На его ручных часах – только пятнадцать минут. Сколько раз он говорил себе, что надо выставить их по главным редакционным часам. Надо было… Теперь – не надо. Наверное. Гаврилов, в общем, неплохой мужик, для начальника – не слишком вредный, но у него было два упрямых пунктика, святых, как скрижали Моисея. Во-первых, по вторникам нельзя было опаздывать на редколлегию к десяти часам. И второй пунктик уже не имел значения, одного первого было достаточно, чтобы с треском вылететь по собственному желанию. В кабинет главного Саша входил, мысленно виляя хвостом. Дверь даже не приоткрыл, а лишь слегка тронул, просачиваясь в нее легким ветерком. Скорбел лицом и мысленно злился под скорбной маской, потому что, если разобраться, нужен он на редколлегии, как импорт песка в Сахару. Все вопросы главный решал со своими замами и приближенными к ним редакторами отделов. А коллективная обязаловка – просто пунктик. Причуда руководящего барина. Гаврилов считал, что обязательные посещения этих сборищ подтягивают редакционную дисциплину, которая разболталась хуже некуда и все равно при этом продолжает ухудшаться в стойкой прогрессии. Пусть, мол, господа журналисты хотя бы один день в неделю приходят на работу к десяти часам, то есть к официальному началу своего рабочего дня. Для разнообразия это полезно. Господа журналисты имели по этому поводу противоположное мнение, но их-то как раз и не спрашивали… – Можно войти, Геннадий Петрович? – робко обозначил Саша свое присутствие. Конечно, на четвертом десятке лет унизительно так трепетать перед начальством, он и сам это понимал, от того злился в душе еще больше. Только новую работу еще попробуй найди. Словом, как ни крути, до отвращения объективная реальность. Кабинет у главного был просторный, c высокими потолками и хирургически-белыми стенами. Это вообще было одно из самых просторных помещений в редакции, больше иных, многонаселенных отделов. Окна, выходящие в тихий двор, по летнему времени приоткрыты, и табачный дым видимыми нитями вытягивался на волю. Гаврилов, крупный лицом и фигурой, с партийным баритоном, всегда тщательно упакованный в строгий костюм с ярким галстуком и бритый налысо по последней моде, что придавало его голове некую квадратную монументальность, председательствовал за длинным, т-образным столом. Поближе к нему восседали замы и ведущие редактора. Редактора помельче, обозреватели и ведущие рубрик, кому места за столом не хватило, располагались вдоль стен на диванчиках уже без всякого табеля о рангах. Ответа Саша не услышал. Гаврилов глянул на него свирепо, но, против ожидания, только рукой махнул, садись, мол. Подразумевалось, что с тебя взять, понял Саша. Главный все-таки собирался что-то сказать, даже приоткрыл рот, но второй раз махнул рукой и отвернулся. Остервенело вздохнул, достал платок в голубую клетку, шумно вытер лоб и бритую голову. Начал закуривать сигарету и делал это долго и вдумчиво, пока не понял, что закуривает со стороны фильтра. Тогда он с отвращением швырнул в мусорную корзину сигарету с опаленным фильтром и тут же схватился за следующую. Подобная реакция настораживала. Обычно Гаврилову, этому бывшему чиновнику пресс-службы прежнего президента, всегда находилось что сказать, о чем напомнить. Присутствие подчиненных его в выражениях не стесняло. Тем не менее Саша быстро воспользовался неожиданным либерализмом. Облегченно отдуваясь, он скользнул на диванчик в углу, на свое обычное место рядом с Бломбергом. Тот немедленно прояснил ситуацию. Трагическим шепотом Мишка подробно и не без удовольствия поведал ему на ухо о невиданном скандале в благородном семействе. Оказывается, главный художник Аркаша Бойков нажрался вчера вечером в зюзю. Сам по себе факт неудивительный и ничего скандального в себе не несет, но при этом художник куда-то задевал слайд с Наткой Глюкиной без штанов. Главное, Бойков и подержал-то слайд в руках всего минут десять, а найти до сих пор не могут. Сейчас творца бульварных дизайнов морально распинают, но скоро начнут прибивать гвоздями оргвыводов, так что самое интересное Саша не пропустил. Хотя рисковал, конечно, опаздывать с утра пораньше на святую вечерю. Он, Бломберг, давно ему говорил: бросай свою шайтан-арбу внутреннего сгорания и езди, как все, на метро. Найди наконец в себе мужество слиться с массами и признать свою среднестатистическую посредственность как объективную данность. Таким же гробовым шепотом Саша пообещал Бломбергу все – и с массами слиться, и на метро ездить, и собственную посредственность как факт признать. До кучи можно сознаться в убийстве Кеннеди – не убудет, но это пока под вопросом. Между делом Саша оглядел высокое собрание. Атмосфера вокруг была напряженной и даже зловещей. Аркаша Бойков, большой, лохматый и круглый, в молодежном джинсовом костюмчике, из-под которого выпирал крепнущий пивной живот сорокалетнего мужика, еще вчера был авторитетным главным художником. Расхаживал по коридорам пузом вперед, гонял верстальщиков матерными словами и громко костерил службу фотоподборки. Теперь он словно бы сразу сдулся на несколько размеров. Казался поблекшим, потрепанным и потасканным одновременно. Его отсадили к стене на какой-то унизительно-маленький стульчик, где он и пребывал в видимом нервном расстройстве. Опускал свой яркий нос почти до колен, прятал глаза, завешивался длинными сивыми волосами и нервно мял в руках распечатки готовых полос. Показывал, как он переживает, кается и готов немедленно искупить вплоть до высшей меры самобичевания. Оправдываться, зная вспыльчивость Гаврилова, не пытался, хоть на это хватало его похмельного ума. Историю появления в редакции злосчастного слайда Саша знал. Недавно восходящая звездочка эстрады Ната Глюкина, по паспорту – Наталья Самуиловна Горбатюк, крепко повеселилась на очередной шоу-тусовке, проще говоря, нализалась текилы на халяву, отправилась в дамскую комнату и, выходя оттуда, забыла застегнуть штаны. Ринувшись прямо из туалета снова в танец, штаны она, естественно, потеряла и поймала их только на уровне колен. В этой пикантно-согнутой позе ее успел щелкнуть вольный папарацци Забелин. Эксклюзивный кадр с розовыми, «звездными» трусиками в центре экспозиции маэстро с удовольствием впарил «Экспресс-фактам» аж за 500 баксов наликом. Вчера Гаврилов, потирая руки, целый день планировал громкую обложку с самолично придуманной подписью: «Звезда Глюкина ничего не скрывает». Теперь главный сидел мрачнее грозовой тучи, наливался административной злобой и готовился к раздаче слонов. В тон ему хмурились замы и ведущие редактора, а главный художник упоминался руководством уже в третьем лице и только по фамилии. Вороны, что собираются обычно над трупом, тоже вряд ли обсуждают его как личность, сообщил Саше Бломберг. – Нет, но когда он успел-то нажраться? Я вот этого не понимаю! Я же его за час перед этим видел трезвого, как стекло?! – вопрошал Гаврилов своим гулким номенклатурным баритоном. – Понятно когда – с позавчерашнего небось, – определил ответственный секретарь Мануйлин, первый собутыльник Аркаши Бойкова. – Нет, но с похмелюги тоже не сразу развозит, время же нужно… – вставил редактор отдела информации Пинюков, второй неизменный собутыльник Бойкова. – Может и сразу развести, если хряпнуть водки на опохмелку, а потом вдогонку отлакировать пивом, – со знанием дела заметил Мануйлин. – При Бойковской комплекции черта лысого его сразу развезет. Его никогда сразу не развозит, время нужно, у него башка крепкая, – заметил тощий Пинюков. – А в Барселоне помнишь, в том кабаке… – Ну, в том кабаке ты, между прочим, первый натрескался, а уж потом Бойков… Тема беседы становилась интересной, и редколлегия оживилась. Периодические коллективные выезды за границу высшего руководства редакции давно уже стали чем-то вроде фамильных преданий о бесчинствах привидений в подвалах замка. – Вот и я говорю – время! – сказал Гаврилов, прекратив прения похлопыванием по столу. – А когда у него было время? Просто физически не было времени! Вот что мне непонятно! – Если с вечера начать, с утра на старые дрожжи добавить, а после обеда начать клюкать по маленькой, к вечеру будешь уже в окончательном шоколаде, – пояснил с галерки обозреватель Бломберг. – И отрубаешься, кстати, моментально, без всякого перехода. Все, как рассказывает подследственный. Я все-таки предлагаю господам присяжным не рубить с плеча по живому, а в порядке альтернативы рассмотреть вопрос о взятии товарища художника на поруки. Если он, конечно, на коленях пообещает перед трудовым коллективом больше не прятать слайдов с жопами знаменитостей от глаз народа. – Я пообещаю! – быстро вскинулся Аркаша. – А ты сиди пока, алкоголик! – цыкнул на него первый зам. главного Коробейчик, бывший пожарный подполковник, непонятно каким боком очутившийся в журналистике. В редакции про него болтали, что он «черный глаз», «смотрящий» от хозяина, ФСБ и бандитов одновременно. Что-то из этого наверняка правда, считал Саша. Главный художник снова увял и сгорбился. Остальной редакторат приглушенно хрюкал, пряча в кулаках усмешки. – Может быть, может быть… – задумчиво почесал нос Гаврилов. Потом до него дошло, и он опять быстро и откровенно разозлился. – Нет, но это только представить себе! Ната Глюкина – звезда мирового уровня, и так бездарно просрать ее фотку раком! Что же дальше, я спрашиваю?! – А дальше уже не будет… – снова вставил Бломберг. Решением главного редактора его почти каждый второй месяц лишали зарплаты за разные нетрезвые подвиги, и терять ему, в сущности, было нечего. Гонорары за тексты Гаврилов не урезал никогда, не без основания опасаясь, что писать тогда совсем перестанут. – Как так? – покосился на него главный. – А вот так, – пояснил Мишка. – Куда тут дальше-то? Если Натаха Глюкина-Горбатюк – звезда мирового уровня, то дальше уже ничего и быть не может. Это уже называется – докатились. Дальше только Апокалипсис и Судный день. – А разве Апокалипсис и Судный день – это не одно и то же? – тонким, детским голоском поинтересовалась редактор телепрограмм Нина Ивановна, женщина не молодая, заслуженная, но редкой и дремучей наивности. Впрочем, при ее работе это был скорее плюс, полагал Саша, как бы иначе ей удавалось писать свежие анонсы к фильмам, которые смотрели еще бабушки и дедушки. На этот раз редколлегия закисла от смеха уже более откровенно. Даже плечи подследственного Аркаши подозрительно вздрагивали, хотя глаз по-прежнему не было видно. Не смеялся только один Гаврилов. Главный, наоборот, наблюдал за всем происходящим достаточно мрачно. Чуством юмора он никогда не отличался, еще со времен чиновной работы, как говорили знавшие его люди. – Так, так… – сказал он. – Веселитесь. Конечно! Номер срывается, обложки нет никакой, а всем вокруг весело и вольготно! Так, так… – он обвел взглядом кабинет, явно выискивая жертву для индивидуальной расправы. – Кстати, Кукоров! – Да, Геннадий Петрович, – вздрогнул от неожиданности Саша. – А ты почему здесь? Почему не на Крайнем Севере? – Так наши еще не в городе! – вставил окончательно распоясавшийся Бломберг. – С тобой, Бломберг, мы после поговорим, – срезал его Гаврилов. – Что-то я не наблюдал тебя в двух последних номерах. Для начала напишешь мне объяснительную, раз тебя ломает писать заметки! А ты, Кукоров, ноги в руки и оформляй командировку прямо сегодня! Я видел по Интернету, там, на Севере, сейчас какой-то ежегодный межнациональный слет шаманов или какая-то другая бесовщина, не знаю… Почему я должен это знать? В конце концов, кто у нас обозреватель по мистике, прости Господи?! Вот так! Главный редактор «желтых» «Экспресс-фактов», идеолог звездной порнухи и матерый чиновник от журналистики Геннадий Петрович Гаврилов, был, ко всему прочему, глубоко верующим человеком. – Теперь по Бойкову… – продолжил Гаврилов. – Значит так… – Мы здесь посоветовались, и я решил… – вдруг подсказал Мануйлин. – Ты решил? – удивился Гаврилов без тени улыбки, глянув на шутника стальными глазами. Тот немедленно смешался и сделал вид, что он идиот. Получилось удачно. – Значит так! – жестко повторил главный. – Сейчас все дружно встают и идут делать номер. Через полчаса жду от ответсека и дизайнеров предложения по обложке! Номер должен быть подписан, как обычно, вот так! За каждый час просрочки снимаю с секретариата пять процентов оклада! А кто и в чем виноват – будем разбираться после подписания номера! И разберемся, это я обещаю… Всё, работать! Редакционный народ вставал, шумно двигая стульями… Конечно, в другое время Саша от подобной лихой поездки отбрыкался бы с легкостью. Гаврилова всегда можно убедить не тратить редакционные деньги на то, о чем можно писать, не выходя из кабинета. С тем же сомнительным успехом для здравого смысла. Вряд ли шаманы бегают с голыми задницами даже в разгар своего партсъезда, и следовательно, широкого общественного резонанса данный факт среди массовой аудитории не вызовет. «Куда ехать? Зачем, Геннадий Петрович? Кому это интересно, если разобраться? Звездные жопы, стоящие в фундаменте популярности “Экспресс-фактов”, просто вопиют от подобной безвкусицы…» Можно было объяснить. Но не нужно. Ситуация нервная, собственное положение, ввиду опоздания, сомнительное, пришлось довольствоваться тем слоном, который ему вручили. Командировку Саша оформил в тот же день. – Ну, прощай, турист! Не поминай, как звали, – сказал ему вечером Мишка Бломберг. Сам он отделался от державного гнева очередной объяснительной, которых писал по пачке в месяц, от души упражняясь в бюрократической лингвистике. «На основании вышеизложенного объясняю, что нижеуказанное имело место быть ввиду следующего перечисленного…» Отрывки из стилизованных под канцелярский язык шедевров Бломберга ходили по редакции как анекдоты. Похоже, это превратилось уже в игру своего рода. Объяснительные обозревателя Бломберга Гаврилов аккуратно складывал в папку. Иногда, под настроение, зачитывал на редколлегии очередной опус. Давно стало непонятным, кто в этой игре выглядит самым крайним, а кто – еще тупее. – Главное, не влезай в зубодробительные дискуссии о возрождении тунгусской национальной идеи на почве вечной мерзлоты! Береги смолоду честь издания! – напутствовал Мишка. – И не пей больше остальных, кстати! Коллектив не любит, когда из него выделяются в отдельные личности… * * * – Слушай, давно хотел тебя спросить, идол – это религия? – спросил как-то Саша хранителя. – Ну что ты! Местных оболтусов, что ли, наслушался? Так они тебе еще и не то расскажут… Идол – это явление. Да еще какое явление! Феноменально не объяснимое и до жути привлекательное. Для тех, кто его не понимает, – тем более привлекательное. Тайна и чудо в одной посуде… Потом, уже сидя в Москве за компьютером, Саша попытался вспомнить и записать их долгие разговоры. Получилось не очень. Ему самому все это начинало казаться незначительным и в чем-то даже наивным трепом. Пребывая в привычной квартире, кожей и спинным мозгом чувствуя над собой всю беспокойную многоэтажность панельного дома, слыша сквозь закрытые окна нервный гул многомиллионной столицы, Саша и сам воспринимал эти беседы уже иначе. Более сдержанно и куда более критично. Как обычно, отгородившись от всего окружающего щитом иронии, привычного журналистского стеба, уксусного, едко-кислого и ни к чему не обязывающего. Маска? Пусть так! Он вернулся домой, а к нему вернулась старая, можно сказать, застарелая маска. А куда ее деть? Интересно, в какой хронологический период жизни маска становится выражением лица? Просто становится. Возникает. Разводится, как плесень от кромешной сырости. И тогда действительно начинаешь искренне недоумевать, неужели два взрослых человека в здравом уме и незамутненном сознании могут коротать время в рассуждениях о смысле жизни? Нелепо, в чем-то неприлично даже. В наше-то непростое время, когда жить некогда, когда остается только выживать по мере сил и возможностей… И так далее… Как стало сейчас неприличным спрашивать чиновника на скудном бюджетном окладе, откуда у него трехэтажный коттедж за городом и вилла с бассейном на Канарах. Впрочем, в тайге, под низким небом с лохматыми тучами, перед затухающим костром с черно-багряными углями, среди ровного, мерного шума вековых деревьев все это выглядело и слушалось по-другому. Слишком спокойно было вокруг. Слишком вечно. Это хорошее определение пришло ему в голову уже в Москве. Приоритеты сместились, утверждал Иннокентий, просто, откровенно и незаметно сместились приоритеты. От этого люди и заметались, как муравьи при пожаре… – Суди сам, Санек, – рассуждал, помнится, хранитель, благодушно ковыряя в зубах длинной щепкой, аккуратно заточенной штык-ножом, – сейчас, встречая старого друга или приятеля, которого ты, допустим, не видел много лет, ты же никогда не задашь ему главный вопрос, который тебя по-настоящему интересует. – А какой главный вопрос меня интересует? – полюбопытствовал Саша. – Ну например… Мой друг, не страшно ли тебе будет умирать? – Нет, такой – не задам, – сознался Кукоров. – Если, конечно, не долбанусь головой об дверь непосредственно перед встречей. Да и в этом случае не задам. Чувство юмора скорее всего будет против. – Чье чувство юмора, твое или друга? – Обоюдное. – Правильно. Не задашь, – Иннокентий согласно покивал головой. – Чувство юмора, говоришь? Не слишком ли много оно на себя берет, это чувство? Ведь действительно интересно, так ли он прожил свою жизнь, как хотел? Получил ли все, о чем мечтал? И как менялись его мечты с течением времени и нашел ли он в жизни то, что позволяет считать ее бесконечной? Или до сих пор ищет свою бесконечность? Или – не ищет, уже сложил лапки, плывет к концу с закрытыми глазками? Суди сам, разве не это интересно тебе в старом, забытом друге в первую очередь? – Пожалуй да, – согласился Саша. – Правильно, – опять покивал Иннокентий. – А вы будете трепаться о квартирах, машинах, окладах жалованья, бабах, пьянках и так далее по списку. О чем угодно, только не о том, что интересно. Да и трепаться-то станете только в том случае, если все это у вас примерно одинаковое. А если он, допустим, вылез в миллионеры, то вам и говорить будет не о чем. Потому что его квартиры, машины и бабы с твоими несопоставимы. Другой уровень, как у вас сейчас любят говорить. И останешься ты, друг Саша, только со своим многоуровневым чувством юмора. – Обычно старые друзья вспоминают прежние времена. В первую очередь, – заметил Саша. – Сравнивая их с новыми? Или как? – Сравнивая, – признался Саша. – Горазд ты, Иннокентий, проповеди читать… Иннокентий, сидевший рядом, вдруг пропал. Саша испуганно заморгал глазами, уставившись на пустое место. Никак он не мог привыкнуть к этим неожиданным штучкам хранителя… – Это не проповедь. Да и мы не в церкви, не обольщайся, – сказал Иннокентий, появляясь так же неожиданно, как исчез. Только возник он метрах в десяти, прямо на пороге своей избушки. В руке он держал непочатую пачку папирос «Беломорканал». Ну да, ничего особенного, ничего удивительного, ну, сходил человек за куревом… * * * Лес, лес и лес перед глазами. Бескрайняя, бесконечная зелень. Ветки, стволы, мохнатые лапы елей, шелестящая от ветра листва, хлюпающий мох под ногами, сучья и палки, цепляющиеся за штанины. Закроешь глаза – а перед ними все лес, лес и лес, откроешь – опять то же самое… Идешь. Хлюпаешь. Переваливаешься через буреломы. Скоро не остается уже ничего – ни цели, ни направления, только бесконечная зелень, только спина одного из геологов впереди, брезентовая штормовка с рюкзаком и ружьем за плечами, маячащая пятном среди зелени, как маяк в море… Идешь. Хлюпаешь. Спотыкаешься. По лицу и по груди периодически хлещут ветки, но на них быстро перестаешь обращать внимание, на все перестаешь обращать внимание, кроме спины впереди идущего и неровностей под ногами… Саша никогда не предполагал, что идти по лесу так трудно и скучно. Да, это был первый день… Когда они впятером, оба геолога, Ирка, Ачик Робертович и Саша, отправились на северо-северо-запад искать заимку Демьяна. Так было решено с утра на общем совете, пятерым – идти, остальным – оставаться у вертолета и ждать помощи на месте. Точнее, решено было отправить четверых мужиков, Ирка сама вызвалась идти с ними. Рассказала, что она не только работает менеджером по недвижимости, но и подрабатывает инструктором тай-цзы три раза в неделю. С детства, мол, занимается восточными единоборствами, и лишняя пробежка по лесу ей для поддержания формы не помешает. Пусть бежит, коли так, решили все. Баба – инструктор единоборств – это нечто, решил про себя Саша. Даже интересно местами. Некоторыми и особо выпуклыми. Хмурое, в общем, выдалось утро. Денис так и не приходил в сознание и выглядел совсем серым. От ночевки на жестком лежбище ныла спина. Вечерний спирт, с которым переборщили, отдавался в висках тупой болью. А главное, вокруг была все та же тишина и глушь, и надежда, что их найдут, становилась все меньше и меньше. Пассажиры хмурились, косились друг на друга покрасневшими от дыма глазами и, похоже, в первый раз по-настоящему задумались о том, что делать. Саша, по крайней мере, точно задумался, все казалось уже не таким веселым, как выглядело вчера, даже со скидкой на утреннюю хмарь и непривычно раннее пробуждение. Порадовало только неожиданное открытие, что в Васькиных коробках оказалась еда. Крупы, консервы и какое-то невероятное количество разнообразных импортных шоколадок. Знакомые ребята-коммерсанты просили перебросить на другую точку, объяснил пилот, но раз такое дело, не пропадать же с голоду. Не обеднеют, буржуи проклятые, он им не нанимался, второй раз уже возит их барахло, а денег пока – шиш без масла. Он им, между прочим, не тягловый ломовик, а вольная птица воздушного океана. А птицы небесные, между прочим, не жнут, не сеют, а сыты бывают от пуза и пьяны до отрыжки – это еще в Евангелие про них, про летчиков сказано. Бортинженер Колычев зуб давал, что так и написано, прямыми словами. С авторитетом бортинженера никто не спорил. Еда пришлась кстати. После завтрака жить стало веселее. Один Егорыч без привычной опохмелки трясся телом и выглядел настолько потерянным, что его даже не стали доругивать за вчерашнее буйство. Мичман тетя Женя выделила ему персональную пайку и, сердобольно присев рядом, обсудила с ним разрушающие последствия хронического алкоголизма. Егорыч с трудом жевал, истово поддакивал и искренне каялся. Смотрел на нее честными голубыми глазами и клялся, что с этой поры, отныне и навсегда – ни капли в рот. Васька на всякий случай предупредил, чтоб новоявленному трезвеннику – на дух не подносить, чтоб не будить зверя в самой берлоге. Остатки спирта – это НЗ! Потом разведгруппа тронулась в путь. Лес, лес и лес… * * * Геологи Петр и Павел, к счастью, оказались бывалыми ребятами, какими и выглядели. Первым делом проверили у всех обувь, заставили переобуться так, чтоб не было ни морщинки, ни складки. Щегольские штиблеты Ачика Петр велел заменить растоптанными кроссовками, извлеченными из своего необъятного рюкзака. Беречь ноги в походе – это главное, предупредил он, посмеиваясь одними глазами, отставших будем добивать, куда денешься? Не звери ведь, не оставлять же живых людей на съедение медведям! К тому времени оба геолога уже расчехлили и повесили за спину свои охотничьи ружья, что придавало их предупреждению привкус реального. Кавказский коммерсант точно понял всё всерьез и попытался возникнуть на своем смешном, ломаном языке. Павел отдельно и доверительно предупредил его, что с Петькой лучше не спорить, он контуженный на всю голову еще с давних времен, он еще в Афгане воевал. Чуть что – сразу в рыло, пойми, брат, не по злобе, порядка ради. А уж как даст – не обрадуешься! Для порядка – тоже больно выходит, так, брат? Ачик Робертович сердито засопел и беспрекословно переобулся, хотя, похоже, идти ему совсем расхотелось. Лес, лес и лес… Ветки перед глазами, ветки – когда закрываешь глаза… Геологи постоянно и незаметно менялись местами в их цепочке, один шел впереди, другой – всегда сзади, оба – с рюкзаками и ружьями, оба – бородатые, постепенно Саша перестал различать, кто и где. Шли быстро. Хорошо, что геологи оказались на борту вертолета, в таком походе быть просто ведомым – и то тяжело, скоро понял Саша. Главенство Петра и Павла уже никто не оспаривал. Даже своенравная Ирка покорно шла, когда говорили идти, и приваливалась, когда объявляли привал. – Слушай, а ты правда восточными единоборствами занимаешься? – спросил Саша Ирку, когда они в очередной раз опустились передохнуть на поваленное дерево. Ачик Робертович, кокетливо сверкнув огненными глазами на Ирку, уже удалился в кусты по понятной надобности, а Петр и Павел неслышно совещались о чем-то на другом конце ствола. Пока никто не мешал, можно было попробовать поухаживать за красивой женщиной. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/nikolay-bahroshin/idol-lipovyy-slegka-govoryaschiy/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 129.00 руб.