Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Собрание сочинений в четырех томах. Том 2. Песни.1971–1980

Собрание сочинений в четырех томах. Том 2. Песни.1971–1980
Собрание сочинений в четырех томах. Том 2. Песни.1971–1980 Владимир Семенович Высоцкий "25 января 2008 года Высоцкому, спорить о котором не прекращают и по сей день, исполнилось бы 70 лет. Это издание – первое собрание, сделанное не «фанатами», но квалифицированными литературоведами (составители – Владимир и Ольга Новиковы): все тексты являются выверенными и снабжены комментариями. «Собрания сочинений бывают у многих авторов, но не всегда количество переходит в качество. Только в счастливых случаях произведения одного автора образуют своего рода библию („библии“ по-греч. – „книги“). В случае с Высоцким это получилось. Мы еще не раз откроем его четырехтомник, чтобы искать ответы на вопросы третьего тысячелетия». [b]Вл. Новиков [/b][b][/b] В. Высоцкий Собрание сочинений в четырех томах. Том 2. ПЕСНИ 1971-1980 * * * Я все вопросы освещу сполна — Дам любопытству удовлетворенье! Да, у меня француженка жена — Но русского она происхожденья. Нет, у меня сейчас любовниц нет. А будут ли? Пока что не намерен. Не пью примерно около двух лет. Запью ли вновь? Не знаю, не уверен. Да нет, живу не возле «Сокола»… В Париж пока что не проник. Да что вы всё вокруг да около — Да спрашивайте напрямик! Я все вопросы освещу сполна — Как на духу попу в исповедальне! В блокноты ваши капает слюна — Вопросы будут, видимо, о спальне… Да, так и есть! Вот густо покраснел Интервьюер: «Вы изменяли женам?» — Как будто за портьеру подсмотрел Иль под кровать залег с магнитофоном. Да нет, живу не возле «Сокола»… В Париж пока что не проник. Да что вы всё вокруг да около — Да спрашивайте напрямик! Теперь я к основному перейду. Один, стоявший скромно в уголочке, Спросил: «А что имели вы в виду В такой-то песне и в такой-то строчке?» Ответ: во мне Эзоп не воскресал, В кармане фиги нет – не суетитесь, — А что имел в виду – то написал, — Вот – вывернул карманы – убедитесь! Да нет, живу не возле «Сокола»… В Париж пока что не проник. Да что вы всё вокруг да около — Да спрашивайте напрямик!     1971 * * * Я теперь в дураках – не уйти мне с земли! — Мне расставила суша капканы: Не заметивши сходней, на берег сошли — И навечно – мои капитаны. И теперь в моих песнях сплошные нули, В них всё больше прорехи и раны: Из своих кителей капитанских ушли, Как из кожи, мои капитаны. Мне теперь не выйти в море И не встретить их в порту. Ах, мой вечный санаторий — Как оскомина во рту! Капитаны мне скажут: «Давай не скули!» Ну а я не скулю – волком вою: Вы ж не просто с собой мои песни везли — Вы везли мою душу с собою. Вас встречали в порту толпы верных друзей, И я с вами делил ваши лавры, — Мне казалось, я тоже сходил с кораблей В эти Токио, Гамбурги, Гавры… Вам теперь не выйти в море, Мне не встретить вас в порту. Ах, мой вечный санаторий — Как оскомина во рту! Я надеюсь, что море сильней площадей И прочнее домов из бетона, Море лучший колдун, чем земной чародей, — И я встречу вас из Лиссабона. Я механиков вижу во сне, шкиперов — Вижу я, что не бесятся с жира, — Капитаны по сходням идут с танкеров, С сухогрузов, да и с «пассажиров»… Нет, я снова выйду в море Или встречу их в порту, — К черту вечный санаторий И оскомину во рту!     1971 БАЛЛАДА О БРОШЕННОМ КОРАБЛЕ Капитана в тот день называли на ты, Шкипер с юнгой сравнялись в талантах; Распрямляя хребты и срывая бинты, Бесновались матросы на вантах. Двери наших мозгов Посрывало с петель В миражи берегов, В покрывала земель, Этих обетованных, желанных — И колумбовых, и магелланных. Только мне берегов Не видать и земель — С хода в девять узлов Сел по горло на мель! А у всех молодцов — Благородная цель… И в конце-то концов — Я ведь сам сел на мель. И ушли корабли – мои братья, мой флот, — Кто чувствительней – брызги сглотнули. Без меня продолжался великий поход, На меня ж парусами махнули. И погоду, и случай Безбожно кляня, Мои пасынки кучей Бросали меня. Вот со шлюпок два залпа – и ладно! — От Колумба и от Магеллана. Я пью пену – волна Не доходит до рта, И от палуб до дна Обнажились борта, А бока мои грязны — Таи не таи, — Так любуйтесь на язвы И раны мои! Вот дыра у ребра – это след от ядра, Вот рубцы от тарана, и даже Видно шрамы от крючьев – какой-то пират Мне хребет перебил в абордаже. Киль – как старый неровный Гитаровый гриф: Это брюхо вспорол мне Коралловый риф. Задыхаюсь, гнию – так бывает: И просоленное загнивает. Ветры кровь мою пьют И сквозь щели снуют Прямо с бака на ют, — Меня ветры добьют: Я под ними стою От утра до утра, — Гвозди в душу мою Забивают ветра. И гулякой шальным всё швыряют вверх дном Эти ветры – незваные гости, — Захлебнуться бы им в моих трюмах вином Или – с мели сорвать меня в злости! Я уверовал в это, Как загнанный зверь, Но не злобные ветры Нужны мне теперь. Мои мачты – как дряблые руки, Паруса – словно груди старухи. Будет чудо восьмое — И добрый прибой Мое тело омоет Живою водой. Моря божья роса С меня снимет табу — Вздует мне паруса, Будто жилы на лбу. Догоню я своих, догоню и прощу Позабывшую помнить армаду. И команду свою я обратно пущу: Я ведь зла не держу на команду. Только, кажется, нет Больше места в строю. Плохо шутишь, корвет, Потеснись, – раскрою! Как же так – я ваш брат, Я ушел от беды… Полевее, фрегат, — Всем нам хватит воды! До чего ж вы дошли: Значит, что – мне уйти?! Если был на мели — Дальше нету пути?! Разомкните ряды, Всё же мы – корабли, — Всем нам хватит воды, Всем нам хватит земли, Этой обетованной, желанной — И колумбовой, и магелланной!     1971 ПЕСЕНКА ПРО ПРЫГУНА В ДЛИНУ Что случилось, почему кричат? Почему мой тренер завопил? Просто – восемь сорок результат, — Правда, за черту переступил. Ой, приходится до дна ее испить — Чашу с ядом вместо кубка я беру, — Стоит только за черту переступить — Превращаюсь в человека-кенгуру. Что случилось, почему кричат? Почему соперник завопил? Просто – ровно восемь шестьдесят, — Правда, за черту переступил. Что же делать мне, как быть, кого винить — Если мне черта совсем не по нутру? Видно, негру мне придется уступить Этот титул человека-кенгуру. Что случилось, почему кричат? Стадион в единстве завопил… Восемь девяносто, говорят, — Правда, за черту переступил. Посоветуйте, вы все, ну как мне быть? Так и есть, что негр титул мой забрал. Если б ту черту да к черту отменить — Я б Америку догнал и перегнал! Что случилось, почему молчат? Комментатор даже приуныл. Восемь пять – который раз подряд, — Значит – за черту не заступил.     1971 МАРАФОН Я бегу, топчу, скользя По гаревой дорожке, — Мне есть нельзя, мне пить нельзя, Мне спать нельзя – ни крошки. А может, я гулять хочу У Гурьева Тимошки, — Так нет: бегу, бегу, топчу По гаревой дорожке. А гвинеец Сэм Брук Обошел меня на круг, — А вчера все вокруг Говорили: «Сэм – друг! Сэм – наш гвинейский друг!» Друг гвинеец так и прет — Все больше отставанье, — Ну, я надеюсь, что придет Второе мне дыханье. Третее за ним ищу, Четвертое дыханье, — Ну, я на пятом сокращу С гвинейцем расстоянье! Тоже мне – хорош друг, — Обошел меня на круг! А вчера все вокруг Говорили: «Сэм – друг! Сэм – наш гвинейский друг!» Гвоздь программы – марафон, А градусов – все тридцать, — Но к жаре привыкший он — Вот он и мастерится. Я поглядел бы на него, Когда бы – минус тридцать! Ну а теперь – достань его, — Осталось – материться! Тоже мне – хорош друг, — Обошел на третий круг! Нужен мне такой друг, — Как его – забыл… Сэм Брук! Сэм – наш гвинейский Брут!     1971 ВРАТАРЬ Льву Яшину Да, сегодня я в ударе, не иначе — Надрываются в восторге москвичи, — Я спокойно прерываю передачи И вытаскиваю мертвые мячи. Вот судья противнику пенальти назначает — Репортеры тучею кишат у тех ворот. Лишь один упрямо за моей спиной скучает — Он сегодня славно отдохнет! Извиняюсь, вот мне бьют головой… Я касаюсь — подают угловой. Бьет десятый – дело в том, Что своим «сухим листом» Размочить он может счет нулевой. Мяч в моих руках – с ума трибуны сходят, — Хоть десятый его ловко завернул. У меня давно такие не проходят!.. Только сзади кто-то тихо вдруг вздохнул. Обернулся – голос слышу из-за фотокамер: «Извини, но ты мне, парень, снимок запорол. Что тебе – ну лишний раз потрогать мяч руками, — Ну а я бы снял красивый гол». Я хотел его послать — не пришлось: Еле-еле мяч достать удалось. Но едва успел привстать, Слышу снова: «Вот опять! Все б ловить тебе, хватать – не дал снять!» «Я, товарищ дорогой, все понимаю, Но культурно вас прошу: подите прочь! Да, вам лучше, если хуже я играю, Но поверьте – я не в силах вам помочь». Вот летит девятый номер с пушечным ударом — Репортер бормочет: «Слушай, дай ему забить! Я бы всю семью твою всю жизнь снимал задаром…» — Чуть не плачет парень. Как мне быть?! «Это все-таки футбол, — говорю. — Нож по сердцу – каждый гол вратарю». «Да я ж тебе как вратарю Лучший снимок подарю, — Пропусти – а я отблагодарю!» Гнусь как ветка от напора репортера, Неуверенно иду на перехват… Попрошу-ка потихонечку партнеров, Чтоб они ему разбили аппарат. Ну а он все ноет: «Это ж, друг, бесчеловечно — Ты, конечно, можешь взять, но только, извини, — Это лишь момент, а фотография – навечно. А ну не шевелись, потяни!» Пятый номер в двадцать два — знаменит. Не бежит он, а едва семенит. В правый угол мяч, звеня, — Значит, в левый от меня, — Залетает и нахально лежит. В этом тайме мы играли против ветра, Так что я не мог поделать ничего… Снимок дома у меня – два на три метра — Как свидетельство позора моего. Проклинаю миг, когда фотографу потрафил, Ведь теперь я думаю, когда беру мячи: Сколько ж мной испорчено прекрасных фотографий! — Стыд меня терзает, хоть кричи. Искуситель-змей, палач! Как мне жить?! Так и тянет каждый мяч пропустить. Я весь матч борюсь с собой — Видно, жребий мой такой… Так, спокойно – подают угловой…     1971 * * * Не покупают никакой еды — Все экономят вынужденно деньги: Холера косит стройные ряды, — Но люди вновь смыкаются в шеренги. Закрыт Кавказ, горит «Аэрофлот», И в Астрахани лихо жгут арбузы, — Но от станка рабочий не уйдет, И крепнут все равно здоровья узы. Убытки терпит целая страна, Но вера есть, все зиждется на вере, — Объявлена смертельная война Одной несчастной, бедненькой холере. На трудовую вахту встал народ Для битвы с новоявленною порчей, — Но пасаран, холера не пройдет, Холере – нет, и все, и бал окончен! Я погадал вчера на даму треф, Назвав ее для юмора холерой, — И понял я: холера – это блеф, Она теперь мне кажется химерой. Во мне теперь прибавилось ума, Себя я ощущаю Гулливером, И понял я: холера – не чума, — У каждого всегда своя холера! Уверен я: холере скоро тлеть. А ну-ка – залп из тысячи орудий! Вперед!.. Холерой могут заболеть Холерики – несдержанные люди.     1971 МАСКИ Смеюсь навзрыд – как у кривых зеркал, — Меня, должно быть, ловко разыграли: Крючки носов и до ушей оскал — Как на венецианском карнавале! Вокруг меня смыкается кольцо — Меня хватают, вовлекают в пляску, — Так-так, мое нормальное лицо Все, вероятно, приняли за маску. Петарды, конфетти… Но всё не так, — И маски на меня глядят с укором, — Они кричат, что я опять – не в такт, Что наступаю на ноги партнерам. Что делать мне – бежать, да поскорей? А может, вместе с ними веселиться?… Надеюсь я – под масками зверей Бывают человеческие лица. Все в масках, в париках – все как один, — Кто – сказочен, а кто – литературен… Сосед мой слева – грустный арлекин, Другой – палач, а каждый третий – дурень. Один себя старался обелить, Другой – лицо скрывает от огласки, А кто – уже не в силах отличить Свое лицо от непременной маски. Я в хоровод вступаю, хохоча, — И все-таки мне неспокойно с ними: А вдруг кому-то маска палача Понравится – и он ее не снимет? Вдруг арлекин навеки загрустит, Любуясь сам своим лицом печальным; Что, если дурень свой дурацкий вид Так и забудет на лице нормальном?! Как доброго лица не прозевать, Как честных отличить наверняка мне? — Все научились маски надевать, Чтоб не разбить свое лицо о камни. Я в тайну масок все-таки проник, — Уверен я, что мой анализ точен: Что маски равнодушья у иных — Защита от плевков и от пощечин.     1971 ПЕСНЯ ПРО ПЕРВЫЕ РЯДЫ Была пора – я рвался в первый ряд, И это все от недопониманья, — Но с некоторых пор сажусь назад: Там, впереди, как в спину автомат — Тяжелый взгляд, недоброе дыханье. Может, сзади и не так красиво, Но – намного шире кругозор, Больше и разбег, и перспектива, И еще – надежность и обзор. Стволы глазищ – числом до десяти — Как дула на мишень, но на живую, — Затылок мой от взглядов не спасти, И сзади так удобно нанести Обиду или рану ножевую. Может, сзади и не так красиво. Но – намного шире кругозор, Больше и разбег, и перспектива, И еще – надежность и обзор. Мне вреден первый ряд, и говорят — От мыслей этих я в ненастье ною. Уж лучше – где темней – в последний ряд: Отсюда больше нет пути назад, И за спиной стоит стена стеною. Может, сзади и не так красиво, Но – намного шире кругозор, Больше и разбег, и перспектива, И еще – надежность и обзор. И пусть хоть реки утекут воды, Пусть будут в пух засалены перины, — До лысин, до седин, до бороды Не выходите в первые ряды И не стремитесь в примы-балерины. Может, сзади и не так красиво, Но – намного шире кругозор, Больше и разбег, и перспектива, И еще – надежность и обзор. Надежно сзади, но бывают дни — Я говорю себе, что выйду червой: Не стоит вечно пребывать в тени — С последним рядом долго не тяни, А постепенно пробирайся в первый. Может, сзади и не так красиво, Но – намного шире кругозор, Больше и разбег, и перспектива, И еще – надежность и обзор.     1971 I. ПЕВЕЦ У МИКРОФОНА Я весь в свету, доступен всем глазам, — Я приступил к привычной процедуре: Я к микрофону встал как к образам… Нет-нет, сегодня точно – к амбразуре. И микрофону я не по нутру — Да, голос мой любому опостылит, — Уверен, если где-то я совру — Он ложь мою безжалостно усилит. Бьют лучи от рампы мне под ребра, Светят фонари в лицо недобро, И слепят с боков прожектора, И – жара!.. Жара!.. Жара!.. Сегодня я особенно хриплю, Но изменить тональность не рискую, — Ведь если я душою покривлю — Он ни за что не выпрямит кривую. Он, бестия, потоньше острия — Слух безотказен, слышит фальшь до йоты, — Ему плевать, что не в ударе я, — Но пусть я верно выпеваю ноты! Бьют лучи от рампы мне под ребра, Светят фонари в лицо недобро, И слепят с боков прожектора, И – жара!.. Жара!.. Жара!.. На шее гибкой этот микрофон Своей змеиной головою вертит: Лишь только замолчу – ужалит он, — Я должен петь – до одури, до смерти. Не шевелись, не двигайся, не смей! Я видел жало – ты змея, я знаю! И я – как будто заклинатель змей: Я не пою – я кобру заклинаю! Бьют лучи от рампы мне под ребра, Светят фонари в лицо недобро, И слепят с боков прожектора, И – жара!.. Жара!.. Жара!.. Прожорлив он, и с жадностью птенца Он изо рта выхватывает звуки, Он в лоб мне влепит девять грамм свинца, — Рук не поднять – гитара вяжет руки! Опять не будет этому конца! Что есть мой микрофон – кто мне ответит? Теперь он – как лампада у лица, Но я не свят, и микрофон не светит. Мелодии мои попроще гамм, Но лишь сбиваюсь с искреннего тона — Мне сразу больно хлещет по щекам Недвижимая тень от микрофона. Бьют лучи от рампы мне под ребра, Светят фонари в лицо недобро, И слепят с боков прожектора, И – жара!.. Жара!.. II. ПЕСНЯ МИКРОФОНА Я оглох от ударов ладоней, Я ослеп от улыбок певиц, — Сколько лет я страдал от симфоний, Потакал подражателям птиц! Сквозь меня многократно просеясь, Чистый звук в ваши души летел. Стоп! Вот – тот, на кого я надеюсь, Для кого я все муки стерпел. Сколько раз в меня шептали про луну, Кто-то весело орал про тишину, На пиле один играл – шею спиливал, — А я усиливал, усиливал, усиливал… На «низах» его голос утробен, На «верхах» он подобен ножу, — Он покажет, на что он способен, — Но и я кое-что покажу! Он поет задыхаясь, с натугой — Он устал, как солдат на плацу, — Я тянусь своей шеей упругой К золотому от пота лицу. Сколько раз в меня шептали про луну, Кто-то весело орал про тишину, На пиле один играл – шею спиливал, — А я усиливал, усиливал, усиливал… Только вдруг: «Человече, опомнись, — Что поешь?! Отдохни – ты устал. Это – патока, сладкая помесь! Зал, скажи, чтобы он перестал!..» Всё напрасно – чудес не бывает, — Я качаюсь, я еле стою, — Он бальзамом мне горечь вливает В микрофонную глотку мою. Сколько лет в меня шептали про луну, Кто-то весело орал про тишину, На пиле один играл – шею спиливал, — А я усиливал, усиливал, усиливал… В чем угодно меня обвините — Только против себя не пойдешь: По профессии я – усилитель, — Я страдал – но усиливал ложь. Застонал я – динамики взвыли, — Он сдавил мое горло рукой… Отвернули меня, умертвили — Заменили меня на другой. Тот, другой, – он все стерпит и примет, — Он навинчен на шею мою. Нас всегда заменяют другими, Чтобы мы не мешали вранью. …Мы в чехле очень тесно лежали — Я, штатив и другой микрофон, — И они мне, смеясь, рассказали, Как он рад был, что я заменен.     1971 * * * Поздно говорить и смешно — Не хотела, но Что теперь скрывать – все равно Дело сделано… Все надежды вдруг Выпали из рук, Как цветы запоздалые, А свою весну — Вечную, одну — Ах, прозевала я. Весна!.. Не дури — Ни за что не пей вина на пари, Никогда не вешай ключ на двери, Ставни затвори, Цветы – не бери, Не бери да и сама не дари, Если даже без ума – не смотри, — Затаись, замри! С огнем не шути — Подержи мечты о нем взаперти, По весне стучать в твой дом запрети, — А зимой – впусти. Холода всю зиму подряд — Невозможные, — Зимняя любовь, говорят, Понадежнее. Но надежды вдруг Выпали из рук, Как цветы запоздалые, И свою весну — Первую, одну — Знать, прозевала я. Ах, черт побери, Если хочешь – пей вино на пари. Если хочешь – вешай ключ на двери И в глаза смотри, — Не то в январи Подкрадутся вновь сугробы к двери, Вновь увидишь из окна пустыри. Двери отвори! И пой до зари, И цветы – когда от сердца – бери, Если хочешь подарить – подари. Подожгут – гори!     1971, р. 1973 ОДНА НАУЧНАЯ ЗАГАДКА, или ПОЧЕМУ АБОРИГЕНЫ СЪЕЛИ КУКА Не хватайтесь за чужие талии, Вырвавшись из рук своих подруг! Вспомните, как к берегам Австралии Подплывал покойный ныне Кук, Как, в кружок усевшись под азалии, Поедом – с восхода до зари — Ели в этой солнечной Австралии Друга дружку злые дикари. Но почему аборигены съели Кука, За что – неясно, молчит наука. Мне представляется совсем простая штука: Хотели кушать – и съели Кука! Есть вариант, что ихний вождь – Большая Бука — Сказал, что – очень вкусный кок на судне Кука… Ошибка вышла – вот о чем молчит наука: Хотели – кока, а съели – Кука! И вовсе не было подвоха или трюка — Вошли без стука, почти без звука, — Пустили в действие дубинку из бамбука — Тюк! прямо в темя – и нету Кука! Но есть, однако же, еще предположенье, Что Кука съели из большого уваженья, — Что всех науськивал колдун – хитрец и злюка: «Ату, ребята, хватайте Кука! Кто уплетет его без соли и без лука, Тот сильным, смелым, добрым будет – вроде Кука!» Комуй-то под руку попался каменюка — Метнул, гадюка, – и нету Кука! А дикари теперь заламывают руки, Ломают копья, ломают луки, Сожгли и бросили дубинки из бамбука — Переживают, что съели Кука!     1971, 1979 * * * Александру Назаренко и экипажу теплохода «Шота Руставели» Лошадей двадцать тысяч в машины зажаты — И хрипят табуны, стервенея, внизу. На глазах от натуги худеют канаты, Из себя на причал выжимая слезу. И команды короткие, злые Быстрый ветер уносит во тьму: «Кранцы за борт!», «Отдать носовые!» И – «Буксир, подработать корму!» Капитан, чуть улыбаясь, — Всё, мол, верно – молодцы, — От земли освобождаясь, Приказал рубить концы. Только снова назад обращаются взоры — Цепко держит земля, всё и так и не так: Почему слишком долго не сходятся створы, Почему слишком часто моргает маяк?! Всё в порядке, конец всем вопросам. Кроме вахтенных, все – отдыхать! Но пустуют каюты – матросам К той свободе еще привыкать. Капитан, чуть улыбаясь, Бросил только: «Молодцы!» От земли освобождаясь, Нелегко рубить концы. Переход – двадцать дней, – рассыхаются шлюпки, Нынче утром последний отстал альбатрос… Хоть бы – шторм! Или лучше – чтоб в радиорубке Обалдевший радист принял чей-нибудь SOS. Так и есть: трое – месяц в корыте, Яхту вдребезги кит разобрал… Да за что вы нас благодарите — Вам спасибо за этот аврал! Капитан, чуть улыбаясь, Бросил только: «Молодцы!» — Тем, кто, с жизнью расставаясь, Не хотел рубить концы. И опять будут Фиджи, и порт Кюрасао, И еще черта в ступе и бог знает что, И красивейший в мире фиорд Мильфорсаун — Всё, куда я ногой не ступал, но зато — Пришвартуетесь вы на Таити И прокрутите запись мою, — Через самый большой усилитель Я про вас на Таити спою. Скажет мастер, улыбаясь Мне и песне: «Молодцы!» Так, на суше оставаясь, Я везде креплю концы. И опять продвигается, словно на ринге, По воде осторожная тень корабля. В напряженье матросы, ослаблены шпринги… Руль полборта налево – и в прошлом земля!     1971 БАЛЛАДА О БАНЕ Благодать или благословенье Ниспошли на подручных твоих — Дай нам, Бог, совершить омовенье, Окунаясь в святая святых! Исцеленьем от язв и уродства Будет душ из живительных вод, — Это – словно возврат первородства, Или нет – осушенье болот. Все пороки, грехи и печали, Равнодушье, согласье и спор — Пар, который вот только наддали, Вышибает, как пули, из пор. Все, что мучит тебя, – испарится И поднимется вверх, к небесам, — Ты ж, очистившись, должен спуститься — Пар с грехами расправится сам. Не стремись прежде времени к душу, Не равняй с очищеньем мытье, — Нужно выпороть веником душу, Нужно выпарить смрад из нее. Здесь нет голых – стесняться не надо, Что кривая рука да нога. Здесь – подобие райского сада, — Пропуск тем, кто раздет донага. И, в предбаннике сбросивши вещи, Всю одетость свою позабудь — Одинаково веничек хлещет, Так что зря не выпячивай грудь! Все равны здесь единым богатством, Все легко переносят жару, — Здесь свободу и равенство с братством Ощущаешь в кромешном пару. Загоняй по коленья в парную И крещенье принять убеди, — Лей на нас свою воду святую — И от варварства освободи!     1971 О ФАТАЛЬНЫХ ДАТАХ И ЦИФРАХ Моим друзьям – поэтам Кто кончил жизнь трагически, тот – истинный поэт, А если в точный срок, так – в полной мере: На цифре 26 один шагнул под пистолет, Другой же – в петлю слазил в «Англетере». А в 33 Христу – он был поэт, он говорил: «Да ни убий!» Убьешь – везде найду, мол. Но – гвозди ему в руки, чтоб чего не сотворил, Чтоб не писал и чтобы меньше думал. С меня при цифре 37 в момент слетает хмель, — Вот и сейчас – как холодом подуло: Под эту цифру Пушкин подгадал себе дуэль И Маяковский лег виском на дуло. Задержимся на цифре 37! Коварен Бог — Ребром вопрос поставил: или – или! На этом рубеже легли и Байрон, и Рембо, — А нынешние – как-то проскочили. Дуэль не состоялась или – перенесена, А в 33 распяли, но – не сильно, А в 37 – не кровь, да что там кровь! – и седина Испачкала виски не так обильно. «Слабо стреляться?! В пятки, мол, давно ушла душа!» Терпенье, психопаты и кликуши! Поэты ходят пятками по лезвию ножа — И режут в кровь свои босые души! На слово «длинношеее» в конце пришлось три «е», — Укоротить поэта! – вывод ясен, — И нож в него! – но счастлив он висеть на острие, Зарезанный за то, что был опасен! Жалею вас, приверженцы фатальных дат и цифр, — Томитесь, как наложницы в гареме! Срок жизни увеличился – и, может быть, концы Поэтов отодвинулись на время!     1971 О МОЕМ СТАРШИНЕ Я помню райвоенкомат: «В десант не годен – так-то, брат, — Таким, как ты, – там невпротык…» И дальше – смех: Мол, из тебя какой солдат? Тебя – хоть сразу в медсанбат!.. А из меня – такой солдат, как изо всех. А на войне как на войне, А мне – и вовсе, мне – вдвойне, — Присохла к телу гимнастерка на спине. Я отставал, сбоил в строю, — Но как-то раз в одном бою — Не знаю чем – я приглянулся старшине. …Шумит окопная братва: «Студент, а сколько дважды два? Эй, холостой, а правда – графом был Толстой? А кто евонная жена?…» Но тут встревал мой старшина: «Иди поспи – ты ж не святой, а утром – бой». И только раз, когда я встал Во весь свой рост, он мне сказал: «Ложись!.. – и дальше пару слов без падежей. — К чему две дырки в голове!» И вдруг спросил: «А что, в Москве, Неужто вправду есть дома в пять этажей?…» Над нами – шквал, – он застонал — И в нем осколок остывал, — И на вопрос его ответить я не смог. Он в землю лег – за пять шагов, За пять ночей и за пять снов — Лицом на запад и ногами на восток.     1971 ГОРИЗОНТ Чтоб не было следов, повсюду подмели… Ругайте же меня, позорьте и трезвоньте: Мой финиш – горизонт, а лента – край земли, — Я должен первым быть на горизонте! Условия пари одобрили не все — И руки разбивали неохотно. Условье таково: чтоб ехать – по шоссе, И только по шоссе – бесповоротно. Наматываю мили на кардан И еду параллельно проводам, — Но то и дело тень перед мотором — То черный кот, то кто-то в чем-то черном. Я знаю – мне не раз в колеса палки ткнут. Догадываюсь, в чем и как меня обманут. Я знаю, где мой бег с ухмылкой пресекут И где через дорогу трос натянут. Но стрелки я топлю – на этих скоростях Песчинка обретает силу пули, — И я сжимаю руль до судорог в кистях — Успеть, пока болты не затянули! Наматываю мили на кардан И еду вертикально проводам, — Завинчивают гайки, – побыстрее! — Не то поднимут трос как раз где шея. И плавится асфальт, протекторы кипят, Под ложечкой сосет от близости развязки. Я голой грудью рву натянутый канат, — Я жив – снимите черные повязки! Кто вынудил меня на жесткое пари — Нечистоплотны в споре и в расчетах. Азарт меня пьянит, но, как ни говори, Я торможу на скользких поворотах. Наматываю мили на кардан, Назло канатам, тросам, проводам, — Вы только проигравших урезоньте, Когда я появлюсь на горизонте! Мой финиш – горизонт – по-прежнему далек, Я ленту не порвал, но я покончил с тросом, — Канат не пересек мой шейный позвонок, Но из кустов стреляют по колесам. Меня ведь не рубли на гонку завели, — Меня просили: «Миг не проворонь ты — Узнай, а есть предел – там, на краю земли, И – можно ли раздвинуть горизонты?» Наматываю мили на кардан И пулю в скат влепить себе не дам. Но тормоза отказывают, – кода! — Я горизонт промахиваю с хода!     1971 МОИ ПОХОРОНА, или СТРАШНЫЙ СОН ОЧЕНЬ СМЕЛОГО ЧЕЛОВЕКА Сон мне снится – вот те на: Гроб среди квартиры, На мои похорона Съехались вампиры, — Стали речи говорить — Всё про долголетие, — Кровь сосать решили погодить: Вкусное – на третие. В гроб вогнали кое-как, А самый сильный вурдалак Все втискивал, и всовывал, И плотно утрамбовывал, — Сопел с натуги, сплевывал И желтый клык высовывал. Очень бойкий упырек Стукнул по колену, Подогнал – и под шумок Надкусил мне вену. А умудренный кровосос Встал у изголовия И очень вдохновенно произнес Речь про полнокровие. И почетный караул Для приличия всплакнул, — Но я чую взглядов серию На сонную мою артерию: А если кто пронзит артерию — Мне это сна грозит потерею. Погодите, спрячьте крюк! Да куда же, черт, вы! Я же слышу, что вокруг, — Значит, я не мертвый! Яду капнули в вино, Ну а мы набросились, — Опоить меня хотели, но Опростоволосились. Тот, кто в зелье губы клал, — В самом деле дуба дал, — Ну а на меня – как рвотное То зелье приворотное: Здоровье у меня добротное, И закусил отраву плотно я. Так почему же я лежу, Дурака валяю, — Ну почему, к примеру, не заржу — Их не напугаю?! Я ж их мог прогнать давно Выходкою смелою — Мне бы взять пошевелиться, но Глупостей не делаю. Безопасный как червяк, Я лежу, а вурдалак Со стаканом носится — Сейчас наверняка набросится, — Еще один на шею косится — Ну, гад, он у меня допросится! Кровожадно вопия, Высунули жалы — И кровиночка моя Полилась в бокалы. Погодите – сам налью, — Знаю, знаю – вкусная!.. Ну нате, пейте кровь мою, Кровососы гнусные! Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/vladimir-vysockiy/sobranie-sochineniy-v-chetyreh-tomah-tom-2-pesni-1971-1980/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 139.00 руб.