Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Дин Рид: трагедия красного ковбоя

Дин Рид: трагедия красного ковбоя
Дин Рид: трагедия красного ковбоя Федор Ибатович Раззаков Дин Рид – поэт, музыкант, певец, актер, красавец, любимец женщин. У него были все данные, чтобы стать суперзвездой и проводить жизнь в роскоши, почивая на лаврах. Но он выбрал иной путь – бунтаря и революционера, став самым ярым противником буржуазного строя, изгоем в своей стране, приверженцем социализма, преданным другом Советского Союза. Его легендарная жизнь насыщена такими яркими событиями, что ему могли бы позавидовать многие исторические личности, а его трагическая смерть до сих пор окутана завесой домыслов. Он публично издевался над американским флагом и ездил с концертами по всему миру. Он выступал против политики Пиночета, за что был посажен в тюрьму, и снимался в десятках кинофильмов. Он вступал в полемику с Солженицыным и дружил с Че Геварой. Это был человек Мира, променявший сытый покой на бесконечную борьбу… Федор Раззаков Дин Рид. Трагедия красного ковбоя Предисловие Говорят, что Дин Рид – персонаж на сегодня несовременный. Дескать, он был популярен в далекие теперь 70-е, когда и жизнь у нас была другой, и мы были другими. Но это заблуждение. Дин Рид сегодня не менее актуален, чем тот же Че Гевара, о котором пишут книги и сняли несколько десятков документальных и художественных фильмов. Между прочим, оба этих человека были лично знакомы, и команданте Че однажды останавливался в аргентинском доме Дина. Вообще у них масса общего: начиная от безграничной любви к Латинской Америке и заканчивая безудержной верой в торжество справедливости во всем мире. Наконец, оба закончили жизнь трагически: Че убили в боливийских джунглях, а Дин нашел трагическую смерть в социалистической Германии. Правда, есть одно «но»: если с гибелью первого все вроде бы ясно, то уход Дина до сих пор окутан плотной завесой слухов и домыслов. Впрочем, такой же плотной завесой окутана вся его жизнь – короткая, но весьма насыщенная событиями, которым могут позавидовать даже самые известные исторические личности. Книга о Дине Риде должна была появиться в России давно. Ведь это несправедливо, когда такие книги выходят в Англии (в 1994 году), Германии (в 2004), США (в 2005), а в стране, которую Дин искренне любил и с которой был тесно связан на протяжении 21 года (из своих 47 лет), о нем напрочь забыли. Единственная книга о нем появилась в СССР в 1984 году, да и то это была перепечатка с небольшого (карманного формата) издания, выпущенного в ГДР. Настало время эту несправедливость устранить. Эта книга – дань памяти прекрасному человеку и артисту, имя которого каких-нибудь двадцать лет назад в нашей стране было на слуху у каждого – от взрослого до ребенка. Часть первая Из поп-звезд в революционеры Дин Рид родился 22 сентября 1938 года в небольшом американском городке Уит-Ридж (штат Колорадо), который в те годы был пригородом Денвера (сейчас он входит в состав этого города). Местечко было захолустное, провинциальное, где даже светофоров на улицах не было, поскольку жители городка предпочитали передвигаться по улицам пешком либо на лошадях. Отцу Дина, преподавателю математики и истории Сирилу Риду, в ту пору шел 35-й год, матери (она была дочерью датских эмигрантов) Рут Анне Браун – 25-й. В их семье уже был один ребенок, причем это тоже был мальчик – Дэйл, который родился в 1935 году. Спустя пять лет после рождения Дина его родители решили завести еще одного ребенка, очень надеясь на то, что у них родится девочка. Но, увы, судьба снова послала им мальчика – Вернона. Дин рос весьма подвижным и дружелюбным мальчиком, целиком оправдывая свой астрологический знак – он родился в год Тигра, который на Востоке считается жизнелюбивым и бунтарским знаком. Еще будучи школьником, Дин всерьез увлекался спортом: занимался легкой атлетикой, баскетболом. Однако больше всего ему хотелось научиться верховой езде, чтобы стать таким же сильным и ловким, как тогдашний кумир миллионов американских мальчишек актер Джон Уэйн, воплощавший на экране исключительно положительных героев – либо храбрых кавалеристов, либо лихих ковбоев. В конце 40-х этим актером бредила не только Америка, но и весь мир, поскольку фильмы с его участием шли во многих странах (в том числе и в Советском Союзе, где сразу после войны был показан первый (и, увы, единственный) фильм с Джоном Уэйном в главной роли – «Путешествие будет опасным», или «Дилижанс»). Дин боготворил Уэйна, подражая ему во всем: как в его киношных пристрастиях, так и во взглядах, которые этот талантливый актер разделял в повседневной жизни. А в ней Уэйн слыл ярым антикоммунистом. Впрочем, для 10-летнего Дина та антикоммунистическая кампания, которая началась в США в июле 1948 года с выступления в Конгрессе провокатора Элизабет Бентли (будучи агентом ФБР, она специально вступила в ряды компартии США, чтобы затем стать ее разоблачителем), а потом была продолжена сенатором Джозефом Маккарти, была, конечно, делом десятым, если не двадцатым. Однако если бы Дина в ту пору спросили, кого он больше всего не любит, он бы не задумываясь сказал: коммунистов. Тем более что и его отец был ярым маккартистом и не считал зазорным, чтобы и его дети с младых ногтей впитывали в себя ненависть ко всему коммунистическому. Вот такой получается парадокс: будучи одним из самых знаменитых американцев, проповедовавших коммунизм, Дин Рид в детстве разделял диаметрально противоположные убеждения. Место, где родился и жил Дин, являло собой классическое место американского Дальнего Запада. Для миллионов неамериканцев эти места стали известны благодаря фильмам Джона Форда (именно у него снимался Джон Уэйн), который практически все свои знаменитые кинополотна снимал в одном месте – в Моньюмент-Вэли (Долина Монументов) в штате Юта. А этот штат был соседним с Колорадо, где рос наш герой. Кроме того, Колорадо славился своими лесами и соседством со знаменитым Гранд-каньоном (штат Аризона), посмотреть который в Америку приезжали тысячи туристов со всего мира. Дин бывал возле каньона много раз, но еще больше он обожал величественный лес, где подолгу пропадал во время летних каникул. По его же словам, первые поэтические вдохновения пришли к нему именно там – в чащобах колорадского леса. Поскольку ковбойская жизнь была немыслима без лошадей, Дин чуть ли не с младенчества мечтал завести себе скакуна. Отец, видя эту страсть, поощрял ее и, забирая сына на ранчо, потихоньку приобщал его к обращению с лошадьми. Однако в отдаленном будущем средний сын виделся Сирилу Риду не фермером, а военным. Поэтому, когда Дину исполнилось десять лет, отец отдал его учиться в кадетскую школу. И как Дин ни сопротивлялся и ни умолял родителя не делать этого, тот был непреклонен: «Ты будешь офицером, и точка!» Мать Дина тоже была против такого решения, однако ее голос в семье значил не больше голоса сыновей. С первых же дней пребывания в кадетской школе Дин окончательно убедился, что военная служба – не его стезя. Все эти ранние подъемы, муштра, обучение военным наукам казались ему настолько бессмысленным делом, что он не особенно это и скрывал от своих начальников. За что неоднократно бывал наказан. Однако чем больше его наказывали, тем сильнее в нем разгорался огонь непослушания. Это были первые сильные всплески его неукротимого нрава, который можно охарактеризовать одной фразой: «Я всегда все делал по-своему» (именно так будет называться одна из самых знаменитых песен Дина Рида). Видимо, всплески были настолько мощными, что даже заставили задуматься отца Дина. В итоге спустя год после поступления Дина в кадетскую школу отец забрал его оттуда. Чуть позже люди будут судачить, что Сирил просто испугался того, что средний сын может наложить на себя руки: Дин неоднократно грозился отцу сделать это, как только тот брался за ремень и пытался проучить сына за какую-нибудь провинность. Много позже эти заявления люди припомнят снова, после того как Дин уйдет из жизни при весьма загадочных обстоятельствах. Однако не будем забегать вперед. Между тем пребывание в стенах «кадетки» оставило у Дина не только плохие впечатления. Именно там его безумная любовь к лошадям получила дополнительный импульс – Дин приобрел навыки настоящей верховой езды. И, вернувшись в семью, он поставил перед собой цель – в ближайшем же будущем заиметь личного скакуна. И хотя лошадь стоила 150 долларов, а у Дина отродясь таких денег не было (отец давал ему всего по нескольку центов на карманные расходы), однако он был уверен, что поставленной цели обязательно достигнет. Так выковывалась еще одна черта его характера: ставить перед собой сложные задачи и обязательно их решать. И Дин начал самостоятельно зарабатывать деньги. В летние каникулы он нанимается к соседям стричь их газон за пару долларов в неделю, а зимой, когда в Колорадо выпадает много снега, этот же газон расчищает. Кроме этого, вместе со своими братьями он мастерит дома подставки для рождественских елок и самолично продает их накануне праздника. Так, цент к центу, Дин за год накопил около ста долларов. Не хватало еще пятидесяти, но тут на помощь сыну пришел его отец. Сирил Рид продал часть кур с фермы и вырученные деньги отдал Дину. В итоге вскоре мальчик стал обладателем своей первой в жизни собственной лошади – буланого жеребца с гривой и хвостом песочного цвета. Звали скакуна Блонди. С этого момента ближе и роднее друга у Дина не стало. Будучи в школе, он думает только о Блонди, а когда возвращается домой, проводит со скакуном все свободное время. Родителям такое увлечение сына не очень нравится, поскольку эта любовь идет в ущерб учебе. Однако каждый раз, видя, с какой лаской Дин общается с Блонди, как они сливаются в единое целое во время скачки, их сердца все более смягчаются. И родители разрешают сыну всерьез заняться конным спортом. В летние каникулы Дин нанимается на фермы, специально созданные в окрестностях Денвера для привлечения туристов, и вскоре начинает участвовать в родео в стиле времен Дикого Запада. Он также сопровождает богачей, приезжающих в Колорадо на «дьюд ренчс» («ранчо для снобов») из Нью-Йорка или Чикаго. Дин учит этих снобов заскакивать в седло как заправские ковбои и скакать по кругу. Снобы поначалу относятся с недоверием к парнишке, но когда видят, как лихо он смотрится в шляпе «стэтсон» и ковбойских полуштанах «чапсах» и, главное, как ловко управляется с лошадьми, их недоверие моментально улетучивается. А когда узнают, что Дин на своем скакуне Блонди уже участвует в родео и даже выигрывает там призы, их доверие к несовершеннолетнему учителю становится безграничным. Еще одним увлечением Дина в те годы стала музыка. В основном это песни в стиле кантри (сельская музыка), которая была очень распространена на американских фермах. Дин с удовольствием поет эти песни, поражая родителей и знакомых неплохими вокальными данными. Под впечатлением от этих вокальных партий отец Дина покупает ему гитару. Дину в ту пору было всего 12 лет. Но уже через полгода упорных занятий он научился настолько виртуозно обращаться с музыкальным инструментом, что это не осталось незамеченным. И отныне ни один школьный вечер не обходится без того, чтобы Дина не попросили: «Сыграй что-нибудь, Дин!» И он играл, тем более что песни в его исполнении больше всего нравились девушкам, которые занимали в мыслях Дина такое же место, как лошади и музыка. Кстати, не будь последней, Дин вряд ли смог бы пользоваться таким бешеным успехом у представительниц слабого пола. Внешне он был очень симпатичным мальчиком, но из-за своей худобы (друзья даже называли его «тощий Рид») и непропорционально больших ушей у него развился комплекс – ему казалось, что все девушки в душе над ним смеются. Но когда он брал в руки гитару и начинал петь, все эти страхи тут же улетучивались и Дин уже не сомневался – лучше его парня нет. Именно любовь подвигла Дина на первые композиторские опыты. В 16 лет он влюбился в свою сверстницу Линду Мейерс и, плененный ее красотой, посвятил ей свою первую собственноручно написанную песню – «Не разрешай ей уходить». Начав свою певческую карьеру с ближней аудитории (родителей и школьных товарищей), Дин постепенно расширяет круг своих слушателей. Вскоре он начинает петь и для туристов, которых обучает верховой езде на ранчо. А после того, как и их реакция оказывается положительной, доходит до того, что выступает в ресторанах перед тамошними посетителями. Эти выступления несут двойную выгоду: и душу греют, и кошелек пополняют. Стоит отметить, что песни в стиле кантри в те годы переживали очередной бум, вызванный появлением рок-н-ролла. Американская пропаганда приняла рок в штыки, отнеся его… к проискам коммунистов (дескать, это они придумали этот стиль, чтобы сбить с правильного пути американскую молодежь). Поэтому народные песни в стиле кантри всячески поощрялись, и певцы, которые их исполняли, были особенно привечаемы пропагандой. Что касается Дина Рида, то он к рок-н-роллу относился положительно, хотя поначалу и не исполнял песни в этом стиле. Зато, как и большинство американских юношей, был в восторге от зачинателя рока Билла Хэйли и фильма «Blackboard Jungle» (1955), где звучала его знаменитая песня «Rock Around the Clock». С неменьшим пиететом Дин потом относился и к Элвису Пресли. В 1956 году Дин заканчивает школу и идет по стопам своего старшего брата, который учится в Валуне, в Колорадском университете на факультете метеорологии, мечтая в будущем стать ведущим прогноза погоды на телевидении. В свободное от учебы время Дин продолжает зарабатывать деньги: поет в ресторанчиках, а в каникулы работает на ранчо. Летом того же года имя Дина Рида впервые попадает на страницы американской печати. Причем печатают о нем не в какой-нибудь дешевой местной газетенке, а в популярном журнале «Ньюсуик». Однако поводом к этому стали отнюдь не его успехи на музыкальном поприще (до них еще несколько лет). Все было гораздо прозаичнее: Дин стал знаменит благодаря спору со своим коллегой-ковбоем по работе на туристском ранчо, что находится в 55 милях от города Ганнисона. Ковбоя звали Билл Смит, и с Дином они были друзьями. Оба любили лошадей, однако когда на родео в Ганнисоне между ними зашел спор о физических возможностях лошади и человека, Смит был целиком на стороне животного, а вот Дин взял сторону человека. Вот уже несколько лет Дин занимался легкой атлетикой, в свое время был чемпионом школы по марафонскому бегу и был уверен, что сумеет победить лошадь. Когда Смит это услышал, он долго смеялся над своим коллегой, уверенный, что тот либо сумасшедший, либо отъявленный хвастун. Последнее определение Дин воспринял чуть ли не как оскорбление и предложил Биллу разрешить их спор немедленно. «Давай проведем состязание. Ты преодолеешь путь на ранчо и обратно до родео на лошади и будешь ехать шагом, а я преодолею этот путь на своих двоих». «С превеликим удовольствием!» – ответил Билл, который был не просто уверен, а буквально убежден в своей правоте. Мул не может быть слабее человека, даже если будет идти шагом! И на его месте ни один настоящий ковбой не упустил бы шанса проучить заносчивого мальчишку, который думает иначе. Сию же минуту были обговорены все условия предстоящего спора. В первую очередь была названа сумма (чисто символическая, поскольку дело было не в деньгах, а в принципе), которая должна была достаться победителю, – 25 центов. Поскольку маршрут был длинным (путь на ранчо и обратно насчитывал 177 километров), необходимо было позаботиться о пропитании. Брать с собой провиант было невыгодно (лишний груз), поэтому спорщики решили привлечь к этому делу повара с ранчо, который должен был на грузовике ехать в арьергарде и по мере надобности подкармливать соревнующихся. Также были оговорены и другие условия. Например, спорщики договорились, что если Билл доедет на муле до заранее отмеченного места отдыха на несколько минут раньше, то и в путь он должен будет отправиться с таким же минутным опережением. Спорщики стартовали ранним июльским утром. Билл взгромоздился на своего любимого мула Спиди, а Дин отправился в путь на своих двоих, облаченный только в шорты и легкие теннисные тапочки. Следом тронулся на грузовике повар с провиантом. Какое-то время лошадь и человек шли чуть ли не вровень, но потом животное вырвалось вперед и почти весь путь (а он занял 47 часов) не позволяло себя догнать. Хотя, может быть, это был тактический ход со стороны Дина – он таким образом мог усыплять бдительность своего оппонента. И ему это удалось. Когда состязание подходило к концу и до арены родео оставалось всего 9 миль, Дин перешел с марафонского шага на бег. Сделать это ему было трудно, поскольку к этому моменту ноги его покрывали волдыри и буквально каждый шаг причинял Дину дикую боль. Но когда он сорвался с места и побежал, боль мгновенно куда-то ушла и вместо нее пришло жгучее желание победить. Это желание и без того было сильным, но теперь, на последнем отрезке пути, оно стало просто безудержным. К тому же Дин не любил и не умел проигрывать, а в этом споре он не мог себе позволить этого и подавно – слишком большое количество людей (все обитатели ранчо и родео) были вовлечены в него. И в случае своего поражения Дин просто не смог бы продолжать работать на прежнем месте. Короче, на карту было поставлено все. Видимо, именно это и придало дополнительные силы 18-летнему парню. Он рванул к финишу с такой скоростью, что шансов победить у лошади, которая тоже была не из железа и успела заметно подустать, просто не осталось. Дин опередил своих соперников ровно на три минуты. Он первым вбежал на арену родео и, добежав до центра, рухнул на песок как подкошенный. Как потом подсчитали очевидцы, чистое время пробега заняло 22 часа, что составляло в среднем 5 миль в час. Это был фантастический рекорд, который не мог остаться незамеченным со стороны прессы. 6 августа 1956 года в «Ньюсуик» была опубликована та самая заметка, в которой в подробностях описывались перипетии этого уникального пробега. Называлась заметка просто, но по существу – «Человек победил». Между тем учеба на метеоролога доставляла Дину все меньше радости. Да это и неудивительно, если учитывать тот факт, что будущую профессию Дин выбирал себе не сам, а с помощью отца. Сирил Рид считал метеорологию весьма перспективной и всегда востребованной профессией и настоял на том, чтобы оба его старших сына посвятили ей свою жизнь. Младшему сыну Вернону тоже была уготована та же судьба, но пока, в конце 50-х, он был еще школьником. Дин отучился всего лишь один курс, когда окончательно убедился в том, что метеорология – не его стезя. Повторялась та же история, что и в кадетской школе. Однако если в том случае на стороне Дина выступила его мать (что и позволило ему прервать учебу), то на этот раз Рут Анна была категорически против, чтобы Дин уходил из университета. И он остался в нем, хотя все мечты и помыслы его были совсем в иных сферах – он мечтает стать певцом. Хотя никто из его близких и друзей всерьез не верит в его перспективы на этом поприще. Нет, все они с удовольствием слушают песни в его исполнении, некоторыми даже восторгаются, но, когда речь заходит о более серьезной перспективе стать музыкантом, дружно уверяют Дина, что это дело зряшное. «Тебе туда не пробиться», – вот стандартная реакция друзей на мечты Дина. А родители его любимой девушки идут еще дальше: когда Дин надоел им своими разговорами о карьере певца, они попросту запрещают дочери с ним встречаться. И девушка не смеет ослушаться родителей. О чем очень скоро горько пожалеет, но будет уже поздно. Переломным в судьбе Дина стало лето 1958 года. Закончив очередной курс в университете, он отправляется на каникулы к своим родителям, которые теперь живут в Аризоне. Это первое появление Дина в новом родительском доме после долгого перерыва. Однако там ничего не изменилось: мама так же, как и раньше, великолепно печет его любимые пирожки с тыквой, а отец не расстается с книгами и спорит о политике. Он был членом ультраправой организации «Общество Джона Бэрча» и ярым сторонником политики нынешнего президента страны Дуайта Эйзенхауэра. А вот государственного секретаря Джона Фостера Даллеса отец Рида недолюбливал и вечно критиковал. Как и миллионы американцев, он считал его виновным в том, что из-за его неразумной политики подорванными оказались взаимоотношения США даже с наиболее последовательными и верными союзниками и партнерами в Западной Европе. И это в тот момент, когда Советский Союз наращивал свою военную мощь и привлекал на свою сторону все больше сторонников. Увы, Дин не мог выступить перед отцом в роли достойного оппонента в его диспутах на политические темы. В те годы наш герой был чужд политике и если интересовался ею, то весьма поверхностно. Его больше интересовали музыка, лошади и девушки, чем взаимоотношения США с союзниками и перспективы СССР в ракетной области. К тому же Эйзенхауэр был генералом, а военные всегда меньше всего нравились Дину. Хотя объективности ради стоит отметить – жизнь при президенте-генерале в Америке была неплохой: если предыдущий президент Трумэн оставил после себя долгов на 9,4 миллиарда долларов, то Эйзенхауэру не только удалось сократить дефицит, но в 1956–1957 годах и вовсе свести бюджет с превышением доходов над расходами. Много позже американские экономисты с тоской будут вспоминать эти времена, когда сбалансированный бюджет в их стране был реальностью. А в те годы, в середине 50-х, эта ситуация воспринималась как вполне закономерное явление. Короче, в те годы Дин был далек от политики, и все его мысли были посвящены одному: тем летом он надумал ехать в Голливуд, чтобы попытать наконец счастья – попробовать осуществить свою мечту стать артистом. Правда, родителям он об этом ничего не сказал, поскольку заранее знал их негативную реакцию на это. Ранним августовским утром 1958 года (в последнюю неделю каникул) Дин покинул родительский дом, чтобы на подержанном белом «Шевроле Импала» с откидным верхом отправиться из Аризоны в Калифорнию. Путь был неблизкий, но Дина это не пугало: он верил, что впереди его ждут исключительно успех и слава. Как ни странно, но именно так все и вышло. До Калифорнии оставалось несколько десятков миль, и Дин мчал своего «железного коня», что называется, во весь опор – стрелка спидометра иногда подскакивала до ста миль в час. Прямое, как стрела, шоссе буквально плавилось от горячего солнца, и быстрая езда была единственным спасением от этого удушающего зноя. За окном автомобиля простиралась одна и та же унылая картина: обломки скал чередовались с вечнозелеными кактусами. Настроив волну радиоприемника на любимую радиостанцию, Дин крутанул ручку громкости до максимальной отметки и врубил музыку на полную мощь. В тот же миг салон автомобиля наполнился дивными звуками – пела модная перуанская певица Има Сумак, обладавшая потрясающе широким диапазоном голоса. Едва она допела свою песню, как эстафету от нее принял рокер Бадди Холли со своим прошлогодним шлягером «That will be the day». Кроме этого, Бадди спел еще пару песен, где причудливо переплетались мотивы техасского и мексиканского фольклора, так уместные в тот момент, когда наш герой мчал свой автомобиль мимо канделяброобразных кактусов. До Калифорнии оставалось всего-то ничего, когда на пустынном шоссе Дин заметил длинноволосого парня, голосовавшего на обочине. Парень выглядел не ахти: в стареньких джинсах, линялой ковбойке и стоптанных башмаках. Через плечо у него была перекинута сумка, похожая на ту, в какой спортсмены обычно носят свою униформу. Дин спокойно мог проехать мимо, не утруждая себя лишним поводом напрягаться. У многих американцев все еще свежи были в памяти события полугодовой давности, когда в соседнем с Колорадо штате Небраска объявился маньяк Чарли Старквевер, который на пару со своей подружкой Кэрол Энн отправил на тот свет 11 человек. Среди жертв этой безумной парочки оказались влюбленные, которые по доброте своей посадили их в свой автомобиль, когда те голосовали на дороге. Три месяца назад – 5 мая 1959 года – Старквевера посадили на электрический стул, а его подружку приговорили к длительному тюремному заключению. Дин, как и все американцы, внимательно следил за этим процессом и с тех пор дал себе зарок не подсаживать к себе в автомобиль незнакомцев. Однако, как это часто бывает, по прошествии какого-то времени зарок обычно забывается и все возвращается на круги своя. Короче, Дин тормознул свой автомобиль на обочине и взял попутчика. Парень сел на переднее сиденье, а свою сумку бросил на заднее. При этом сумка упала рядом с гитарой, которую Дин всегда возил с собой. Увидев музыкальный инструмент, парень спросил: – Играешь? – Играю, – кивнул Дин. – Молодец, я тоже когда-то баловался этим делом и даже держал собственный джаз. Увидев косой взгляд Дина, обращенный на его стоптанные донельзя башмаки, парень засмеялся: – Ты прав, сегодня я больше похож на бродягу, чем на руководителя джаза. Но когда-то на мне был костюм, а в руках саксофон. Мы играли вестерн-свинг и даже пару раз выступали в одних концертах с Бобом Уиллисом и его «Техасскими плейбоями». А ты какую музыку предпочитаешь? – Разную, – уклончиво ответил Дин, подозревая, что его музыкальные познания рядом с познаниями этого бродяги могут выглядеть бледно. – Разную – значит, никакую, – немедленно отреагировал собеседник. – К примеру, кто сейчас поет в радиоприемнике? Дин узрел в словах парня издевку, поскольку по радио надрывался Джин Винсент, исполнявший свой шлягер 56-го года «Be Bop a Lula», который знали даже его родители, весьма далекие от популярной музыки люди. Поэтому Дин не стал называть исполнителя, а только обронил: – Ты что, издеваешься? Тогда парень крутанул ручку приемника и поймал другую песню. – А это кто? – вновь спросил он. – Это «Too Young» Нэта Кинга Коула, – практически с ходу ответил Дин. – Ты забыл добавить – покойного, – уточнил парень. Покойным популярный певец-негр стал недавно: в 1956 году Нэт Кинг Коул был убит в своем родном штате Алабама группой белых американцев, которые таким образом выражали свой протест против того, что негр стал звездой. – А ты молодец, разбираешься, – после некоторого молчания вновь нарушил тишину попутчик. – Тогда, может быть, ты мне споешь что-нибудь? – Что, прямо сейчас? – удивился Дин. – А что нам мешает? Тормозни вон у того дерева и спой свою самую любимую песню. А то музыка в приемнике надоела. Собственно, Дин и сам давно хотел сделать привал и подкрепиться пирожками с тыквой перед последним автомобильным рывком. Поэтому предложение остановиться он встретил с одобрением и свернул на обочину. После чего спросил: – Может, сначала перекусим? – Ни в коем случае! – ответил парень. – Ты разве не знаешь, что петь, так же как и заниматься сексом, надо натощак? – Почему? – Голод стимулирует рвение. Дин не стал спорить с этим утверждением и молча взял в руки гитару. В течение нескольких секунд он перебирал струны, прикидывая в уме, что лучше исполнить. Репертуар у него был богатый, в нем даже значились несколько песен собственного сочинения. Одну из них Дин и решил спеть своему попутчику. Это была его самая первая песня – «Не разрешай ей уходить». Когда песня была исполнена, в салоне повисла тишина. Она длилась всего несколько секунд, после чего парень сказал: – А что, недурно. Только я не помню, из чьего репертуара эта вещичка? – Из моего, – усмехнулся Дин. – Все понял, – всплеснул руками парень. – Ты универсал: сам пишешь, сам играешь, сам поешь. Скажу прямо: песня средненькая, но вот голос у тебя перспективный. Да и внешность тоже: ты чертовски похож на Бобби Ви. Короче, шанс стать артистом у тебя есть. – А почему ты думаешь, что я хочу стать артистом? – спросил Дин, укладывая гитару на прежнее место. – Я не думаю – я убежден. Иначе зачем тебе ехать в Калифорнию в конце летних каникул? – Да мало ли зачем. Я вообще-то на синоптика учусь. – Из тебя такой же синоптик, как из меня сенатор. Ты должен идти в артисты и услаждать народ своими сладкоголосым пением. Тем более что от рок-н-ролла народ сейчас устал. Лови момент. – Легко сказать, лови. У меня ни связей, ни друзей в Голливуде. – А вот это, брат, судьба. Ты мог промчаться по этому шоссе три или четыре часа назад и влетел бы в Голливуд, не обремененный никакими случайными знакомствами. Но судьба сделала так, что ты проехал именно сейчас и встретил именно меня. Человека, у которого по части этих самых связей кое-что имеется. – Ты шутишь? – Дин от неожиданности даже повернулся к попутчику всем телом. – Да, я – шутник, алкоголик и бабник, – с серьезным выражением лица ответил парень. – Но сейчас не тот момент, чтобы козырять этим. Я в глубоком дерьме, и у меня нет даже пары долларов, чтобы оплатить номер в самом задрипанном мотеле. Но я чувствую, что у тебя эта пара долларов есть. – То есть я должен заплатить за тебя, а ты в свою очередь… – Совершенно верно, – не дал договорить Дину парень. – Я сведу тебя с людьми, которые занимают не последнее место в музыкальной индустрии. В этой клоаке, где тебя ждут слава, деньги и толпы готовых на все девиц. Так что решай. – Я уже решил, – Дин вновь взялся за руль и крутанул ключ в замке зажигания. – А как же перекусить? – удивился парень. – Возьми в моей сумке на заднем сиденье пирожки с тыквой, а я как-нибудь перебьюсь. Тем более ты сам говорил, что голод стимулирует рвение. Попутчик не обманул Дина. Он привез его в Лос-Анджелес, прямиком к офису крупнейшей фирмы грамзаписи «Кэпитол Рекордз». Эта компания появилась на свет в 1942 году благодаря стараниям двух человек: Джонни Мерсера и Бадди Де Силва. В январе 55-го большую часть акций «Кэпитол» купила крупнейшая английская фирма звукозаписи «ЕМI», после чего дела компании заметно пошли на лад. Под крышей «Кэпитол» на тот момент работали Нат Кинг Коул, Дин Мартин, Пегги Ли, Лес Пол, Мэри Форд, Джо Стаффорд. А совсем недавно под крыло «Кэпитол» перешел сам Фрэнк Синатра. Попутчик познакомил Дина с одним из менеджеров компании. Последний выглядел уставшим, злым и при иных обстоятельствах не стал бы тратить на какого-то студентика свое драгоценное время. К нему каждый день приходят либо звонят сотни таких же вот парней и девчонок, мечтающих стать звездами типа Элвиса Пресли или Бадди Холли, однако настоящих талантов среди них раз-два и обчелся. И этот длинноногий парень, кажется, тоже из их числа. Однако он пришел не один, а с давним приятелем менеджера, которому он многим обязан, поэтому прогнать гостя никак не получалось. «Ну хорошо, я его послушаю», – вяло сказал менеджер. Они прошли в студию, где Дин на одном дыхании спел несколько песен: как своих, так и уже известных. Впечатление он произвел так себе, однако менеджер уловил в его манере исполнения какую-то изюминку. «Что-то в этом парне есть, – подумал про себя менеджер, глядя на то, как ловко Дин обращается с гитарой и как ладно сидят на нем брюки, рубашка и ковбойский „стэтсон“ на голове. – Да и голос у него вроде тоже неплохой». Когда Дин закончил петь, менеджер подозвал его к себе и провозгласил: – Вот что, парень. Приходи к нам после выходных, в понедельник, и мы сделаем пробную запись. Мне лично ты понравился, но этого, сам понимаешь, мало: надо, чтобы тебя оценили наши боссы. Окрыленный этими словами, Дин выбежал на улицу. Он хотел от всей души поблагодарить своего попутчика, предпочевшего дожидаться его в автомобиле, но, увы, салон «железного коня» оказался пуст. Случайный попутчик, которого Дину подбросила сама судьба и имени которого он так и не узнал, бесследно исчез, чтобы больше никогда не объявиться в жизни нашего героя. И единственное, что грело душу Дина, было то, что шесть долларов за номер в отеле он незнакомцу все-таки отдать успел. На выходные Дин снял номер в дешевом мотеле и провел эти дни в нервном ожидании. Ему до сих пор не верилось, что все случившееся с ним – правда. И даже когда утром в понедельник он вновь переступил порог студии, все происходящее казалось ему каким-то наваждением. К действительности его вернул все тот же менеджер. Он объявил Дину, что требуется записать на пленку несколько песен, которые потом будут показаны боссам. Дин покорно встал к микрофону. Запись длилась примерно около часа, из которого Дин помнил разве что начало и конец – все остальное было как в тумане. Потом ему сказали, что за ответом надо прийти завтра. И опять Дин провел эти часы в нервном ожидании. На следующий день Дин снова был в студии. Тот же менеджер вышел к нему улыбающийся и сообщил, что боссам запись понравилась. «Но завтра тебе надо прийти снова. Босс студии лично хочет с тобой познакомиться и окончательно решит твою судьбу». Радоваться этому сообщению у Дина уже не было сил. Единственное, что он тогда подумал: «О боже, сколько же можно?!» Но делать было нечего. Президентом фирмы «Кэпитол» в ту пору был Уойл Гилмор. Он прекрасно разбирался в коньюнктуре музыкального рынка и, когда ему сообщили, что на горизонте объявился талантливый парень, который не только хорошо поет, но и прекрасно выглядит, он взял это на заметку. Прослушав запись, Гилмор отметил про себя, что его не обманули – голос у парня действительно был неплохой, а манера исполнения вполне могла прийтись по душе как домохозяйкам, так и девочкам-тинейджерам. Однако личное знакомство с парнем рассеяло последние сомнения Гилмора – Дин ему понравился с первого же взгляда. Он увидел высокого, русоволосого, красивого ковбоя в шляпе «стэтсон», будто сошедшего с придорожного плаката. Расспросив Дина о его житье-бытье, Гилмор поинтересовался: – Если мы подпишем с вами договор, то ваша учеба полетит к черту. Вы готовы к этому? – Конечно, готов! – ответил Дин, у которого от предчувствия близкого успеха пересохло в горле. – Как сказал мне один хороший человек несколько дней назад, синоптик из меня никудышный. О том, как отреагируют на этот его поступок родители, Дин в тот момент даже не подумал. Впрочем, даже если бы эта мысль пришла к нему тогда в голову, это бы мало что изменило – желание стать звездой перевесило бы все аргументы. В тот же день с Дином был подписан контракт, из которого следовало, что в течение семи лет он будет являться артистом фирмы «Кэпитол». Надо ли объяснять, на каком небе от счастья оказался наш герой! Не менее довольными были и представители «Кэпитол», которые увидели в Дине весьма перспективного артиста именно того направления, которое становилось все более востребованным в музыкальной индустрии. Дело в том, что за последних четыре года слушатель вдоволь наслушался рок-н-ролла, о чем наглядно говорили цифры продаж роковых пластинок – они снизились. Спад интереса к року начался еще в марте 1957 года, когда в первую десятку хитов попали лишь два представителя этого направления в музыке – Элвис Пресли и Фэтс Домино. Зато огромным спросом стали пользоваться пластинки с песнями в стиле кантри и лирическими балладами. Короче, на рубеже десятилетий в Америке на смену бунтарскому рок-н-роллу приходила сладкоголосая попса. Вот почему появление на горизонте «Кэпитол» такого исполнителя, как Дин Рид, было расценено боссами фирмы как несомненная удача: ведь Дин одинаково талантливо исполнял как кантри-песни, так и лирические баллады. Спустя пару дней после заключения контракта Дин уже был в Денвере, чтобы утрясти все вопросы, связанные с его уходом из университета. Эта проблема заняла не так много времени, поскольку уговаривать Дина остаться никто не собирался. Гораздо бо?льшую проблему для Дина представляло объяснение с родителями, но он решил перенести это хлопотное дело на потом, благо родители жили неблизко и до следующей встречи с ними еще было время. «В крайнем случае, – подумал Дин, – можно написать им письмо. Лично не придется объясняться». Вернувшись в Калифорнию, Дин с головой окунулся в проблемы музыкального шоу-бизнеса. Поскольку он был новичком в этом мире, помогать ему взялся его личный импресарио мистер Эберхард. За эту помощь последнему полагалось 25 процентов будущих гонораров Дина. Это была стандартная доля: например, ровно столько забирал у Элвиса Пресли его импресарио. Еще 10 процентов Дин должен был отдавать своему агенту, по 5 процентов полагалось рекламному агенту и бизнес-менеджеру. В итоге на руках у Дина по контракту должна была оставаться половина той суммы, которую он заработал. Но Дина это мало волновало, поскольку к деньгам у него всегда было довольно легкомысленное отношение: есть – хорошо, нет – и не надо. Покорение Дином музыкального Олимпа началось по схеме, которую стали внедрять в Америке аккурат в конце 50-х. Схема была достаточно проста. Под определенного исполнителя писалась пара-тройка песен, которые потом записывались на студии, прокручивались на радио и показывались по телевидению в передачах типа калифорнийской «American Bandstand» (именно благодаря этой передаче обрел свою известность твист – песню с таким названием исполнил негритянский певец Чабби Чеккер). И только потом, когда публика запоминала имя исполнителя, он выпускал синглы или «сорокапятки» (диски-миньоны на 45 оборотов с двумя песнями – по одной на каждой стороне, фирма «Кэпитол» перешла на выпуск таких пластинок весной 58-го). Дин был включен в такую же схему и, по задумке своих боссов из «Кэпитол», должен был за короткие сроки не только отработать вложенные в него деньги, но и принести прибыль. Между тем настало время, когда Дин сообщил своим родителям о крутых переменах в своей судьбе. Сказать, что они испытали шок, значит ничего не сказать. Особенно сильно переживал отец, который слыл человеком крайне консервативным и мечтал, чтобы его дети получили серьезное образование и приносили пользу обществу. А какую пользу можно приносить, будучи эстрадным певцом, Сирил Рид даже не мог себе представить. Нет, он и сам любил музыку, особенно песни в исполнении Дорис Дэй и Фрэнка Синатры. Но разве можно было сравнить этих исполнителей с теми, кто пришел им на смену? С этими вертлявыми и распущенными певцами типа Элвиса Пресли или Литтла Ричарда? И хотя Дин всячески уверял отца, что его манера пения и поведение на сцене не потрафляют низменным вкусам, Сирила это не убеждало. Он никак не мог смириться с тем, что его сын сменил такую серьезную профессию, как метеорология, на профессию эстрадного певца. Что касается матери, то она пережила этот поворот гораздо менее драматично, поскольку сильно любила среднего сына (она называла его ласково – Дино) и всегда считалась с его мнением, каким бы необычным оно ни было. К тому же в ней самой до сих пор жила артистка (в юности Рут Анна занималась балетом). Тем временем к началу 1959 года Дин наконец дорос до первых «сорокапяток». В том году их у Дина вышло сразу три. На первой звучали песни: «The Search», «Annabelle», на второй – «I kissed a Queen», «A pair of Scissors», на третьей – «Our summer romance», «I ain’t got you». Первые две пластинки особенным успехом у слушателей не пользовались, о чем наглядно говорит такой факт: песня «The Search» в феврале 1959 года заняла всего лишь 96-е место в хит-параде «Hot 100 charts» журнала «Биллборд». И только с третьей пластинки к Дину Риду пришел успех. Песня собственного сочинения «Our summer romance» («Наш летний романс») 4 октября 1959 года заняла 2-е (!) место в «Top 50» США. И хотя этот хит-лист принадлежал радиостанции Денвера, однако для молодого певца и такой успех был сродни подвигу. Кроме того, за полтора месяца до этого, в августе, Дин дебютировал на телевидении: в передаче «Bachelor Father show» он исполнил песню «Twirly twirly». В целом обстановка, царившая в музыкальном шоу-бизнесе, и то положение, какое Дин в нем занимал, его вполне удовлетворяли. Он зарабатывал пусть не самые большие, но достаточно хорошие деньги, его узнавали на улицах, ему признавались в любви. Последнее для Дина было немаловажно, поскольку он всегда питал слабость к женскому полу. А тут для его неутомимой сексуальной энергии было настоящее раздолье: девушек можно было менять хоть ежедневно. И хотя Дин не стремился сравняться с другими эстрадными певцами по части любовных побед, однако и в числе отстающих тоже не состоял. В поп-тусовке у него появились друзья – Фил и Дон Эверли, составлявшие легендарный дуэт «Братья Эверли», ставший с 1957 года, с песни «Bay bay love», фаворитом американских хит-парадов. С братьями Дин познакомился в актерской школе «Уорнер Бразерс», где они вместе обучались азам актерского мастерства. В эту школу Дин попал не случайно. Когда потерпели неудачу его первые пластинки, он впервые всерьез задумался о том, правильную ли дорогу выбрал. Нет, он не собирался возвращаться к прежнему, в метеорологию, однако и его доселе радушные представления о карьере певца дали первую трещину. И когда это произошло, Дин решил подстраховаться. Он задумал пойти по актерской стезе еще дальше и получить профессию драматического артиста. Его теперь влек к себе Голливуд с его не менее большими возможностями, чем музыкальный шоу-бизнес. В итоге по совету одного из своих коллег Дин поступил в ту самую голливудскую школу актерского мастерства кинокомпании «Уорнер Бразерс», которой руководил Патон Прайс. Этот человек был хорошо известен в театральных кругах как приверженец системы К. С. Станиславского. И хотя выдающихся учеников из-под его крыла не выходило, однако в его друзьях состоял сам Кирк Дуглас (они учились в одной театральной студии), а из учеников можно назвать звезд американского ТВ Роджера Смита, Боба Конрада, а также театральную звезду Дона Мюррея (его звездная роль – главный герой в пьесе Теннесси Уильямса «Кошка на раскаленной крыше»). Несмотря на большую разницу в возрасте (более тридцати лет), Прайс стал для Дина настоящим другом и даже приютил его у себя в доме (Дин проживет в его нью-йоркской квартире два года). Это было не случайно, поскольку по своему духовному посылу они были очень похожи. В Прайсе Дин нашел те качества, которые отсутствовали в его собственном отце: мудрость, тактичность, терпимость к человеческим слабостям. И даже то, что Прайс, в свои уже немолодые годы, был еще охоч до слабого пола, тоже дико нравилось Дину. Вдвоем они частенько устраивали походы по злачным местам Нью-Йорка, что вызывало удивление у всех, кто знал про эти походы. Кстати, когда мать Дина спросят о том, какое влияние Прайс оказывал на ее сына, она ответит коротко: «Сексуальное». Это, конечно, было не так. Поскольку Прайс был настоящим фанатом театра, он на многое открыл Дину глаза. Например, на русскую театральную школу. Для Дина это было настоящим открытием, поскольку до этого он относился ко всему русскому, а вернее, советскому, весьма предвзято (чему немало способствовал его отец – поклонник организации крайне правого толка «Общество Джона Бэрча»). Как и большинство американцев, Дин считал Советский Союз самой отсталой и несвободной страной в мире, где по улицам городов бродят дикие медведи (американская пресса писала об этом на полном серьезе). Поэтому, когда в сентябре 1959 года Америку посетил Никита Хрущев (один день он посвятил посещению Голливуда), Дин внимательно следил за этим визитом, но сказать, что он был воодушевлен этим событием, было бы явным преувеличением. Хрущев не произвел на него особого впечатления, напомнив внешне какого-нибудь фермера из Аризоны. И вдруг от своего учителя Прайса Дин узнает, что в этой отсталой стране – лучшая театральная школа! – Система Станиславского – лучшая в мире, – говорил своим ученикам Прайс. – А знаете почему? Потому что в противовес театру ремесла, который у нас практикуют на каждом углу, он был за театр переживания. Актер должен пропускать страдания своего героя через собственное сердце – только тогда он может называться настоящим актером. Когда же один из учеников напомнил Прайсу, что систему Станиславского многие считают устаревшей, тот взвился так, как будто дело коснулось его личной чести. – Чушь! – заявил Прайс. – Если вы верите этим заявлениям, тогда вы должны признать устаревшим и многое другое. Например, законы Ньютона, Эйнштейна, Дарвина. Ведь они тоже были открыты многие десятилетия назад. Но вы же так не считаете. Вот и система Станиславского не только благополучно дожила до наших дней, но сегодня еще более актуальна, чем при жизни ее создателя. Например, законы Кеплера о движении небесных тел были непонятны его современникам-ученым, но сегодня они легко и просто укладываются даже в сознании школьников. То же и с системой Станиславского. Наша жизнь сегодня стала еще жестче, прагматичнее, даже циничнее, и поэтому современное искусство должно не скрести по коже подобно двухцентовой расческе, а вонзаться острой иглой в самое сердце, в душу. Но для того, чтобы это случилось, актеру необходимо трудиться как каторжнику. Именно к этому и призывает система Станиславского. Много позже Дин так охарактеризует свои чувства к этому человеку: «Патон заставил меня понять, чего же мне не хватает, а именно – зрелости. И дело совсем не в том, что по возрасту он мог быть мне отцом, зрелость отнюдь не возрастное понятие. Патон обучил меня, как нужно вести себя перед камерой и перед микрофоном, он посвятил меня в тонкости этого ремесла. Но это было не самое главное в его науке. Свою главную задачу он видел в том, чтобы воспитать в своих учениках понимание гуманизма профессии киноактера. И хотя Прайс отлично понимал, насколько подвержено коррупции искусство в Соединенных Штатах, он не уставал повторять: «Как же можно строить дом, не имея фундамента? Как ты собираешься пробудить в аудитории чувства, которых не испытываешь сам? Как ты смеешь говорить правду, если ты сам не веришь в нее, как можно утвердить правду, оставаясь лжецом?» Символ веры Патона Прайса был неколебим: «Человек не способен создать что-либо истинно ценное, если он сам несамоценен»…» Между тем Прайс открыл Дину глаза не только на театр. Он слыл пацифистом и сумел привить свои взгляды по этому поводу и своему ученику. И хотя Дин так и не смог понять и принять одного поступка Прайса (в годы войны он отказался идти служить в американскую армию, которая вступила в войну с фашизмом, за что угодил за решетку), однако во всем остальном он поддерживал своего учителя беспрекословно. Даже на многие события американской истории Прайс заставил Дина взглянуть по-новому. Однажды, когда они коротали вечер за неспешным разговором, а по телевизору диктор сообщил, что военный бюджет США в 1959 году превысил 42 миллиарда долларов, Прайс заметил: – Наша страна, которая была рождена революцией и слыла на протяжении полутораста лет светочем свободы, сегодня превратилась в сильнейший оплот реакции и готова свергнуть любое правительство, если оно может ударить по американским капиталовложениям и политическому влиянию. – И в чем причина, учитель? – поинтересовался Дин. – В наших исторических корнях, мой друг. Мы строили свою страну с таким упоением и злостью одновременно, что оба этих чувства слились в нас воедино. Но если наши предки истребляли индейцев и линчевали негров, но сумели сохранить остатки человечности благодаря религии, то сегодня все иначе. Двадцатый век принес с собой отказ от викторианской стыдливости и решимость не скрывать более свои низменные инстинкты. Наша страна взяла на себя роль мирового жандарма, и большинство наших соотечественников этому рады. Как же, ведь мы – лучшие в мире! Этому учат нас наши учебники истории. – А разве мы не лучшие в мире? – спросил Дин, который в те годы еще верил в те истины, которые проповедовались в американских учебниках. – Запомни, Дин, раз и навсегда: хороших или плохих народов не бывает. Когда-нибудь ты это поймешь, но для этого тебе надо поездить по миру. Надеюсь, выбранная тобой профессия тебе в этом деле поможет. Как покажет будущее, Прайс оказался прав. Тем временем закончились 50-е. В американской музыкальной индустрии это время было отмечено громким скандалом. По требованию администрации США, которая видела в рок-н-ролле рассадник порока, законодательная власть в конце 1959 года затеяла целый ряд судебных процессов против нескольких десятков радиостанций на предмет коррупции среди диск-жокеев. Последние обвинялись в том, что брали взятки от рок– и поп-менеджеров, после чего продвигали их исполнителей на первые места в хит-парадах и без конца крутили их песни. Эта «публичная порка» была настолько масштабной, что в Сенате США была даже создана специальная подкомиссия по этому делу. Под каток репрессий угодили многие знаменитые менеджеры, в том числе и «Король биг-бита» Алан Фрид, которого суд упек за решетку на несколько лет (неволя подорвет здоровье Фрида, и, освободившись из тюрьмы, он вскоре умрет в возрасте 42 лет). Нашего героя эта кампания нисколько не коснулась, поскольку его хиты продвигать в массы с помощью взяток никто не собирался. Да и хитов-то было немного – всего один («Наш летний романс»). Остальные песни Дина Рида американская публика принимала более спокойно. Когда это стало окончательно ясно, боссы «Кэпитол» решили «окучить» соседние с США территории, в частности Латинскую Америку (Чили, Аргентину, Бразилию, Перу). Как итог в 1960 году свет увидели еще четыре «сорокапятки» Дина Рида, две из которых были предназначены для родного слушателя – американцев, а две другие – для соседей. На пластинках для соотечественников звучали следующие песни: на первой – «Don’t let her go», «No wonder», на второй – «Hummingbird», «Pistolero». Для «соседей» Дин напел свои прежние вещи на испанском языке. Это были: на первой пластинке – «Nuestro amor veraniego» («Our sommer romance»), «No te tengo» («I ain’t got you»), на второй – «No la dejes irse» («Don’t let her go»), «No te extranes» («No wonder»). Прошло всего лишь несколько недель с момента, когда синглы Дина оказались в Латинской Америке, как вдруг случилась сенсация: в «Кэпитол» пришла информация, что пластинки пользуются там большим успехом. Дело дошло до того, что во многих магазинах их спрашивали гораздо чаще, чем пластинки Фрэнка Синатры и Элвиса Пресли, несмотря на то, что именно в те дни оба этих выдающихся певца объединили свои усилия: в мае 1960 года Синатра и Пресли спели дуэтом в телепрограмме Синатры, причем Пресли впервые нарядился в смокинг, представ перед телезрителями уже не как бунтарь с всклокоченными волосами, а вполне респектабельным исполнителем поп-музыки. Успех пластинок Дина Рида был малопрогнозируем, но он состоялся. И теперь требовалось развить его и поиметь с этого максимальную прибыль. В итоге боссы «Кэпитол» взялись срочно организовывать турне Дина по Латинской Америке. Оно должно было состояться в начале 1961 года. Но прежде чем отправиться в это турне, Дин принял участие в другом важном мероприятии – выборах 35-го президента США. Как мы помним, в 50-е годы Америкой правил бравый генерал Дуайт Эйзенхауэр (он пребывал в Белом доме два срока). Когда он в первый раз избирался на пост президента, нашему герою было 14 лет и политика его мало интересовала. Но по мере взросления отношение Дина к тому, что происходило в его стране, стало меняться. Несмотря на то что Эйзенхауэр нравился его отцу, сам Дин был невысокого мнения о генерале. Он еще со времен своего короткого пребывания в кадетской школе понял, что военные – не те люди, которые могут ему импонировать, и что лучше всего держаться от них подальше. Поэтому к президенту-генералу Дин относился без особого пиетета, впрочем, как и большинство его соотечественников, которые оказались разочарованными политикой Эйзенхауэра во время второго срока его правления. На рубеже десятилетий Америке хотелось другого президента, и она с нетерпением ждала новых выборов. И вот это время настало. Главными кандидатами на пост президента стали выдвиженец республиканцев (к этой партии принадлежал и Эйзенхауэр) Ричард Никсон и демократ Джон Кеннеди. Симпатии Дина целиком были отданы последнему: тот нравился ему и чисто внешне, и по взглядам, наконец, он был на четыре года моложе своего оппонента. Впрочем, Дин здесь был не исключением – практически вся молодая Америка симпатизировала Кеннеди. А вот учитель нашего героя Патон Прайс был более сдержан в своих чувствах. Будучи пацифистом, он даже в Кеннеди видел продолжателя милитаристских настроений. А когда Дин попытался было с ним поспорить на эту тему, аргументированно ему доказал свою правоту. – Когда в Белом доме демократы – жди войны, – заявил Прайс. – Если ты хорошо знаешь историю, Дин, то и сам в этом легко убедишься. Вспомни, при ком мы овладели Средним и Крайним Западом, купили Луизиану, провозгласили доктрину Монро, аннексировали Техас? Именно демократы заняли Юго-Восток и Калифорнию. При Рузвельте мы участвовали в войне против фашизма, и хотя эта война справедливая, однако факт есть факт: мы опять воевали. Что касается Трумэна, то его деяния ты и сам хорошо помнишь: холодная война и война в Корее. Так что я не удивлюсь, если и Кеннеди захочет провести какую-нибудь пусть маленькую, но победоносную войну. Дину нечем было возразить своему учителю, хотя на его тогдашнее отношение к Кеннеди этот спор не повлиял. Ему тогда казалось, что у этого человека все-таки хватит ума не следовать традициям своих предшественников. Впрочем, так думали многие американцы. Между тем в предвыборной гонке оба кандидата долгое время шли, что называется, ноздря в ноздрю, пока наконец в сентябре-октябре 1960 года не состоялись их телевизионные дебаты. Именно они и выявили победителя – Джона Кеннеди (49 % избирателей впоследствии признали, что именно дебаты на ТВ оказали определенное или решающее влияние на их решение, за кого голосовать). Ситуацию пытался спасти Эйзенхауэр, который за неделю до выборов выступил в ряде крупнейших городов востока страны и призвал голосовать за Никсона: дескать, только он может спасти мир и предотвратить инфляцию. Кеннеди генерал назвал «молодым гением», но отметил, что ему недостает качеств, необходимых для президента Соединенных Штатов. Но это выступление не смогло изменить ситуацию: Кеннеди победил, хотя и не разгромно – он получил 34,2 миллиона голосов, всего на 113 тысяч голосов, или на одну десятую процента голосов, больше, чем Никсон (такого незначительного разрыва в голосах американская история не знала с 1880 года). Инаугурация нового президента состоялась 20 января 1961 года. Как и большинство американцев, Дин наблюдал ее по телевизору. А спустя полтора месяца – в самом начале марта – Дин отправился на свои первые зарубежные гастроли, в Чили. Здесь следует совершить небольшой экскурс в историю. Чили была страной, которой в стратегических планах США отводилось особое место. Причем отводилось достаточно давно – с конца Первой мировой войны, когда американцы сумели значительно оттеснить в Чили англичан (зато позиции Англии оставались сильными в соседних Аргентине, Бразилии и Уругвае). В итоге на протяжении последующих сорока лет Чили являлись активным союзником США, особенно в экономике: на долю американских компаний приходилось 80 % добычи меди – ведущей отрасли чилийской экономики, 90 % добычи йода и селитры, 60 % – железной руды. Однако после того, как в 1959 году на Кубе произошла революция, в Латинской Америке начались необратимые процессы, которые придали новый импульс тем силам, которые были заинтересованы в том, чтобы в их странах гегемония США прекратилась. И Чили здесь не были исключением. Американцы прекрасно это понимали, боялись этого и поэтому делали все возможное, чтобы не дать вытеснить себя. Вот почему с начала президентства Джона Кеннеди (осени 1960 года) американизация Чили сначала проходила с удвоенной энергией. Например, если взять соседнюю Аргентину, то там этот процесс проходил с большей натугой, поскольку этому противились сами власти страны. Взять ту же культуру. Так, президент Перон издал специальный указ, обязывающий местные радиостанции отводить минимум 50 % эфирного времени музыкальным передачам, где должны звучать произведения аргентинских композиторов или фольклорная музыка. В Чили все было иначе. Поскольку подобных законов там не было, то бо?льшую часть своего эфира тамошние диджеи отдавали американской музыке, а родной чилийской – меньшую часть. Как итог: под влиянием моды многие популярные чилийские певцы вынуждены были взять себе американские псевдонимы, поскольку только это могло обратить на них внимание публики. Поэтому певец Патрисио Энрикес стал Пэтом Генри, а братья Карраско – «близнецами Карр». Как писали в те дни чилийские газеты, заезжим звездам из США достаточно было быть белокурыми и выглядеть настоящими янки, и мгновенный успех у чилийцев им был обеспечен. Дин Рид хоть и не был белокур, но во всем остальном был типичным янки: он был молод, высок, красив и пел на чистом английском душещипательные песни про любовь. Когда Дину сообщили об успехе его пластинок в Латинской Америке и предложили совершить турне по ней, он хоть и согласился, но в душе сомневался – ему казалось, что этот успех может быть случайным. Публику ведь не поймешь: сначала она с удовольствием раскупает твои пластинки, а едва на горизонте появляется новая звезда, тут же про тебя забывает. Но Дин зря сомневался, его визит (как и визиты других американских звезд эстрады) занимал в планах политиков большое место, и денег на его рекламную раскрутку не жалели. Это турне должно было показать: в США – все самое лучшее, и этим лучшим американцы не скупятся делиться со своими соседями. Уже первые же часы пребывания Дина в Чили заставили его приятно удивиться. В аэропорту города Сантьяго ему был оказан такой прием, какой никогда не был оказан у него на родине. Его встречали как VIP-персону не только носильщики, но и работники таможни и чиновники службы паспортного контроля. А когда Дин вышел на улицу, там его встретила… многотысячная восторженная толпа, в основном состоявшая из девушек. Толпу с трудом сдерживал кордон из полицейских, которые, взявшись за руки, образовали живую цепь. Девушки визжали, размахивали над головой огромными постерами с изображением Дина и кричали: «I love you, Deаn!» Тут же сновали репортеры различных изданий и телевизионщики, которые вели прямую трансляцию этого визита. Но это еще не все. Едва автомобиль с Дином покинул аэропорт и въехал в город, как такие же толпы восторженных людей высыпали на тротуары, а другие свесились с балконов своих домов. Короче, такого феерического приема Дин еще ни разу не встречал. А ведь перед самым приездом сюда, в офисе «Кэпитол», когда ему сообщили, что успех его песен в Чили превзошел успех хитов Пресли и Синатры, он искренне посмеялся над человеком, сообщившим ему это, сочтя его слова неуместной шуткой. И вот теперь Дин воочию убедился, насколько тот человек был прав. Лимузин мчался по улицам чилийской столицы к центру города, к гостинице, а Дин смотрел из окна на людей и не переставал удивляться. Он никак не мог взять в толк, за что его так любят. Неужели за те две-три песни, которые незадолго до этого стали продаваться в здешних магазинах? А за что эти же люди любят тех же Пресли и Синатру? Все за то же – за песни. А еще за тот образ, который сами же люди придумывают в своем воображении. Людям нужны кумиры, они сами их выдумывают, сами возводят их на пьедестал, сами им поклоняются, а потом сами же их оттуда и свергают. И так вышло, что год назад таким кумиром здесь был Пресли, а теперь люди избрали другого – Дина Рида. Между тем чудеса продолжаются. Гостиница, которую выделили Дину – лучшая в городе. Она расположена прямо напротив президентского дворца Ла Монеда. Лимузин въезжает на площадь перед дворцом… и Дин видит такую же тысячную толпу, как и в аэропорту. Завидев автомобиль, люди бросаются к нему, сметая полицейский кордон и рискуя оказаться под колесами лимузина. Дин закрывает свое окно, поскольку десятки рук лезут к нему в салон и готовы буквально разорвать его на части. Так длится несколько минут, пока наконец полицейским не удается оттеснить людей (это опять в основном девушки) от автомобиля и создать живой коридор перед входом в гостиницу. Дин стремительно открывает дверцу авто и чуть ли не бегом направляется внутрь здания. За ним следом семенит его импресарио, который подталкивает его в спину каждый раз, когда Дин хочет остановиться и пожать чью-то тянущуюся к нему руку. В номере гостиницы Дин обессиленно падает на широкую кровать. А импресарио выходит на балкон и спустя какое-то время зовет к себе Дина: «Ты должен выйти к народу, иначе они тебе этого не простят». Дин вынужден подчиниться. За те несколько лет, что он варится в котле шоу-бизнеса, он прекрасно уяснил, что лучше следовать законам этого бизнеса, чем их игнорировать. Он выходит на балкон, и многотысячная толпа тут же взрывается визгом и громом аплодисментов. Дин машет ей рукой и улыбается. Он знает, что завтра эти кадры украсят все центральные газеты. На следующее утро Дину предстояла первая запись на студии грамзаписи. Как выяснилось, студия расположена всего лишь в нескольких кварталах и добираться до нее на автомобиле всего-то ничего – пять минут. Однако этот путь растянулся на полчаса, поскольку вчерашняя история повторилась – толпы восторженных жителей Сантьяго обступили лимузин, и тому с трудом удавалось пробивать себе дорогу. После этого случая Дин сообщил своему импресарио, что он отказывается от услуг водителя и будет добираться до студии пешком – так быстрее. «Быстрее? – удивился импресарио. – Да тебя разорвут на части эти ополоумевшие девицы!» «А вот это уже твои проблемы: как сделать так, чтобы я добрался до студии в целости и сохранности», – ответил Дин. Импресарио эту проблему решил. Он обратился за помощью к руководству студии, которое, в свою очередь, дало знать об этом в полицию. И на следующий день Дин действительно добирался до студии пешком, но в плотном кольце стражей порядка. Их было так много, что Дин даже сбился со счета. Он потом уточнил у импресарио их число и, когда тот назвал его, даже присвистнул: полицейских было 58 человек. У самого Элвиса Пресли их было всего на десять больше, когда он приезжал с гастролями в Канаду. Впрочем, Дина это уже не удивляет. В тех же чилийских газетах, начиная от солидной «Эль Меркурио» и заканчивая утренней «Кларин», его имя ставится в один ряд с именами того же Пресли, Пола Анки, Рэя Чарльза, Фрэнка Синатры и молодой британской звезды Клиффа Ричарда. В Чили Дин пробыл почти две недели и практически все это время посвятил работе. Утром он обычно записывался на студии, днем репетировал или выступал на радио, а вечером давал концерт. На последних были сплошь одни аншлаги. Лишние билеты спрашивали за километр от концертного зала, и достать их удавалось единицам, поскольку желающих остаться дома в такой вечер практически не было. Дин отрабатывал каждый концерт на полную катушку, варьируя репертуар в угоду публике: чередовал лирические баллады с забойными рок-н-роллами. Где-то в середине гастролей у него выдался выходной день, однако использовать его так, как ему хотелось – спокойно погулять по городу и полюбоваться его красотами, – Дин так и не сумел: импресарио отговорил его делать это, предрекая неминуемое столпотворение. И почти весь день Дин провел в гостинице, часть дня посвятив сну, а вторую – просмотру телевизора и чтению газет. Одна из заметок его поразила больше всего. В ней сообщалось, что на днях чилийские рабочие избили его земляка, американца, управляющего филиалом одной американской компании. При этом они кричали американцу: «Янки, убирайся домой!» Дин был поражен таким отношением к своему земляку: «Я ведь тоже американец, но мне никто здесь не кричит: „Янки, убирайся!“ В чем дело?» Он обратился за ответом к своему импресарио, который был намного старше его, но тот только похлопал Дина по плечу и многозначительно изрек: «Не забивай себе голову всякой чепухой. Это политика, Дин, а с ней нашему брату лучше не связываться». Нельзя сказать, что Дин был наивен в вопросах политики. Все-таки дружба с Патоном Прайсом на многое открыла ему глаза. Однако время серьезных размышлений на этот счет для Дина еще не наступило. Поэтому в те годы Дин был типичным среднестатистическим американцем, слепо любившим свою страну и не задумывавшимся о том, почему другие народы эту страну активно не любят. И первый серьезный всплеск размышлений на эту тему произошел в его сознании именно в Чили. Однако этот всплеск тогда длился недолго – гастрольная круговерть уже на следующий день вновь закрутила Дина. Между тем в последний день пребывания Дина в Чили он был приглашен на раут. Его давал в американском посольстве посол США в Чили Коул. Посещение подобных светских вечеринок было обязательным для Дина, поскольку на них всегда можно было завести полезные знакомства не только с представителями шоу-бизнеса, но и с политиками, бизнесменами и прочими людьми из разряда нужных. Не стал исключением и этот раут: в тот вечер в посольское здание на улице Агустинас, что в 100 метрах от президентского дворца Ла Монеда, съехалось порядка пяти десятков человек, представляющих если не весь цвет, то половину точно истеблишмента Сантьяго. Естественно, никого из них Дин не знал, зато они все его знали, и чуть ли не каждый из них считал за честь подойти к нему и выразить свое восхищение его талантом. Впрочем, Дин не был до конца уверен, что все они были искренни в своих комплиментах: лица некоторых из них источали улыбки, но вот глаза оставались холодными. Хотя были и приятные встречи. Одна из них произошла в самом начале раута, когда к Дину подошла пожилая супружеская чета: усатый мужчина в строгом костюме и миловидная женщина в длинном блестящем платье. Дин мучительно вспоминал, где видел этих людей, но где их встречал, так вспомнить и не смог. Мужчина протянул Дину руку для приветствия и представился: – Сальвадор Гонсалес Альенде, а это моя супруга Ортенсия Бусси де Альенде. Дин пожал руку мужчине, тут же вспомнив, где слышал его имя: в одной из чилийских газет он читал статью про деятельность Альенде на посту министра здравоохранения в конце 40-х годов, когда тот создал в Чили первый страховой фонд для рабочих. Альенде был одним из создателей социалистической партии в Чили и являлся весьма влиятельным сенатором. Знакомство с ним, как выражался импресарио Дина, было из разряда «нужных». – Мы были на вашем последнем концерте, мистер Рид, и получили массу удовольствия, – произнес Альенде. Вот тут Дин наконец вспомнил, где он видел этих людей, – на своем концерте в Сантьяго. Чета восседала в первых рядах, однако за кулисы к нему так и не пришла. И вот теперь, видимо, решила познакомиться поближе. – Мне очень приятно, сеньор Альенде, что мое творчество вам небезразлично, – улыбнулся Дин. – Да, концерт нам понравился, хотя у меня лично есть и претензии. – По лицу Альенде пробежала лукавая улыбка. Дин напрягся, поскольку претензий ему в этот вечер еще никто не высказывал. А его собеседник тем временем продолжил: – Вам следует больше петь чилийских песен, мистер Рид. У нас ведь очень богатая музыкальная культура. – Я постараюсь учесть ваше замечание, сеньор Альенде, – ответил Дин. В этот миг в разговор вмешалась жена Альенде, которая положила свою ладонь на запястье Дина и сказала: – Мой муж в пору своей учебы в медицинском институте сам увлекался пением и с тех пор очень любит фольклорную музыку. Я же к ней равнодушна и предпочитаю традиционную эстраду. Так что мое мнение: ваш репертуар, мистер Рид, вполне изыскан. Дин в благодарность за эти слова поцеловал собеседнице руку. На этом их короткая встреча закончилась. Между тем раут продолжался. Всю его официальную часть Дин простоял со своим импресарио в глубине зала, потягивая прекрасное божоле из глубокого бокала. В отличие от Дина, который место своей дислокации не менял, импресарио периодически куда-то убегал, потом снова возвращался и рассказывал Дину о том, с кем ему посчастливилось познакомиться. В один из таких моментов, когда импресарио в очередной раз испарился, к Дину подошел элегантный господин в смокинге и на чистом английском, правда, с небольшим акцентом, сказал: – Я думал, что уроженцы Колорадо предпочитают божоле виски. – Видимо, я не типичный колорадец, – улыбнулся Дин. – В таком случае я не типичный немец: пиву я предпочитаю армянский коньяк. Дин оценил шутку и в знак этого поднял руку с бокалом. После чего незнакомец представился: – Генрих Вайс из Мюнхена. Большой поклонник вашего таланта, мистер Рид. Еще большим поклонником ваших песен является моя супруга, но она, увы, сегодня здесь не присутствует – лежит с температурой дома. – Передайте ей от меня большой привет, – улыбнулся Дин. – Мне кажется, что привет – не самый лучший подарок. Было бы лучше, если бы вы черкнули ей свой автограф. – С удовольствием. – Дин достал из кармана перьевую ручку и размашисто расписался на чистом листе блокнота, который ему протянул его визави. В это мгновение к Дину вернулся импресарио, и Генрих Вайс, любезно раскланявшись, удалился. – Кто этот человек? – поинтересовался у Дина импресарио. – Немец Генрих Вайс. Это все, что мне удалось о нем узнать. – Ничего, это поправимо, – ответил импресарио и подозвал к себе второго посла, чтобы выяснить у него подробности биографии немца. Но посол ограничился только краткими сведениями, сообщив, что Генрих Вайс – представитель профсоюзного Фонда Фридриха Эберта в Чили. Этот фонд в ближайшем будущем собирается открывать свою миссию в Сантьяго, и Вайс направлен сюда, чтобы прозондировать почву. – Я думаю, этот человек нам не очень пригодится, – потягивая виски, произнес импресарио. – Хотя кто знает, кто знает… Тем временем гастроли Дина продолжаются. После Чили он отправился в Бразилию, затем побывал в Перу и Аргентине. И в этих странах его принимали не менее восторженно, чем в Чили. Опять толпы восторженных поклонниц не давали ему прохода, перекрывая все пути к гостинице и концертным залам. В Бразилии Дин выступал в нескольких городах, в том числе и в новой столице страны городе Бразилиа. Строительство этого города началось в 1957 году, а его торжественное открытие состоялось всего год назад – в апреле 60-го. С этого момента Рио-де-Жанейро утратил свой статус столицы, которой был с 1763 года, еще с колониальных времен. Новая столица Дину понравилась – это был вполне современный город, построенный на берегу живописного водохранилища. И вообще эта самая крупная страна Латинской Америки его здорово впечатлила. Во время своей недолгой учебы в Колорадском университете с ним учился один бразилец, Лусио, который всегда с восторгом отзывался о своей родине и говорил, что лучшего места на земле не существует. На что Дин отвечал: «Лучшее место на земле – это город Денвер». После этого они чуть ли не до хрипоты спорили с Лусио: тот вспоминал про ландшафты своей страны, Дин – про леса вокруг Денвера. Победителей в этих спорах никогда не было, да и не могло быть, ибо каждая местность на земле хороша по-своему. И вот теперь, попав в Бразилию, Дин должен был согласиться, что во многом, расхваливая свою страну, Лусио был прав. А еще он купил себе красочный буклет, из которого узнал, что эта страна, раскинувшаяся на территории в 8,5 миллиона квадратных километров, богата золотом, ураном, бокситами, железом и занимает седьмое место в капиталистическом мире по валовому национальному продукту. Однако по мере пребывания в Бразилии впечатления от этой страны у Дина начали меняться. Нет, они не становились хуже, но кое-какие сомнения насчет этого «райского уголка» в его душу закрадывались. Например, в одной из газет он вычитал, что нынешний президент страны Куадрос поддерживает Кубу. Ту самую Кубу, которая официально признана США врагом № 1 и которую большинство стран региона бойкотируют. Дальше – больше. Однажды, во время одной из репетиций, Дин познакомился с двумя музыкантами из местного оркестра, которые оказались уроженцами северо-восточной области Бразилии. По их словам, это были самые неблагополучные районы Бразилии. Собственно, эти двое музыкантов и уехали оттуда, потому что найти приличную работу там невозможно. Средняя продолжительность жизни там всего 50 лет, безработица составляет почти 30 процентов, столько же и безграмотных. Плюс два миллиона беспризорных детей. Дин был потрясен этими сведениями. Он тогда еще подумал про себя: «Знай я об этом три года назад, я бы нашел способ обуздать этого хвастуна Лусио». После Бразилии гастрольный маршрут Дина пролегал в Перу и Аргентину. В столице последней, в Буэнос-Айресе, Дин улучил момент и отправился осматривать город в одиночку. Своего импресарио он решил не брать, поскольку тот ему уже изрядно надоел, плюс к тому же у того на уме были сплошь одни женщины. Дин и сам был отнюдь не монахом, однако, когда об этом говорят сутки напролет, надоест любому. Дин поймал такси и попросил водителя, пожилого мужчину по имени Алехандро, который достаточно сносно объяснялся по-английски, устроить ему экскурсию по городу. Тот, узнав, что везет американца, да еще артиста (к удивлению Дина, его фамилии таксист не знал, поскольку музыкой вообще не интересовался), с удовольствием согласился показать гостю красоты своего города. Они катались больше часа, и за это время таксист не только показал ему многие здешние достопримечательности, но и рассказал о них. Так, Дин узнал, что испанские конкистадоры явно ошиблись с выбором места строительства города, поставив его слишком далеко от реки. Да и сам берег оставлял желать лучшего – сплошное мелководье. Поэтому долгое время пассажиры, прибывавшие в город на судах, вынуждены были добираться до берега сначала на баркасах, а потом пересаживаться в кареты с огромными колесами и ехать по мелководью. И только потом, со строительством канала, эта проблема была решена. Среди достопримечательностей, которые поразили воображение Дина, оказались Розовый дворец президента, здание Национального конгресса, улица 9 июля, шире которой Дин никогда еще не видел – почти 150 метров в ширину! – и 72-метровая колонна-пирамида, воздвигнутая посреди улицы 9 июля. Хотя насчет последней таксист был иного мнения: – Это позор нашего города! – Почему? – удивился Дин. – А вы что, сами не видите: нелепая пирамида посреди самой величественной улицы в мире. Ведь наш город называют «Парижем Южной Америки», но французский Париж украшает Эйфелева башня, а у нас – вот эта уродина. Дину сравнение с Парижем понравилось, и он подумал: «Если мне когда-нибудь придется выбирать новое место жительства, я, пожалуй, выбрал бы этот „Париж“. Он еще не знает, что до осуществления этой мечты осталось совсем немного времени. Когда они объехали весь центр города и прилегающие к нему окрестности, Дин внезапно спросил: «А бедные кварталы в вашем „Париже“ есть?» При этом от него не укрылось то, как округлились глаза таксиста в зеркале заднего обзора. После секундной паузы Алехандро ответил: – Вы первый иностранец, который просит меня отвезти его в наши трущобы. У нас есть поселок нищеты Вилья Мисериа, но я вас туда не повезу – не хочу вам портить настроение. А вот самый достойный бедняцкий район покажу, благо ехать туда не так далеко. Бедный квартал Буэнос-Айреса назывался Ла-Бока. Он размещался на южной окраине города на берегу реки Риочуэло. Когда они приехали туда, Дин понял смысл тех слов, которые произнес Алехандро, когда согласился привезти его сюда. Ла-Бока действительно выглядел бедно – убогие двухэтажные дома из досок, сверху обшитые рифленым железом. Но поскольку все эти дома были выкрашены в разные цвета, создавалось впечатление, что квартал выглядит как мозаичная картинка. – Кто же додумался покрасить дома? – спросил у своего собеседника Дин. – Как кто – сами же обитатели. Ведь здесь в основном живут моряки и корабелы. Они красили свои суденышки, а остатки краски пускали на свои дома. А кто это сделал первый, теперь уже не узнаешь. На родину Дин вернулся буквально переполненный впечатлениями. Тот прием, который ему устроили во всех посещаемых им странах, окрылил его настолько, что он решил всерьез заняться изучением испанского языка. Уже тогда ему казалось, что именно с этим континентом будет связано его ближайшее будущее. С другой стороны, Дин впервые осознал, что мир – это не только его родные Штаты, которые он до этого считал чуть ли не пупом Земли. Есть и другие страны, где жизнь не менее интересна и разнообразна и где люди не всегда хорошо относятся к его родине. Как будет вспоминать позднее сам Дин: «Я впервые увидел, в каких унизительных условиях вынуждены жить люди. Я хорошо помню, как во время поездки по побережью наш автомобиль некоторое время ехал мимо бесконечного ряда жалких хибарок, так называемых сламов. В этих районах царила ужасающая нищета. По песку бродили дети, босые, в лохмотьях, с раздувшимися животами – безошибочным признаком плохого питания. Раньше мне были знакомы эти картины разве что из фоторепортажей об Африке. А теперь я увидел это буквально под боком у своей родины. Старики, такие же оборванные, как и дети, с безучастным видом сидели на корточках. Дети играли в автомобиль: они собирали его из ржавых консервных банок и досок от ящиков, которые были обвязаны шпагатом. И все это в каких-нибудь двух-трех километрах от нарядных центральных улиц. Но тут-то я вспомнил, что и на этих улицах уже видел плохо одетых людей с угрюмыми лицами, с безрадостными взглядами. Это были чистильщики обуви, продавцы лотерейных билетов, уличные торговцы. Под сияющей неоновой рекламой жевательной резинки «Ригли» какой-то бедолага продавал по одной пачечке резинки. Что он мог заработать на этом? Горсть медных монет. А в сейфы концерна текли миллионы: «Ригли» – марка, известная во всем мире…» Тем временем в декабре случилось невероятное: песня Дина Рида «Наш летний романс» вышла на 1-е место в латиноамериканском хит-параде. Когда Дин узнал об этом, он был на седьмом небе от счастья. Не меньшую радость испытывали и в «Кэпитол», хотя подобный итог там прогнозировался: слишком внушительные силы и средства были брошены на раскрутку певца. Правда, средства средствами, но и талант самого Дина Рида со счетов сбрасывать было нельзя: будь он «пустышкой», ему вряд ли помогли бы и многотысячные долларовые вливания. Между тем на волне этого успеха Дин внезапно решает отправиться… в джунгли Амазонки. Это решение пришло к нему спонтанно. Он давал концерты в бразильском городе Сан-Паулу, в «Рекорд-театре», после чего у него появилось «окно» в две недели. Это время он решил провести в городке Текивас – весьма экзотическом местечке. Город насчитывал всего лишь 200 тысяч жителей, но имел одну особенность – многие его общественные учреждения и увеселительные заведения стояли… на воде. Объяснялся сей факт весьма просто: налоги в городе взимались только с земельных участков. Дин поселился в лучшей гостинице городка, где случайно познакомился с тремя своими земляками-американцами: Джоном, Диком и Биллом. Это были документалисты, которые снимали для телекомпании NBC и Музея Нью-Йорка фильм о своих путешествиях по Амазонии. В Текивас они прибыли проездом, чтобы затем отправиться в самую глушь джунглей для встречи с племенем, живущим вдали от цивилизации. Когда Дин узнал об этом, ему жуть как захотелось отправиться вместе с земляками и воочию увидеть, как живут люди, которые даже не знают, что такое телефон или телевизор. К тому же это было в духе Дина: разного рода приключения он не просто любил, он их обожал. Чуть позже он узнает, что у его напарников была еще одна цель, меркантильная: они хотели исследовать те места на предмет нахождения там «желтого дьявола» – золота. Со времен испанского конкистадора Франциско Орельяна (он прошел Амазонку в 1541–1542 годах) сотни авантюристов искали здесь золото, однако мало кто из них разбогател, поскольку все их находки измерялись даже не килограммами, а граммами. Но, несмотря на это, легенда об Эльдорадо продолжала кружить головы следующим поколениям золотоискателей, в число которых попали и напарники Дина. Бразильская Амазония занимает порядка 5 миллионов квадратных километров, причем на большую часть этого пространства нога человека еще не ступала. Ни в одном другом месте планеты нет такого обилия и разнообразия жизни, как в Амазонии: 2500 видов рыб, 50 тысяч видов растений. Во времена Франциско Орельяна здесь проживало 3 миллиона индейцев, но за 400 лет активного вмешательства в их жизнь белого человека коренного населения осталось всего 160 тысяч. И теперь индейцев можно было разделить на три категории – тех, кто прозябает в нищете в полуразрушенных фавелах (деревнях), тех, кто живет в городе, и тех, кто сумел сохранить свою самобытность и остался жить в сельве. Последних, естественно, меньшинство, но они еще остались. Из этого меньшинства самыми самобытными являются яномани – они до сих пор ходят в набедренных повязках, воюют с помощью луков, практикуют людоедство. Именно к одному из таких племен, живущих глубоко в сельве, и отправились путешественники. На гидросамолете ВВС Бразилии они добрались до миссии Тапурагуара, что на Черной реке, где обитало 240 индейских семей. Однако путешественников интересовал только один человек – бразилец Антонио Гоис, который много лет жил с индейцами и вызвался быть проводником в джунглях. Когда Дин увидел этого человека, он был поражен: то был рослый мужчина с длиннющей бородой (как выяснилось, он не брил ее вот уже 12 лет!). К их приезду Антонио уже приготовил три каноэ, и на них они отправились в путешествие. Плыли в течение пяти дней по реке Маравиа. Тяжелее всех в этом походе приходилось Дину, который раньше ни в чем подобном не участвовал. Он был сугубо городской житель и до этого видел Амазонию разве что по телевизору. А теперь ему приходилось плыть по реке в каноэ на жутком солнцепеке, спасаться от крокодилов и большущих змей, нести тяжелую поклажу. На ночь путешественники устраивались спать в гамаках, подвешенных на деревьях, что для Дина было настоящей пыткой. Он никогда не спал в подобных условиях и к утру был единственным, кто вставал разбитым бессонницей. На пятый день пути путешественники наконец увидели первых индейцев: это была семья, плывущая на каноэ. Все были полностью обнажены, что для Дина было диковинкой – он-то думал, что местные индейцы носят хотя бы набедренные повязки. Эта семья проводила их до деревни. Но это был еще не конечный пункт путешествия – от этой деревни надо было шагать еще несколько дней по сельве до нужного племени. Однако это путешествие проходило уже без Антонио, который подхватил тропическую малярию и вынужден был остаться в деревне. Поэтому в качестве проводников с путешественниками отправились одиннадцать индейцев из деревни. Первые впечатления Дина от сельвы были не из приятных. В сельве есть места, куда солнце никогда не проникает и где стоит «вечная ночь». Идти по этим местам можно только с фонарями, но невыносимо не это, а та удушающая жара, которая наваливается на тебя со всех сторон. Сами индейцы называют эти места «зеленым адом», что вполне соответствует действительности. Однако и в более светлых местах не лучше. Там нет удушающей жары, но опасности подстерегают буквально на каждом шагу. Например, в виде змей, которые прячутся под листьями, или ягуаров, которые подкрадываются так тихо, что и не услышишь. А еще у здешних индейцев существует легенда, что в сельве обитает гигантская змея, в желудке которой может уместиться целый человек. И хотя ее еще никто не видел, однако в ее реальность верят даже белые – сама сельва к этому располагает. Дину тоже рассказали про эту змею накануне путешествия, что, естественно, не прибавило ему оптимизма. Поэтому по сельве он шел как по минному полю, шарахаясь буквально от каждого звука. А однажды даже присел, как от разрыва снаряда, когда услышал где-то в стороне оглушительный рев, от которого задрожали листья на деревьях. – Кто это? – только и успел он спросить у одного из компаньонов, Джона. – Думаете, ягуар? Нет, всего лишь обезьяна, – ответил тот. – Какая обезьяна? – Не шимпанзе, конечно же, – гуариба-ревун. На вторые сутки Дин освоился в сельве, и никакие ревуны ему уже были не страшны. Он видел, как хладнокровно ведут себя его компаньоны, и ему стало просто неудобно перед ними. Больше всего он боялся сравнений с изнеженными поп-звездами и не хотел, чтобы в газетах его потом называли «маменькиным сынком». Поэтому все тяготы и невзгоды этого похода он делил с остальными поровну. Путешественники шли налегке, прихватив с собой только по рюкзаку, где у них лежали личные вещи. Еще два рюкзака несли проводники – в них находились консервы и разные безделушки, которые они собирались раздать индейцам. А у Дина к тому же была с собой и гитара, которую он прихватил по настоянию боссов с «Кэпитол» – ему предстояло запечатлеться с ней на фото в окружении аборигенов. По задумке продюсеров, такие снимки должны были привлечь небывалый интерес к Дину после его возвращения на материк. Между тем путешественники продвигались в глубь сельвы, и если они питались консервами, то проводники-индейцы предпочитали доставать пищу прямо здесь, в сельве. Например, на одной из встреченных ими речушек они устроили рыбалку и поймали двух здоровых рыбин – сурубин. Дин попробовал их мясо, и ему понравилось – ничего подобного он до этого еще не едал. Также ему пришлись по вкусу и огромные бананы, кои в родных Штатах весили несколько сот граммов, а здесь – больше килограмма. Короче, умереть с голоду в сельве мог разве что ленивый. Поход длился почти двое суток, пока путешественники не вышли к селению того самого племени, которое искали. Когда они вошли в него, поглазеть на них выбежали практически все жители. Чтобы показать индейцам, что они пришли с миссией дружбы, один из путешественников, Джон, протянул вождю подарок – настоящий охотничий нож. Когда нож перекочевал в руки вождя, он пригласил их в свою хижину – деревянное строение с соломенной крышей. Кроме путешественников и вождя туда вошли еще несколько мужчин племени, а все остальные остались за порогом, горячо обсуждая между собой визит чужеземцев. В хижине все расселись на полу, устланном все той же соломой, и путешественники, Джон и Дик, принялись объяснять индейцам цель своего визита. Поскольку язык тукано, на котором изъясняются большинство индейцев Амазонии, они знали сносно, помощь проводников не понадобилась. Пока шел разговор, Дин молча сидел рядом со своими компаньонами и внимательно разглядывал индейцев. До этого он видел только их североамериканских братьев, которые разительно отличались от амазонских – «северные» выглядели куда более эффектно в своих одеждах и с орлиными опереньями на головах. Их амазонские собратья ходили практически голыми и из одежды имели только набедренную повязку – тангу. Дин сидел ближе к углу хижины и когда перевел взгляд в этот угол, то заметил сквозь неплотно подогнанное дерево чумазую физиономию маленького индейца лет трех-четырех. Мальчишка сидел на корточках и буквально буравил его своими глазами-бусинками. В этот миг Дин внезапно вспомнил, что в кармане его ковбойки лежит початая пачка жвачки. Осторожно, чтобы не привлечь к себе внимания сидящих напротив него взрослых индейцев, Дин достал эту пачку, вытащил из нее одну пластинку и украдкой протянул мальчишке. И тут же пожалел об этом. Едва экзотический предмет оказался в его руках, как мальчуган тут же запихнул ее себе в рот… прямо с оберткой. И пока он интенсивно двигал своими маленькими челюстями, Дин с ужасом смотрел на него и мечтал только об одном – чтобы с пацаном ничего не случилось. Как ни странно, все обошлось. Более того, мальчишка протянул руку за новой порцией чуингама. Но Дин счел за благо отказать парнишке и демонстративно спрятал пачку обратно в карман. После беседы, которая продолжалась около получаса, вождь распорядился, чтобы гостям принесли поесть. Вскоре в хижину внесли два огромных блюда, на которых дымилось мясо. Запах от него исходил ароматный, но Дин есть не хотел – за пару часов до этого он высосал целую банку сгущенки. Однако сидевший рядом с ним Джон его предупредил: – Отказываться нельзя – обидятся. И Дин покорно съел достаточно большой кусок. И ему понравилось – мясо было мягкое и без жира. После чего он поинтересовался у Джона, что это за деликатес. – Это дикая свинья – кейшада, – последовал короткий ответ. «Слава богу, что не человечина», – подумал про себя Дин, достаточно наслышанный о нравах, царящих в сельве среди здешних племен. Так началась жизнь путешественников в индейском племени. В отличие от компаньонов Дина, которые практически ежедневно уходили с индейцами в сельву (истинную цель своей миссии – поиски золота – они Дину не открывали), наш герой весь день проводил в деревне, в основном со стариками, женщинами и детьми. Особенно к нему привязался тот мальчишка, которого Дин угостил жвачкой. Парнишку звали Уге, и первое, что сделал Дин, – научил его употреблять чуингам без обертки. После чего отщелкал на фотоаппарате целую пленку, запечатлев на нее не только Уге, но и остальных обитателей деревни. Правда, вождь племени и шаман сниматься категорически отказались, объяснив Дину через Джона, что фотографироваться боятся: они считали, что чужеземец таким образом крадет у них души. Но Джон посоветовал Дину предложить обоим за снимки по куску пахучего земляничного мыла, и, когда тот это сделал, вождь и шаман разрешили себя сфотографировать. Кроме этого Дин провел и собственную фотосессию для «Кэпитол». Он упросил того же Джона взять фотоаппарат и запечатлеть его с гитарой в кругу индейцев. Кадры получились впечатляющие: Дин поет индейцам, а те, обступив его полукругом, внимательно слушают. Наблюдая со стороны за индейцами, Дин не переставал удивляться их житью-бытью. Им не нужна была никакая цивилизация с ее прогрессом – они вели точно такую же жизнь, какую вели их предки сотни лет назад. Они так же охотились на диких зверей с помощью луков, так же воевали с соседними племенами, воровали жен у соседей и т. д. Все традиции и ритуалы, завещанные предками, соблюдались неукоснительно. Взять, к примеру, похороны. Умерших индейцы уносили подальше от деревни, заворачивали в плотные прутья и подвешивали на дерево. Через какое-то время, когда тело сгнивало до костей, эти останки приносились обратно в деревню и сжигались. Потом пепел смешивался с соком сахарного тростника, и этот напиток выпивался жителями деревни. Индейцы считали, что таким образом жизнь умершего возвращалась в их собственные тела. Таким же древним был и ритуал рождения детей. Он проходил следующим образом. Незадолго перед схватками роженицы уходили в лес вместе со своими мужьями. Когда ребенок рождался, его приносили обратно в деревню в специальной корзинке, которую женщина вешала себе на спину. Если родители возвращались назад без ребенка, это означало, что роды прошли плохо – родился либо калека, либо больной младенец. Таких обычно родители (это делал отец) убивали и оставляли в лесу. А однажды Дину и его компаньонам разрешили присутствовать при ссоре между двумя мужчинами деревни. Зрелище это оказалось не для слабонервных. Индеец, оскорбивший соплеменника, должен был стоять неподвижно, а его визави брал в руки увесистую палку и бил ею его по голове. Если после этого удара индеец не падал, палка переходила в его руки и удар наносил уже он. Так они и били друг друга, пока кто-то из них не валился на землю, обливаясь кровью. После этого проигравший лишался всего – не только жены, но и своего честного имени и всех положенных ему прав. Как заметил Дин, почти у всех мужчин племени головы были покрыты многочисленными шрамами. Прожив в племени около недели, путешественники наконец собрались в обратную дорогу. Честно говоря, Дин в отличие от своих компаньонов ждал этого момента с огромным нетерпением. Как бы ни были гостеприимны индейцы, однако жизнь вдали от цивилизации ему порядком надоела. Больше всего он мечтал о горячей ванне и… сексе. Впрочем, последний мог быть и здесь, в деревне, но Дин так и не сумел преодолеть свою брезгливость и сойтись в любовном экстазе с какой-нибудь молодой туземкой. Провожать гостей в обратный путь высыпали все жители селения. Прикипевший к Дину всей душой Уге на прощание крепко обнял его и горячо зашептал ему на ухо на смеси английского и местного наречия: «Дин, я тебя люблю». Между тем возвращение назад, в деревню, оказалось куда более опасным, чем предполагалось. Где-то на полпути они вышли к какому-то индейскому поселению, чтобы передохнуть. Там один из путешественников решил обменять кое-что из своих вещей на индейские безделушки и во время этого обмена умудрился нечаянно оскорбить жителя поселения. Вспыхнула потасовка, которая привела к тому, что путешественникам пришлось спасаться оттуда бегством. Однако обиженный индеец и часть его соплеменников бросились в погоню. К счастью, у путешественников были с собой ружья, иначе им пришлось бы туго, поскольку их проводники-индейцы, перепуганные не меньше их, в защитники явно не годились. Поскольку убивать своих преследователей никто из путешественников не хотел, их держали на почтительном расстоянии, стреляя из ружей в небо. Однако долго выдерживать такую осаду было невозможно: индейцы могли под покровом темноты подобраться к ним слишком близко и расстрелять стрелами с отравленными наконечниками. Поэтому был избран самый простой способ: путешественники бросились бежать и бежали без остановки несколько часов. Даже Дину, который был чемпионом по марафону, во время этого пробега приходилось несладко – все-таки бег по сельве нельзя было сравнить с бегом по шоссейной грунтовке. Когда путешественники вернулись в деревню, там их встретил Антонио. Он выглядел обеспокоенным, поскольку все сроки, отведенные путешественникам для возвращения, уже вышли. Поэтому в миссию Тапурагуара даже прибыли пятеро солдат с офицером с целью разыскать путешественников. Но они, к счастью, вернулись сами. Спустя несколько дней путешественники достигли материка, где их пути разошлись: Джон, Билл и Дик остались в Бразилии, а Дин отправился в Буэнос-Айрес, где ему был уготован торжественный прием. По задумке боссов «Кэпитол» певец должен был вернуться триумфатором под вспышки фотоаппаратов и стрекот кинокамер. Поэтому, когда Дин спустился по трапу самолета на бетонную полосу столичного аэропорта Эссейса, там его встречала многотысячная толпа журналистов и поклонниц. Три десятка полицейских обступили Дина плотным кольцом, чтобы не дать толпе растерзать своего кумира. Вопросы сыпались на Дина со всех сторон: «Как вам жилось на Амазонке? Почему вы не подавали никаких признаков жизни? Вы не боялись дикарей-каннибалов?» Дин отвечал коротко, чтобы не рассказывать всего до пресс-конференции, которая должна была пройти в зале аэропорта. И когда она наконец началась, удовлетворил любопытство всех страждущих. Дин рассказал, что чувствовал себя в сельве Амазонки вполне комфортно, поскольку прием, который им уготовили индейцы, был по-настоящему теплый. – Это очень дружелюбные люди, – сообщил Дин собравшимся. – Они живут в ладу с природой и, если вы не выказываете к ним враждебности, принимают вас как своих соплеменников. Я многое понял и переоценил в себе, находясь у них. Мы здесь постоянно находимся в погоне за чем-то: за деньгами, за славой, за положением в обществе. Там всего этого нет, поэтому жизнь в сельве мне показалась более разумной. – Однако же вы предпочли вернуться из этого рая в наш безумный мир, – с нескрываемой насмешкой произнес один из журналистов с первого ряда. – Увы, увы, увы, – развел руками Дин. – Я дитя этого мира и изменить себя столь радикально уже не смогу. Единственное, на что я способен: взглянуть на многие вещи другими глазами. – Например? – раздался чей-то голос с заднего ряда. – Например, только в девственных лесах Амазонки я не увидел плакатов с надписью: «Янки, убирайтесь домой!» Мы, американцы, в глазах тамошних индейцев обычные люди. Мы не навязывали им свой образ жизни и не стремились завлечь в лоно цивилизации. Здесь Дин слукавил. Незадолго до конца путешествия он узнал истинную цель прихода в сельву своих компаньонов: они искали золото. К счастью индейцев, такового в их краях не оказалось. Иначе им было бы не избежать участи их североамериканских собратьев: их массовое истребление тоже началось с поисков «желтого дьявола». Однако рассказывать об этом на пресс-конференции Дин счел неуместным. Впрочем, его боссы и без того оказались недовольны его выступлением. Когда Дин очутился в гостинице, к нему в номер пришел один из менеджеров «Кэпитол», который чуть ли не с порога заявил: – Дин, какого черта ты полез в политику? При чем здесь плакаты про американцев? Твоя цель – реклама будущих пластинок. А своими экскурсами в политику ты просто распугаешь часть публики. – Зато останется другая часть – наиболее умная, – ответил Дин. – Дин, так бизнес не делается, – голос менеджера становился все более раздраженным. – Мы работаем в одной упряжке, поэтому изволь выполнять те обязательства, которые ты обещал исполнять. Мы же свои обязательства перед тобой выполняем. – Чего вы конкретно от меня хотите? – Чтобы ты помогал нам в рекламной кампании. Блюдо должно подаваться горячим, а холодным оно никому не нравится. Тебе что, трудно было рассказать пару-тройку ужасных историй про этих чертовых аборигенов? Например, как тебя в сельве едва не съели людоеды или как в тебя влюбились все тамошние девки? – Но этого не было! – Да плевать, что не было! Кто это проверит, в конце концов? Мы создали тебе все условия: послали в джунгли, специально все эти месяцы не давали никаких сведений о твоем пребывании там, надеясь, что после твоего возвращения вдоволь потопчемся на этой теме. А ты вздумал завести речи про то, как индейцы хранят свою самобытность. Ты кто: поп-звезда или представитель Географического общества? Поэтому давай договоримся наперед: в этих стенах ты можешь говорить все, что тебе заблагорассудится, но на людях изволь, пожалуйста, говорить то, что выгодно нам. Уяснил? Дин взял секундную паузу, после чего сказал: – Я подумаю. – Что значит подумаю? – взвился менеджер. – Это значит, что я хоть и поп-звезда, но не попугай. И заученно повторять те слова, которые вы мне начиркаете на бумажке, не собираюсь. Я и так долго позволял вам пренебрегать моим мнением и делать из меня такого же болванчика, каких в нашем шоу-бизнесе пруд пруди. Больше этого не будет. Пораженный таким ответом менеджер еще какое-то время потоптался в номере, после чего резко повернулся и вышел прочь. И в тот же день об этом разговоре было доложено в головной офис компании. Как ни странно, но там это заявление Дина было встречено куда более спокойно. А директор даже заявил: «А что, это даже оригинально – умная поп-звезда. В конце концов на фоне остальных пустышек появление подобного экземпляра может принести гораздо большие дивиденды. Только дайте ему знать, чтобы не зарывался. Все эти игры в политику до добра не доводят». Директор даже не предполагал, какие потрясения, связанные с именем Дина Рида, ждут их уже в ближайшем будущем. В мае 1962 года Дин совершал очередное турне по Чили. Именно там разразился скандал, который можно смело назвать поворотным в судьбе Рида. Однако, несмотря на то, что разразился он на территории Чили, истоки его следует искать в Северной Америке, где некоторое время назад новый президент Джон Кеннеди ясно дал понять, что его взгляды на внешнюю политику идентичны тому, что проповедовали его предшественники Трумэн и Эйзенхауэр. Получив от них в наследство холодную войну, Кеннеди и не собирался предпринимать каких-либо попыток вырваться из ее орбиты. Вот когда Дин вспомнил пророчества своего учителя Патона Прайса, который утверждал, что именно при демократах Америка всегда находилась в состоянии войны. Демократ Кеннеди не стал исключением: в апреле 1961 года он санкционировал вторжение контрреволюционных отрядов на Кубу, которое завершилось полным провалом агрессоров. Чуть раньше этого, в январе, в своем послании Конгрессу Кеннеди заявил, что для решения «конфликта между свободой и коммунизмом США следует первым делом наращивать вооружения». После чего призвал американцев строить убежища, способные защитить их от радиоактивного излучения, а также запасаться водой, продуктами питания, медикаментами. В результате в течение всего 1961 года американцы исступленно оборудовали убежища в многоэтажных домах и небольших коттеджах, в административных зданиях и школах. По свидетельству журнала «Тайм», порядка 12 миллионов американских семей были готовы к самому худшему. Сия чаша не миновала и родителей Дина, которые в одном из писем сообщили сыну, что они «к ядерной войне готовы». Вся эта истерия заставила Дина по-новому взглянуть на 35-го президента США, за которого полтора года назад он отдал свой голос на выборах. Нет, в те дни Дин еще не был ярым поборником коммунистических идей, однако и в воинственные намерения кремлевских руководителей тоже уже не верил. «Они что, ненормальные, развязывать ядерную войну, где победителей точно не будет?» – рассуждал Дин. Под впечатлением этих мыслей Дин совершает поступок, от которого у его боссов в «Кэпитол» волосы встали дыбом. Во время турне по Латинской Америке он пишет сразу несколько писем в средства массовой информации двух государств – Чили и Перу, где призывает граждан этих стран направить послания президенту Кеннеди и заставить его прекратить испытания ядерного оружия, которые США возобновили в январе 62-го. Естественно, этот демарш не мог пройти мимо средств массовой информации. 22 мая в газете «Лос-Анджелес таймс» появилась заметка следующего содержания: «Голливудский певец выступает не на сцене рок-н-ролла, а на политической трибуне, вмешивается в государственные вопросы ядерной политики. Такие известия пришли из Сантьяго-де-Чили и столицы Перу Лимы. Они взбудоражили и Голливуд, и Вашингтон. Певца зовут Дин Рид, ему 24 года, он имеет контракт с компанией грамзаписи «Кэпитол». Во время его выступлений молодежь в Латинской Америке от восторга падает в обморок. Рид сообщил своим друзьям, что сотрудник посольства США в Чили пригрозил не выдать ему паспорт, если певец посмеет обратиться с официальным письмом в чилийскую газету. В нем Рид призвал латиноамериканцев направить послание президенту Кеннеди с требованием прекратить испытания ядерного оружия. Кроме того, как сообщает Рид, посольство США в Чили передало соответствующую информацию посольству в Перу, с тем чтобы частные меценаты перестали оказывать поддержку Риду, вызвавшему неудовольствие правительственных кругов». Поскольку скандал получился громкий (хотя и не затмил собой другого скандала тех дней – любовного романа двух звезд Голливуда – Элизабет Тэйлор и Ричарда Бартона, который они, семейные люди, закрутили на съемках фильма «Клеопатра»), резонанс получился соответствующий. Ряд перуанских меценатов, получив рекомендации правительственных чиновников, перестали покровительствовать Дину Риду. Однако сорвать гастроли певца не удалось, и в конце мая он отправился продолжать турне в Чили. И там скандал получил свое дальнейшее развитие, пойдя по сценарию, которого вообще никто не ожидал. Даже сам Дин Рид. Аккурат в эти самые дни (30 мая – 17 июня) в Чили проходил 7-й чемпионат мира по футболу. И хотя Дин был, в общем-то, равнодушен к этому виду спорта, однако в силу того, что вся страна жила предстоящим футбольным событием, он невольно заразился этими чувствами. Правда, на матчи не ходил и даже не смотрел их по телевизору, но газеты с регулярными отчетами о турнире почитывал. В том чемпионате участвовало 16 команд, в том числе и сборная Советского Союза. Накануне турнира наша команда провела турне по Южной Америке и выступила блестяще. До этого ни одна европейская сборная не сумела выиграть у латиноамериканцев на их поле, и только сборной Англии повезло – их встреча закончилась вничью. Сборной СССР большинство мировых специалистов прочили незавидную судьбу всех европейских сборных. Но советские ребята совершили чудо. В первом же матче со сборной Аргентины, которая носила титул чемпиона Южной Америки, сборная СССР выиграла со счетом 2:1. После этого советские футболисты нанесли поражения и двум другим латиноамериканским сборным – Чили и Уругвая. Это была настоящая сенсация! Местные журналисты отмечали отличную физическую подготовку нашей сборной, ее тактическую зрелость, наличие в ней высококлассных мастеров, выделяя, в частности, Льва Яшина, Валерия Воронина, Игоря Нетто, Славу Метревели и Михаила Месхи, прозванного журналистами «грузинским Гарринчей». Поэтому на чемпионат мира в Чили советская сборная приехала в ранге фаворита. Не случайно в популярном чилийском журнале «Го-о-ол!» будущие победители были названы в следующем порядке: 1-е место – Бразилия, 2-е – СССР, 3-е – Аргентина. Советская команда попала в группу, где помимо нее были еще три сборные: Колумбии, Югославии и Уругвая. Игры этих команд проходили в небольшом городе Арике, насчитывающем 65 тысяч жителей. Городок был мрачноватый, населенный в основном рыбаками и рабочими медных рудников, но наша сборная жила в отеле «Осперия Арика» (перевод – «Удобное место для отдыха»), который располагался на самом берегу Тихого океана. В шаге от него был расположен пляж Лисера, а чуть подальше – стадион имени Эгозо Карлоса Диттборна. Как будет вспоминать много позже Виктор Понедельник: «Вокруг города – выжженная солнцем бескрайняя пустыня. Жарища, пыль столбом… Говорили, что дождей там не бывает по пять лет. Помню, на второй день капитан нашей сборной Игорь Нетто спросил: „У тебя нет ощущения, что тут заканчивается Земля?“ Казино сразу облюбовали югославы. Они ходили туда чуть ли не каждый день. Мы же, получавшие 30 процентов от суточных, такой забавы позволить себе не могли. Поэтому вечера коротали в гостинице. Играли в карты, на бильярде, но главным увлечением, конечно, были шахматы…» Большинство жителей городка относились к советским футболистам с уважением (например, их встречали в аэропорту с песнями), чего нельзя было сказать о некоторых журналистах. Ведомые своими проамериканскими хозяевами, они чуть ли не ежедневно упражнялись в разного рода колкостях по поводу «несвобод, царящих в Советском Союзе». Одна из ведущих газет города – «Ла Терцера», дабы разжечь страсти, написала, что руководители советской делегации Валуев и Гранаткин заявили, будто советским футболистам не нравится Арика и созданные здесь условия для отдыха. И хотя руководители поспешили опровергнуть это сообщение, однако слух уже пошел. Чуть позже журналист все той же газеты Освадо Мураи написал целую статью, посвященную царящим в Советском Союзе жутким условиям жизни. Заканчивалась статья характерным пассажем: «Мы думаем, что они (советские футболисты. – Ф. Р.) привезли с собой собственный «железный занавес»». Вот в таких условиях приходилось выступать советским спортсменам. Впрочем, эти трудности только подзадоривали ребят, заставляя их относиться к каждому матчу как к последнему и решительному бою. Первую игру мы играли с югославами. Несмотря на то что Югославия была дружественной нам социалистической страной, на игре это абсолютно не сказалось. Югославы играли грубо, иной раз просто по-хамски, за что даже удостоились освистывания трибунами. Уже в первом тайме у нас были серьезно травмированы сразу несколько игроков: Метревели (для него эта игра стала последней на чемпионате), Понедельник, Дубинский (ему сломали ногу, и для него этот матч тоже стал последним на чемпионате). А за югославов играл знаменитый игрок Шекуралац, которого называли европейским Пеле и которого бразильцы приглашали в свои детские школы давать мастер-классы. Однако наши все равно оказались сильнее и победили со счетом 2:0. Следующим соперником советской сборной была команда Колумбии, которую все без исключения относили к аутсайдерам группы. Видимо, это мнение усыпило бдительность наших игроков. Хотя поначалу ситуация на поле складывалась для сборной СССР просто превосходно – уже на 11-й минуте мы вели 3:0. Казалось, что игра сделана. Но затем колумбийцев как будто подменили, и они бросились на штурм советских ворот. В конце первого тайма колумбийцы сократили разрыв в счете – 1:3. В начале второго тайма Понедельник сумел вновь увеличить счет в пользу сборной СССР – 4:1. О том, что происходило дальше, рассказывает участник того матча В. Иванов: «Перелом произошел незаметно, когда мы вели 4:1. Собственно, это и не выглядело переломом, а цепью нелепых, противоестественных случайностей. Угловой у наших ворот. Мяч подается низом. Защитник, занявший место у ближней штанги, готов его остановить, но пропускает. А Яшин, расположившийся у дальней штанги, не успевает добежать до мяча, и тот, никого не коснувшись, заворачивает в ворота между оторопевшими Яшиным и защитником. Мы в недоумении, вся команда застыла на своих местах и, вероятно, напоминает группу чиновников в финальной сцене «Ревизора». Что случилось? Оказывается, Яшин в тот роковой момент крикнул защитнику: «Играй!», а тому послышалось: «Играю», и он пропустил мяч, уверенный, что его подберет вратарь. Через несколько минут мяч снова в наших воротах. И опять ничто не предвещало гола. Несогласованность вратаря с партнерами, колумбийский форвард проскакивает между ними, и счет уже 4:3. В оставшееся время мы едва не проиграли. При счете 4:4 Яшин чудом спас наши ворота в совершенно безнадежном положении…» Следующим соперником советской сборной была команда Уругвая. Ввиду того что мы не смогли выиграть у колумбийцев и обеспечить себе досрочный выход в четвертьфинал, на эту игру нам вновь пришлось выставлять свой сильнейший состав. Игру мы выиграли со счетом 2:1, однако ведущие игроки отдали этой победе слишком много сил. А впереди были встречи с более грозными соперниками. В частности, в четвертьфинале сборной СССР предстояло сразиться с хозяевами турнира – футболистами Чили. И хотя некоторое время назад, во время турне по Латинской Америке, советские ребята сумели обыграть чилийцев на их поле, однако это ничего не значило: тогда это была товарищеская игра, а теперь – чемпионат мира. Находившегося в эти дни в Чили Дина Рида гастрольная судьба занесла в Арику, причем поселила в тот же самый отель, где обитали советские футболисты, – «Осперия Арика». И в первый же день его пребывания там у него произошла знаменательная встреча. Случилось это днем, когда Дин возвращался из ресторана к себе в номер. В холле гостиницы он внезапно заметил высокого стройного мужчину, который раздавал автографы небольшой группе чилийцев. Проходя мимо них, Дин внезапно услышал фамилию, которую он уже хорошо знал – Яшин. Это имя запало ему в память год назад, когда советская сборная совершала турне по Латинской Америке аккурат в те самые дни, когда там же гастролировал и Дин. Газеты тогда писали, что Лев Яшин – один из лучших вратарей в мировом футболе и что превзойти его в этом искусстве мало кто способен. Дин запомнил эту фамилию и вот теперь, год спустя, воочию столкнулся с ее обладателем. Он подошел к Яшину, еще не зная, с чего начать разговор, как вдруг тот сам нашел нужную тему. – Вам тоже нужен мой автограф? – спросил Яшин через переводчика, стоявшего здесь же. – С удовольствием приму его от вас в обмен на свой, – ответил Дин. Переводчик после этих слов напрягся и спросил: – А вы кто? – Я Дин Рид. Слышали про такого? Услышав это имя, переводчик радостно заулыбался и представил Дина Яшину. Причем не преминул рассказать о недавнем скандале, связанном с заявлениями Дина о ядерной политике Кеннеди. Когда Яшин узнал об этом, он протянул Дину руку и сказал: – Очень рад, что не все американцы видят в нас своих врагов. Дин не стал разубеждать своего собеседника, а молча пожал его руку. После чего сказал: – Я рад пригласить вас, мистер Яшин, на свой концерт, который состоится завтра вечером. Когда переводчик перевел ему это прилашение, Яшин кивнул в знак согласия и, в свою очередь, пригласил Дина на четвертьфинальную игру сборной СССР против сборной Чили, которая должна была состояться через день. Новые знакомые уже хотели было расстаться, как вдруг к ним подбежал невысокого роста коренастый мужчина с массивным фотоаппаратом, висевшим на шее. – Мистер Рид, я представляю газету «Эль Меркурио», – представился мужчина. – Вы не могли бы попозировать с господином Яшиным для завтрашнего номера? Дин, в свою очередь, вопросительно посмотрел на Яшина, а тот, поняв все без перевода, широко улыбнулся, привлек к себе Дина и крепко обнял его за плечи. В таком виде их и запечатлел фотограф. И уже менее суток спустя, утром следующего дня, этот снимок стал достоянием самой широкой общественности. Это была настоящая сенсация: русский и американец братались на глазах у многочисленных свидетелей. В то же утро номер газеты с этой фотографией оказался в руках американского посла в Чили Коула. Из коротенькой заметки под этим фото тот узнал, что американский певец Дин Рид не только вступил в контакт с советским спортсменом, но и пригласил того на свой концерт и принял его ответное предложение прийти на ближайшую игру советской сборной. Когда Коул прочитал об этом, его гневу не было предела. – Что о себе возомнил этот эстрадник? – бушевал посол. – Ему что, не дают покоя лавры Поля Робсона? Это же надо: прилюдно братается с красным, в то время как Советы расстреливают своих мирных граждан! Нет, надо определенно вправить мозги этому певуну. Коул имел в виду события в Новочеркасске 2 июня, о которых в Америке уже были сведения, хотя и весьма смутные. Осведомленные источники сообщали, что сразу после постановления Совета министров СССР о повышении цен на хлеб и мясо (1 июня) в южном городе Новочеркасске произошли волнения людей, которые были подавлены с помощью войск. Источники сообщали о многочисленных жертвах среди населения. Вправлять мозги Дину Риду был отряжен второй посол США в Сантьяго. Правда, он не стал сломя голову мчаться в Арику, а просто поднял трубку телефона и набрал на своем аппарате гостиничный номер Дина. И когда на другом конце провода раздался голос певца, посол сказал: – Мистер Рид? С вами говорят из посольства США в Сантьяго. До нас дошла информация, что вы имели контакты с одним из советских спортсменов и даже приняли его предложение посетить ближайший матч. Это верно? – Абсолютно, господин посол. – Вы отдаете себе отчет в своих действиях, мистер Рид? – голос посла звенел как струна. – Вы что, думаете, вам сойдет это с рук? – Я не понимаю, господин посол, в чем моя вина? – стараясь сохранять спокойствие, произнес Дин. – У нас что, не демократическая страна? Почему я не имею права общаться с тем, с кем мне заблагорассудится? Насколько я знаю, войну Советский Союз нам еще не объявлял. – Перестаньте валять дурака! Да, у нас демократическая страна, но холодную войну еще никто не отменял. А вы являетесь не просто гражданином Америки, а весьма известной личностью. Неужели вы не понимаете, что они могут использовать вас в своих пропагандистских целях! – Господин посол, я не боюсь никаких пропагандистских акций. За четыре года своей артистической деятельности я в них уже столько раз участвовал, что они мне не страшны. – Это ваш окончательный ответ? – после небольшой паузы спросил посол. – Да, бесповоротный. Я терпеть не могу, когда мне угрожают. Здесь Дин не лукавил: любое давление на себя он воспринимал как посягательство на самое дорогое, что у него было – на свободу. – В таком случае готовьтесь к худшему, господин Рид, – вновь раздался в трубке голос посла, после чего послышались короткие гудки. Дин прекрасно понимал, чем он рискует. Еще не успел утихнуть скандал с его заявлением относительно испытаний США ядерного оружия, как его угораздило вляпаться в новую историю. В сложившейся ситуации он легко мог лишиться своего южноамериканского паспорта, да и организаторы его гастролей могли не простить ему таких демаршей. Однако отступить Дин уже не мог: такой поступок полностью противоречил бы его характеру. А скандал тем временем разгорался с новой силой. Вскоре после звонка посла Дину позвонили из концертной компании, которая отвечала за его гастроли в Чили, и попросили немедленно приехать. Дин подчинился. В своем просторном кабинете его принял седовласый директор компании и без всяких предисловий заявил: – По вашей милости, мистер Рид, мы попали в сложную ситуацию. Час назад мне звонили из посольства вашей страны и заявили, что они собираются аннулировать ваш паспорт. Если это случится, вас вышлют из страны, а это означает, что все ваши концерты должны быть отменены. Вам об этом известно? – Известно, – честно ответил Дин. – Но это же катастрофа! – в сердцах воскликнул директор. – Билеты на ваши концерты уже давно распроданы, весь город обклеен афишами. Вы просто не имеете права ставить на кон репутацию нашей компании, да и свою тоже. Неужели нельзя что-нибудь придумать? – Я думаю, что нет, – после короткой паузы ответил Дин. – Умоляю вас, мистер Рид, не торопитесь с ответом, – директор встал со своего кресла и нервно заходил по кабинету. – Давайте обдумаем все спокойно. Насколько я знаю, в деле замешана политика. Честно вам признаюсь, я тоже не в восторге от многих инициатив вашего президента. Да, да, не удивляйтесь! Например, когда в январе наш министр иностранных дел в Пунта-дель-Эсте отказался проголосовать за исключение Кубы из ОАГ, я был горд за свою родину, которая не испугалась такой великой державы, как ваши Соединенные Штаты. Я такой же патриот своей страны, как и вы. Но я еще и бизнесмен. И если я буду смешивать оба этих понятия, завтра же, да что там завтра – сегодня же вот в этом самом кресле будет сидеть другой человек. Поэтому я очень прошу вас, мистер Рид, давайте отделим политику от бизнеса. Отыграйте ситуацию назад и сделайте так, чтобы на время ваших гастролей у нас ваши проблемы с посольством были урегулированы. А потом шпарьте свою правду как хотите и кому хотите. Договорились? – Нет, не договорились, – покачал головой Дин. – Не знаю, как вы, но я так не умею: дома говорить правду, а на работе лгать. Подобная мимикрия мне противна. Поэтому ничего предпринимать я не буду и пусть будет как будет. Дин поднялся со своего кресла, давая тем самым понять, что его пребывание в этом кабинете закончено. Но едва он успел сделать пару шагов по направлению к двери, как директор его остановил: – Подождите, мистер Рид. Я же не враг вам, поверьте. И пригласил я вас исключительно для того, чтобы совместными усилиями найти выход из создавшейся ситуации. Вы человек молодой, горячий, а я все-таки вам в отцы гожусь. Поэтому хочу дать вам один совет: никогда не спешите рубить сплеча. Это проще всего. Гораздо труднее, но зато во много раз эффективнее, когда человек находит компромиссный вариант. – И какой же компромисс вы мне предлагаете? – А вы сядьте и послушайте, – предложил гостю хозяин кабинета и, когда тот вновь опустился в кресло, продолжил: – Насколько я знаю, вся эта бодяга началась из-за того, что вы подружились с этим русским… как его… – Яшиным, – подсказал Дин. – Да, с Яшиным, будь он неладен. Вы даже пригласили его на свой ближайший концерт, что, собственно, и не понравилось вашим соотечественникам из посольства. Так вот, я предлагаю следующий вариант развития событий. Наша компания вышлет Яшину и его коллегам официальное приглашение на концерт, о чем завтра же напишут все газеты. Тем самым вы будете выведены из-под удара, поскольку получается, что на концерт этого красного пригласили не вы, а мы. А вы в свою очередь обещайте мне, что не будете комментировать эту ситуацию в прессе. По рукам? Дин думал всего лишь секунду, после чего сказал: – Хорошо, я согласен. Только имейте в виду, что свой поход на футбольный матч я не отменяю. – Понимаю, не дурак, – развел руками директор. – Но комментировать свой поход, я надеюсь, вы не будете? Иначе наша затея с приглашением ничего не даст: ваш посол будет в ярости и тогда уж точно лишит вас паспорта. Впрочем, он может это сделать сразу после концерта. – Если вы не верите в благополучный исход дела, зачем же бьетесь над этим битый час? – удивился Дин. – Потому что я рискую потерять свои деньги. Заметьте, большие деньги, – ответил директор, возвращаясь к столу. – Кстати, если вас вышлют из страны, вы ведь тоже останетесь на бобах. Вас это не пугает? – Не знаю, поверите ли вы мне, но не пугает. На свете есть вещи поважнее, чем деньги. – Интересно, какие? – вскинул брови директор. – Впрочем, не отвечайте. Утром, читая газету со статьей о вас, я, право дело, подумал, что с вашей стороны это всего лишь эпатаж. Знаете, этакая блажь от поп-звезды. Но, поговорив с вами, я понял, что вы не лукавите. Если мои выводы верны, то вы далеко пойдете. В том случае, конечно, если вам не проломят голову… Вечерний концерт Дина привлек к себе повышенный интерес журналистов, которые примчались к концертному залу, чтобы лично удостовериться в том, придет или нет советский вратарь Лев Яшин на это представление. Удивлению пишущей братии не было предела, когда они увидели, что Яшин пришел не один, а в сопровождении еще нескольких своих товарищей по команде. Журналисты не знали, что сделано это было неспроста: когда в советском посольстве узнали о панике, охватившей их коллег-американцев, было решено выжать из этой ситуации максимум пользы. Поэтому Яшину рекомендовали не только идти на концерт, но и взять с собой товарищей, благо приглашений пришло не одно, а несколько. Во время концерта Дин повел себя как истинный джентльмен: в паузе между песнями он сообщил собравшимся, что в зале присутствуют советские спортсмены, назвал их своими друзьями и пообещал, что не обманет их с ответным визитом – обязательно придет на их игру со сборной Чили. Он понимал, что тем самым подставляет своих партнеров – устроителей гастролей, однако и особой вины за собой не чувствовал: он давал слово не давать интервью журналистам, а со сцены был волен говорить все, что ему заблагорассудится. Игра состоялась 11 июня. Чилийская сборная прилетела в Арику из Сантьяго за три дня до игры и, естественно, угодила в эпицентр народной любви. Весь город носил своих футболистов на руках, желая только одного – победы. Поэтому в день, когда должен был состояться матч (а это было воскресенье), все подходы к стадиону имени Карлоса Диттборна были запружены жителями города, которые пришли сюда с одной целью – присутствовать на триумфе собственной сборной. Несмотря на то что стадион вмещал в себя 25 тысяч зрителей, людей набилось значительно больше – многие стояли в межтрибунных проходах, видимо, проникнув на стадион без билета. Дин приехал к месту действа примерно за полчаса до начала и… был дружно освистан публикой. Поэтому, когда он под свист зашел на стадион, в голове у него мелькнула мысль о том, что сегодня ему придется туго – болеть за советскую сборную в такой атмосфере было сродни подвигу. Однако Дина это не испугало, а даже, наоборот, подзадорило. Он занял свое место на одной из трибун, рядом с целой группой чилийцев, которые размахивали национальными флагами своей страны и хором пели заздравные песни. А когда из репродукторов донесся национальный гимн Чили, вся многотысячная толпа болельщиков поднялась со своих мест и в едином порыве запела его вместе с певцом. После гимна во многих местах стадиона стали взрываться петарды. Одна из них даже громыхнула прямо над головой у Дина, отчего он содрогнулся и вжал голову в плечи. – Что, не нравится? – на сносном английском спросил молодой чилиец, сидевший рядом с Дином. – То ли еще будет! Вот увидите, вашему другу Яшину наши ребята сегодня забьют столько, сколько захотят. Дин не стал спорить с парнем, поскольку в душе был с ним солидарен: ему казалось, что выиграть у чилийцев в такой атмосфере просто невозможно. Чтобы не отвечать парню, Дин уткнулся в программку матча, которую он купил у входа на стадион. Он читал составы команд, однако из длинного перечня фамилий знал только одного игрока – Льва Яшина. А участвовали в матче следующие игроки. Сборная СССР: Яшин, Чохели, Масленкин, Островский, Воронин, Нетто (капитан команды), Численко, Иванов, Понедельник, Мамыкин, Месхи. Сборная Чили: Эскутти, Эйсагуирре, Рауль Санчес, Леонель Санчес, Наварро, Контрерас, Рохас, Рамирес, Торо, Ланда, Тобар. Игра началась на полчаса раньше положенного времени – в 14.30. Но не ради воскресного дня, а на случай дополнительного времени, если основное время не выявит победителя. Как и следовало ожидать, матч начался с яростных атак хозяев поля. Подбадриваемые своими поклонниками, чилийцы с первых же минут бросились на штурм наших ворот. Однако советским футболистам удалось отбиться. И вот уже они организовывают ответную атаку. Месхи совершает свой коронный проход по левому флангу, но Эйсагуирре отталкивает его руками. Наши бьют штрафной, который заканчивается угловым ударом. Понедельник играет головой, однако посланный им мяч проходит в нескольких метрах от ворот. Теперь очередь за чилийцами. Они оказываются более удачливыми. Шла 12-я минута матча, когда Воронин, ликвидируя прорыв, нарушил правила у самой границы нашей штрафной. К мячу подошел Леонель Санчес, который сильнейшим ударом послал мяч под перекладину. Яшин, закрытый стенкой, не сумел его отбить. 1:0 в пользу хозяев. Что тогда началось на стадионе, описанию поддается трудно. Восторженный рев многотысячной толпы, взрывы петард, гром барабанов, песни. Дин сидел на своем месте, буквально оглушенный этим ревом. Парень, сидевший с ним рядом, неистовствовал, как сумасшедший, после чего внезапно схватил Дина за плечи и стал трясти его что было мочи. – Я ведь говорил! – заорал парень в ухо Дину, напоминая ему о своем пророчестве. Дин сидел как пришибленный, не в силах сказать что-нибудь вразумительное. Между тем игра возобновилась, но стадион еще в течение нескольких минут никак не мог успокоиться, сотрясаясь от восторженных криков. Однако длилась эта эйфория недолго. Спустя пятнадцать минут советские футболисты организовали очередную атаку. Вратарь чилийцев парировал удар Мамыкина, мяч отлетел вправо, и первым к нему подоспел Месхи. Он отправил его в центр штрафной, и оказавшийся там Численко сильным ударом вколотил мяч в сетку ворот. 1:1. На этот раз стадион отреагировал гробовым молчанием. И только Дин в радостном порыве вскочил со своего места и, взметнув вверх руки со сжатыми кулаками, громко закричал: «Yes!» Со стороны это выглядело более чем странно: громко орущий человек в гуще молчаливой толпы. Дин и сам это вскоре понял, поэтому тут же опустился на свое место и предпочел больше с него не вставать. Увы, но радость Дина длилась еще меньше, чем радость хозяев до этого. Через две минуты после смены цифр на табло чилийцы вновь вышли вперед. Иванов владел мячом в середине поля, но пока раздумывал, кому его передать, его опекун Рохас «украл» у него мяч, прошел вперед и метров с 35 пробил. Яшин запоздал с броском, и мяч, будто пушечное ядро, влетел в сетку ворот. 2:1. И снова стадион зашелся в радостном экстазе. Сосед Дина снова схватил его за плечи и радостно заорал: – Вот тебе и твой Яшин! Дин был с ним полностью согласен. Даже ему, человеку, мало сведущему в футболе, было понятно, что пропустить мяч с такого расстояния – непростительный промах. Всю вторую половину матча сборная СССР беспрерывно атаковала ворота чилийской сборной, пытаясь спасти ситуацию. Даже наши защитники перекочевали на половину поля соперников. Однако хозяева, уйдя в глухую оборону, оборонялись дружно, неистово. Советским футболистам так и не удалось найти брешь в обороне чилийцев и хотя бы сравнять счет. И когда голландский судья Хорн дал финальный свисток, возвестив об окончании матча, многотысячный стадион взорвался настоящей бурей восторга. Чаша стадиона стала похожа на клокочущий вулкан. Ликующие чилийцы, обрадованные тем, что их команда вышла в полуфинальную стадию чемпионата (там сборной Чили предстояло встретиться с командой Бразилии), устроили своим кумирам настоящую феерию любви. Вверх взмывали разноцветные ленты, грохотали петарды, слышалось многоголосое пение. Во всей этой какофонии Дин поначалу чувствовал себя потерянным, но когда сидевшие рядом с ним чилийцы стали и его хлопать по плечам и обнимать, радостно заулыбался и тоже принялся орать во все горло «Вива, Чили!». Этот чемпионат чилийская сборная закончит достойно: чемпионом она не станет («золото» завоюют бразильцы), но тоже престижное третье место займет. Победа сборной Чили мгновенно погасила чувство неприязни многих чилийцев к Дину. Чего нельзя было сказать о его соотечественниках из посольства США. Посол Коул и его подчиненные не собирались прощать Дину его демаршей – критику ядерной политики Кеннеди и дружбу с советским спортсменом. Поэтому кампания против Дина, запущенная с легкой руки посольства США в Чили, была продолжена, причем не только в Сантьяго, но и в Лиме. Под давлением информационной службы США ЮСИА (она располагалась на 5-м этаже американского посольства в Сантьяго) ряд чилийских и перуанских радиостанций заблокировали трансляцию песен Дина Рида. Были сорваны несколько его выступлений, поскольку директора концертных залов отказались с ним сотрудничать. Слухи об этой кампании вскоре достигли родины Дина. Узнал о них и его друг и учитель Патон Прайс, который, естественно, не мог остаться в стороне, когда его ученик и близкий друг оказался в сложной ситуации. И он организовал свою кампанию – в защиту Дина Рида. В нее включились несколько известных голливудских режиссеров и актеров и даже одна красавица – «Мисс Америка-62» Мэрион Макнайт. За их подписями были составлены телеграммы, которые Прайс отправил послам США в Чили и Перу. Содержание их гласило: «Мы возмущены вашей реакцией на протесты Дина Рида против испытаний ядерного оружия. Попытки заставить замолчать Рида, давление, оказываемое на зарубежные радиостанции и директоров концертных залов с целью аннулировать договоры, заключенные с певцом, представляют собой недопустимое нарушение неотъемлемых прав американского гражданина и создают опасный прецедент – угрозу традиционной американской свободе слова. Ваше безответственное вмешательство во внутренние дела Чили и Перу представляет собой нарушение положений Хартии Организации американских государств, что вызовет возмущение народов Латинской Америки. Мы считаем необходимым рассказать американскому народу об этих покушениях на его исконные права и вместе с Американским союзом за гражданские свободы выражаем свой протест государственному секретарю Дину Раску. Мы требуем, чтобы вы защищали права американских граждан в Перу (в Чили), а не подрывали их». Поскольку скандал достиг пределов США, официальные американские власти вынуждены были давать публичные объяснения происходящему. Эту миссию взял на себя глава внешнеполитического ведомства США Линкольн Уайт, который на одном из брифингов заявил: «Мы никогда не ставили вопрос о лишении Дина Рида паспорта». И тут же добавил: «Хотя представляется вполне естественным, что наши дипломаты вызвали к себе Рида и пояснили ему, что, хотя он и имеет полное право высказывать свое мнение, его долг состоит в том, чтобы не вредить интересам Соединенных Штатов». Как видим, о дружбе Дина с Львом Яшиным здесь не было сказано ни слова, что вполне объяснимо: власти США не хотели лишний раз навлекать на себя критику советских властей в столь непростое для взаимоотношений между двумя сверхдержавами время. Хотя уже дальнейшие события покажут, что скандал с Дином можно было считать детской забавой по сравнению с тем, какие испытания ожидали эти страны уже в ближайшие месяцы (имеется в виду Карибский кризис октября 62-го, когда мир балансировал на грани ядерной войны). Все эти события, естественно, не могли не сказаться на эстрадной карьере Дина. Фирма «Кэпитол», с которой у него был семилетний контракт, решила растрогнуть его в одностороннем порядке, чтобы не навлекать на себя лишние неприятности из-за связи с неблагонадежным певцом. Могло ли быть иначе? Скорее всего нет, поскольку Дин относился к тому типу людей, которые не умеют долго терпеть диктат над собой кого бы то ни было. Единственным поводом к терпению могли бы стать деньги, но для Дина они всегда стояли на втором месте после личной свободы. В свое время именно из-за этого разладились отношения Дина с его первым импресарио Эберхардом. Тот предпочел продать договор Дина крупной компании, занимающейся шоу-бизнесом. Однако компания рано радовалась новому приобретению. Когда два ее сотрудника заявились к Дину, чтобы объяснить ему, что от него требуется для поднятия собственного имиджа (а для этого требовалось немного: устроить пару-тройку скандалов, закрутить любовную интрижку с одной из голливудских актрис и т. д.), Дин попросту выгнал их из дома. И предпочел впредь работать без импресарио. После разлада с «Кэпитол» Дин перешел под крыло другой компании – «Империал», где у него вышло несколько «синглов» с песнями: «I forgot more», «Than you’ll ever know», «Once Again». Кроме этого было выпущено несколько миньонов Дина в Латинской Америке: в Чили, Аргентине и Перу. В это же время Дин закончил учиться в актерской школе Патона Прайса. Однако сделать карьеру в Голливуде ему не удается, поскольку в высокобюджетные проекты его никто не приглашает. Да и в малобюджетные тоже. На вершине тогдашнего Голливуда царили такие звезды, как Джек Леммон, Рок Хадсон, Дорис Дэй, Джон Уэйн, Кэри Грант, Элвис Пресли (он активно снимался в кино), Ширли Маклейн, Анн Маргарет, Пол Ньюмен, Элизабет Тэйлор. Следом шли звезды рангом пониже, однако Дину даже к ним прибиться не удалось. Единственным местом, куда его приглашали, было телевидение, однако и там роли были из разряда «кушать подано». К тому же в актерской среде к телесериалам отношение было презрительным, поэтому участием в такого рода работе мало кто гордился. Так что единственным местом приложения сил для Дина оставалась эстрада, где он чего-то все-таки добился. В основном Дин гастролировал по латиноамериканским странам, где у него по-прежнему была масса поклонников. Что касается родной страны, то здесь популярность Дина оставляет желать лучшего: конкурировать со сладкоголосыми певцами, за которыми стояли новые воротилы шоу-бизнеса вроде Джерри Либера и Майка Столпера, ему было не под силу. Впрочем, он особо и не стремился, прекрасно понимая, что сам выбрал свою стезю – быть не богатым, но свободным. Между тем судьбе было угодно сделать так, что именно тогда на жизненном пути Дина повстречалась девушка, которой суждено будет стать его первой женой. А свело их вместе кино. В те дни Дин получил приглашение из Мексики: режиссер Джулио Брачо пригласил его сыграть небольшую роль американского студента Роберта Дугласа, который приезжает в Мексику и здесь влюбляется в красавицу мексиканку. Фильм назывался «Гвадалахара летом». Дин с радостью принял это предложение, поскольку, во-первых, давно не снимался, во-вторых – жуть как хотел съездить в Гвадалахару именно летом. Стоит отметить, что каких-нибудь десять лет назад мексиканская кинематография по праву считалась одной из самых мощных и ярких в Латинской Америке. Достаточно сказать, что в год там выходило порядка 100 фильмов (рекорд в 1950 году – 122 картины). Однако в конце 50-х наступил резкий спад производства, и в следующее десятилетие мексиканская кинематография вступила в кризисном состоянии, утратив свою ведущую роль на кинорынке Латинской Америки. В 1963 году в Мексике было выпущено всего 30 фильмов, вся остальная продукция – из Голливуда. Что касается фильма «Гвадалахара», то он явился счастливым исключением и принадлежал к числу лучших произведений, за что и был удостоен сразу двух призов на одном из кинофестивалей в Мексике. Но вернемся на некоторое время назад. В тот знаменательный день Дин приехал в офис кинокомпании «Парамаунт», чтобы обговорить со своим агентом детали предстоящих съемок. Однако первое, что он увидел, переступив порог кабинета, – стройные женские ноги. Обладательница их, темноволосая красавица в короткой юбке, сидела на стуле возле стола и что-то энергично объясняла хозяину кабинета. Когда в помещении появился Дин, девушка лишь повернула голову в его сторону, но позу свою – нога на ногу – не изменила. Дин скользнул глазами по ее аппетитным формам, после чего прошел к столу и сказал пару слов агенту. Потом, поняв, что его приход оказался некстати, ушел, осторожно прикрыв за собой дверь. Спустя полчаса Дин снова зашел к тому агенту, твердо уверенный, что прекрасная незнакомка уже удалилась. Так и вышло. Однако, усевшись на стул, на котором некоторое время назад восседал предмет его интереса, Дин не стал торопить события и завел разговор о делах. Но хозяин кабинета был не из глупых. И, пуская в потолок колечки дыма, сказал: – Ладно, Дин, не валяй дурака. Я же прекрасно вижу, что сейчас все дела тебе побоку. Теперь тобой владеет одно чувство: твоя сексуальная озабоченность. – Ты так считаешь? – улыбнулся Дин. – Я в этом уверен. Ты думаешь, я не заметил, как ты своими глазами буквально раздевал мою гостью? – Неужели это было так заметно? – засмеялся Дин. – Я бы даже сказал, что это было вызывающе заметно. Понимая, что прелюдия затянулась, Дин поднял вверх руки и сказал: – Ладно, сдаюсь. – Вот так-то лучше, – ответил агент, после чего бросил на сторону стола, где сидел гость, какую-то бумажку. – Что это? – спросил Дин. – Телефон твоей красавицы. Зовут Патрисия Хоббс, бывшая «Мисс Южная Калифорния». Кстати, у нее тоже небольшая роль в «Гвадалахаре». Только шансов у тебя, Дин, все равно не очень много. – Почему? – пряча бумажку в карман, поинтересовался Рид. – У нее уже есть ухажер. Актера Хью Брайана знаешь? Так что эти аппетитные формы, Дин, не тебе ласкать. – Ну, это мы еще посмотрим, – гость поднялся со своего места и протянул руку для прощального рукопожатия. Вечером того же дня Дин уже звонил Патрисии. Когда та подняла трубку, первое, что она услышала, были слова: – Это та самая леди с прекрасными ногами? Девушка сразу догадалась, кто ей звонит, поэтому ответила достойно: – А это тот самый джентльмен с голодными глазами? Дин оценил юмор своей собеседницы и рассмеялся: – Вы угадали. Хотя мой голод объясним: не каждый день на глаза попадается «Мисс Южная Калифорния». – После того, как вы услышали и мой голос, я надеюсь, ваш голод утолен? – Наоборот, разгорелся еще сильнее. – Поскольку Дину показалось, что девушка хочет положить трубку, он решил действовать напрямик. – Хочу пригласить вас в один приличный ресторанчик на окраине Лос-Анджелеса. Там подают прекрасных лобстеров и белое вино. Собеседница на другом конце провода задумалась. Но пауза длилась всего лишь несколько секунд, после чего Дин услышал: – Почему бы нет? Тем более что я люблю именно белое вино. – А как насчет лобстеров? – поинтересовался Дин. – Оставьте их себе, а мне закажите белых трюфелей. Вечером следующего дня Дин заехал за Патрисией домой, и они отправились в уютный ресторанчик, в котором Дин был завсегдатаем. Официант усадил их за лучший столик в тихом уголке и пулей улетел выполнять заказ. В это время на маленькой эстраде оркестрик из чернокожих музыкантов заиграл одну из мелодий Мадди Уотерса. Под эту мелодию Патрисия решилась задать своему кавалеру вопрос, который ее сильно мучил: – Наверное, я не первая девушка, кого вы приводите в это заведение? В принципе девушка угадала, но Дин не был расположен вспоминать о своих прежних пассиях. Поэтому спросил: – Я что, похож на прожженного юбочника? – На прожженного, пожалуй, нет, – ответила Патрисия и рассмеялась. Она говорила правду: Дин хоть и был хорош собой, однако его взгляд выдавал в нем порядочного человека – в нем не было цинизма. За те несколько лет, что Патрисия вращалась в кругах шоу-бизнеса, она достаточно насмотрелась на такого рода мужчин и, честно говоря, устала от их дотошного внимания к себе. Дин хоть и был из их круга, но его манеры говорили о том, что он джентльмен. Собственно, будь иначе, Патрисия вряд ли приняла бы его предложение, поскольку у нее уже был парень – тоже молодой актер. Однако спроси кто-нибудь Патрисию, любит ли она его, она бы серьезно призадумалась. Да, он ей нравился, но не более того. Так что, принимая предложение Дина, девушка не боялась быть уличенной в предательстве. Они просидели в ресторане около двух часов, причем это время пролетело для них как одна минута. Патрисия с удовольствием открыла для себя, что ее новый кавалер на удивление интересный собеседник. Если с ее парнем беседы ограничивались разговорами о кино и обсуждением каких-то сплетен, то Дин буквально потряс ее своими рассуждениями о многих серьезных вещах. Например, о русской театральной школе или пацифизме. Но еще сильнее девушка была потрясена его рассказами о своем пребывании в джунглях Амазонии и встречах с тамошними аборигенами. Вот где Дин развернулся во всю свою мощь – буквально завалил собеседницу интересными фактами и историями. – И знаешь, Патрисия, именно там, у индейцев, я вдруг понял одну интересную вещь, – сказал Дин в заключение своего рассказа о приключениях в Амазонии. – Что нашу жизнь здесь, в цивилизованном мире, можно назвать дикой, а жизнь там, в джунглях, наоборот, цивилизованной. Ведь тамошние индейцы живут в ладу не только с природой, но и с самими собой. Они истребляют себе подобных только в случае крайней необходимости, а не потому, что им диктуют это их политические амбиции. – Мне приятно это слышать, Дин, – улыбнулась в ответ Патрисия. – Дело в том, что я тоже индеанка. Правда, только наполовину. Моя мама родилась в племени навахо. – Надо же, а мы, выходит, с ней земляки: я родился в Денвере – в местах, недалеко от которых обитали навахо. Можно смело сказать, что именно после этого диалога взаимная симпатия молодых людей друг к другу возросла. Она оказалась настолько сильной, что когда на обратном пути Дин остановил машину на обочине дороги и привлек девушку к себе, она не сопротивлялась. Правда, Дин не стал торопить события и ограничился только поцелуями. Хотя в какой-то миг ему показалось, что Патрисия согласна и на большее – то ли под влиянием его обаяния, то ли из-за выпитого белого вина. Тем временем пришла пора ехать в Мексику на съемки фильма «Гвадалахара летом». Кавалер Патрисии Хью Брайан больше всего был расстроен этим обстоятельством, поскольку не хотел надолго расставаться со своей невестой. Но еще сильнее он расстроился, когда увидел, с каким настроением его девушка собирается в Мексику. Каких-нибудь пару недель назад она сама говорила ему, что не горит большим желанием ехать на эти съемки, но теперь все изменилось: Патрисия светилась от счастья и буквально летала по квартире, собирая вещи в чемодан. Понять причину столь разительной перемены в настроении своей возлюбленной Хью никак не мог. А сама Патрисия на все его вопросы об этом несла какую-то ахинею типа того, что при новом прочтении сценария ее отношение к роли кардинально изменилось. Между тем в Мексике роман Дина и Патрисии продолжился. Протекал он весьма оригинально. Днем, во время съемок, Дин «крутил любовь» совсем с другой девушкой – актрисой Алисией Бонет, которая играла в фильме роль Лурдес, в которую был влюблен герой Дина, но едва съемки завершались, как Дин уже заключал в свои объятия Патрисию, которая играла роль подруги Лурдес Сусанны Вудбрайт. В итоге все свое свободное время влюбленные проводили вместе, предпочитая коротать его либо в номере гостиницы, где они отдавались друг другу со всей страстью и пылом, либо колесили по окрестностям на машине, знакомясь с местными достопримечательностями. Незабываемое впечатление на обоих произвело посещение «мексиканской Венеции» – городка Хочимилько. Полдня они катались на гондоле, полной благоухающих цветов, и всю дорогу только и делали, что целовались. Гондольер лишь многозначительно улыбался, искоса бросая взгляды на эту влюбленную парочку. Впрочем, удивить его было трудно – таких парочек он перевез за свою гондольерскую жизнь не одну сотню. Именно в этой поездке Патрисия поняла, что влюблена в Дина по уши. Однако сказать такое же о Дине она не могла. Нет, он беспрерывно выказывал ей всяческие знаки внимания, был ласков и нежен с ней на людях, а в постели страстен и неутомим, но в то же время она видела, какие жадные взгляды он иной раз бросает и на проходящих мимо мексиканок. К тому же она считала Дина гораздо умнее себя и боялась, что рано или поздно она ему наскучит. Она хорошо помнила слова матери, сказанные ею несколько лет назад, когда Патрисия завоевала титул «Мисс Южная Калифорния»: «С умным мужчиной хорошо дружить, а замуж выходить надо за обыкновенного». Однако что могла поделать Патрисия, если ее угораздило влюбиться именно в умного? Между тем в той же поездке Дин умудрился покорить и сердце матери своей возлюбленной. Та приехала в Мехико на несколько дней, чтобы повидаться с дочерью. И Дин, узнав об этом, решил сразить женщину в самое сердце. – Что больше всего любит твоя мать? – спросил он Патрисию накануне приезда ее матери. – А ты как думаешь, что может нравиться настоящей индеанке? – вопросом на вопрос ответила девушка. Дин секунду подумал, после чего сказал: – Наверняка ей нравятся мужчины, которые умеют хорошо обращаться с лошадьми. – Ты угадал, – рассмеялась Патрисия. – Вот и прекрасно! – воскликнул Дин. – Пригласи ее завтра же на родео, и вы увидите, что я умею хорошо укрощать не только женщин и гитару, но и мустангов. В Мексике родео столь же популярно, как и в Америке. Поэтому на эти соревнования по укрощению необъезженных лошадей собираются толпы зрителей, среди которых можно увидеть не только мужчин, но даже женщин и детей. Дин прекрасно понимал, с какими трудностями ему придется столкнуться: во-первых – его многолетний простой в ковбойском ремесле может сказаться (в последний раз он участвовал в родео еще до своей певческой карьеры), во-вторых – негостеприимность местной публики, которая не любит чужаков, а тем более американцев, будет действовать против него. Однако эти трудности не пугали Дина, а даже, наоборот, еще сильнее заводили. Это было в его характере – чем труднее дело, тем сильнее оно его к себе влекло. Поэтому заявку на участие в соревнованиях он подал безо всякого страха и даже какого-либо внутреннего волнения. Он был твердо уверен в своей победе и даже мысли не допускал, что результат может быть иным. И даже когда ему показали его лошадь – пегого мустанга с сильным крупом, ни один мускул не дрогнул на его лице: пегий так пегий. Хотя мысленно он, конечно, догадывался о подвохе: быть такого не могло, чтобы устроители специально не выбрали для американца самого строптивого мустанга. Когда пришла очередь Дина выступать, ажиотаж на арене царил неимоверный. Публика была уже достаточно разогрета: трое предыдущих ковбоев не смогли укротить лошадей и повылетали из седел задолго до того, как секундомер отсчитал положенные 10 секунд. А поскольку все неудачники были местными, мексиканцами, весь стадион теперь был на стороне лошади, на которой должен был восседать ненавистный гринго. Поэтому неудивительно, что в многотысячной толпе за победу американца болели разве что два человека: Патрисия и ее мать. Дин потуже затянул ремешок своего «стэтсона» на подбородке и одним прыжком взгромоздился на лошадиный круп. Жокей, который держал мустанга под уздцы, отскочил в сторону, и скачка началась. Мустанг резво рванул вперед, но, сделав несколько шагов, вдруг резко остановился и принялся сбрасывать с себя седока. Дина бросало то вверх, то вниз, то в одну сторону, то в другую. Стадион свистел и улюлюкал, подбадривая лошадь изо всех сил. И мустанг, казалось, это понимал, все сильнее и сильнее стал наращивать темп своих движений. В какое-то из этих мгновений всем показалось, что укротитель потерял ориентировку и вот-вот слетит с мустанга головой вперед. Но в самую последнюю секунду Дину хватило сноровки обхватить лошадь за шею руками и чудом удержаться на ней. После этого мустанг как-то сник, а спустя несколько секунд и вовсе успокоился, перейдя на размеренный шаг. Это была победа! Когда Дин покинул арену под восторженные крики толпы, у выхода его уже дожидались Патрисия и ее мать. Обе выглядели счастливыми: девушка с визгом повисла на шее своего возлюбленного, а мать нежно тронула его за локоть и произнесла всего лишь одну фразу: «Право, Дин, я уже не надеялась увидеть тебя живым». Праздновать победу Дин повел женщин в ресторан под открытым небом неподалеку от родео. Женщины пили шампанское, а Дин налил себе текилы и к концу застолья здорово набрался. Стояло прекрасное мексиканское лето, и хотелось сидеть в ресторане до самого утра. Пить все ту же текилу с шампанским и слушать дивные мелодии, выдаваемые оркестром марьячес, расположившимся в дальнем углу ресторана. Однако просидеть до утра не получилось: назавтра Дину предстояла ответственная съемка, поэтому женщины увели его в гостиницу, едва на город опустились вечерние сумерки. Между тем в самый разгар этого романа, когда влюбленные уже вернулись на родину, в Америке произошла трагедия – 22 ноября в Далласе был убит президент США Джон Кеннеди. С тех пор как Дин открыто выступил против испытаний ядерного оружия, утекло достаточно воды. За это время произошло несколько судьбоносных событий, которые заставили измениться не только президента США, но и его активных критиков, вроде нашего героя. И главным из этих событий стал Карибский кризис октября 62-го, когда мир едва не погрузился в пучину новой войны – ядерной. К счастью, руководителям двух сверхдержав – США и СССР – хватило ума не развязывать смертоубийственную для человечества войну, после чего в их мировоззрении произошли кардинальные изменения. Во всяком случае Кеннеди явно стал другим. Летом 1963 года он выступил в Американском университете с речью, которая существенно отличалась как по стилю, так и по содержавшимся в ней мыслям от тех, которые произносились президентом ранее. Отказавшись от уже привычных обвинений СССР во всех смертных грехах, Кеннеди заявил, что, вместо того чтобы взваливать на кого-либо вину или осуждать чей-либо политический курс, Соединенным Штатам следует попытаться определить сферу взаимных интересов с Советским Союзом. По его словам: «Среди многих сходных черт, которыми обладают народы наших двух стран, нет более ярко выраженной, чем наше обоюдное отвращение к войне». Между тем одних слов Кеннеди было мало, и спустя шесть недель после этого выступления (5 августа) США (вместе с СССР и Великобританией) подписали в Москве Договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, в космосе и под водой. То, к чему Дин Рид призывал еще в начале 62-го, воплотилось в жизнь. В своей речи по ТВ, сразу после подписания договора, Кеннеди сказал: «С тех пор как было изобретено ядерное оружие, все человечество боролось за то, чтобы избежать мрачной перспективы массового уничтожения на земле… Если сегодня снова начнется тотальная война – независимо от того, как бы она ни началась, – первыми ее объектами станут две наши страны. Кажется иронией, но это действительно факт: двум сильнейшим державам мира грозит наибольшая опасность опустошения. Все, что мы создали, все, ради чего мы трудились, – все будет уничтожено… Обе наши страны захвачены зловещим и опасным циклом, в котором подозрения на одной стороне порождают подозрения на другой, а в ответ на новое оружие создается контроружие. Короче говоря, как Соединенные Штаты и их союзники, так и Советский Союз и его союзники взаимно глубоко заинтересованы в справедливом и подлинном мире и в прекращении гонки вооружений… Вчера этот мрак пронизал луч света… Это соглашение не открывает золотого века… Но оно является важным первым шагом к миру, шагом к разуму и шагом от войны… Это соглашение отвечает нашим интересам, и особенно интересам наших детей и внуков, а у них нет здесь в Вашингтоне своего лобби… Древняя китайская поговорка гласит: «Любое путешествие в тысячу ли должно начаться с первого шага»… Давайте сделаем этот первый шаг…» Шаги Кеннеди в сторону мира вызвали неоднозначную реакцию в США. Большая часть американцев встретила их с воодушевлением, но были и такие, кто расценил их как явное свидетельство слабости своей страны перед Советами. Вердикт этих людей был убийственный: «Кеннеди оказался трусом, недостойным называться мужчиной!» Дин относился к числу тех, кто поддерживал Кеннеди в его миротворческих стремлениях, а вот его отец Сирил Рид президента США за это презирал. – Этот сопливый мальчишка пустит прахом все, что было создано до него его предшественниками, – бушевал Сирил, когда его сын в очередной раз навестил родительский дом в Аризоне. – А ты называешь его шаги правильными, потому что окончательно стал красным. – Отец, никакой я не красный, – пытался вразумить родителя Дин. – Я просто хочу, чтобы мою страну люди не воспринимали как мирового жандарма. Ведь сколько людей ненавидят Америку за то, что она кичится своим могуществом. – Это ты наслушался речей своего гнилого либерала Патона Прайса, – почти зарычал отец в ответ на слова сына. – Это они, либералы, считают, что надо стыдиться могущества своей родины. А ты, дурень, веришь этим россказням. – У меня, отец, есть своя голова на плечах, – стараясь, чтобы его голос звучал как можно увереннее, ответил Дин. – И глаза тоже есть. Я, к твоему сведению, неоднократно ездил в Латинскую Америку и знаю, что говорю. – Ты просто глупец, который дальше своего носа ни черта не видит. – Сирил резко встал с кресла и принялся нервно мерить кабинет шагами. – Чтобы удержать в узде сомневающихся, их надо периодически стращать. Других методов они не понимают. Стоит только дать слабину, как эти страны разбегутся в разные стороны и легко попадут под пяту коммунистов. Как это стало с той же Кубой. – Но что же тогда мы за страна, если можем удерживать возле себя своих союзников только с помощью силы? – парировал доводы отца Дин. – Значит, Советы лучше нас, если к ним побегут наши союзники. – Ничем они не лучше! Просто химеры, провозглашаемые ими, пока находят сторонников. Еще бы, ведь они хотят построить на земле бесклассовое общество! Разве это не заманчиво? Но ничего они не построят, как Томмазо Кампанелла не построил свой город Солнца. Я же историк, я знаю. – А какое общество построили мы? – Дин впервые за время разговора позволил себе повысить голос. – Неужели, по-твоему, это и есть предел мечтаний для людей? – Я не идеализирую наше общество, но оно в десятки, нет, в сотни раз лучше, чем то, что строят коммунисты. Да, оно несовершенно, в нем масса пороков, но оно свободное. Понимаешь, сво-бод-но-е! – Свободное для одних, а для других… Разве чернокожие у нас свободны? Или индейцы? Почему в нашем обществе кучка людей имеет все – заводы, яхты, банки, а другая, бо?льшая часть, перебивается чем придется? Почему такой разительный контраст между богатством и нищетой? Ведь если так будет продолжаться и дальше, нашей стране не миновать революции. – Я же говорю, что ты красный, – вновь рубанул воздух рукой глава семейства. – Люди, поздравьте меня, мой сын – коммунист! Дин ответил не сразу. Он подождал, пока отец успокоится, и, когда тот перестал нервно ходить по кабинету и застыл у окна, продолжил: – Так нельзя, отец. Почему всех, кто не согласен с твоим мнением, ты называешь красными? Мне, как и тебе, ненавистна любая идеология. И я скорее пацифист, чем коммунист. – Какая разница? – отмахнулся от сына отец. – От пацифиста до коммуниста даже не один, а всего полшага. Здесь Сирил повернулся к сыну и, пристально глядя ему в глаза, закончил: – И помяни мое слово, Дин, ты сделаешь эти полшага гораздо быстрее, чем тебе кажется. После этого в кабинете возникла тягостная пауза. Нарушил ее осторожный скрип двери. На пороге кабинета появилась хозяйка дома, которая голосом, полным нежности, произнесла: – Ну что, наспорились? Пойдемте обедать. Я приготовила ваш любимый картофель с беконом. Дин вспомнил этот спор 22 ноября, сидя у телевизора и слушая сообщение комментатора Си-би-эс Уолтера Кронкайта о том, что в Далласе было совершено покушение на Кеннеди. Дин не верил своим ушам. «В Далласе, штат Техас, по президентскому кортежу было произведено три выстрела, – гремел голос комментатора. – Согласно первым сообщениям, президент серьезно ранен, он сник на коленях у госпожи Кеннеди, которая воскликнула: „О, нет, нет!“ Кортеж продолжил свой путь, не замедляя движения. Раны могут оказаться смертельными…» Это было первое короткое сообщение о покушении, после чего программа телепередач продолжилась – была возобновлена какая-то «мыльная опера». Дин пощелкал каналами, но там было то же самое. И только в 14.38 все каналы американского ТВ прервали свои передачи, чтобы передать экстренное сообщение: «Президент скончался в 2 часа пополудни…» В течение последующих трех дней американское телевидение отдало все свое эфирное время только одному событию – убийству своего президента. Не было показано ни одной развлекательной передачи, ни одного рекламного блока. Естественно, версий относительно этого убийства было высказано множество. Однако доминирующей тогда была одна – Кеннеди убили коммунисты. Да и как иначе, если средства массовой информации особо подчеркивали то, что убийца президента Ли Харви Освальд незадолго до покушения жил в Советском Союзе, в Минске, из чего делался однозначный вывод: там он был завербован КГБ и специально прислан в Америку с заданием убить Кеннеди. Как стало известно чуть позже, даже новый президент США Линдон Джонсон в первые минуты после убийства обронил характерную фразу: «Мы еще не знаем, не коммунистический ли это заговор». Дин внимательно следил за всей информацией, касавшейся трагедии в Далласе, пытаясь своим умом докопаться до истины. И хотя сделать какие-то определенные выводы по горячим следам было еще трудно, он все же твердо определился в одном: Кремль к этому убийству непричастен. И утверждать обратное могли только люди, которые плохо анализировали последние события в мире. Да, каких-нибудь два года назад советский лидер Хрущев мог ненавидеть хозяина Белого дома: за свое унизительное отступление в Берлине в 1961 году и капитуляцию во время Карибского кризиса. Но потом ситуация резко изменилась. За последние полгода США и Советы начали процесс сближения друг с другом, стали нащупывать первые подходы к смягчению международной напряженности. Поэтому убивать Кеннеди Москве было невыгодно и незачем. А вот тем, кто не хотел этого сближения, его смерть была просто необходима как воздух. Еще весной 63-го Кеннеди заявил, что вскоре после ноябрьских выборов начнется вывод американских войск из Вьетнама. «Меня везде будут проклинать как умиротворителя коммунистов, – сказал Кеннеди. – Но меня это не волнует». 2 октября 1963 года, то есть за полтора месяца до убийства Кеннеди, военное руководство США вынуждено было объявить, что к 1965 году из Вьетнама будут выведены основные вооруженные силы США; в том числе до конца 63-го на родину вернется 1000 военнослужащих. Однако этот процесс был остановлен, едва прозвучали выстрелы в Далласе. Война во Вьетнаме была выгодна воротилам военного бизнеса и генералам Пентагона, и они вполне могли пойти на устранение президента, у которого были убойные шансы быть переизбранным на второй срок. Между тем уже спустя два дня после смерти Кеннеди был убит его палач – Освальд. Это сделал некий владелец ночных клубов Джек Руби, выстрелив в Освальда в упор из пистолета в здании городской полиции Далласа. И снова газетчики стали искать в этом преступлении «руку красных». Журналист Чалмерс Робертс в газете «Вашингтон пост» писал: «Конечно, болезнь Далласа – его ультраправый фанатизм, однако президент, как кажется, был убит ультралевым фанатиком». Но если следовать этой логике, то тогда возникал законный вопрос: неужели коммунистическое лобби в Америке было столь велико и могущественно, что его хватило на то, чтобы убить президента сверхдержавы, а потом устранить и его палача? Даже не умаляя достоинств КГБ, в это верилось с трудом. Как и миллионы его соотечественников, Дин задавал себе все эти вопросы, однако ответы на большинство из них найти ему пока было трудно. Должно было пройти какое-то время, прежде чем эта трагедия обрела бы наконец хоть какие-то завершенные очертания. А жизнь тем временем продолжалась. Минуло каких-нибудь три-четыре месяца, и трагедия в Далласе если не позабылась, то во всяком случае отошла для американцев на второй, а то и на третий план. И Америку уже волновали другие события. Например, первые гастроли ансамбля «Битлз». На календаре было 7 февраля 1964 года. Стоит отметить, что «битлы» летели в Америку отнюдь не в ореоле победителей. За месяц до этого их песня «I wan’t to hold your hand» («Я хочу держать твою руку»), которая в течение двух месяцев удерживалась на 1-м месте британского хит-парада, была сброшена оттуда песней «Glad all over» в исполнении группы «Дэйв Кларк Файв». А в американском хит-параде эта же песня «Битлз» занимала всего лишь 83-е место. Поэтому большинство музыкальных критиков в те дни предрекали ливерпульской четверке скорое забвение и прозябание в «подвалах» музыкальных чартов. Но вышло все наоборот. Рекламной кампанией «Битлз» в Америке занималась хорошо знакомая нам компания «Кэпитол Рекордз», где некогда трудился Дин Рид: она потратила на плакаты ливерпульской четверки 5000 долларов (было изготовлено 5 миллионов плакатов). Кроме этого были выпущены специальные сувениры: целлофановые пакеты, в которых лежали парики «под битлов», фото с автографом участников группы и значок «Я люблю „Битлз“». Как итог: первый же концерт «четверки» в знаменитом телевизионном «Шоу Эдди Сэлливана» собрал у голубых экранов рекордную аудиторию – 73 миллиона зрителей. Дин тоже был в числе последних и остался вполне удовлетворен увиденным. «Битлз» ему понравились из-за молодости, азарта и, главное, из-за мелодизма. Песни, которые исполняли «битлы», практически сразу пришлись по душе Дину. Собственно, он и сам играл нечто подобное и был уверен, что большинство из услышанных им в тот день песен легко можно было бы включить в его собственный репертуар (что и произойдет несколько лет спустя). Между тем Мексика в те дни стала для Дина вторым домом. Он часто ездил туда по служебным делам, а иной раз и просто так, чтобы развеяться. Иногда он брал туда с собой и Патрисию. Именно во время одной из таких поездок их отношения едва не дали трещину. Поводом к этому послужили следующие события. В один из дней Дин стал собираться в обратный путь, а Патрисия вынуждена была остаться в Мехико. Ей предложили небольшую роль в одном из фильмов, и пренебречь таким предложением она не могла. Дин тоже мог остаться с возлюбленной, благо эти съемки не заняли бы много времени. Однако он заявил, что уезжает. Патрисия была удивлена, поскольку надеялась, что найдет понимание у любимого. Но Дину к тому времени уже наскучили мексиканские реалии, а слово Патрисии для него мало что значило: в их союзе главным он считал себя. Поэтому их последнее объяснение выдалось бурным. – Значит, твои дела в Америке для тебя важнее меня! – заявила сквозь слезы Патрисия. – Что за чушь ты несешь! – злился Дин, пакуя чемодан. – Ты приедешь следом за мной ровно через две недели. – Но я не хочу жить здесь одна: я просто умру от скуки. – Ничего с тобой не случится, – был неумолим Дин. Патрисия заплакала и рухнула на кровать. Она полагала, что этот аргумент заставит ее возлюбленного одуматься. Но Дин даже не повернулся в ее сторону. Закрыв крышку чемодана, он щелкнул замком и молча направился к двери. – Ах так! – закричала Патрисия, схватила с пола тапочку и бросила ее в удаляющегося Дина. Обувка пролетела полкомнаты и угодила Дину в плечо. Но он даже не обернулся. Вернувшись в Америку, Дин в первый же вечер позвонил в гостиницу Патрисии. Но она так и не сняла трубку. Дина это удивило, но не более. Зная о том, что девушка влюблена в него по уши, он был уверен, что ее обида пройдет довольно быстро. Каково же было его удивление, когда и в течение всего следующего дня Патрисия не подходила к телефону. Вот тут он забеспокоился. И в голове у него мелькнула неожиданная мысль: «А не проснулся ли в ней нрав ее индейских предков? Если это так, то она способна на любое безумство». И уже ближайшие дни показали, что его дурные предчувствия полностью оправдались. Как-то утром в доме Дина раздался телефонный звонок. Он подскочил к аппарату, твердо уверенный, что звонит Патрисия, но ошибся – на другом конце провода он услышал голос того самого агента, который познакомил его с Патрисией. – Пока ты спишь, твоя девушка замуж выходит, – сообщил агент сногсшибательную новость своему другу. – Как замуж? – только и нашелся что сказать Дин. – Что значит как? Самым натуральным образом: с посещением церкви и первой брачной ночью. А будущего мужа ты уже знаешь – это Хью Брайан. Так что не сиди сиднем, а делай что-нибудь. Услышав это, Дин сполз по стене на пол и в течение нескольких минут сидел в таком положении, держа трубку на весу. Наконец он очнулся… и его обуяла дикая ярость. Он схватил с тумбочки телефонный аппарат и уже хотел запустить им в стену. Но приступ ярости прошел так же быстро, как и начался. После чего аппарат был возвращен на его прежнее место, а Дин успокоился и сел в кресло. Надо было все хорошенько обдумать, прежде чем предпринимать какие-либо действия. Ему было ясно, что Патрисия пошла на принцип и заставить ее изменить свое поведение могло лишь что-то неординарное. Короче, против ее индейских предков надо было выставить что-то не менее существенное. Но что? Дин думал меньше получаса, после чего его осенило. Он вновь бросился к телефону, благодаря бога за то, что тот не только ниспослал ему прекрасную идею, но и уберег от уничтожения аппарата, который теперь оказался как нельзя кстати. Дин позвонил в Мехико, но отнюдь не Патрисии, а своему приятелю – актеру Мигелю, с которым он подружился во время последних мексиканских съемок… Все эти дни Патрисия знала, что Дин разыскивает ее, но не предпринимала никаких шагов к тому, чтобы ответить на его призывы. Ей казалось, что уже слишком поздно: она дала слово Хью Брайану и тем самым отрезала все пути назад. Хотя сердце ее, конечно же, по-прежнему принадлежало Дину. Впрочем, те, кто хоть раз влюблялся, поймут ее чувства: так часто бывает – любишь одного, а жизнь свою порой вынужден связать с другим. В тот памятный вечер Патрисия перед сном поговорила по телефону с Брайаном и назначила окончательную дату своего приезда в Америку – в начале следующей недели. После чего погасила ночник и легла под одеяло. Однако не успела она сомкнуть глаза, как за окном внезапно… грянула музыка. Причем не транслируемая через динамики, а самая что ни на есть настоящая – оркестровая. А поскольку Патрисия жила на втором этаже, а окна ее номера были распахнуты настежь, музыка ворвалась к ней как настоящий вихрь. И в этом переливе мелодий особенно усердствовала испанская гитара «хароно», которая буквально надрывалась от страсти и нежности. Накинув на плечи халат, Патрисия выскочила на балкон… и обомлела. Прямо под ее окнами расположился настоящий оркестр марьячес, а в виртуозном гитаристе девушка узнала друга своего брошенного возлюбленного мексиканского актера Мигеля. Тот же, увидев Патрисию, внезапно рухнул на колени и запел серенаду «Вернись ко мне». И как только он произнес эту строчку, Патрисия сразу поняла, по чьей прихоти у нее под окнами надрывается этот оркестрик. «Дин, ты мерзавец», – только и смогла произнести девушка. В этот миг в сердце ее вошла такая нежность, что из глаз брызнули слезы. Собственно, именно такого эффекта и добивался Дин, когда задумывал этот концерт. Однако одним лишь исполнением серенад он не ограничился. Утром следующего дня, едва первые лучи солнца проникли в номер Патрисии и разбудили ее, в дверь постучали. – Кто там? – спросонья спросила девушка, даже не подозревая о том, какой новый сюрприз ждет ее за дверью. Поскольку вопрос хозяйки так и остался без ответа, а стук в дверь продолжался, она вскочила с кровати и, на ходу застегивая халат, отправилась открывать. Девушка распахнула дверь, и на нее посыпались цветы. Бесчисленное количество роз упало к ее ногам, а на пороге стоял улыбающийся Дин. И первые слова, которые он произнес, обращаясь к девушке, были: – Патрисия, выходи за меня замуж. Свадьба состоялась несколько дней спустя в Мехико. Жених и невеста были великолепны: он был в элегантном черном костюме и светлой рубашке, она – в белоснежном платье с розовым бантом. Поскольку отца своего Патрисия не помнила (его не стало, когда дочь только родилась), посаженым отцом на свадьбе выступил генерал мексиканской армии Сальвадор Идис. После свадьбы, пожив несколько дней в Мексике, молодые отправились догуливать медовый месяц к себе на родину, в Америку. К тому времени там уже почти год правил новый президент – Линдон Джонсон. Он, как и Кеннеди, был демократом и при прежнем президенте занимал должность вице-президента. Большая часть американцев Джонсона не любила и, если бы судьба распорядилась так, что Джонсону пришлось бы избираться в президенты обычным путем, наверняка бы его не выбрала. Однако трагедия способствовала взлету этого человека. Джонсон проигрывал своему предшественнику практически по всем статьям: начиная с интеллекта (за всю свою жизнь Джонсон прочитал всего лишь 6 книг, а за все годы пребывания в Белом доме – только одну) и заканчивая внешним видом (на фоне плейбоя Кеннеди с его внешним лоском Джонсон выглядел как типичный фермер из Техаса). Поэтому единственными, кто с большим воодушевлением встретил приход Джонсона к власти, были бизнесмены. И новый президент не обманул их надежд – впервые за всю историю Белого дома Джонсон ввел в практику организацию в своей резиденции званых обедов для крупнейших представителей «большого бизнеса». Первое время после гибели Кеннеди его преемник свято чтил память предшественника: регулярно вставлял его имя в свои речи. Однако длилось это недолго – около четырех месяцев. В начале весны 1964 года Джонсон прекратил эту практику, поскольку провозгласил собственную программу – построение «великого общества». Характер и цели этого общества Джонсон раскрыл в своей речи 22 мая, выступая в Мичиганском университете в городе Энн. А сказал он следующее: «Великое общество основывается на изобилии и свободе для всех. В ближайшие сорок лет мы должны будем перестроить все города в США, ибо становится все труднее жить в американских городах. Их центры находятся в упадке, а окраины подвергаются разбою. Нам недостает домов и дорог… Во-вторых, наша деревня… Сегодня ее красота в опасности. Вода, которую мы пьем, пища, которую мы едим, даже воздух, которым мы дышим, – все находится под угрозой загрязнения. Наши парки и пляжи переполнены. Зеленые поля и густые леса исчезают… Сегодня мы должны начать действовать, чтобы предотвратить появление Безобразной Америки… Наше общество не будет великим, если каждый молодой человек не получит возможности изучить все достижения человеческой мысли…» Между тем летом взяла старт очередная предвыборная президентская кампания. Демократическая партия выдвинула своим кандидатом действующего президента Джонсона, республиканская – сенатора из Аризоны Голдуотера. Последний слыл воинствующим антикоммунистом, чем сильно нравился отцу Дина Сирилу Риду (тот жил тогда именно в Аризоне). Сирилу нравилась в Голдуотере его прямолинейность, и многие взгляды сенатора он разделял безоговорочно. Например, он был полностью солидарен с ним в том, что администрация Джонсона проявляла «позорную мягкотелость по отношению к коммунизму», а демократическая партия «превратилась в партию взяточников, одержимых идеей власти, и левых радикалов». Стоит отметить, что Сирил в своих симпатиях был не одинок – многие американцы думали так же. Как писал С. Уоррен: «Движение за избрание Голдуотера президентом развилось на базе зарождавшейся в сознании многих американцев тревоги по поводу событий, которые происходили в мире, все в большей степени вызывавшем замешательство и опасения. По их мнению, в мире происходило растворение некогда устойчивых человеческих ценностей, исчезало уважительное отношение к законности и порядку, „ползучий социализм“ подминал под себя здоровый дух индивидуализма и независимости, усиливались веяния „холодной войны“, и советский „вирус коммунизма“ коварно заражал их собственное правительство. Многие из них были порядочными, хотя и одурманенными мужчинами и женщинами, но кроме них существовали экстремистские, правые группировки, кипящие ненавистью к неграм, евреям, католикам, либералам всех мастей и убежденные, что страна их находится на краю гибели…» Дин по-прежнему был в оппозиции к отцу, ненавидел Голдуотера, однако и к Джонсону никаких симпатий не испытывал. Поэтому твердо решил – в предстоящих осенью выборах не участвовать. И 3 ноября 1964 года, когда вся Америка пришла к избирательным урнам, Дин впервые за последние годы остался дома. На тех выборах победил Линдон Джонсон, доказав тем самым, что подавляющей части Америки чужд воинственный антикоммунизм Голдуотера. Джонсон победил с огромным перевесом в 16 миллионов голосов (это 62 % американцев, или более 42 миллионов против 26,4 миллиона), чего не было за всю историю Соединенных Штатов Америки. Между тем творческая карьера Дина на родине вступила в полосу кризиса. Сниматься в кино его практически не приглашали, заглохла и певческая деятельность. Надо было искать другие места приложения своих талантов, и Дин такое место нашел. Место это было им уже давно обжито – Латинская Америка, только теперь было решено посещать ее не наездами, а перебраться туда на постоянное место жительства. Тем более что это давало и финансовую выгоду – не надо было отдавать родному отечеству огромные налоги со своих гонораров. В итоге Дин и Патрисия переехали в столицу Аргентины город Буэнос-Айрес, в тихий район на окраине города Мартинез (примерно в часе езды от центра). Эта страна была выбрана не случайно. Каких-нибудь два года назад у Дина и мысли не возникло бы туда ехать, поскольку в Аргентине в марте 62-го произошел военный переворот – было свергнуто правительство Фрондиси. Новое военно-гражданское правительство, по сути военная диктатура, ввело в стране осадное положение. Оно продолжалось больше года, после чего в июле 63-го под давлением народных масс в стране были проведены всеобщие выборы. На них победил кандидат от оппозиционного Радикального гражданского союза 63-летний сельский врач Артуро Ильиа. Будучи убежденным сторонником демократии, новый президент начал проводить в Аргентине радикальные реформы. Он восстановил конституционные права и демократические свободы, освободил из тюрем политических заключенных, прекратил репрессии. В ноябре 63-го Ильиа аннулировал все контракты 1958–1963 годов о концессиях с нефтяными компаниями США, несмотря на активное противодействие Вашингтона. Был принят ряд мер в пользу национальной экономики. Кроме этого, в стране был отменен запрет на деятельность коммунистической партии. Все эти реформы сильно подняли авторитет президента не только в Аргентине, но и далеко за ее пределами. Поскольку и наш герой относился к президенту Аргентины с нескрываемым уважением, переезжал он в эту страну осознанно. Дин и Патрисия достаточно быстро обжились на новом месте, и вскоре дела у них пошли на лад. Вскоре Дин был приглашен в качестве ведущего на телевидение – на 7-м канале каждую субботу, в девять вечера, он выходил в эфир с собственным шоу «Welcome saturday». Строилось оно традиционно: в студию приглашались гости – разные известные люди из мира политики, спорта или искусства, которые делились со зрителями своими взглядами на самые разные проблемы. В паузах между разговорами звучали песни: их пел либо сам Дин, либо кто-то из приглашенных артистов. Это шоу очень быстро стало популярным, поскольку, во-первых, вел его Дин Рид, которого в Аргентине любили, а во-вторых, – темы, которые в нем затрагивались, были очень актуальными и касались самых различных аспектов жизни аргентинского общества – начиная от быта и заканчивая политикой. Не забывал Дин и о музыке. В Аргентине он выступал с концертами и записал сразу несколько «синглов» на фирме звукозаписи «Одеон». Причем подавляющая часть песен была записана на испанском языке, поскольку Дин не хотел, чтобы его здесь считали очередным янки, приехавшим в страну для пропаганды американского образа жизни. Была у Дина и работа в кино. Правда, это была чисто коммерческая продукция, поскольку на момент приезда Дина в Аргентину так называемое «новое аргентинское кино» переживало явный спад. Эта волна началась в самом начале 60-х, когда целая группа молодых аргентинских кинорежиссеров (Р. Кун, Д. Х. Коон, Л. Фавио, Х. Мартинес, Л. Муруа и др.) предложила иной путь развития местного кинематографа – совершенствование художественной структуры фильмов. Не имея общей идеологической и эстетической платформы, эти режиссеры сосредоточили внимание на изображении психологических проблем, испытывая явное влияние европейской школы, особенно французской «новой волны». В итоге на свет родились сразу несколько серьезных картин: «Шунко» (1960) Муруа, повествующая о суровой жизни крестьянской общины, «Пленники ночи» (1960) Коона – об одиночестве человека в глухом и враждебном мире буржуазного общества, «Молодые старики» (1961) Куна – о потерянном поколении и др. Однако на общем фоне остального аргентинского кино, где львиную долю составляли коммерческие фильмы, эти картины погоды не делали. И вскоре эта волна спала, а режиссеры того направления либо эмигрировали из страны, либо ушли в тень. В результате на авансцену в аргентинском кино вышли коммерческие режиссеры. Одним из них был Энрике Каррерас, который снимал легкие музыкальные комедии, где главные роли играл популярный аргентинский певец Палито Ортега. Именно в одну из этих картин и был приглашен Дин Рид. Фильм назывался «Моя первая девушка». Между тем спустя несколько месяцев после приезда в Буэнос-Айрес Патрисия забеременела. Однако ближе к родам создалась угроза выкидыша, и Дин настоял, чтобы его жена легла в одну из частных клиник. Практически каждый день Рид навещал свою Пэтси (так Дин называл жену), благо клиника находилась в нескольких кварталах от его места работы. В один из таких дней у Рида произошла знаменательная встреча. Это было воскресенье. Навестив с утра жену, Дин, возвращаясь домой, решил заехать на местный Монмартр – улицу Каминито в бедном квартале Ла-Бока (Дин впервые побывал в этих местах еще во время своего первого приезда в Аргентину – в 61-м). Это была узкая и короткая улочка (в переводе «ла-бока» означает «тропинка» и не превышает ста метров в длину), где по выходным собирались местные художники и скульпторы. Дин регулярно бывал здесь и каждый раз обязательно что-нибудь покупал: то понравившуюся ему картину, то оригинальную настольную скульптурку. Вот и в этот раз, побродив по Каминито около часа, он выбрал бронзовый бюст национального героя Аргентины певца Карлоса Гарделя. К этому человеку Дин относился с большим уважением и даже однажды сделал о нем на телевидении целую передачу. Гарделя в Аргентине знали все от мала до велика и свято чтили память о нем. Этот певец по праву считался лучшим исполнителем песен в стиле танго, которые родились именно здесь, в портовых кабаках Ла-Боки, почти сто лет назад. Как и положено национальному кумиру, Гардель завершил свои дни трагически: он погиб в авиационной катастрофе в июне 1935 года (его самолет разбился в аэропорту колумбийского города Медельина). Похороны Гарделя вошли в историю Аргентины: ничего подобного здесь еще не было. Практически все портьенос (жители Буэнос-Айреса называют себя именно так – жители порта) вышли на улицы города, из-за чего жизнь в нем была парализована на несколько часов. Свой последний приют Гардель обрел на кладбище Чакарито. Уложив бюст в сумку, Дин собирался уже покидать гостеприимную Каминито, как вдруг услышал за спиной мужской голос, окликнувший его по имени. Дин обернулся и увидел подле себя мужчину, лицо которого ему показалось до боли знакомым. Вглядевшись в него, Дин наконец вспомнил, где они встречались: в 61-м, на рауте в американском посольстве. Мужчина был, кажется, немцем, вот только имени его Рид никак не мог вспомнить. Видимо, заметив его замешательство, мужчина поспешил помочь Дину и представился: – Генрих Вайс. – Нетипичный немец, предпочитающий пиву армянский коньяк, – произнес в свою очередь Дин, пытаясь тем самым доказать, что его память все-таки не столь уж дырява. Вайс в ответ рассмеялся, что мгновенно разрядило обстановку. После чего немец сделал неожиданное предложение: – Мистер Рид, раз уж судьба подарила нам эту встречу, не согласитесь ли вы посидеть со мной в каком-нибудь ближайшем ресторанчике? – Почему бы нет? – легко согласился Дин. Ресторан под открытым небом они нашли поблизости – на соседней улице Ла Мадрид. Как выяснилось, заведение было стоящее: там подавали прекрасную парильяду – жаренное на углях мясо – и красное вино к нему. Когда официант отправился выполнять заказ, Дин спросил у своего компаньона: – Насколько я помню, вы представляли в Чили какой-то профсоюзный фонд? – Да, Фонд Фридриха Эберта, – ответил Вайс. – Мы открылись в Чили год назад. – А какая нужда привела вас сюда? – Совмещаю приятное с полезным: отдыхаю и работаю, – ответил Вайс. – Мы налаживаем контакты с местной Всеобщей конфедерацией труда. О деятельности ВКТ Дин был хорошо наслышан: один из ее представителей недавно принимал участие в его шоу. Год назад ВКТ осуществила реализацию так называемого «Плана борьбы», чтобы защитить права рабочих. В результате этой акции пролетариат республики (а это 4 миллиона аргентинцев) организованно захватил 11 тысяч предприятий и добился того, чтобы правительство повысило зарплаты и пенсии всем служащим, заморозило цены на продукты питания и предметы первой необходимости. – Ну, а вас привели в Аргентину очередные гастроли? – поинтересовался в свою очередь Вайс. – Отнюдь, я теперь здесь живу. Причем не один, а с женой. По тому, как взметнулись вверх брови его собеседника, Дин понял, что тот удивлен его ответом. Поэтому поспешил объяснить свое нынешнее положение: – Здесь мне гораздо комфортнее, чем у себя на родине. Во всяком случае работу по душе я имею – веду на телевидении авторское шоу. – Да, судя по тому, как вы выглядите, вам действительно здесь комфортно, – согласился с Дином Вайс. – Знаете, я ведь следил за тем вашим конфликтом в Чили в 62-м и почему-то был уверен, что он не случаен. Все-таки вы нетипичный представитель эстрадного мира. Нет в вас этой бульдожьей хватки и сильных локтей, которыми ваши коллеги распихивают себе подобных. Вы умный человек, Дин, но это, к сожалению, то самое качество, которое в шоу-бизнесе абсолютно не приветствуется. Вам гораздо ближе политика, чем эстрада. Кстати, вы могли бы весьма удачно два этих дела совмещать. Как это, к примеру, делают ваши соотечественники: тот же Боб Дилан или Пит Сигер. – Как ни странно, но вы угадали мои тайные желания, – рассмеялся в ответ Дин. – Значит, за это и стоит выпить первый тост, – предложил Вайс и первым поднял свой бокал. После того как они приложились к бокалам и отведали дымящейся парильяды, Вайс вновь прервал молчание: – В Америке у вас остались родственники? – Конечно, у меня там родители и два брата. – Неужели последние тоже пошли по вашим стопам? – К счастью, нет. Старший брат Дэйл преподает метеорологию в Колорадском университете, а младший, Вернон, недавно вернулся из армии – он служил в парашютных войсках. – И какие впечатления оставила у него служба? – поинтересовался Вайс. – Увы, ничего хорошего. Он вернулся оттуда не менее яростным пацифистом, чем я, который в армии служить отказался. Так что у нашего отца теперь два «урода»: я и Вернон. Что касается Дэйла, то он в этом смысле безупречен. – Насколько я знаю, вы ведь тоже, перед тем как стать артистом, где-то учились? – Да, в том же Колорадском университете. Кстати, для меня еще не все потеряно: в этом году я собираюсь восстанавливаться в нем. – Неужели станете метеорологом? – искренне удивился Вайс. – Почему бы и нет? – пожал плечами Дин. – Мне кажется, это не ваша стихия, Дин, – предсказывать погоду. Я же говорю, что вам гораздо ближе иное: разбираться, какие ветры дуют на просторах большой политики. Так что Рид – дважды метеоролог – это явный перебор. Сказав это, Вайс вновь приложился к своему бокалу. А затем в течение нескольких минут оба собеседника молчали – поглощали парильяду. Наконец Вайс первым нарушил тишину: – Ваше творчество ограничивается только телевидением? – Почему же, еще есть музыка и кино. Я записал здесь одну пластинку-миньон, и надеюсь, что не последнюю. Снялся также в одном аргентинском фильме, причем необычном для меня. Это комедия Энрике Каррераса «Моя первая любовь». Видимо, с ролью я справился неплохо, и Каррерас пригласил меня в свою следующую картину, правда, на этот раз роль у меня будет небольшая. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/fedor-razzakov/din-rid-tragediya-krasnogo-kovboya/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 229.00 руб.