Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Мазарини Людмила Ивонина Жизнь замечательных людей Кардинал Джулио Мазарини – выдающийся политик европейского масштаба, первый министр Франции в середине XVII в., чья жизнь и восхождение к власти и по сей день окружены легендами и слухами. На фоне бурных политических событий на европейском континенте автор ярко показывает, как переплетались фортуна и таланты, личная жизнь и политическая деятельность в биографии этого неординарного человека. Преимущественное внимание в книге уделено психологическому образу Мазарини и его дипломатии в рамках всей Европы. Параллельно перед читателем предстают образы наиболее интересных и выдающихся деятелей эпохи, с которыми на разных этапах жизни приходилось сталкиваться удачливому и талантливому кардиналу. Книга написана на основе документов XVII в. – мемуаров современников, писем самого Мазарини, а также специальной научной литературы. Предназначена для широкого круга читателей. Людмила Ивонина Мазарини Предисловие: Неизвестный Мазарини Легче познать людей вообще, чем одного человека в частности.     Франсуа де Ларошфуко Никогда еще министр не управлял с такой неограниченной властью и никогда так ею не пользовался для своего возвеличивания     Мадам де Лафайетт XVII век был столетием, на протяжении которого разрешались многие противоречия перехода европейского общества от средневековой к буржуазной цивилизации. Она стал, пожалуй, одним из самых своеобразных, переломных, до конца непонятых и неизученных столетий христианской эры. Характер этого столетия проявлялся в отсутствии стабильности, многослойности общества, наличии единой тенденции в развитии экономики и полярных тенденций в духовной и политической жизни, выразившихся в стремлении к монополизации власти и одновременно к свободе, в конфессионализме и рационализме. Все это вело к крупным внутренним и международным потрясениям, непрерывным политическим и идеологическим бурям. То был век затяжных и кровопролитных войн, политических потрясений в странах Европы, массовых эпидемий и голода. Он был начат в 1600 г. казнью Джордано Бруно и исковеркан ожесточенными и повсеместными попытками повернуть назад, в Средневековье, раскрепощенную Реформацией и Возрождением человеческую мысль и образ жизни. Но XVII век оказался вместе с тем временем необыкновенного взлета человеческого духа, новых открытий и изобретений, политических, экономических, философских и художественных достижений. Это была эпоха коренных изменений, окончившихся победой рационального мышления и миропонимания, началом новой эры – эпохи Просвещения. Любое столетие по-своему олицетворяют его люди, особенно выдающиеся личности – «творческое меньшинство», согласно меткому определению А.Дж. Тойнби. Кто же был политическим олицетворением XVII века? – кардинал Ришелье, Оливер Кромвель, Людовик XIV? Этот список имен можно долго продолжать. Нам представляется, что ни одна из выдающихся фигур столетия так полно не отражает свое время, как кардинал Джулио Мазарини. Для биографа писать о Мазарини – задача нелегкая. И, прежде всего, потому, что фигура кардинала Джулио Мазарини и по сей день является одной из наиболее необычайных и таинственных в европейской истории XVII в. Итальянец и римлянин по происхождению, военный капитан, папский дипломат, тайный агент двух государств, он, надев кардинальскую мантию, в течение восемнадцати лет вершил судьбы Франции и Европы и подготовил к государственной деятельности Короля-Солнце – Людовика XIV, при котором Франция являлась самой могущественной державой Европы. История его восхождения – это история тех европейских государств, в которых он жил, и которым служил – Рима, и, в первую очередь, Франции. Это политическая история всего континента, в рамках которого он действовал, история людей, с которыми общался, история его особой силы и личных чувств. Человек действия, он не потратил, подобно своему великому предшественнику на посту первого министра Франции кардиналу Ришелье, времени на то, чтобы выразить свои мысли об обществе и правлении на бумаге, описать свое восхождение к вершинам власти. Потомкам осталась лишь его многочисленная деловая корреспонденция. Это одна из основных причин, почему легче писать о Ришелье, о таких министрах, как Ж.-Б. Кольбер, чьи политика и достижения яснее для понимания, о современниках Мазарини герцоге де Ларошфуко и кардинале де Реце, оставивших свои мемуары. К тому же Мазарини, как никто другой, был нелюбим со стороны тех, кем ему пришлось управлять, над кем властвовать, а его репутация постоянно зависела от сравнения с «великим кардиналом» Ришелье. В глазах современников и трудах авторов последующих поколений вплоть до середины нашего столетия его деятельность не получала адекватной оценки. Историки-романтики первой половины XIX века вслед за Франсуа де Ларошфуко и французские писатели, подобно Дюма-отцу, считали его одним из виновников политического хаоса во Франции середины XVII века. Так, в «Истории Франции в министерство кардинала Мазарини» под редакцией Ж. Базена (1842 год) дается такая характеристика этого человека: «Кардинал Мазарини забыл, что такое честь и совесть, когда боролся за первое место в государстве… он пробился лишь благодаря мощной воле кардинала Ришелье». Конечно, наряду с отрицательными, положительные черты Джулио Мазарини отмечались его современниками. Франсуа де Ларошфуко, блестящий французский аристократ, писатель и сатирик XVII века, отмечал: «Ум его был обширен, трудолюбив, остёр и исполнен коварства; характер – гибок, даже можно сказать, что у него его вовсе не было, и что в зависимости от своей выгоды он умел надевать на себя любую личину». Покровительствовавший ловкому и обходительному итальянскому прелату кардинал Ришелье видел в нем достойного продолжателя своего дела и перед смертью говорил ему: «Джулио, зная Вас очень хорошо, я предсказываю, что фортуна Ваша пойдет далеко, даже, может быть, дальше моей, ибо Вас природа создала настолько гибким, что Вы проскользнете в такой проход, которого я даже не замечу. Джулио, если бы нужно было обмануть дьявола, я прибегнул бы к Вашим талантам». Подобных высказываний современников Мазарини множество. Но все они, независимо от общего оттенка – отрицательного или положительного – подчеркивали выдающийся ум, ловкость и хитрость, осторожность и вместе с тем авантюризм кардинала. Безусловно, преемнику кардинала Ришелье в должности первого министра Франции в историографии не совсем везло. Лишь в последнее время фигура Джулио Мазарини начинает приобретать более разносторонний облик, хотя исследований о нем и сейчас меньше, нежели о Ришелье. Вот одна из типичных характеристик Мазарини как человека современным французским историком Жоржем Детаном: «… настоящий и преданный сын и брат, нежный друг, ярко выраженный коллаборационист и одновременно сильный государственный деятель, временами простой и решительный, очень постоянный в отношении Анны Австрийской и короля». Однако и сегодня самой главной особенностью биографий Мазарини остается подчеркивание авантюрных и «барочных»[1 - т. е. черт поведения человека эпохи Барокко, отличавшегося непредсказуемостью, изменчивостью, вычурностью и рисовкой.] черт обыденного и политического поведения кардинала, в целом согласующихся с положительной оценкой его деятельности. В связи с этим перевод на русский язык фундированной книги известного французского историка Пьера Губера можно назвать заметным явлением. Эта, несомненно, прекрасная работа – скорее срез социально-политической истории Франции середины XVII века, на фоне которой подан несколько приукрашенный портрет французского политика, главными качествами которого автор считает непомерное честолюбие и исключительную проницательность. Примечательно, что Губер почти не доверяет свидетельствам современников Мазарини, что представляется не совсем верным, поскольку познать этого человека в значительно степени можно путем сравнительного анализа мнений противников и сторонников. Жизнь Мазарини по-прежнему полна тайн. Между тем значение личности и деятельности Джулио Мазарини трудно переоценить. Он принадлежит к той немногочисленной группе государственных деятелей, которые умели выделить свои главные цели и следовать им, умели понять движение истории. Недаром крупный французский политик и бывший президент страны Франсуа Миттеран назвал свою внебрачную дочь именем Мазарин. В каждом из нас, зачастую даже очень гармонично, уживаются противоположности, которые, возможно, и подталкивают нас к определенной деятельности, к развитию. Характер Мазарини был настолько многогранным, что сочетал в себе все особенности своего столетия. В нем слились воедино люди разных профессий и разных мировоззрений. Он как никто другой умел подчиняться правилам своего времени, его этикету, протестуя там, где это было нужно ему и его государству. Мир Мазарини – это его эпоха, он сам – ее олицетворение. Вместе с тем, выступая в ногу со своим временем, позволяя себе все жизненные радости и все политические приемы, Джулио Мазарини забежал намного вперед. Так кто же он, Джулио Мазарини? Какой след оставил он в истории Франции и Европы? Начало Столетию было два года…     Джулио Мазарини Сначала была Италия… Синее море и синее небо, яркое солнце и теплый ветер. Рай, осязаемый лишь визуально, но остающийся в душе навсегда… Но и в раю бывают бури. Однажды в 1615 году мирный покой гор и зеленых равнин итальянской провинции Абруццы был нарушен страшным землетрясением, унесшим жизни более чем 30 000 человек. Среди разрушенных домов городка Пешины один принадлежал семье Буффалини. Здесь, в день Святого Беневента 14 июля 1602 года в семье сицилийского дворянина из Палермо Пьетро Мазарини и его жены Гортензии, урожденной Буффалини, родился старший сын Джулио. Примечательно, что спустя почти два столетия, 14 июля 1789 года, в Европе произошло другое потрясение. В сердце континента Париже пала крепость-тюрьма Бастилия. Это событие послужило демонстрацией крушения Старого порядка во Франции, во многом созданного предшественником Мазарини на посту первого министра кардиналом Ришелье, но сохраненного и упроченного самим героем нашей книги. Характер любого человека, как доказано современной наукой, обусловлен во многом наследственностью, а также временем и условиями, в которых он формировался. Уже в судьбе и характерах родителей Джулио можно обнаружить черты, переданные сыну. Отец, Пьетро Мазарини (точнее, по-итальянски его имя произносилось «Маццарино»), родился в 1576 году в Палермо. Он приехал из родного города в Рим молодым человеком двадцати лет, полным намерений сделать хорошую карьеру. Здесь же можно отмести легенды о темном и якобы плебейском происхождении Джулио Мазарини, пущенные в оборот его политическими противниками, особенно во время Фронды. Пьетро был сицилийцем, но землевладельцем, а не грузчиком или рыбаком. Но, возможно, его небольшое имение не приносило достаточного дохода, иногда приходилось и рыбачить – поэтому-то он и подался в Рим. Пьетро был изворотлив, обладал качествами делового человека, имел недурную внешность и не зря лелеял радужные мечты. Его брат Джулио Мазарини (именно в его честь был назван старший сын Пьетро) был иезуитом, считался одним из лучших проповедников в Риме и имел некоторые связи. Он устроил Пьетро мажордомом в римский дом знатного аристократа Филиппо Колонна. Эта древняя, влиятельная и богатая фамилия происходила из Испании. Джулио, конечно, мог бы обеспечить Пьетро и лучшее место, если бы тот был более образованным и компетентным в делах. Но судьба, очевидно, благоволила к Мазарини и связала прочными узами их семью с домом Колонна. Работа была не обременительной, и вместе стем денежной. Пьетро назначили ответственным за администрацию поместий и сбор налогов. Он немало обогащался на этом и сам. За это он был очень признателен патрону и замечал сыну в своем письме от 1629 года: «Я никогда ни в ком не видел такой снисходительности и доброжелательности». Возможно, знание о незаконных доходах отца с самого раннего детства возбуждали у его сына Джулио желание обогатиться самому. Пребывая в доме Колонны (а тот находился в самом сердце Рима, в квартале Треви, где тогда еще не был построен знаменитый фонтан), Пьетро знал всех и вся в Риме. Там он вскоре познакомился с Гортензией Буффалини, дочерью одного из самых знатных людей папской столицы. Ее семья Чита ди Кастелло происходила из Умбрии. Один из братьев Гортензии являлся мальтийским рыцарем, а ее крестным отцом был Филиппо Колонна. Ко всему этому избранница сердца мажордома была красавицей. Неудивительно, что Пьетро влюбился без памяти, да так, что почти позабыл про свои обязанности. К Гортензии проявлял благосклонность сам глава знаменитого дома. Но девушка, казалось, всей душой полюбила Пьетро, и они решили пожениться. В результате молодой мажордом на некоторое время уезжает из Рима вместе с женой в одно из ее поместий в Абруцце. Там у молодой четы вскоре рождается первенец Джулио. Жизнь великих людей всегда обрастает легендами. Некоторые биографы Мазарини предполагают, что его настоящим отцом был Колонна, а не Пьетро. Основанием для такого утверждения послужили сроки рождения Джулио (он был зачат в Риме) и то обстоятельство, что Гортензия по характеру была кокетливой, легкомысленной и благосклонно принимала ухаживания крестного отца. Но тот, якобы скрыть свой грех, выдал ее замуж за Пьетро, обеспечив богатым приданым. Есть еще один аргумент в пользу этого предположения – патрон Пьетро Филиппо Колонна всю жизнь заботился и следил за карьерой Джулио Мазарини. Все может быть. Однако считается, что мать Джулио уехала рожать своего первенца в дом братьев, спасаясь от ужасного римского лета. Кроме того, характеры официального отца и сына схожи, и Джулио всю жизнь почитал отца и регулярно писал ему письма. А благосклонность Колонны можно объяснить его политическими убеждениями и благодарностью за услуги мажордома-отца и впоследствии дипломата-сына. Джулио не был единственным ребенком в семье. У Пьетро и Гортензии родились еще два сына и четыре дочери. Впрочем, это мало отразилось на красоте Гортензии, впоследствии чуть пополневшей и принявшей облик матроны. Счастливой ее все же назвать было трудно – Пьетро с годами все больше отдалялся от жены, остававшейся все такой же легкомысленной. Любопытно, что эта черта характера Гортензии сочеталась с большой набожностью. Мать будущего первого министра Франции прожила достаточно долго (до 1644 года) и перед смертью узнала, что ее сын стал правителем самого сильного королевства Европы. Вскоре семья Мазарини вернулась в Рим. Маленький Джулио с тоской покидал теплые, солнечные и зеленые холмы Абруццы. Но грустить ему пришлось недолго. Джулио с юных лет отличался феноменальной памятью, имел серьезный и пытливый ум, удивительно сочетавшийся в нем с непомерной подвижностью и шаловливостью. При этом мальчик был внешне очарователен и походил на ангелочка. Эти качества привлекли к нему всеобщее внимание и любовь. «Какой хорошенький,» – шептали ему вслед. Бесенку с ликом ангела, все прощали. Как часто внешность детей влияет на их дальнейшую судьбу! Непоседливый мальчик в первую очередь полюбился бездетному секретарю Колонны Бенедетти. Тот часто играл с ним, а во время приема посетителей Джулио нередко прятался под столом, сосредоточенно изучая туфли вошедших. После он вполне серьезно и чаще всего верно высказывал свое мнение об этих людях. Бенедетти заметил патрону, что Джулио должен получить солидное по тем временам образование. Колонна и сам задумывался об этом, и поэтому одобрил мнение своего секретаря. В 1609 году семилетний мальчик вместе со вторым сыном Колонны Джироламо был определен в Римскую Коллегию – бастион просвещения иезуитов. Коллегия представляла собой огромное строгое квадратное здание в двух шагах от дворца семьи Колонна, которое могло разместить в своих стенах около 2 000 учеников. Позднее рядом с ним построили красивую церковь основателя ордена иезуитов Игнасия Лойолы. Здание Коллегии сохранилось в Риме и поныне. Это учебное заведение уже было признанным лидером реформированного и воинствующего католицизма, одним из инструментов распространения папской власти. Обучение в нем было основано на строгой дисциплине и предназначалось для тех, кто желал служить Христу, оставаясь в миру. Джулио провел там немало лет и показал прекрасные способности к изучению всех без исключения предметов и умение выступать на диспутах. Особенно блестящие успехи он делал в латыни, теологии, логике, геометрии и риторике. В документах Коллегии тех лет отмечались «его добрый дух, способности и грациозные манеры». Ученик хорошо усвоил уроки мэтров и святых отцов дискутировать по всем предметам бытия, что очень пригодилось ему в жизни спустя много лет. Схоласт, надо сказать, он был великолепный! Кроме того, в нем проявился и актерский дар. Перед юным Мазарини открывалась блестящая духовная карьера. Все это очень радовало родителей Джулио. Тем более что семья росла гораздо быстрее, чем ее денежные доходы. И Пьетро сосредоточил все свои надежды на старшем сыне – он казался ему с самого рождения подарком судьбы. Идеалы и стиль работы иезуитов в XVII веке постепенно изменялись в соответствии с требованиями нового времени. Они были миссионерами на границах христианского мира, проповедовали в лесах Канады и при дворе китайского императора, являясь, по существу, солдатами Христа. Но большинство иезуитов не обладали светскими манерами, не окунались в мир мирских забот – от них по-прежнему веяло сумраком ушедшего столетия. Не удивительно, что подвижный и гибкий ум будущего священника не вынес иезуитской схоластики и иезуитского поведения. Он перерос своих учителей и хотел познать все прелести жизни в этом мире. С 1616 года Джулио уже изучал право в Римском университете, а в 1622 году сдал экзамены на степень доктора этой дисциплины. Параллельно он сопровождал в качестве компаньона сына Колонны Джироламо на учебу в испанский университет Алькала. Немало времени молодые люди провели и в столице Испании Мадриде. Поездка в Испанию имела большое значение в дальнейшей судьбе Джулио. Он, во-первых, изучил испанский, что сыграло немалую роль в его будущем общении с испаноязычной королевой Франции и личном прочтении перехваченной его шпионами испанской корреспонденции. Во-вторых, он был замечен в связях со знатными испанскими женщинами. По этому поводу произошло немало семейных скандалов, и двадцать лет спустя во Франции эти истории найдут свое отражение в многочисленных памфлетах и скабрезных песенках. И, в-третьих, учиться ему уже не хотелось. Вскоре склонный к риску Мазарини оказался в рядах папской армии в Испании в качестве солдата. Но задержался он в этом «звании» недолго. Колонна позаботился о своем сыне Джироламо, в общем-то, человеке средних достоинств, Джироламо не испытывал никакого желания делать светскую карьеру, и благодаря связям отца он в двадцать три года стал кардиналом. Его сестра Анна вышла замуж за племянника папы римского Тадео Барберини, будущего начальника римской полиции. Четвертый сын Колонны Карло, пожелавший стать военным, приехал тогда как раз служить в испанской армии в Ломбардии. Все эти «высокие» знакомства обеспечили Джулио Мазарини будущее. На военной службе у него подметили дипломатические способности, умение разбираться в людях и говорить с ними. Он тут же решил закрепить эти свои качества соответствующими дипломами. Благодаря семье Колонна Джулио познакомился с мастером Козимо Фидели, с помощью которого он без особых трудностей в самый кратчайший срок получил степень доктора права. Это обеспечило его будущую карьеру дипломата. Теперь и призвания, и образования у него для этого поприща хватало. В 1622 году Коллегия отмечала важное событие – канонизацию Игнасия Лойолы. Джулио вместо заболевшего актера по просьбе святых отцов был избран играть роль Игнасия во время торжеств и произнести по этому поводу речь. Сыграл он великолепно! Шквал одобрительных возгласов был тому подтверждением. Но в своей речи молодой Мазарини выявил «грехи» Лойолы, о которых церковь позабыла или старалась не упоминать. Пожалуй, первый и единственный раз в жизни будущий мастер компромиссов не пошел на компромисс. Это послужило ему уроком. Еще много раньше поведение Джулио контрастировало с образом жизни большинства его сокурсников по Коллегии и университету. Мазарини имел много веселых друзей из числа праздных молодых дворян и сыновей зажиточных купцов и денежных мешков. Он проводил вечера за картами, где проявлял необычайную ловкость (но однажды он все же проиграл свои шелковые штаны), либо за веселыми шутками и попойками, либо, что еще хуже, гулял с друзьями по городу, задирая прохожих и нередко вступая в драки. Веселая компания не гнушалась даже воровать, что потом любили при случае вспоминать недруги Мазарини. Все это плюс выходка на праздновании канонизации стоили ему иезуитской карьеры. Духовного сана он тогда не получил и священником решительно становиться не желал. В будущем Мазарини всегда держал дистанцию по отношению к иезуитам, питая стойкое недоверие к этому ордену. Его биографы единодушно отмечают, что Джулио никогда не соглашался исповедоваться ни одному иезуиту. Но поскольку в будущем ему предстояло стать кардиналом, годы, проведенные в Коллегии, не прошли даром. Он служил государству и церкви способами, которые были для него приемлемыми и более подходили ему по характеру. Покорность никогда не была одной из основных его добродетелей, Джулио была больше по душе хитрая и умная властность. Именно это качество преобладало в этом человеке на протяжении всей его жизни. Дипломатия станет его делом. Джулио был даже рад такому обороту событий. Иезуитский дух сковывал его энергию; ведь молодой человек являлся подлинным детищем барочного Рима с его неподражаемым стилем, который превращал Вечный город в место необычайной красоты и величия. Стиль Барокко был в некотором смысле театральным и отражал свою эпоху. Он был пышным и величественным, отчасти непонятным и многоформенным, но вместе с тем стройным и композиционнным. Этот стиль выражал субординацию иерархического общества, принятого массами, все возраставшую силу и власть абсолютистских государей, и стиль их дворцовой жизни. Одновременно барочные линии казались непостоянными и изменчивыми – стиль Барокко являлся спонтанным продуктом распространявшегося хронического пессимизма в обществе, предчувствия войны и трагедии. Рим того времени был городом, куда Клод Лоррен и Франсуа Пуссен – великие французские художники – приезжали совершенствовать свое мастерство. Вообще Рим кишел артистами, художниками, архитекторами, масонами, законодателями мод. Среди однокашников Джулио Мазарини были сын римского архитектора Франческо Борромини и неаполитанец Джованни Бернини, которые по собственному желанию ушли из Коллегии и стали архитекторами. Их пример, возможно, вдохновил Джулио. Именно им предстояло сделать Рим столицей Барокко. Так сами римляне приспосабливали классический, древний Рим к нуждам современного им общества. Город постепенно преображался. Улицы выравнивались, приобретали перспективу, украшались красивейшими особняками, такими, как, например, палаццо Орнате. В Риме стало больше воздуха, здесь были собраны сокровища изобразительного искусства, не умолкал шум улиц и базаров, ни на минуту не прекращалась работа ремесленников, лавочников, писарей, а горожане часто могли любоваться яркими процессиями и веселыми карнавалами с фейерверками. Был усовершенствован старый римский водопровод, от него проведены многочисленные ответвления к умопомрачительному количеству красивейших фонтанов. Они потребляли 180000 литров чистой воды в день! Однако почти половина римлян вела паразитическую жизнь, несмотря на то, что папство специальными буллами предоставляло жителям города работу на строительстве, в торговле и на мануфактурах. Многие люди были настолько ленивы, что предпочитали жить в нищете и носить лохмотья вместо того, чтобы работать. Грабеж и разбой были повседневным и обычным явлением. В этом смысле традиции древнего Рима были неискоренимы. Вместе с тем Рим являлся папской столицей, цитаделью церкви, которая послала на костер Джордано Бруно незадолго до рождения Джулио Мазарини. Рим был городом с четкими ограничениями для людей, которые могли и желали мыслить. Городом с претензиями на универсализм и подавляющим индивидуализм. Городом, где люди учились изворачиваться, ожидали чуда каждый божий день и надеялись на счастливый случай. Молодой и энергичный Джулио Мазарини не верил в чудеса. Он научился изворачиваться и уповал на случай. Он был свободен, но что делать дальше? Пьетро в поисках средства, как он сам говорил, «исправить последствия столь дурного поведения», обратился к своему патрону Колонне, родственник которого, принц Палестрина, тогда командовал папской армией. Ведь для того, чтобы сделать приличную карьеру, молодому итальянцу из хорошей семьи необходимо было иметь могущественных покровителей, или, как их называли, «падрони». Первый «падрони» Мазарини Колонна знал, где можно использовать молодого человека. В 1624 году Джулио в качестве капитана римских войск был направлен в Миланский гарнизон, где повстречался с апостольским комиссаром папской армии Франческо Саккети. Надо сказать, военная репутация армии Рима была посредственной – многие посмеивались, что она видела противника только издалека. Впоследствии хорошо осведомленный о прежней жизни Мазарини кардинал Ришелье в шутку называл его «братом, отсекающим капустные головы» – намек на то, что, будучи военным, Джулио рубил своим оружием только траву и цветы. В 1626 году папа римский принял решение распустить свою дорогостоящую и абсолютно бесполезную армию. Так кончается короткая военная карьера Джулио. Эти годы оставили о его личной жизни мало сведений, известно только, что в конце 1625 года он посетил Рим, чтобы завербовать несколько солдат для плохо укомплектованной армии, но, скорее всего, с целью повидаться с матерью и защитить отца, обвиненного в сентябре того же года в убийстве. Возможно, Пьетро был обвинен несправедливо, поэтому и не понес сурового наказания, но и этот факт биографии Мазарини позднее «обсасывался» его недругами. Но именно тогда у капитана римских войск зарождалась и крепла уверенность в своих возможностях и своей счастливой судьбе. Здесь уместно вспомнить одну красивую легенду, связанную с именем Джулио Мазарини. В 1624 году молодой человек якобы встретился с пармским астрологом, тогда считавшимся лучшим ясновидящим в Италии. Астролог предсказал Мазарини большую карьеру во Франции и кардинальскую мантию в 40 лет. Мы и сейчас склонны верить в счастливые предсказания. А что же говорить о людях XVII столетия? Не исключено, что после этого Джулио вдвойне уверовал в свои силы. Не зря же некоторое время спустя он серьезно решит связать свою судьбу с судьбой французского королевства. Экс-капитан бывшей римской армии недолго оставался «не у дел». В 1627 году Саккети был назначен папским нунцием в Милане, а Джулио становится его секретарем. Мазарини сам шел навстречу своему успеху. Он сумел подружиться с четырьмя братьями Саккети, членами старой флорентийской фамилии, которая имела значительное влияние на папу. Такая дружба сыграла немалую роль на этой стадии его возвышения, поскольку даже Колонна не был способен длительное время помогать ему парировать происки его недоброжелателей в курии. Этими годами датируется письмо молодого дипломата отцу, в котором он отметил, что доволен своей деятельностью. Можно подумать, что письмо предназначалось не только для глаз Пьетро. Без упоминания неприятных моментов, какие бывают и на самой успешной службе, написаны и другие письма этого времени Джулио к отцу. Эта корреспонденция сейчас находится в Министерстве иностранных дел в Париже. Итак, пока Мазарини был удовлетворен жизнью. Дипломатическая деятельность в гораздо большей степени, чем карьера иезуита-священнослужителя или военного офицера, отвечала потребностям его натуры. С помощью приятного обхождения, тонкой дипломатической игры и умелого ведения дел ловкий и красивый секретарь нунция Саккети приобретает признательность и поддержку Колонны на всю жизнь и становится необходимым римскому папе и его окружению. Образ любой исторической личности неотделим от эпохи, в какой она жила и действовала. Ведь жизнь каждого человека, разворачивается на каком-то отрезке времени, в бурном потоке разных событий, могущих в значительной степени определить его судьбу. Мы уже кое-что знаем об окружении и условиях, в которых жил молодой Джулио Мазарини. Но не все. Время Мазарини – первая половина и середина XVII века – время бурных потрясений и значительных изменений в истории Европы. Этой эпохе французский историк XX столетия Р. Мунье дал определение «кризиса XVII века». Кроме того, в современной литературе всеобщий кризис связывают с «малым ледниковым столетием», характеризовавшимся необычной концентрацией экстремальных климатических явлений: в одних частях света и странах – продолжительной засухой, в других – длительными дождями и наводнениями, а в третьих – пиком сейсмической активности и землетрясениями. Все эти явления породили демографический упадок, эпидемии, войны, мятежи и революции, поскольку ответом на них стали «неверные политические шаги религиозных и политических лидеров», приведшие к кризису в глобальном масштабе. От кризиса больше страдали композитарные государства, в которых и так имела место политическая нестабильность, в основном, из-за сохранения территориями своих институтов и коллективной идентичности с разным языком и религией[2 - См.: Parker G. Global Crisis: War, Climate Change and Catastrophe in the Seventeenth Century. New Haven: Yale University Press. 2013. Р. 7–26.]. Многие династии извлекли опыт из кризиса, и вышли из него с «эффектом Феникса», стабилизировав ситуацию и наметив путь к дальнейшему созиданию. Одной из таких династий станет династия Бурбонов, а путь к «выздоровлению» от кризиса проложат, в первую очередь, ее способные министры. Кризис – это всегда перелом, граница. Он являлся результатом сложной перестройки всех сфер жизни европейского континента этого времени. В политической жизни прелюдией и первым проявлением кризиса была Тридцатилетняя война (1618 – 1648), охватившая всю Европу и явившаяся катализатором политических бурь середины и второй половины столетия. Судьба Джулио Мазарини была во многом определена и обусловлена Тридцатилетней войной – главным событием политической и международной жизни XVII века. Ведь именно авторитет блестящего дипломата и человека «компромиссов», приобретенный за годы войны, позволил Мазарини в конечном итоге стать главой самого могущественного централизованного государства в Европе – Франции. Война и фортуна папского дипломата Веселый Бог удачи умножил мой доход     Английская песня Тридцатилетняя война представляла собой колоссальный межгосударственный и политический конфликт XVII века и первую в мировой истории общеевропейскую войну, совместившую в себе все – борьбу средневекового и нового, рационального и конфессионального, прогресса и регресса. Это событие было настолько многомерным и многоплановым, что ряд историков вслед за современниками войны отваживались стать на позиции гиперкритицизма. Мол, Тридцатилетняя война – это не целостное временное событие, не борьба регресса и прогресса, не следствие религиозного рвения или государственного прагматизма. Это лишь местные вооруженные разборки. Война как бы растворяется во времени: она есть, и ее нет. И ни один из существующих взглядов и подходов не чувствует себя достаточно сильным, дабы объявиться единственно верным. Это лишний раз подчеркивает эклектику эпохи Барокко, в которой все, подобно самому барочному храму, сплетается в многоформенную и загадочную композицию. Анатомия Тридцатилетней войны – это анатомия Барокко, где каждому, кто заинтересуется ею, открывается масса неординарного и противоречивого. В Тридцатилетней войне принимали прямое или косвенное участие все страны Европы, здесь столкнулись и получили полное либо частичное разрешение противоречия эпохи перехода от средневековья к новому времени. В эту эпоху формировались национальные и территориальные государства, возникали и крепли абсолютные монархии, происходили первые революции. Эти процессы вызвали к жизни появление новых межгосударственных отношений. После Тридцатилетней войны основой внешней политики окончательно становится государственный интерес, постепенно и долго освобождавшийся от религиозных представлений. Но здесь же можно оговориться, что в этом отношении не следует быть излишне оптимистичным. Современному человеку, хорошо знакомому с политической историей второй половины XVII – XIX веков, может даже показаться, что в те времена политики были куда более рациональны, нежели сейчас. Конфессиональные конфликты конца прошлого – нынешнего столетий показывают это. Первая европейская война была разрешением долгого противостояния двух политических направлений развития континента – универсалистского и антиуниверсалистского. Эти направления существовали в Западной Европе с начала XVI века. Первое из них реально представляла собой Империя Габсбургов, охватившая с 1519 года (с восшествия на престол императора Карла V) огромную часть Западной Европы – германские земли, Испанию, Нидерланды, Франш-Конте, Южную Италию. В 1555 году Аугсбургский религиозный мир зафиксировал конфессиональный и территориальный статус германских княжеств, а в 1556 году Империя разделилась на владения австрийских и испанских Габсбургов. Однако попытки подчинить князей и всю Европу в XVII веке оставались грозной политической реальностью. Историческим фундаментом второго направления был многовековой процесс складывания европейских государств в этнических границах и возвышение в них королевской власти, в особенности в Англии и во Франции, а в рамках самой Священной Римской империи – укрепление территориальной власти немецких государей. Важной политической задачей этих держав и территорий являлась ликвидация наследия Империи Карла V и противодействие ее возрождению. В годы войны оформлялось и крепло еще одно направление развития Европы – началось формирование основ правового буржуазного государства раннего Нового времени. В начале войны его представляла Республика Соединенных провинций, или Голландия. Конец войны ознаменовался возникновением Английской республики. Характеристика международных отношений в Европе во время жизни и деятельности нашего героя будет очень неполной без одного важного обстоятельства. Еще со времен Реформации, распространявшейся на континенте в первой половине XVI века, в Европе возник политический дуализм на конфессиональной основе: государства континента разделились на два религиозно-политических лагеря: католический и протестантский. Это разделение послужило причиной конфессионализации[3 - О конфессионализации подробнее см.: Schilling H. Confessional Europe//Handbook of European History 1400-1600. Vol. II/Ed.by T.Brady, H.Obermann, J.Tracy. Leiden, N.Y., Koln, 1995. P. 641–681; Idem. Konfessionalisierung und Staatsinteressen. Internationale Beziehungen 1559-1660. Paderborn, M?nchen, Wien, Z?rich, 2007. S.6-8.] политической жизни континента и образования религиозно-политических блоков – Протестантского союза и Католической Лиги – во время Тридцатилетней войны. Каков же был почерк самой войны? Первая общеевропейская война выдвинула на первый план континентальной и мировой истории целый ряд политиков – императоров, королей, князей, герцогов, первых министров и просто дипломатов. В иных условиях и в иное время многие из них вряд ли бы так возвысились, стали известными. Но самым молниеносным и крупным возвышением была карьера Джулио Мазарини, человека, ставшего главой государства, к народу которого он не принадлежал. Его также можно на полном основании и отнести к непосредственным реализаторам дипломатии во время войны. Кто же они были, дипломаты Барокко, что было главным в их деятельности? При всех симпатиях и антипатиях мы вынуждены признать: это были, прежде всего, храбрые и решительные люди. Их поступки иногда определялись не только государственной целесообразностью, столь понятной для наших дней, и конкретными заказами правительств. В неменьшей степени ими руководили собственные убеждения, желания и вера. Многие из них не боялись на свой страх и риск идти на компромиссы и уступки, на превышение полномочий, если считали правильным для себя или для своего государства именно этот путь. Они могли игнорировать раздражение своего двора, а то и прямую угрозу опалы. Дипломаты Тридцатилетней войны не были щепетильны в желании до мелочей проследить за ходом спланированных военных демаршей, они часто превращались из закулисных деятелей в прямых участников событий. Так, в 1618-1620 годах испанский посол при венском дворе Оньяте превращается в главного союзника императора Фердинанда: были моменты, когда он воплощал в себе и кассира своего короля, и частного субсидатора, не жалевшего собственных доходов на нужды имперских войск, и, наконец, старшего начальника испанских вспомогательных контингентов, получив при этом чин генерала-аудитора. А безвольные и благостные натуры стразу же попадали под мощное влияние своих контрагентов. К примеру, венский посол в Мадриде фон Шенбург не мог противостоять обаянию, а еще больше – напористости первого министра испанского короля графа Оливареса. Во многом поэтому середина 30-х годов станет пиком влияния Испании на венский двор. В целом, стремительная динамика международных событий требовала от дипломатов и политиков верности четко поставленной цели, но в то же время ясности мысли, гибкости и умения идти на компромиссы. Пожалуй, Джулио Мазарини в полной мере обладал всеми перечисленными качествами. Более того – он был образован и умен, красноречив и обаятелен, молод и красив, т. е. имел, как мы любим говорить сегодня, прекрасный имидж. И еще в немалой степени им руководила неуемная жажда богатства и славы. Тут же следует сказать о том, что дипломатия Тридцатилетней войны при всем своем все более выделявшемся прагматизме несла в себе большой заряд традиционализма. В большинстве своем дипломаты не рассматривали свою деятельность автономной и самоценной по своей природе. Послы часто являлись одновременно членами государственных и придворных советов, обладали титулами и были связаны, прежде всего, персональной верностью со своими сеньорами и патронами – королями, императорами, князьями, римскими папами. Многие из них обладали ленными держаниями, как от своих государей, так и от монархов, при дворах которых они были аккредитованы. Имела место, конечно, и конфессиональная пристрастность. Образ дипломата-монаха был очень распространенным в Тридцатилетнюю войну, особенно при решении интимных внутрисоюзнических проблем. Самыми известными его воплощениями можно назвать отца Гиацинта из Казале, капуцина Александра из Галле, и, прежде всего, правую руку Ришелье – отца Жозефа. Что же касается папской дипломатии, в русле которой начинал свою дипломатическую работу Джулио Мазарини, то здесь, само собой, преобладали духовные лица и более высокого ранга. Считается, что Тридцатилетняя война началась в Чехии (Богемии) восстанием в Праге 23 мая 1618 года после того, как из окна Пражского града были выброшены в ров два имперских чиновника. Впрочем, пока все обошлось без жертв. Это событие вошло в историю как «Пражская дефенестрация». Мятежники не выступали против императора Фердинанда II и имперской конституции, а лишь защищали свои автономные и религиозные права – в подавляющем большинстве чешское дворянство и горожане были протестантами. Своим королем восставшие чехи избрали в 1619 г. главу Протестантского союза немецких князей курфюрста Фридриха V, владетеля одного из самых влиятельных немецких государств на Рейне – Пфальца. Это избрание предполагало поддержку Чехии со стороны всех протестантов – немецких князей, а также Англии, король которой Яков I Стюарт был тестем Пфальцского курфюрста. Таким образом, в войне ясно обозначились противники. С одной стороны – это император Священной Римской империи германской нации, Испания и Католическая лига немецких князей во главе с Максимилианом Баварским. С другой – Чехия, Трансильвания, Протестантский союз и симпатизирующие им, но не вступившие в войну на первом этапе (1618-1623) по внутриполитическим причинам Франция и Англия. На протяжении всего XVII века во Франции шел процесс укрепления абсолютной власти династии Бурбонов и роста политического влияния этого государства на континенте. Еще первый Бурбон на французском престоле – Генрих IV, будучи гением политических манипуляций, интуитивно чувствовал, как обернуть трудности в стране, только вышедшей из хаоса религиозных войн XVI века, к своей собственной выгоде и выгоде всех французов. Он понимал, что аграрное развитие большой по территории материковой Франции, окруженной со всех сторон владениями Габсбургов, требовало сильной в военном отношении и централизованной монархии. Получилось так, что события Тридцатилетней войны сыграли огромную роль в укреплении французского королевства и становлении его гегемонии на континенте. Но на первом ее этапе положение Католической лиги с самого начала было предпочтительным. Военные и дипломатические усилия Испании и Империи развивались намного успешнее, что предопределило исход борьбы в их пользу – разгром Чехии в 1620 году и захват Пфальца в 1623 году. Как уже читатель смог убедиться, удачная карьера молодого Мазарини была неразрывно связана с его деятельностью на поприще папской дипломатии. Быть дипломатом Рима – дело непростое, но Джулио умел вовремя понять, чего от него хотят, и что надо делать в данный момент. За время его жизни сменилось пять римских пап: Павел V из рода Боргезе (1605-1621), Григорий XV Людовизио (1621-1623), Урбан VIII Барберини (1623-1644), Иннокентий X Памфили (1644-1655), и Александр VIII Чиги (1655-1667). Римский папа Павел V из рода Боргезе был ярым сторонником Контрреформации. Поэтому по логике вещей он должен был безоговорочно поддерживать католические силы. Но хитрый понтифик не очень спешил, прекрасно понимая, что полная победа Габсбургов может быть чревата значительным перевесом влияния императора в католических государствах Европы, а не его, римского первосвященника. Еще Павел V хотел сохранить политическое преобладание Рима на всей территории Италии. Соперником папы в этом деле была Испания в лице первого министра короля Филиппа III графа Оливареса. Поэтому лишь с большим трудом и неохотой в конце 1618 г. папа разрешил Вене кредит в 60 000 гульденов сроком на полгода, а, в 1620 г. миссия посла Фердинанда II с просьбой о субсидиях в размере I 000 000 гульденов из сокровищницы Св. Ангела кончилась неудачей. Вообще дипломатия римских пап, независимо от их симпатий, была дипломатией компромиссов. Именно на этом поприще выделился, блестяще себя проявил и снискал себе славу мастера компромиссов папский дипломат Джулио Мазарини. Римским понтификом, с именем которого было связано восхождение Джулио, был Маттео Барберини, Урбан VIII. Считается, что он являлся последним из римских пап, который желал помешать процессу централизации европейских государств, стремился усилить влияние Святого престола в католическом мире и за его пределами. Он частенько говаривал: «Ватикан не только видимое единство… Это реализация идеи и желания, это намерение сделать единство реальностью. На протяжении предыдущих столетий мы больше грабили, нежели делали. Теперь мы должны осуществить свою миссию…». Прежде всего, эта миссия должна была, осуществляться с помощью папской дипломатии арбитра в европейских делах. В предшествующем столетии Рим активно вмешивался в династические и политические конфликты, особенно между Францией и Габсбургами. Эта линия поведения совсем не усилила влияние Святого престола, но в политике Урбана VIII она имела свое продолжение. При нем Рим был центром европейской католической пропаганды, центром яростных споров между различными течениями в самом христианстве, центром контроля деятельности церкви во всех ее владениях. Это был первый мир Джулио Мазарини – к его счастью, Урбану VIII предстояло сидеть на папском престоле достаточно долго. Вполне естественно, что все его родственники, особенно племянники мужского пола, были хорошо пристроены. Таддео Барберини, женатый на дочери Филиппо Колонны, как мы уже знаем, стал главой римской полиции. Старший племянник Урбана VIII Франческо был кардиналом и контролировал четыре аббатства, что позволяло ему иметь много доходов. Он активно покровительствовал художникам, которые посвятили свои таланты служению вере. Правда, Франческо часто впадал в меланхолию, был неважным политиком и неудобным человеком для окружающих. Однако нередко посещавший кардинала Джулио Мазарини не вызывал его обычного раздражения, умел развлечь собеседника и даже вызвать приступы смеха. И почему его впоследствии во Франции называли занудой? Младший брат Франческо Антонио, ставший кардиналом в двадцать лет, отличался большим жизнелюбием. Обаяние, красота, бесконечная череда любовных интрижек… Святой престол смотрел на все это сквозь пальцы. Но кардинал Антонио часто вступал в противоречия со своим отцом и братом по религиозным и политическим вопросам. Он легко справлялся со своими неудачами – безуспешной войной против Пармы в 1642-1644 годах, в которой лично возглавлял папскую армию, и тщательно пережевываемой современниками интрижкой с певицей Леонорой Барони. Он же возвел в Риме великолепный палаццо Барберини, покровительствовал развитию оперы и экспериментировал с выпуском военной продукции, которую его клиенты позднее пытались ввозить во Францию. В отличие от Франческо Антонио оказался неплохим политиком, чувствовал, откуда дует ветер, и умел влиять на папскую дипломатию. Мазарини нашел в нем более приемлемого патрона, нежели Франческо. Колонна, Саккети, Барберини… На своем пути к вершине Джулио проявил чудеса ловкости и умения обзаводиться нужными ему связями, влиять на могущих защитить и возвысить его людей. Наверное, при помощи своего непреодолимого обаяния и умения показать лучшие стороны своей разносторонней натуры в нужный момент. И не спорить по мелочам. Но любая успешная карьера имеет свои пределы. Прыгнуть выше пололка помог случай, благодаря которому с легкой руки Антонио Барберини за Джулио прочно закрепилось в Риме прозвище «маэстро случая» (maestro di casa). Двадцатые годы пронеслись для молодого Мазарини как ветер. Делами в Милане он был завален по уши, выполнял все добросовестно и справлялся лучше многих, что снискало ему уважение коллег, с одной стороны, и зависть, с другой. Впрочем, эти два чувства всегда неразлучны. «Мне иногда бывает трудно говорить любезности своим недоброжелателям. Но, увы, это нужно для дела», – как-то признавался Джулио кардиналу Антонио. Во второй половине 20-х годов Мазарини выполнял дипломатические поручения, связанные с проблемой Вальтелины. Эта небольшая территория в Альпах на севере озера Комо принадлежала до этого времени протестантам Гризонам и находилась под протекторатом Франции. Для ее соседей был очень важен вопрос о ее религиозной и политической принадлежности. Вальтелина имела очень удобное стратегическое положение – ее захват мог соединить земли испанских и австрийских Габсбургов. Не менее важным представлялось влияние на эту землю со стороны Рима – это могло обеспечить нейтралитет и спокойствие североитальянских государств и повышение авторитета Урбана VIII как арбитра в европейских делах. В 1622 году испанские полки под командованием Гонсальво де Кордовы вступили на землю Вальтелины. Но французское правительство, хотя и забеспокоилось, но никаких ответных мер не предпринимало, пока в 1624 года первым министром Франции не стал кардинал Ришелье. С согласия правителя Милана графа Фериа кардинал послал французские войска в Италию, а умелого дипломата Франсуа де Бассомпьера, маркиза Аруэ, ставшего впоследствии маршалом Франции, на переговоры в Мадрид. Со своей стороны, Урбан VIII тоже не мешкал: кузен Колонны принц Палестрина двинулся во главе папской армии по направлению к Вальтелине. Крупный конфликт оказался никому не нужен. Как раз тогда Ришелье собирался покончить с сепаратизмом гугенотов – французских кальвинистов – у себя в стране и воевать чужими руками, но при помощи собственных денег за пределами Франции. А первый министр испанской короны – честолюбивый и умный Оливарес – пока не желал раздражать французов. Он имел надежды на то, что война против протестантов разогреет католические чувства во Франции, и ее правительство не будет активно бороться против единоверцев за границей. Как ошибался Оливарес, и как мало тогда Европа знала только начавшего свою министерскую деятельность Ришелье! Уже через пять лет почти все католические государи полностью перестанут доверять ему. Заинтересованным сторонам необходим был приемлемый компромисс. Он был найден двумя дипломатами – французским послом Франсуа де Бассомпьером в Мадриде и итальянцем Джулио Мазарини непосредственно на месте. А выиграл спор, в сущности, Урбан VIII. Важную роль здесь сыграл Джулио, посланный Палестриной к Кордове и уговоривший его оставить в Вальтелине папские гарнизоны. Бассомпьера и Оливареса этот вариант сейчас вполне устраивал. В результате Вальтелина оказалась под присмотром римского папы, а Мазарини снискал заслуженный успех. Все же сомнительно, была бы карьера Джулио столь удачной, если бы не политико-дипломатическая заварушка, спор по поводу пресловутого «мантуанского наследства», разгоревшийся в Северной Италии уже в конце второго периода Тридцатилетней войны, длившегося с 1625 по 1629 годы. Главными итогами же первого периода стали переход баланса сил в Европе к католическому блоку и резкое повышение авторитета императора Священной Римской империи Фердинанда – очень воинственного и честолюбивого правителя. Это привело к тому, что во втором периоде стали более активными, хотя и не принесли результатов, действия антигабсбургской коалиции. Это, во-первых. А, во-вторых, усилились разногласия в габсбургско-католическом лагере между Католической лигой, Испанией, Империей и Святым престолом. В 1627 году умер герцог Мантуанский из рода Гонзага (знаменитые камеи этой фамилии есть в Эрмитаже). Его наследство должно было перейти к французу – герцогу Шарлю де Неверу. Чтобы не допустить усиления французского влияния в Италии, Мадрид оружием поддержал претензии на Мантую герцога Савойского Карла-Эммануила. Тот, преследуя свои династические и территориальные интересы, стал врагом Франции и насильно отрезал от мантуанского наследства в свою пользу часть маркизата Монферрато. Император Фердинанд II поддержал эту акцию. Над французским королевством собирались грозовые тучи – возникла угроза полного окружения испанскими и австрийскими Габсбургами. Оливарес шел ва-банк. Сейчас его положение в Испании было непрочным: покровительствовавший ему король Филипп III в 1621 году скончался, а при новом короле Филиппе IV первый министр стал крайне непопулярен из-за введения непосильных для населения налогов. Успешные военные действия могли значительно улучшить ситуацию и укрепить его авторитет. Одновременно он полагал, что осажденная Ришелье гугенотская крепость Ларошель еще некоторое время продержится, и у французского кардинала будут связаны руки. Но не тут-то было. Ларошель пала в октябре 1628 года. И уже в январе 1629 года первый министр Франции вынашивал планы открытой войны с Испанией с целью ограничить ее господство в Северной Италии. Он рисковал не меньше, чем Оливарес – аристократические заговоры с целью его устранения с 1626 года шли непрерывной чередой. Военной неудачей могла ловко воспользоваться мать короля Людовика XIII Мария Медичи. К тому же репутация имперских и испанских военачальников, особенно Валленштейна и Спинолы, после успешных военных кампаний второго периода европейской войны была очень высока. Близилась весна. В Южной Европе уже наступила весенняя распутица. Неожиданно для всех в конце марта 1629 года кардинал Ришелье ринулся во главе французской армии через Альпы в Италию, повторив подвиг Ганнибала и предварив знаменитый переход Александра Суворова. Прорвавшись через Сузское ущелье, французы нанесли ряд поражений испанским и савойским войскам и овладели важной в стратегическом отношении крепостью Казале. Итальянцы не оказывали сопротивления, а напротив, помогали французам, чем могли. Нечто подобное произошло спустя полтора столетия, когда другой французский гений – Наполеон Бонапарт – в 1796 году пришел в Северную Италию. 19 апреля в Сузе был подписан договор между Францией, Савойей и Венецией, подтверждавший права де Невера на Мантую и Монферрато. Параллельно стороны заключили союз против Испании. Казалось, успех был закреплен, а Кордова разгромлен окончательно. Но в мае 1629 года свои войска в Ломбардию с целью очистить ее от французов направил Фердинанд II, а испанский генерал Спинола напал на Монферрато. Осенью 1629 года была сформирована новая 15-тысячная французская армия под командованием маршала де Лафорса. Общее руководство походом осуществлял Ришелье. Французы вторглись в Пьемонт и в конце марта 1630 года овладели крепостью Пинероло. Отсюда открывались пути на Милан, Геную и в Швейцарию. Эти события очень обеспокоили Урбана VIII и его окружение. Его пугал триумф Габсбургов и Фердинанда II по итогам окончания второго периода Тридцатилетней войны, который почти полностью был обеспечен блестящими победами талантливого имперского полководца Альбрехта фон Валленштейна. Главной задачей папы римского в данный момент было сохранить статус-кво в Северной Италии. Нельзя сказать, что Урбан VIII был слишком умен. Но иногда небо посылало ему озарение, которое часто является основой успеха. Этим озарением для папы стало решение послать в Северную Италию Джулио Мазарини. Между воюющими сторонами начались закулисные переговоры. Сопровождавший папского легата Антонио Барберини молодой дипломат выехал в район боевых действий с целью посредничества и возможного примирения. Несмотря на дождливую погоду и непролазную грязь, Джулио был бодр и весел, хотя немного волновался. Он верил в самого себя. Политические события прошедших лет несколько скорректировали взгляды и пристрастия Мазарини. Он понимал, что победы Католической лиги могут привести к созданию универсальной монархии, диктовавшей свою волю всей Европе. Ему, как папскому дипломату, это было невыгодно. С другой стороны, Джулио обратил внимание на страну, население которой было в два раза больше, чем в Испании, а ее первый министр начал править столь эффективно, что его решения стали существенно влиять на ход событий на континенте. Впрочем, то же заметил кардинал Франческо Барберини, ненадолго вышедший тогда из своей обычной меланхолии. А кардинал Антонио предоставил своему помощнику полную свободу действий. Главные усилия Мазарини были сосредоточены на том, чтобы обеспечить свободу альпийских проходов, как для французов, так и для габсбургских армий. Его первая встреча с Ришелье состоялась 29 января 1630 года в Лионе. Здесь, сопровождаемый герцогом Монморанси, кардинал пребывал в ожидании второго похода в Северную Италию на помощь де Неверу. Первый министр Франции не спешил, тщательно планируя каждый свой шаг. Возможно, он выжидал, как развернуться события дальше. Миссия молодого папского посланца заключалась в том, чтобы объяснить Ришелье намерения своего господина (т. е. Урбана VIII), предложить помощь в урегулировании конфликта и посредничество между французской стороной, с одной стороны, и савойским герцогом и испанцами, с другой. Задача была не из легких, решить ее помогли не только дипломатические способности, но и хорошая осведомленность о внутренней ситуации в Испании и Франции, их главных внешнеполитических целях и планах. Джулио знал о нежелании французского правительства ввязываться в европейскую войну в данный момент. Финансы страны находились в критическом состоянии, здоровье короля также оставляло желать лучшего. Как раз в это время он надолго отдалился от своей жены Анны Австрийской, у которой не было детей. Его младший брат и наследник Гастон Орлеанский вместе с противниками Ришелье постоянно интриговал с целью занять французский престол. Когда кардинал начинал свою итальянскую кампанию, он был полновластным господином в Париже. Но стоило ему уехать, как герцог Карл Лотарингский вторгся в пределы Франции с целью посадить Гастона на престол и покончить с правлением Ришелье. Поэтому, несмотря на боеготовность своей двадцатитысячной армии, произведшей исключительно сильное впечатление на Мазарини, французский министр по-прежнему хотел воевать в Европе чужими руками. Уже близилась к концу подготовка к высадке в Померании сильного противника германского императора – шведского короля Густава II Адольфа. Ришелье давно вел с ним переговоры и собирался заключить договор о субсидировании военных действий шведов на континенте. Французский кардинал ничего не знал о Мазарини перед встречей в Лионе и подозрительно воспринял приезд неизвестного итальянца: «Мазарини прибыл сюда, скорее, с целью шпионить, нежели угрожать… Не исключено, что он представляет интересы наших врагов… он может быть таким же испанцем и савойцем, как и проповедником». Ришелье, прежде всего, видел в Мазарини человека Колонны. Еще удивительно, что он предоставил ему вместе с венецианским посланником целых два часа. И не ошибся, не прогадал. В ходе беседы предубеждение постепенно рассеивалось. Ришелье увидел, что предложения папского посла были достаточно серьезны. Ведь Джулио к этой встрече тщательно готовился и принял к сведению добрый совет кардинала Мориса Савойского, хорошо знавшего Ришелье: на кардинала нельзя было давить. Вежливая и ненавязчивая манера Джулио, его готовность долго слушать собеседника и воспринимать стиль беседы покорили Ришелье. Посланник Урбана VIII мягко упомянул о трудностях зимней кампании в Италии и немного преувеличил готовность савойской и габсбургской сторон идти на приемлемые компромиссы. В результате Мазарини обеспечил несколько встреч противников в Казалетто, Пинероло, Гренобле и Шамборе. Конечно, это был большой риск. Его встречи с Ришелье представляли собой смесь авантюризма, ума и храбрости. Несомненно, барочная культура сформировала у Джулио культ героя, совмещавшего в себе античные и современные черты. Его герой был мужественным и смелым, но, следуя своей цели, мог использовать любые приемы. Но лейтмотивом деятельности Ришелье тоже было применение всех средств и методов для достижения наилучших политических результатов в своем государстве и за его пределами. Поэтому они недаром поняли друг друга. Ришелье надолго запомнил и оценил способности молодого дипломата Урбана VIII. «Мой инстинкт подсказал мне, что передо мной гений,» – позднее записал он в своих «Мемуарах». Часто бывает так, что сильно разгоревшийся костер затухает сам по себе, то ли из-за начавшегося дождя, то ли из-за того, что в него перестали подбрасывать сучья и ветки. Судьба распорядилась лучше политиков и генералов, осажденных и осаждающих: дизентерия и тиф основательно просеяли армии враждующих сторон в Северной Италии. Испанский генерал Спинола умер под стенами Казале, герцог Карл-Эммануил – в своей столице в Турине. Последнему наследовал Виктор Амедей, муж сестры Людовика XIII по отцу Кристины. Ничья смерть не была плохой новостью для Ришелье. «Все в руках божьих, – посмеивался тогда кардинал, сам человек очень болезненный, – когда приехал этот Мазарини, все обернулось самым благоприятным образом». 9 августа 1630 года первый министр Франции предоставил Джулио последнюю аудиенцию перед отъездом в Париж. Он уклончиво и скептически заметил, что имел «добрые намерения, но малую власть, и не верил, что переговоры закончатся результативно». Ришелье подгоняли угрожающие донесения о болезни его короля. Умри сейчас Людовик XIII – и ему туго бы пришлось. Французский монарх не был безвольным, как часто пишут о нем биографы, но не любил вникать в политику и понимал, что Ришелье ему необходим. Поэтому мир в самые короткие сроки был сейчас очень нужен кардиналу. В беседе с папским дипломатом он допускал, что мог бы провести более успешную кампанию. Джулио был крайне деликатным и заметил, что французский министр одержал верх, насколько это было возможным, над всеми – над папой, Савойей, своими внутренними противниками и даже Испанией: для кардинала ничего невозможного не существует. Действительно, предпринятые по приказу Ришелье энергичные санитарные и организационные меры позволили укротить волну эпидемий и дезертирства во французской армии, восстановить ее боеспособность. Началось новое и энергичное наступление французов из Савойи в направлении Пьемонта. Мазарини был полон восхищения фигурой великого министра Людовика XIII, ставшего для него образцом государственного деятеля на всю жизнь. Вскоре ему предстояло вновь выбрать себе господина. Многое зависело от того, как развернуться дальнейшие события. Хотя Джулио по-прежнему продолжал добросовестно служить Святому престолу, со дня встречи с Ришелье он, вследствие как восхищения, так и политической интуиции, благоприятствовал интересам Франции в Европе. Как мы дальше увидим, на протяжении всех 30-х годов дипломатия Мазарини, несмотря на свои заданные «сверху» цели, не шла вразрез с дипломатией первого министра Франции. На одной из встреч с кардиналом Ришелье в Пинероло в апреле 1630 года Мазарини познакомился с еще одним примечательным человеком – отцом Жозефом. Этот незаметный капуцин, которого уже именовали «серым кардиналом» и «вторым я» Ришелье, был самым доверенным лицом и, пожалуй, единственным другом первого министра Франции. Отец Жозеф имел явные прокатолические симпатии и был не прочь поддерживать мир и союзнические отношения с Габсбургами и католическими князьями Империи. Он позволял себе часто спорить со своим господином и другом, и тот это терпел, поскольку понимал, что для его оппонента важны, прежде всего, государственные интересы Франции. В жизни же отец Жозеф, как отзывались о нем современники «от природы и нарочитых стараний… был замкнутым в себе человеком, который, кроме как в случае необходимости, редко давал себе отдых в обычной чувственной жизни и который вдобавок к уставу ордена, казалось, предписал себе еще и собственный устав…» Постель, в которую обычно укладывался Жозеф, являла собой тощий жесткий матрас, положенный на доски. Спал он без простынь, не снимая власяницы, которую весь день носил под заскорузлой и изодранной рясой. От постоянных бичеваний на спине и плечах почти никогда не заживали раны, и первое соприкосновение с мартасом, наверно, причиняло ему острую боль. Но «серый кардинала» привык к таким неудобствам и выучился не только терпеливо их сносить, но даже радоваться им – эта боль посылалась и терпелась ради вящей славы Божией и во спасение души. Долгая привычка развила в нем такую выносливость, что позже к умерщвлению плоти он прибавил еще и пытку, прописанную врачами. Тогда считалось, что прижигание затылка раскаленным железом поправляет слабевшее зрение. Поэтому Жозеф, откидывая капюшон, обнажал красневший ниже тонзуры, вечно воспаленный от регулярных ожогов рубец. Таков был режим правой руки кардинала Ришелье. Как видим, аскет Жозеф и жизнелюб Мазарини были явными противоположностями, но в Северной Италии капуцин подыгрывал папскому легату, стараясь утихомирить итальянские амбиции Ришелье. В июне 1630 года открылся общегерманский рейхстаг в Регенсбурге, на котором попутно шли напряженные переговоры о заключении мира. Официальным послом кардинала там был Брюлар де Леон, неофициальным – отец Жозеф. Почти головокружительный успех Габсбургов на втором этапе Тридцатилетней войны делал императора Фердинанда довольно упрямым – он не желал идти на признание достижений Франции в Северной Италии. Жозефу, де Леону и Мазарини пришлось несладко. Первый текст договора, ограничивавший французские территории в Италии и права де Невера на Монферрато, был отклонен кардиналом Ришелье. Во второй половине октября 1630 года французское наступление в Пьемонте развернулось с новой силой. Отдохнувшие войска маршала де Лафорса достигли Казале, где мужественно держался осажденный испанскими войсками гарнизон Туара. Готовился последний бросок на позиции де Кордовы. Но тут внезапно на горизонте появился всадник, отчаянно старавшийся привлечь к себе внимание и размахивавший каким-то свитком. Более того, он во все горло кричал: «Мир! Мир! Кончайте стрелять!» Изумленные солдаты увидели донельзя перепачканного Мазарини, доставившего де Лафорсу согласие Кордовы снять осаду Казале и вывести свои войска без всяких условий. Папский легат сообщил и о подписании мирного договора в Регенсбурге на более выгодных для Франции условиях. Несколько месяцев спустя европейские газеты запечатлели этот подвиг, поместив на своих страницах небольшую гравюру, на которой был изображен всадник, машущий двум армиям белым свитком. Так Мазарини вошел в историю в роли воина-миротворца. Спустя годы Джулио вспоминал этот день с удовольствием. В одном из писем 1638 года он так описывал свои впечатления: «Я говорил на публике более четверти часа. Каждый был согласен с тем, что я произносил, и начинал выражать свой восторг. В хаосе беспорядочных выкриков стало трудно отличить француза от испанца – все стали братьями по крови, армии обнимались…» Долгожданный мир был заключен – испанцы покидали Казале, имперские войска – Мантую, закреплявшуюся за герцогом де Невером. Ришелье проникся еще большей симпатией к итальянцу-дипломату и официально поблагодарил его. Заметим, успех Джулио был во многом обеспечен стечением обстоятельств: на севере Германии уже появился со своими дисциплинированными солдатами, взятыми впоследствии за образец для армии вождя Английской революции Оливера Кромвеля, грозный для Империи шведский король. Но его великолепные качества дипломата уже ни у кого не вызывали сомнения. Война завершилась, и вновь за дело взялись политики. В 1631-1632 годах при посредничестве Мазарини был заключен ряд выгодных для Франции соглашений с Савойей и властями Турина. Они подтверждали достигнутые договоренности в Регенсбурге и предоставляли беспрепятственный проход французским войскам через Северную Италию. Так переговоры, которые вел Джулио Мазарини, помогли на время успокоить Мантуанское «осиное гнездо» и освободить всю неиспанскую Италию от любых иностранных войск. В литературе распространено мнение, что с начала 30-х годов Джулио Мазарини становится тайным агентом Ришелье. Мы этого наверняка сказать не можем. Не будем, поэтому, делать никаких далеко идущих выводов и сенсаций, ибо эта версия ничем существенным, кроме конфиденциального тона писем от кардинала к Мазарини, не подтверждается. Возможно, это тоже часть легенды о Мазарини. Биографы также расходятся в том, когда же Джулио в первый раз посетил Париж. Некоторые даже относят это событие к 1629 году. Но прямых свидетельств на сей счет не обнаружено. Скорее всего, Мазарини впервые приехал во французскую столицу в январе 1631 года. Да и этот факт остается малоизвестным. Он пробыл там три месяца, выполняя поручения по делам Северной Италии, и контролировался папским нунцием в Париже Алессандро Бичи. Джулио, наверно, был настолько поглощен своими обязанностями, что совсем не оставил никаких записей о впечатлении, произведенном на него городом и его жителями. В Париже он познакомился с Абелем Сервьеном, военным министром Ришелье с 1630 года. С тех пор Сервьен, способнейший политик, становится другом Мазарини на всю жизнь. Свое впечатление о Джулио военный министр выразил Ришелье таким образом: «Этот господин Мазарини – самый достойный и самый умелый слуга из всех, когда-либо бывавших у Его Святейшества». Сервьена немало покорило и умение Мазарини разбираться в архитектурных стилях. Джулио одобрил дворец, построенный архитектором Жаком ле Мерсье на улице Сент-Оноре. Во французской столице папский дипломат не преминул познакомиться поближе и даже подружиться с Шавиньи – молодым и симпатичным государственным секретарем Ришелье, которого кардинал тогда очень любил. Новые знакомые были почти ровесниками: Мазарини понравился Шавиньи, которому и в голову не могло прийти, что в один прекрасный день разговорчивый итальянец станет преемником и продолжателем дела Ришелье. Вот тогда появится зависть и ревность. Несомненно, Джулио играл в Париже двойную роль. Ему, как папскому посланцу, были открыты двери испанского посольства. От посла короля Филиппа – высокомерного, но недалекого Мирабеля – он узнал о секретных переговорах между Марией Медичи и Мадридом. Скоро об этом стало известно как Урбану VIII, так и Ришелье. Оба приняли это к сведению. Джулио был вознагражден. Давая инструкции французскому послу в Риме попросить у папы пост нунция для Мазарини, Ришелье заметил: «Я не могу назвать человека, от кого бы Его Святейшество получил больше информации, чем от него (т. е. Мазарини)». Примечательно, что первому министру Франции в это время становится небезразличным, что о нем думает безызвестный ранее итальянец. Ришелье просит Сервьена при случае «убедить Мазарини, что все, что говорят плохого обо мне – ложь, и что я люблю его и надеюсь на него больше. Чем он может пожелать». Заслуги молодого дипломата не остались незамеченными и в Риме. Несколько дней спустя после своего «подвига» в Казале, в октябре 1630 года от своего друга и покровителя Саккети Джулио узнал, что папа римский намерен серьезно покровительствовать его карьере, но при одном условии – он должен принять духовный сан. Признаться, молодой дипломат размышлял над этим довольно долго. И решился. Во время его очередного пребывания во Франции, 18 июня 1632 года нунций Бичи совершил в церкви Сен-Менгуль скорый обряд посвящения Мазарини в духовный сан. Бичи, впоследствии назначенный Людовиком XIII приором монастыря, станет добрым другом папского дипломата. На это Джулио согласился, в первую очередь, ради карьеры и богатства: по приезде в Рим он становится каноником церкви Св. Иоанна Латеранского, затем прелатом с почетным обращением Монсиньор. Его включают в состав секретариата римской курии в должности протонотариуса. С начала XVII века секретари папы жили и работали во дворце римского понтифика и благодаря личному общению с папами обладали немалым влиянием. Они были в курсе всех дел Рима, поскольку занимались составлением документов, канонических постановлений и указов, перепиской папы с государями Европы. С другой стороны, легкое движение ножниц, едва нарушившее красивую линию локонов прически и наметившее тонзуру, превратило Мазарини в человека, ускользающего от руки гражданского правосудия, что немало помогало ему позже, во время министерства во Франции. И в секретариате римской курии Джулио занимался, в первую очередь, дипломатической работой. Но клан Барберини знал его истинные таланты и пытался найти им более практичное применение. К тому же, осыпая Мазарини милостями, папа римский официально прикрепил его к дому кардинала Антонио Барберини. Поэтому в 1633 году Джулио становится аудитором легата в Авиньоне кардинала Антонио, т. е. чрезвычайным послом и одновременно вице-легатом, т. е. заместителем посланника папы. Урбана VIII очень интересовала Франция, с одной стороны, с другой же он предпочитал своего старшего племянника и таким образом исключал Джулио из числа настоящих «приближенных». Недоброжелатели Мазарини в курии судачили, что, послав его в Авиньон, его попросту сослали. Можно полагать и так. Тем не менее, Джулио, который время от времени служил в соборе Св. Иоанна Латеранского и занимался делами Авиньона, стал одним из самых доверенных друзей кардинала Антонио. В великолепном дворце Барберини, законченном архитектором Бернини, Мазарини бывал очень часто. Обитатели дворца – артисты, художники и писатели – вели веселую светскую жизнь, не отличавшуюся набожностью и святостью. Здесь устраивались роскошные пиры, часто играли в карты. А молодой кардинал Антонио в своих любовных похождениях использовал Джулио в качестве посредника. Последний, впрочем, в этом деле не отставал от своего «падрони», о чем часто злословили его будущие враги и сочинители исторических анекдотов. Разве этого было для него недостаточно? Казалось бы, это – вершина успеха для сына нетитулованного дворянина. Однако был ли Мазарини полностью удовлетворен достигнутым? Другой бы на его месте считал, что достиг пика своей карьеры. Римлянин по рождению и культуре, молодой прелат как будто находился под высоким покровительством Святого Отца, но не хотел вечно оставаться каноником или простым прелатом – положение, достойное уважения, но для него вполне заурядное. Как оказалось, достигнутого Джулио было недостаточно – недостаточно денег, власти, а главное – масштабов для реализации своей неуемной энергии и беспокойного ума. И совсем не зря он интуитивно обратил свое пристальное внимание на страну, которой умело и ловко правил кардинал, государство, которое, как он чувствовал, ему предстоит завоевать. Позднее Мазарини признавался, что уже тогда нашел для себя землю, «прочную и навсегда определенную». Определенно, это был авантюризм! Но он удался. Великий предшественник И этот разума огонь неистребимый Останется, когда сойду во мрак. Неистовый и непоколебимый, Он будет озарять твой каждый шаг     Андриена Лафайет Как уже давно догадался читатель, Франции предстояло в недалеком будущем стать второй родиной и основной сферой деятельности Джулио Мазарини. Поэтому есть необходимость подробнее остановиться на характеристике этого государства и политике его фактического правителя кардинала Ришелье. Всему в этом мире что-то предшествует. Джулио Мазарини не свалился на французскую землю с неба. Просто человек с такими взглядами и мышлением был нужен этому государству в то время. И просто у него был великий предшественник, очень походивший на него в одном и отличавшийся в другом. В 1607 году папа Павел V распорядился ускорить утверждение понравившегося ему двадцатилетнего французского аббата в сане епископа Люсонского. При этом якобы были произнесены слова: «Справедливо, чтобы человек, обнаруживший мудрость, превосходящую его возраст, был повышен досрочно». Есть и другая версия этого случая. Противники Ришелье утверждали, будто он предъявил в Риме поддельный документ, удостоверявший, что возраст позволяет ему претендовать на сан епископа. Во время церемонии посвящения в сан папа Павел V, выслушав речь, произнесенную на чистейшем латинском языке юным Арманом Жаном дю Плесси де Ришелье, рукоположил его в епископы. А уже после этого действа виновник торжества попросил прошения у Святого отца за то, что солгал ему насчет своих лет: – Ваше Святейшество, отпустите мне великий грех: я ведь не достиг надлежащего возраста! Павлу V ничего не оставалось делать, как дать юному епископу требуемое отпущение. Затем римский понтифик заметил своим приближенным: – Этот молодой человек будет со временем недюжинным плутом. Он далеко пойдет. Так один плут наследовал другому на посту первого министра Франции. Это, конечно, шутка, хотя в любой шутке есть доля правды. В самом деле, Ришелье, а затем Мазарини вывели Францию из кризиса, подготовили гегемонию Франции в Европе и в значительной мере определили ход развития французской государственности вплоть до Великой Французской революции конца XVII века. 13 августа 1624 года Арман Жан дю Плесси де Ришелье, недавно посвященный в сан кардинала, становится первым министром французского королевства. На этом посту он бессменно пробудет 18 лет, 3 месяца и 20 дней – вплоть до самой своей смерти. По иронии судьбы примерно такой же срок будет править Францией и его наследник – кардинал Мазарини. Основой всей жизни кардинала Ришелье были государство, которое он любил и стремился преобразовать, и власть, за которую крепко держался и постоянно боролся. Нельзя сказать, что политическое мышление Ришелье было самым передовым для своей эпохи. С точки зрения исторического развития таковыми являлись политические теории, внутренняя политика и дипломатия, возникшие в ходе Английской революции середины XVII века. Но политическое мышление Ришелье оказалось наиболее подходящим для Франции и стран с похожим уровнем развития экономики и государственности. XVII век был для Франции временем перехода от монархии дворянской, аристократической, к бюрократической и в социальном плане смешанной абсолютной монархии. В этом смысле Жан Арман дю Плесси как бы олицетворял свою эпоху, ибо был сыном сеньора де Ришелье и Сюзанны де ла Порт, дочери Парижского адвоката, происходившего из буржуазной семьи. Взгляды молодого дю Плесси формировались во время царствования Генриха IV Бурбона, продолжателем политики которого во многих отношениях был кардинал. Основными и неизменными задачами первого министра были внутри своего королевства – государственная централизация и монополизация власти во Франции, во внешней политике – ее возвышение и политическая гегемония в Европе. Ришелье не только управлял – он находил время для того, чтобы запечатлеть для потомков свои мысли на бумаге. В первую очередь, они выражены в «Политическом завещании», которое раньше нередко считали самым точным и кратким документом эпохи правления кардинала. Но ни «Завещание», нм многочисленные письма и бумаги, ни «Мемуары» Ришелье (которые написаны рукой его секретарей) не отражают целиком и полностью его подлинных мыслей и действий. Хотим мы того или нет, но политическое мышление кардинала проявлялось, прежде всего, в его конкретной политике. Но сначала дадим несколько штрихов к характеристике политических взглядов правящей элиты Франции XVI–XVIII веков. В них довольно сильно ощущалась претензия на наследство древних Афин и особенно на роль «третьего Рима». Идея была совсем не оригинальной в ту эпоху для крупных государств Европы. Известный поэт XVI века Жоашен дю Белле объявлял Францию «матерью искусств, войны и законов», чем обосновывал ее право на главенство в европейском сообществе. Одновременно в XVII веке во французском королевстве сохранялись в массе населения сильные религиозные влияния. Франция нередко рассматривалась как «любимая дочь католической церкви». Влияние ультрамонтанов – ярых католиков во главе с кардиналом Пьером Берюлем, отстаивавших идею неограниченной духовной власти папы римского, – было очень весомым. Кстати, кардинала Берюля Ришелье очень не любил, но был вынужден в политических целях поддерживать с ним отношения. Более того, невзирая на обременительные обязанности государственного мужа, кардинал находил время сочинять теологические трактаты. Его духовник замечал, что «Его Высокопреосвященство посвящал этому не только свободные дневные часы, но обыкновенно и большую часть ночи». Религиозные сочинения Ришелье демонстрируют основательное знание религиозного вероучения. Однако он не впадал в мистику, что было весьма характерно для его времени, хотя в его великолепной библиотеке имелись мистические труды Св. Иоанна Крестителя и Св. Терезы Авилской. Тем не менее, в литературе об идеях Ришелье есть и иное мнение: «…при всем своем практическом, прикладном характере… они были не просто внешне религиозными, а имели столь же глубокие мистические корни…» В любом случае, кардинал рассматривал мистиков как людей, способных расшатывать государственные устои, и отчасти поэтому в 1638 г. распорядился заключить в Венсеннскую тюрьму одного из мистиков аббата Сен-Сирана, который к тому же был близок к янсенизму и чудом избежал заточения после «дня одураченных» в ноябре 1630 г., когда он примкнул к группировке Марии Медичи. Природная гордость и рациональный ум Ришелье не выносили чувства духовного пригрешения, столь характерного для мистиков, озабоченных тем, не примешана ли гордыня к совершению самых благочестивых поступков. Первый министр Франции служил государственному интересу – парадигме, которая начала формироваться в Европе еще в XVI веке под пером Никколо Макьявелли, Жана Бодена, а затем в начале XVII века Гуго Гроция. Для французской монархии, возглавившей в конечном счете, борьбу против габсбургского универсализма, политическое мышление Ришелье оказалось наиболее приемлемым. В целом политика первого министра была результатом новой концепции человека и общественных отношений, в основе которой лежал прогресс рационализма. Эта новая философия означала вмешательство человека в жизнь общества, в котором он существует, в противовес средневековым провиденциалистским воззрениям. Теория государственного интереса представляет собой такое политическое учение, которое требует подчинения всех религиозных, мировоззренческих, а также личных склонностей интересам государства. Но как Ришелье его понимал? Как ни странно это звучит, французского кардинала можно считать консерватором, поскольку он признавал сложившийся до него в стране социальный и политический порядок как данный свыше, что не мешало ему быть реалистом и идти на реформы внутри «данного свыше порядка», фактически преобразующие его. Почему? Кардинал Ришелье пришел к власти в непростое для Франции время. Вообще ему было крайне сложно проводить активную антигабсбургскую политику, несмотря на более чем вековую традицию соперничества Габсбургов и Франции. Для французских историков, начиная со времен Французской революции, первый министр являлся носителем централизации и унификации французской территории в пределах древней Галлии, хотя действительность была несколько иной. Французская монархия не могла одержать быструю и полную победу, она много раз находилась на грани поражения в силу многих препятствий, мешавших функционированию государства. Ведь королевство Франция представляло собой ансамбль территорий под властью королевского дома, т. е. земель, собранных еще королем Филиппом IV Красивым в начале XIV века. Поэтому монархия имела противников в самой королевской семье – принцев крови Бурбонов, Конде и др., происходивших от членов королевской семьи. Все они могли в подходящие моменты претендовать на трон. Они поднимали мятежи, провоцируя других аристократов своим примером, имели родственные связи с королевскими и княжескими домами Европы, что усиливало их позиции и часто делало почти неподвластными и неподсудными короне. Так, после убийства фанатиком-католиком Равальяком в 1610 году короля Генриха IV Бурбона страна под неумелым регентством его вдовы Марии Медичи при малолетнем Людовике XIII окунулась в море смуты, которая проявилась, в первую очередь, в отсутствии сильной власти и в постоянных аристократических мятежах. Ришелье пришлось на протяжении всего своего правления бороться с бесчисленным количеством аристократических заговоров с целью отстранения его особы от власти, а то и просто физического устранения. Для этого была налажена прекрасная шпионская сеть, проведен целый ряд государственных реформ, подорвавших влияние дворянства шпаги. Строжайший надзор за представителями знатнейших фамилий и сведение к минимуму их антигосударственной деятельности были для кардинала в числе важнейших дел. Кроме того, против непокорной знати были осуществлены ряд мероприятий, как то: запрещение дуэлей и разрушение всех замков, находящихся вдали от границ королевства. Еще в предыдущем столетии дуэли между аристократами превратились в настоящую манию и даже были осуждены церковью. У Ришелье были личные причины не любить дуэли – в одной из них его отец отправил своего противника на тот свет, а в другой погиб его старший брат. Реки крови, которые проливала знать, участвуя в дуэлях, дали кардиналу возможность укрепить короля в решимости действовать в интересах государства. Поэтому февральский эдикт 1626 года гласил о тяжелой каре в отношении дуэлянтов. Зафиксированный властями вызов на дуэль влек за собой потерю должности, конфискацию половины имущества виновного и изгнание из страны на три года. Дуэль без смертельного исхода наказывалась утратой привилегированного положения, иногда смертной казнью; а вот дуэль со смертельным исходом попадала под статью об оскорблении Величества. Знать отреагировала на это однозначно. В знак протеста против королевского эдикта победитель в двадцати двух дуэлях граф де Бутвиль 14 мая 1627 года устроил на Королевской площади дуэль, в которой участвовало шесть дворян. Одни из участников этого действа был убит, другой ранен. Бутвиль и его кузен де Шапель, также участвовавший в дуэли, бежали из Парижа, но скоро были схвачены и брошены в Бастилию. Кстати, Бутвиль принадлежал к прославленному роду Монморанси-Люксембург, и поэтому суд над ним мог иметь большое политическое значение. Конечно же, принц Конде и другие аристократы, не говоря уже о жене Бутвиля, бывшей на третьем месяце беременности, взывали к королю с просьбой проявить милосердие. Людовик XIII на это только заметил: «Мне жаль графиню, но я обязан защитить мое достоинство». 22 июня 1627 года Бутвиль и Шапель были, согласно закону, казнены на Гревской площади. Юность и мужество казненных дуэлянтов вызвали в Париже глубокое сострадание и глубоко потрясли общественное мнение. Но преуспел ли кардинал в искоренении дуэлей? Согласно его «Мемуарам» – да. Но согласно дальнейшей истории, в том числе и отечественной, о которой читатель имеет представление не только по историческим сочинениям, – вовсе нет. Возможно, на какое-то время дуэли и приостановились. Но уже в 1629 году Ришелье заметил Его Величеству его слабость, допущенную королем в применении законов, особенно эдикта о дуэлях. В этом вопросе первый министр, стараясь оправдать смерть Бутвиля и других казненных дуэлянтов, активно использовал пропагандистскую машину королевства. Исходивший из официальных кругов памфлет оценивал дуэли как оскорбление Бога, короля и всех французов. Другой любопытный памфлет в виде письма жителя Голландии доказывал, что дуэли в среде французской знати на руку главному врагу Франции – Испании. Ведь в то время, как французские дворяне шпаги убивают другу друга, Испания готовится захватить мировое господство. Но еще более беспокоила кардинала укрепившаяся в 1610-1624 годах автономия гугенотского «государства в государстве». То было новое, вышедшее в начале его министерства на первый план, препятствие на пути централизации и унификации французского королевства. Еще по дарованному бывшим гугенотом королем Генрихом IV Нантскому эдикту 1598 года французские кальвинисты-гугеноты получили свободу вероисповедания и широкую автономию. Со временем автономные права значительно расширились. Кроме того, среди гугенотских общин насчитывалось около 1600 аристократов и менее знатных лиц. К ним относились семейства Буйон, Шатийон, ла Форс, ла Темуй и другие. Они являлись владельцами великолепных особняков в Париже и значительных сеньорий в сельской местности, занимали придворные должности и важные посты в местной администрации. Для защиты своих привилегий они могли выставить собственные армии из числа своих многочисленных арендаторов. Но большую часть гугенотов составляли буржуа и ремесленники. Вообще же французский протестантизм был гораздо сильнее привязан к городам, нежели к сельской округе. И от этого был более опасен в смысле неподчинения законам «найхристианнейшего» монарха. Для большинства французов единство их королевства соответствовало девизу «Один король, один закон, одна вера», и допущение королевской администрацией существования вольностей гугенотов было для них ярким свидетельством слабости центральной власти. Регентшу Марию Медичи гугеноты совсем не принимали всерьез – она даже не смогла разогнать Протестантскую ассамблею в Сомюре 1611 году, выставившую центральной власти непомерные требования, содержавшие также отказ платить целый ряд налогов. Гугеноты возвратились в свои провинции, намереваясь, словами Ришелье, «нарушить мир в стране и поймать рыбку в мутной воде». Даже после того, как в 1617 году в результате государственного переворота Мария Медичи и ее фаворит Кончино Кончини были отстранены от власти повзрослевшим Людовиком XIII и его министром Люинем (Кончини при этом был жетоко убит), положение в государстве едва ли улучшилось. Ни Люинь, ни сменившие его в 1620 году братья Брюлары оказались бессильными перед сложившейся ситуацией во Франции и Европе в целом. Внутренняя и внешняя политика французского королевства фактически зашла в тупик. Ришелье это исправлял, насколько понимал и мог. Единства Франции он добился, в первую очередь, путем ликвидации гугенотского «государства в государстве». «Пока гугеноты имеют во Франции власть, король не может ни быть господином в своем королевстве, ни предпринимать каких-либо славных действий за его пределами», – считал кардинал. Эти соображения вполне соответствовали дипломатической стратегии первого министра. Он планировал нанести решительный удар против Империи и Испании в тот момент, когда на полях сражений будут ослаблены все воюющие стороны – как противники Франции, так и ее союзники. Поэтому во втором периоде Тридцатилетней войны против католического блока, усиленного созданной Валленштейном 70-тысячной имперской армией, безуспешно, но героически воевали лишь Дания и ряд протестантских немецких князей. А Ришелье тем временем проводил «дипломатию пистолей» – предоставлял денежные субсидии союзникам. Затяжная осада Ларошели правительственными войсками в 1627-1628 годах, осложненная параллельной войной с Англией, не оставила в Европе равнодушными никого – ни подданных, ни государей и политиков. Ларошель была оплотом протестантского сепаратизма, показателем слабости королевской власти, поводом для вмешательства как католических, так и протестантских государств во французские дела. Кому это было нужно? Даже во время осады сторону Ришелье держала Испания, а Ларошели – Англия. Поэтому кардинал не зря частенько говаривал, что «взятие Ларошели – будущее порядка во Франции». Нельзя забывать и о том, что, несмотря на весь свой рационализм, Ришелье был кардиналом римской католической церкви, а Франция была страной преимущественно католической. Кроме того, политические смуты времен религиозных войн и начала царствования Людовика XIII заставляли кардинала в первую очередь думать о преодолении внутренней оппозиции, как при дворе, так и со стороны гугенотов. И все же осада столицы гугенотов и ее результаты показали, что первый министр Франции был не религиозным фанатиком, а веротерпимым реалистом. Он всегда проводил четкое отличие между религиозным нонконформизмом и политическим призывом к мятежу. Безусловно, Ришелье не верил в то, что можно заставить гугенотов обратиться в католицизм, но в то же время был убежден в невозможности позволить им не подчиняться короне. Поэтому, даже после длительного и отчаянного сопротивления жителей города «Эдикт милости», дарованный им первым министром в 1629 году, был образцом веротерпимой и мудрой государственной политики. Ведь, самое главное, гугеноты – это костяк развивавшейся французской буржуазии. И не только: этим актом Ришелье укреплял тылы французский монархии накануне прямого военного столкновения с Габсбургами. 28 июня 1629 года кардинал лишил по «Эдикту милости» гугенотов политических прав, но оставил свободу вероисповедания и сохранил ряд экономических привилегий гугенотской буржуазии. «Для меня не существует различий между католиками и гугенотами – все должны быть добрыми французами». Узнав о содержании «Эдикта милости», папа римский Урбан VIII, помрачнев, пробурчал: «Каков ловкач!» Очевидно, он ожидал других, более репрессивных по отношению к гугенотам, результатов. Римский понтифик по достоинству оценил действия французского кардинала. Не преминул их заметить и император Фердинанд II, как раз в то время отдаливший от себя прославленного Валленштейна, в котором и он, и другие князья Империи увидели «немецкого Ришелье». Вообще с тех пор ни папа, ни император уже не верили ни единому слову кардинала. Ведь осада Ларошели заставляла их долгое время думать, что Ришелье в Тридцатилетней войне фактически перешел на сторону Католической лиги. Поэтому с конца 20-х годов сношениями со Священной Римской империей занимался исключительно отец Жозеф, правая рука кардинала и его «тень» – только ему еще отчасти верили католические политики. Джулио Мазарини восхитился тогда политической мудростью и ловкостью первого министра Франции, о чем не раз упоминал в письмах к отцу. Об этом же он не забыл чуть позднее сказать и самому Ришелье. Одни люди имеют свои жизненные идеалы, другие – нет. На рубеже 20-30-х годов Мазарини на всю жизнь обозначил для себя идеал политика и, пожалуй, человека. В условиях Тридцатилетней войны внутренние преобразования кардинала Ришелье были довольно жесткими, что дало повод зачислить его впоследствии в ряды «тиранов» и играть его головой в мяч во время Французской революции конца XVIII века. Политическая деятельность первого министра и его «креатур» (т. е. государственных секретарей) заложила основы бюрократического аппарата во Франции, привела к уменьшению влияния губернаторов провинций, верховных судов и других высоких должностей. Этим была подорвана политическая мощь аристократической оппозиции королевской власти: принцы крови, герцоги, пэры и знать были отстранены от важных административных постов. Их сменили преданные королю и Ришелье государственные секретари, сюринтенданты финансов и высшие советники, по своему происхождению, преимущественно, дворяне мантии. Они были не просто исполнителями воли министра, а настоящими политическими деятелями, которых он подбирал в соответствии с их способностями, с которыми он часто советовался и которым доверял. В основу всей внутренней и внешней политики французского кардинала был положен государственный интерес. Интерес его Франции. Несомненно, только сильное централизованное государство могло возглавить антигабсбургскую коалицию и одержать победу в европейской войне. В своей дипломатии Ришелье сумел подняться на уровень понимания и совмещения государственных и общеевропейских интересов. Принадлежа к элите римско-католической церкви, кардинал, тем не менее, принял главный принцип Аугсбургского религиозного мира 1555 года «чья власть, того и вера» в Германии и поддерживал лозунг «немецких свобод», и протестантов в Европе в целом. «Война в Германии – не столько война, религиозная, сколько война, против чрезмерных амбиций Австрийского дома», – полагал Ришелье. Обозначившийся при нем антииспанский курс внешней политики вызывал ожесточенное сопротивление придворной партии ультрамонтанов и их главы Пьера Берюля. В дальнейшем папа Урбан VIII в 1631 году под давлением Габсбургов пытался убедить Ришелье отказаться от поддержки протестантских княжеств Германии. Но контакты с князьями со стороны Ришелье не содержали конфессиональных моментов – первый министр активно общался и с главой Католической лиги Максимилианом Баварским, стараясь настроить его против имперских амбиций Фердинанда II. Поэтому такая политика римской курии оказалась безуспешной. Несмотря на поставленную цель достижения гегемонии Франции в Европе, Ришелье был одновременно поборником идей европейского равновесия и естественных границ. Он мечтал о создании в будущем системы коллективной безопасности на континенте. Ему чужда была политика экспансионизма, которую впоследствии проводили Людовик XIV и Наполеон Бонапарт. В последнее время историки выделяют в политике Ришелье четыре основных аспекта, сформулированные самим кардиналом-министром: мир в христианстве, всеобщий мир, безопасный мир, скорый мир. Но оценка мира в политической теории кардинала представляла собой альтернативу универсалистским устремлениям Священной Римской империи и Испании. Мир – это гарантия спокойствия в христианстве, но под главенством Франции. Однако Ришелье не считал Францию воинственным государством, способным выдержать длительную войну, для чего ей и нужен был мир. Поэтому внешнеполитическую концепцию первого министра Франции можно оценивать как реалистическую. В результате Тридцатилетней войны в Европе впервые наметилось равновесие сил, а Франция приблизилась к своим «естественным границам». Но до этого еще было далеко. Скажем, однако, что политика Ришелье всегда была очень гибкой – он исключительно умел сообразовываться с возникшими внезапно обстоятельствами. Подобную гибкость, если не большую, он заметил в Джулио Мазарини. Не все свои мысли и соображения кардинал сумел реализовать. Ведь уже то, что он осуществил, под силу разве что гиганту, а не человеку со слабым от природы здоровьем и несметным числом врагов. Его экономическая политика не всегда находила благодатную почву в условиях военного времени. Его «финансовый проект для мирного времени» не был реализован, поскольку сам министр не дожил до окончания Тридцатилетней войны. Суть этого проекта заключалась в установлении единого налога, охватывающего все слои населения Франции. При этом кардинал ставил задачу возможно больше сократить местные платежи, львиная доля которых не постигала казначейства. «Истинным способом обогащения государства является облегчение народа путем снятия… этих платежей… что должно стать главной целью при упорядочении государственных дел», – отмечалось в его «Политическом Завещании». Первый министр проводил прямую связь между политической мощью государства и его экономической силой. «Золото и серебро являются одной из главных и наиболее необходимых сторон могущества государства», – считал кардинал. Хотя экономические реформы в условиях Тридцатилетней войны было весьма сложно осуществлять, Ришелье все же предпринял некоторые шаги. По ордонансу 1626 года кардинал разрешил дворянству заниматься торговлей, что должно было укрепить экономическое положение праздного сословия и, конечно же, самой Франции. Это был шаг по втягиванию дворянства в формирующуюся буржуазную экономику. Такая политика дала свои плоды только при его преемниках, и имела место даже в XVIII в., когда Старый порядок во Франции шел к своей гибели. Во время Французской революции оказалось, что «чистых» дворян в королевстве осталось не так уж и много. Большое значение Ришелье придавал развитию французской внешней торговли. Многие исследователи его жизни и деятельности считают, что взятие Ларошели имело и другую цель – сделать этот город воротами Франции в Атлантику. Но попытки обойти англичан в морской торговле оказались безуспешными. Очевидно, все силы его министерства ушли на укрепление государственного бюрократического аппарата и борьбу с Габсбургами: финансов явно не хватало. Ришелье положил начало колониальной и морской политике Франции – ведь она являлась важным источником накопления богатств в ту эпоху. По инициативе первого министра французское правительство содействовало образованию нескольких торговых компаний, захватам Гваделупы и Мартиники. Кардинал вплотную приступил к созданию торгового флота. При нем заморские авантюры получили политическую и материальную поддержку государства, потому что Ришелье первым из французских государственных деятелей поставил задачу превратить Францию в морскую державу, располагающую военным и торговым флотом, а также хорошо оборудованными портами и перевалочными базами. Еще в 1626 году накануне решительной схватки с гугенотами он создал и возглавил морской совет, ставший прообразом будущего морского министерства, по указанию министра была проведена модернизация портов Тулона, Гавра, Бреста, чуть позже – Ларошели. И все же кардинал Ришелье оставил страну в состоянии хозяйственной разрухи, вызванной годами разорительных внутренних и внешних войн. Это дало основание его критикам считать, что экономика и финансы страны в значительной мере были принесены в жертву его амбициозной внешней политике. Но политика Священной Римской империи была еще более амбициозной, и нанести ей поражение было первостепенной задачей всех централизованных государств Европы. История в целом подтвердила правильность дипломатической стратегии первого министра-кардинала. И та же история оспаривала и до сих пор пытается оспорить его вклад в создание новой Франции. Так, для известного французского историка Жюля Мишле кардинал был «сфинксом в красной мантии, чьи тусклые серые глаза, казалось, говорили: «Всякий, кто узнает мои мысли, должен умереть»; «диктатором отчаяния», «который всегда был добрым, как только сотворил зло»; душой, терзаемой «двадцатью другими дьяволами» и разрываемой на части «сидящими внутри ее фуриями». По словам Мишле, кардинал «даже в смерти оставался столь страшен для врагов, что никто, даже за границей, не отважился говорить о его кончине. Боялись, что зло и невероятная сила воли помогут ему вернуться с того света». А вот для не менее известного отечественного исследователя Н.И. Кареева Ришелье был «великий государственник, человек, ставивший выше всего государство, все ему подчинявший, стремившийся устранить из жизни все, что противоречило интересам государства, воплощенного в абсолютизме центральной власти… Ришелье… создал целую школу, из которой вышло немало крупных деятелей абсолютизма». Наследникам часто бывает легко судить политических деятелей, особенно такого масштаба, как Ришелье. Но сто лет назад еще один крупный исследователь его жизни Габриэль Аното со всей твердостью высказал глубокое убеждение в бесцельности суда над Ришелье: «Лучше стремиться к пониманию того, что он сделал, чем к пустой забаве рассуждений о том, что он должен был сделать». Мы так и поступили. Правда, руководствуясь в немалой степени словами самого кардинала: «Что бы человек ни совершил, общество никогда не будет справедливо. Великий человек, достойно служивший своей стране, сродни приговоренному к смерти. Единственная разница состоит в том, что последнего карают за грехи, а первого – за добродетели». Безусловно, описание предшественника Джулио Мазарини на посту первого министра Франции будет неполным без характеристики его личной жизни. Она, как замечают почти все его биографы, была вполне благопристойной. Ришелье, этот незаурядный человек, обладавший слабым здоровьем, но железной волей, практически не имел личных привязанностей, кроме, пожалуй, «серого кардинала» и верного друга отца Жозефа, многочисленных в его резиденции Пале-Рояль черных кошек и впоследствии, уже незадолго до своей смерти, итальянца Джулио Мазарини. Правда, враги кардинала не раз пытались обвинить его в распущенности, утверждая, что в юности у него было несколько любовных увлечений. Согласно слухам, он был в близких отношениях с госпожой Буффлер и у них даже родился сын. Однако не существует никаких документальных свидетельств, подкрепляющих это утверждение. Кроме того, сама молодость может служить оправданием таких «грехов», водящихся почти за каждым кавалером. Еще более сомнительно мнение о том, что кардинал состоял в любовниках французской королевы Анны Австрийской. Это не так, и читатель об их истинных отношениях узнает подробнее из последующих глав книги. В принципе, на сегодняшний день все посмертные слухи о развратном поведении Ришелье были тщательно изучены и отвергнуты. Вообще кардинал был не очень высокого мнения о женщинах и характеризовал их следующим образом: «Эти божьи твари довольно странные создания. Кое-кто думает, что они не способны нанести большого вреда, ибо не могут сделать и ничего хорошего, но я не разделяю этого мнения и, по совести, должен признаться, что никто не способен лучше содействовать гибели государства, чем они». И все же первого министра Франции нельзя было назвать аскетом – под его красной мантией отнюдь не скрывался монах. Он считался богатейшим человеком во Франции и внешне жил довольно расточительно. Кардинал покупал земли, возводил великолепные дома и собирал произведения искусства. Его резиденция Пале-Рояль по своему убранству была равной домам крупных аристократов. Иногда, когда он покидал ее, то близлежащая улица была запружена каретами и случайные прохожие по ошибке кричали: «Да здравствует король!» Кардинал постоянно приумножал свое состояние и, не испытывая особых угрызений совести, использовал свои власть и влияние, чтобы содействовать карьере своих родственников. Тем не менее, Ришелье можно назвать скромным человеком. Его частная жизнь была проста. Его кабинет отличался строгим интерьером, да и пищу кардинал потреблял отнюдь не изысканную, чему в немалой степени способствовало состояние его желудка. Как духовное лицо, он не нарушал ни одного поста. Если Ришелье слышал откровенную лесть собеседника, то отворачивался от него и не выказывал ни малейшего интереса. Но, скорее всего, это объяснялось тем, что он просто терял к нему доверие. Итак, все свидетельствует о том, что кардинал Ришелье являлся сложной фигурой, полной лукавства и явных противоречий. Но последние – залог любого развития. Конечно, Ришелье не был совершенством и далеко не всегда жил в соответствии с достойными восхищения чувствами, высказанными в его писаниях. Добиваясь осуществления своих честолюбивых замыслов, он мог быть крайне подобострастным и исключительно расчетливым. Следуя своим политическим идеалам, он становился безжалостным. Таковым, но в гораздо более преувеличенной степени, видели и его политического наследника – кардинала Мазарини. Тем не менее, жизнь диктует нам условия, а не наоборот. Просто объявить Мазарини продолжателем политики Ришелье легко. Однако преемнику кардинала на посту первого министра нужно было стать гением политических манипуляций, чтобы в еще более неблагоприятных условиях не только сохранить, но приумножить и разнообразить то, что оставил великий предшественник. Великий кардинал прожил недолго, уступив дорогу другому кардиналу. Свою политику он проводил, по сути, в молодом и цветущем для мужчины возрасте. В цветущем возрасте делал свою карьеру и политику Джулио Мазарини. Таков уж был XVII век – век дерзких и молодых! Чрезвычайный нунций и Франция Если дело не будет выходить, надо сделать так, чтобы оно вышло     Вудро Вильсон В 1630-1635 годах Европа переживала третий, шведский период кровопролитной Тридцатилетней войны. Заключив в 1629 году при посредничестве французских, бранденбургских и английских дипломатов перемирие с Польшей на шесть лет, шведский король Густав II Адольф через полгода высадился в Померании и в июле 1630 года вступил в Штеттин – столицу померанского герцогства. Несмотря на свою заявленную первоначальную цель овладеть только Померанией и Мекленбургом, он, стремительно продвигаясь на запад, начал свое триумфальное шествие по Империи. Вся антигабсбургская коалиция воспрянула духом. Шведы повсюду встречали радушный прием протестантских жителей, почитавших их за ангелов, спустившихся со скандинавских гор, дабы избавить Империю от тирании папистов. «Северного льва» Густава Адольфа, талантливого полководца и государственного деятеля европейского масштаба, ожидали в протестантской Германии как мессию. Но для развития своего наступления шведскому королю сначала необходимо было заручиться поддержкой Бранденбурга и Саксонии и установить контакт с Францией. Последний был достигнут довольно скоро. В январе 1631 года в Бервальде недалеко от Франкфурта-на-Майне было достигнуто франко-шведское соглашение об организации безопасности в северных морях и восстановлении «попранной имперской тиранией» имперской же конституции. Густав Адольф обещал продолжать военные действия при условии французских субсидий в 400 000 рейхсталеров ежегодно. Согласно своей дипломатии по отношению к германским княжествам, кардинал Ришелье на переговорах добивался нейтралитета шведов по отношению к Баварии и Католической лиге. Густав Адольф согласился не начинать военные действия, но при условии встречных гарантий от Максимилиана Баварского. Согласие Ришелье на ратификацию подобных условий было продиктовано, видимо, намерениями кардинала в будущем манипулировать финансовой помощью. Но в итоге в дипломатическом поединке с французским министром король Швеции оказался победителем. Долго ожидать предлога к войне с Католической лигой не пришлось. 10 мая 1631 г. главнокомандующий военными силами Католической лиги Тилли взял ночным штурмом Магдебург. Этот город, преданный огню, мечу и грабежу, был полностью уничтожен. Из 30 000 его жителей лишь несколько сот нашли прибежище в огромном соборе Девы Марии. «Магдебургский факел» потряс Германию. Георг Вильгельм Бранденбургский спешно заключил с Густавом Адольфом оборонительный договор, и шведские войска беспрепятственно устремились к Эльбе. В конце августа Тили совершил бросок в Саксонию, и ее курфюрст Иоганн Георг, спасая свои владения и репутацию, спешно соединился со шведским королем. 17 сентября 1631 года Густав Адольф в решающей схватке одержал победу над Тилли близ Брейтенфельда под Лейпцигом. Армия Лиги практически перестала существовать. Весной 1632 года успех был развит под Аугсбургом, а в мае того же года шведы заняли Мюнхен – столицу Баварии. Параллельно союзные шведам саксонцы вступили в Чехию и заняли Прагу. Власть императора Священной Римской империи над германскими княжествами была серьезно поколеблена. Более того, проводя довольно явную политику в пользу протестантов на завоеванных им землях, Густав Адольф способствовал резкому падению морального духа католиков. 16 ноября 1632 года в битве при Лютцене (юго-западнее Лейпцига) шведы дали генеральное сражение и одержали победу над вновь призванным напуганным Фердинандом II блестящим полководцем Валленштейном. Но эта победа далась им нелегко и оказалась, как показало будущее, на самом деле «пирровой» – в сражении погиб сам король шведов Густав Адольф. Он бился как простой солдат и оплатил свои подвиги собственной жизнью. Как много значит жизнь одного человека! Поначалу Ришелье даже потихоньку радовался гибели шведского короля, отказавшегося следовать в фарватере французской политики. Но теперь события Тридцатилетней войны развивались по другому, более сложному и затянутому, сценарию. В феврале 1634 года Валленштейн, ведший переговоры за спиной Фердинанда II с представителями антигабсбургской коалиции, был убит в замке Эгер преданными императору офицерами. Он выполнил свою миссию на земле. А 5-6 сентября 1634 года шведская армия, утратившая своего вождя и былую дисциплину, потерпела поражение от имперских войск при Нордлингене. Результаты этой битвы заставили протестантских князей Германии искать перемирия с императором. Общеполитическая обстановка в Европе стада вновь благоприятной для Империи и Испании. Зато она приняла угрожающий характер для Франции. Больше в тени находиться было нельзя. Тогда Ришелье заметил Людовику XIII: «…в создавшейся ситуации нельзя более иметь выгод от мира… Настало время появления Вашего Величества на полях сражений». Вскоре объединенный франко-голландский флот сосредоточился у Кале, а многочисленные французские войска – в Пикардии. В начале ноября 1634 года к Парижу приближалась одинокая карета. Погода была солнечной для обычно ненастного месяца – возможно, это предвещало удачу. В экипаже, выглядевшем довольно представительно, находился подтянутый и элегантный молодой прелат в сопровождении нескольких слуг. И не только. Багаж путешественника составляли превосходнейшие картины итальянских художников, включая Тициана и Пьетро де Кортону, а также другие произведения искусства и ценные книги – дары римского кардинала Антонио Барберини кардиналу Ришелье. Эта богатая и великолепная «манна небесная» призвана была облегчить и ускорить действия монсиньора во французской столице. Молодой человек был полон надежд и радовался, как ребенок. 26 ноября того же года Джулио Мазарини (в экипаже был именно он) прибыл к французскому двору в качестве чрезвычайного нунция папы римского. Этим назначением он был во многом обязан кардиналу Антонио и наградой за выполнение своей задачи должны были стать доходы с аббатств в Вольтера и Имола, доходы с неисполняемой Мазарини должности каноника в Латеранском соборе и несколько бенефициев в Лотарингии. Официально миссия была призвана помочь восстановлению в правах герцога Карла Лотарингского и признанию брака наследника престола Гастона Орлеанского с Маргаритой Лотарингской, на самом же деле – преследовала цель предотвратить объявление Францией войны Испании. Чрезвычайный нунций папы римского был принят со всеми знаками уважения, указывавшими на заинтересованность французов в добрых отношениях со Святым престолом. К своей миссии Мазарини тщательно подготовился, был проинформирован обо всех последних событиях и встретился с несколькими важными персонами. Во Флоренции он имел нелегкий разговор с донельзя раздосадованным оккупацией своих земель Карлом Лотарингским, который предлагал Джулио немалые деньги в случае урегулирования конфликта в его пользу. Молодой человек выслушал его с должным вниманием, но взял ли задаток – история об этом умалчивает. В Турине он провел несколько приятных дней в компании тетки Карла герцогини Кристины Тосканской. А в Авиньоне губернатор Лангедока посоветовал папскому нунцию, что создание Итальянской лиги сможет помочь мирным переговорам. В результате этих бесед и особенно после печальных для антигабсбургской коалиции событий под Нордлингеном Джулио пришел к выводу, что его миссия заранее невыполнима, что заставляло его быть крайне деликатным. «Вы можете мне поверить, – писал он Сервьену в то время, – что я не хотел связывать себя с переговорами, которые обречены на провал…». Но быть в Париже и общаться с человеком, которого он считал гением и олицетворением судьбы Франции, – одного этого уже было достаточно для оптимистического настроения молодого нунция. Он открыто восхищался Францией, что частично просочилось и в письма его Святейшеству. На это не преминули обратить внимание происпански настроенные недоброжелатели Мазарини в курии, недовольные стремительным взлетом недоучившегося священника. В то же время корреспонденция последнего показывала, что 33-летний папский нунций пока верно следовал курсу политики Святого престола и защищал дело мира. Эти обстоятельства не укрылись от зорких глаз Ришелье, который демонстративно выказывал дружелюбие папскому посланцу. Венецианский посол замечал, что «Его Светлость (т. е. Мазарини) часто всего можно увидеть на банкетах и в Комедии». Сам же Джулио писал Антонио Барберини: «С кардиналом Ришелье разговаривать очень приятно. Он часто приглашает меня на обед раза, ни один праздник в его доме без меня не обходится…» В другом письме своему «падрони» посланник Рима замечал: «Как правило, обед у Его Преосвященства длится с двух до трех часов дня. Нередко он настаивает, чтобы я сопровождал его к королю. Он в разговоре со мной очень прост, а на публике – исключительно вежлив. Я чувствую себя обязанным постоянно составлять ему компанию». Кто тогда мог сказать, к чему это приведет в будущем? После обедов и пиршеств беседы этих двух незаурядных людей с глазу на глаз приобретали более деловой характер. – Если Вы являетесь министром короля, и к тому же кардиналом, Вы не посоветуете ему восстановить лотарингского герцога в правах. У Франции никогда не было более опасных врагов, чем государи этого дома. Вы можете воочию видеть, что они все время что-то предпринимают против короля. Такие слова не раз повторял Ришелье папскому посланцу, и так передавал их в письме от 12 марта 1635 года своему римскому покровителю кардиналу Барберини искавший достойного выхода из своего щекотливого положения находчивый Джулио. Хитрый итальянец прекрасно понимал, что он ничего не достиг в результате своей миссии, не смог найти доводы в пользу мира. Великий кардинал непреклонно готовился к войне против Габсбургов. Одна задача была уже выполнена. Судьба Лотарингии решилась по плану Ришелье. Две французские армии, наступавшие с севера и юга, овладели большей частью ее территории. Карл IV отрекается от престола в пользу младшего брата Никола, бежит в Германию и поступает на имперскую службу. С герцогом Никола французское правительство также не было намерено считаться всерьез. Вскоре тот с молодой женой – своей кузиной Клод Лотарингской, ради которой отрекся от кардинальского сана, бежит к тетке в Тоскану. Парижский парламент незамедлительно регистрирует королевский эдикт об аннексии Лотарингии. В создавшейся ситуации Мазарини придумывает еще один проект, чтобы поддержать свое реноме и одновременно престиж чрезвычайного папского посла. От имени Урбана VIII он предлагает созвать два мирных конгресса: первый – с католическими противниками Франции, второй – с представителями обеих конфессий. Поразительно, что Джулио фактически предугадал будущую процедуру проведения вестфальских переговоров, венчавших в 1648 году окончание войны. В принципе, Ришелье на будущее был с ним согласен, еще раз убедившись в политической дальновидности итальянца. Но он уже предпринимал необходимые усилия по заключению союзов с Лондоном, Турином, Амстердамом, Стокгольмом, Берном и Мюнхеном. 8 февраля 1635 года первый министр признал Республику Соединенных Провинций. Фактически этот шаг предусматривал союз двух государств против Габсбургов. В Италии с его подачи формировалась конфедерация североитальянских государств под эгидой мечущегося Урбана VIII против австрийского дома. А что еще оставалось делать римскому понтифику? Он всей душой желал мирного урегулирования, но в случае войны предчувствовал, за кем будет победа. К тому же он вольно-невольно симпатизировал Франции и не желал постоянно и часто принудительно руководствоваться советами великого герцога Тосканского, племянника императора Фердинанда. Швеция также была намерена продолжать войну. Густав-Адольф погиб, но остались его умный министр – канцлер Оксеншерна, и его хорошо обученные талантливые полководцы, к примеру, маршал Банер. Вместе с тем, Оксеншерна не спешил подписывать с Францией договор до того, пока Париж не определит точную дату вступления в войну, a еще лучше – пусть сам вступит первым. Шведы уже не хотели только воевать на французские деньги, а желали умирать бок о бок с самими французами. Хуже всего дело обстояло с Англией, которую Ришелье желал втянуть в войну из-за столь необходимых стратегически проливов Ла-Манш и Па-де-Кале, во-первых, а во-вторых, из-за добротного английского флота. Но политическая и социальная ситуация в Англии никак не располагала к ее вступлению в конфликты на континенте. С начала XVII в. Альбион фактически находился в процессе затяжного конституционно-правового кризиса, предвещавшего крупные политические потрясения. К тому же английский король Карл I Стюарт имел стойкий психологический синдром неудачной войны с Испанией, а затем с Францией из-за Ларошели во второй половине 20-х годов. В результате военных поражений в 1628-1629 годах политический кризис в Англии резко обострился, а взаимоотношения ее короля с парламентом и вовсе прекратились. Тридцатилетняя война, таким образом, послужила своеобразным катализатором этих процессов. В 1629 году Карл I разогнал непокорный парламент, твердо решив не собирать его вновь. Этим актом он затянул начало самой великой смуты в истории Альбиона – Английской революции на десять лет. Но в итоге английский король остался без денег, так как именно парламент вотировал ему субсидии на различные цели. Новые налоги и относительно жесткий абсолютистский режим (потом, во времена Оливера Кромвеля, это время будут называть «золотым веком» – все познается в сравнении!) накаляли ситуацию в стране. Любая смена обстановки могла послужить поводом к взрыву. Король этого не хотел. Параллельно Карл имел свои интересы на континенте – принадлежавший теперь Максимилиану Баварскому Пфальц. Английский монарх желал восстановить его как государство-сателлит Альбиона в Европе, но исключительно путем переговоров с Испанией и Империей. Этого не получилось. Граф Оливарес только водил английских дипломатов за нос. Поэтому, когда Париж уже давно начал военные действия, Карл I, наконец, осмелился повернуть руль своей внешней политики, заявив во всеуслышание, что «невозможность восстановить Пфальц миром бросает нас в объятия Франции». Но и после этого затяжные переговоры между Англией и Францией, длившиеся до 1637 года, ни к чему не привели. А Ришелье и Оливарес двигались по пути к неизбежному и фатальному для одного из них конфликту. Фатальному для Оливареса, конечно. Испанский министр желал достичь былого могущества своего государства в XVI веке. Американский испанист Дж. Эллиот точно подметил, что «испанское вмешательство в имперские дела не может быть объяснено недостатком в деньгах, напротив – вопреки ему». Оба первых министра постоянно затевали каверзы друг против друга, но в то же время не преминули при случае выразить свое восхищение талантами противника. Как раз в это время – весной 1635 года – Джулио обретает искорку надежды на пусть небольшой, но все же успех своей миссии. Ему не очень-то хотелось терять даже малую частичку благоволения Урбана VIII. Мазарини почувствовал колебания в дипломатической сфере: император был не прочь начать переговоры. Хотя между Фердинандом и Оливаресом существовали разногласия, в данной ситуации оба хотели оттянуть развязку нового витка войны. Оливарес через венских дипломатов давал понять, что предлагает решить спорные с Францией вопросы путем трехсторонних переговоров. Поэтому папский нунций снова начинает дипломатическую игру с Ришелье, которая нравилась им обоим и велась в весьма изящных выражениях. Джулио, как бы между прочим, замечал: «Его Святейшество… будет обожать долгожданный мир, как даму своего сердца». Все же Ришелье отверг компромисс Мадрида и не воспринял всерьез предложения венского двора, который, как он знал, поет сейчас под дудку Оливареса. Испания золота не жалела и надеялась на успех переговоров. Еще 22 марта Мазарини писал в Рим: «Я не вижу сейчас кардинала каждый день, он весь в делах и заботах. Но мне кажется, он все более склоняется к идее мира. Говоря со мной, он выразил протест по поводу того. Что он более храбр, чем разумен». Напрасные ожидания! Четыре дня спустя все изменилось. Оливарес, видя дипломатическую активность Франции, пришел к выводу, что время работает против него. Он решил предварить действия Парижа и его поиски удобного момента для нанесения первого удара. Без официального объявления войны 26 марта испанские войска вошли в Трир, взяли в плен союзника Франции трирского курфюрста, и тем самым нарушили зыбкое политическое и религиозное равновесие в Германии. Так начался последний этап Тридцатилетней войны. 19 мая 1635 года Франция объявила войну Испании и стала теперь на деле главой антигабсбургской коалиции. Но записки Ришелье показывают, насколько сложно было ему принять решение о вступлении в войну. В принципе (и папа римский, и Джулио Мазарини были осведомлены об этом), Франция не была готова к войне в должной степени. Записка кардинала королю от 5 июня 1635 года, в которой изложены все за и против начала военных действий, очень хорошо показывает, что Ришелье, прежде всего, предполагал вступление в войну с Испанией. К этому времени французы одержали победу под Авеном, а 3 июня войска маршалов Шатийона и Брезе объединились с войсками статхаудера Республики Соединенных провинций принца Оранского. Людовик XIII пребывал в состоянии меланхолии, причиной которой была его болезнь, и не решался на открытые военные действия. Ришелье же настоятельно советовал королю преодолеть меланхолию, поскольку разум требует его решимости находиться во главе армии, что должно обеспечить победу. Оливарес прекрасно понимал, что война, идущая на два фронта – против Нидерландов и Франции – станет непосильным бременем для одной Испании, и поэтому настойчиво требовал от Вены активного участия. Но еще до конца года Фердинанд II уклонялся от активной поддержки Мадрида. Поэтому чаша весов на театре военных действий пока оставалась незыблемой. А что же Джулио? Как оценили его миссию? Объявив Мазарини предателем на службе Ришелье, Оливарес требовал от папы его срочного отзыва в Рим. На Урбана VIII не так-то легко было давить. И блестящий красавец монсиньор, сделавший себе особое реноме благодаря компромиссному и умелому обхождению с первым министром Франции, летом 1636 года вернулся только в Авиньон. Вернулся с множеством впечатлений за плечами и солидным политическим багажом. Часто бывая при французском дворе, он приобрел не только благоволение первого министра Франции, но и Людовика XIII, его жены и ближайшего окружения, а также «серого кардинала» – отца Жозефа, бывшего противником вступления Франции в войну в 1635 году Забыть чрезвычайного нунция папы в Париже уже никак не могли. Со своей стороны, Францию Джулио навсегда оставил в своей памяти. И не только. Именно с этого времени папский дипломат становится тайным агентом французского правительства в Риме. Собственно, римский понтифик об этом догадывался и даже знал. Вместе с тем, Джулио очень боялся потерять расположение Антонио Барберини – свою основную опору в Риме. В этом он даже признавался Ришелье, беседуя с ним в начале 1636 года. Он говорил, что наверняка потерял поддержку всего клана Барберини, а не только папы римского, и что «их расположение очень важно для меня, ненавидимого испанцами и австрийцами». Далее хитрый итальянец замечал: «Могу ли я без чьей-либо поддержки быть хорошо принятым во Франции, где ситуация меняется день ото дня?» Ришелье ответил утвердительно. Именно кардинал Антонио приказал Мазарини в ноябре 1636 года вернуться в Рим. Перед своим прибытием в Вечный город Джулио рискнул посетить Антонио в Чивита Веккиа, где кардинал находился вместе со своим флотом. И не прогадал. Барберини был рад вновь увидеть Джулио – давно его никто не развлекал умными и веселыми беседами. Мазарини был встречен скорее со словами утешения. Он пробыл в Чивита Веккиа целый месяц, где вместе с Антонио Барберини обсуждал планы на будущее. Будущий правитель Франции никогда не забывал добрый нрав и поддержку своего заботливого «падрони» кардинала Антонио. Когда тот попал в опалу, Мазарини обеспечил ему доходы с ряда церковных земель во Франции. Джулио всегда помнил тех, кто делал ему добро, равно как и тех, кто причинял ему зло. «Ищите женщину!», – нередко любят говорить французы. Как видно, не зря. Более всего помогла Джулио Мазарини достичь вершины его карьеры его любовь. Анна и Франция навсегда Покорение сердец – это великая победа     Балтазар Грасиан Из покинутой пока страны Джулио Мазарини увез с собой образ женщины, которую полюбил. Пожалуй, настолько серьезно это произошло впервые. Он с ранней юности пользовался популярностью у прекрасной половины человечества, любил многих женщин, но ни одна из них не достойна внимания историка-биографа или читателя. Настоящая любовь к нему пришла зрелой и самой блестящей – дамой его сердца и владычицей его дум стала французская королева Анна Австрийская. Впервые Джулио был представлен королеве Франции во время своей второй поездки в Париж с целью урегулирования северо-итальянского конфликта в апреле 1632 года. Он пробыл во французской столице всего шесть недель и встречался с королевой лишь один раз. Этого оказалось достаточно для возникновения взаимной симпатии. Манеры, ум папского дипломата, а также умело им преподнесенные ее любимые перчатки и духи, привлекли внимание Анны Австрийской. «Вам понравился Мазарини, – язвительно заметил ей тогда Ришелье, – он очень похож на Бекингема». Действительно, молодой Мазарини выглядел соблазнительным и элегантным кавалером. На изящном трехцветном карандашном рисунке Даниэля Дюмонтье 1632 года он запечатлен красивым человеком с длинными локонами, черными глазами с поволокой, по моде ухоженными усами и бородкой, при шпаге и одетым в дорогие сапоги, камзол и кружева. Безусловно, Джулио произвел должное впечатление не только на королеву, но и на Людовика XIII, его министров и весь французский двор. Анна Австрийская с первого взгляда привела Джулио в восхищение, но тогда он увидел в ней, прежде всего, гордую королеву. Мазарини отвлекли дипломатические перипетии и необходимые знакомства, которые часто совмещались с приятным времяпрепровождением. Сервьен возил его на известную в определенных кругах «виллу Сен-Клод», где Джулио вовсю веселился в обществе легкомысленных дам. «Франция – страна красивых женщин. Каждая из них – совершенство», – поделился своим мнением с Сервьеном Джулио. Но про себя отметил: «Лучше их всех – и гордых, и легкомысленных – королева». Анна Австрийская… В европейской истории найдется немало женских имен, привлекающих к себе такое внимание. Как правило, эти женщины отличались незаурядным умом, изрядной долей авантюризма и значительной толикой личного мужества. Эти качества помогали им выделиться из своей женской среды, из того состояния личной полусвободы, в котором находилась европейская женщина вплоть до конца XIX века. Большинство из них были очень красивы, что также благоприятствовало их признанию. Красота была оружием и фоном их деятельности, создавала и разрушала мир, в котором они жили. К этим женщинам на полном основании можно отнести французскую королеву Анну Австрийскую. Она не только была женой короля Людовика XIII, но, что выделяло ее среди других королев, – являлась предметом любви двух первых министров Франции – кардиналов Ришелье и Мазарини, а также первого министра Англии – герцога Бекингема. В известной читателю художественной литературе образ Анны Австрийской несколько упрощен. Хрестоматийным примером тому являются романы А. Дюма «Три мушкетера» и «Двадцать лет спустя». Красивая, немного слабохарактерная, жертва интриг высокой политики и королевского двора – такой нарисовал Анну великий французский романист. Он не одинок в своем мнении. А вот в мемуарах современника королевы Франсуа де Ларошфуко ее образ имеет несколько иной оттенок. Принадлежа к оппозиции кардиналу Ришелье, Ларошфуко наделяет королеву подлинно аристократическим характером – гордым, независимым, склонным к интригам и заговорам, что было результатом ее нелюбви к супругу и ненависти к кардиналу. Да, Анна была такой, какой ее представляли: разноликой и одновременно цельной. Ведь она, как и Джулио, жила, действовала, любила и страдала в самой гуще бурных событий XVII столетия. И даже только поэтому не могла не повлиять на их ход. Она родилась 22 сентября 1601 года в семье испанского короля Филиппа III Габсбурга. В это время Испания, владевшая огромными территориями в Америке, еще находилась в зените своего могущества, хотя первые признаки будущего упадка уже проявились в виде разгрома Испанской Непобедимой Армады англичанами в 1588 г. и успешной войны за независимость в Нидерландах. Тем не менее, Испания по-прежнему была средоточием католического мира Европы. О детстве Анны мало что известно. Подобно другим принцессам, она родилась для того, чтобы спустя некоторое время быть выгодно проданной в качестве будущей королевы в другое государство. Этим государством оказалась соседняя Франция, до 1610 года являвшаяся врагом Испании. После гибели Генриха IV Бурбона его вдова Мария Медичи, в целом настроенная происпански и прокатолически, задумала серию испанских браков. Ее дочь Елизавета Французская должна была стать женой наследника испанского престола, а инфанта Анна Австрийская – королевой Франции, женой Людовика XIII. Характер будущей французской королевы соответствовал весьма распространенному мнению об испанцах. Выросшая под горячим кастильским солнцем, гордая, своевольная, страстная Анна с первых шагов не знала ни в чем отказа, хотя и получила строгое католическое воспитание. Она являлась любимицей родителей и двора, и к тому же была богато одарена внешними данными, несколько расходящимися с представлениями о типичных испанских девушках. Ее многочисленные портреты, к сожалению, мало что могут сказать. В то время носили темные парики, да и черты лица ее не отличались правильностью. Свою внешность инфанта унаследовала не от угрюмого отца, а от матери – австрийской принцессы. Потому-то и закрепилось за ней на всю жизнь прозвище Анна Австрийская. Высокая, статная, она была обладательницей смягченного габсбургского профиля с характерным носом с легкой горбинкой и немного выпяченной нижней губой. Но родовые признаки ничуть не портили Анну, а придавали ее внешности лишь больше очарования. Вспомним, как Наполеон Бонапарт будет гордиться габсбургским профилем своей второй жены Марии-Луизы, совсем не отличавшейся ни статью, ни очарованием. Вот как описывала Анну в 1630 году ее фрейлина госпожа де Моттвиль: «Она была причесана по последней моде… с буклями. Волосы ее потемнели, они очень густые. Черты ее лица нельзя назвать изящными, нос был слишком крупным… и она злоупотребляла помадой; она была очень белокожа, ни у кого не было такого цвета лица, как у нее. Глаза ее были изумительно хороши… зеленоватый цвет делал взгляд необычайно живым. Маленький пунцовый рот…, унаследованный от австрийских предков, придавал ей дополнительное обаяние. Руки и плечи были удивительно хороши: их снежной белизной восхищалась вся Европа. Она была высокой, гордой, но не высокомерной…» Анна Австрийская считалась красивейшей женщиной континента в первой половине XVII века. В 1615 году приближался срок договоренностей, достигнутых с Мадридом и Веной. Создание двора будущей королевы и выбор для нее духовника заботили Марию Медичи и ее окружение больше, нежели наказы Генеральных Штатов 1614 года, требовавших наведения порядка в стране, ослабленной междоусобицами. Накануне свадьбы принц Конде и его сторонники выпустили манифест, где осуждалась деятельность Королевского Совета и прогабсбургская ориентация французской внешней политики – заключение двойного династического союза. Конде к тому же стал заигрывать с гугенотами – и в результате возникла реальная угроза новой вспышки междоусобиц. Все же в последних числах сентября 1615 года из Парижа на юг Франции к испанской границе двинулся внушительный кортеж – весь цвет французского двора во главе с Людовиком XIII, Марией Медичи и принцессой Елизаветой. Чтобы предотвратить возможность захвата столицы мятежниками за время ее отсутствия, Мария Медичи оставила там две тысячи швейцарских наемников, а маршалу де Буадофрену приказала контролировать возможное передвижение вооруженных солдат Конде. Так или иначе, но 9 ноября в приграничном городке Бидассоа состоялась торжественная церемония обмена невестами: 13-летнюю Елизавету Французскую меняли на 14-летнюю Анну Австрийскую. После переговоров, сопровождавшихся ежевечерними пиршествами, 25 ноября 1615 г. 14-летние Людовик и Анна провели свою первую брачную ночь. На следующий день французский двор покинул Бидассоа и двинулся в обратный путь. По возвращении двора в Париж после нескольких месяцев переговоров с мятежниками 1 сентября 1616 года принц Конде был заключен в Бастилию, что, впрочем, никак не повлияло на прекращение аристократических заговоров. Сложная внутренняя обстановка неизбежно должна была отразиться на жизни молодой французской королевы. Однако первые годы во Франции Анна провела достаточно спокойно, не примыкала ни к каким придворным группировкам, будучи полностью поглощенной своим неудавшимся браком. Обладавшая богатым воображением, она заранее наделила будущего супруга всевозможными достоинствами. Но уже первая встреча поселила в ее душе разочарование. Людовик был моложе Анны на пять дней, при волнении заикался и обладал хрупким здоровьем. Анна же была страстной от природы и довольно развитой физически. Вполне естественно предположить, что первая брачная ночь не привела юную королеву в восторг. Помимо этого, характеры и взгляды молодоженов диаметрально расходились. Вынужденно находясь под пятой матери и ее фаворита Кончини, молодой король был угрюм и выглядел постоянно озабоченным. Улыбку удовольствия на его лице вызывали лишь музыка, охота и изысканные яства. Людовик XIII неплохо играл на лютне и умел изготавливать пиротехнические устройства. В глубине души он был настроен антииспански. В Анне жизнь била ключом. Жизнерадостная, резвая, кокетливая, она любила шумное общество и танцы. Хотя французы пришлись молодой королеве по душе, она всю жизнь горячо любила родину и более всего желала, чтобы Франция и Испания были связаны узами дружбы и союза. Здесь же вполне уместно заметить, что в большой политике Анна разбиралась посредственно. Она с самых ранних лет была олицетворением женщины, несомненно, умной, но у которой на первом месте всегда находились чувства. До 1625 года отношения между коронованными супругами не прерывались, хотя и выглядели весьма натянутыми. В 1617 году во Франции произошел небольшой государственный переворот – была отстранена от власти Мария Медичи и убит Кончино Кончини, носивший титул маршала д’Анкра. Фаворитом Людовика XIII являлся друг его отроческих лет 40-летний Люинь. Жена Люиня, а с 1621 года вдова, стала лучшей подругой и наперсницей французской королевы. В марте 1622 года король выслал замешанную в интригах подругу Анны из Парижа. Но красивая молодая женщина пробыла в ссылке всего три месяца и сумела вернуться в столицу благодаря своему замужеству с герцогом де Шеврезом. Герцогиня де Шеврез вливала в очаровательные ушки Анны Австрийской сладчайший яд измены, постоянно напоминая о том, что быть верной супругу совсем не обязательно. «Я не любила и не люблю ни одного из своих мужей, Ваше Величество. Но посмотрите на меня – я счастлива и без них». Перемены в жизни Анны совпали с началом министерства кардинала Ришелье. Как мы знаем, кардинал был закрытой личностью и практически не имел привязанностей. Но один раз в жизни он все же любил, и предметом его воздыханий стала именно Анна Австрийская. Полюбил он не девушку-подростка. Только ставшую королевой, а уже расцветшую молодую женщину. Это случилось в 1623 году, когда Ришелье после опалы вместе с королевой-матерью Марией Медичи вернулся ко двору. Хотя кардинал имел довольно привлекательную внешность (особенно поражали собеседника его глаза, взгляд которых, казалось, проникал в душу собеседника), и из-за него даже состоялась нешуточная дуэль между двумя аристократками, сердце французской королевы осталось к нему равнодушно. Она видела в нем, прежде всего, зловещую фигуру в рясе и министра-выскочку, правда, не без успеха ставившего на место более именитые фамилии. Односторонняя любовь переросла во взаимную вражду, где причудливо переплетались личные и политические мотивы. После победы Католической лиги на первом этапе Тридцатилетней войны и реально возникшей угрозы окружения Франции владениями Империи и Испании, Ришелье, еще не думая открыто выступить на стороне антигабсбургской коалиции, решил заключить союз с Англией. В феврале 1624 года Лондон объявил войну Мадриду. С целью более прочного союза между двумя государствами 1 мая 1625 года в Париже в соборе Нотр-Дам были обвенчаны сестра Людовика XIII Генриэтта-Мария и английский король Карл I Стюарт. А спустя две недели во французскую столицу прибыл молодой и красивый фаворит Карла I Джордж Вилльерс, герцог Бекингем, фактический правитель Англии в 1625-1628 гг., проводивший жесткий абсолютистский курс. Герцог должен был сопровождать юную 15-летнюю королеву Англии на ее новую родину. Одновременно он намеревался провести переговоры с Ришелье относительно возможности заключения англо-французского военного союза против Испании. Бекингем был настроен решительно, что нельзя сказать о первом министре Франции. Фаворит Карла I был типичным максималистом, мечтавшим о славе полководца, но не имевшим в этой области никаких талантов, кроме своей собственной храбрости. Кардинал же не был готов к полному разрыву с Мадридом в условиях надвигавшейся войны с гугенотским «государством в государстве». Зато Бекингем с первого взгляда приходит в восторг от 24-летней Анны Австрийской, шокирует французский двор откровенными и настойчивыми ухаживаниями за королевой и встречает ответную симпатию. Взаимные обмены взглядами, платками, записочками, постоянные приглашения на танец – это разворачивалось на глазах у всех. Казалось, влюбленные совсем потеряли остатки бдительности и разума. Анна действительно впервые полюбила, и на первых порах не знала, как поступить. Незаменимую поддержку в этом деле королеве оказала герцогиня де Шеврез. Одержимая жаждой мести за пережитое в прошлом унижение, она умело содействовала сближению и устраивала тайные встречи распутного герцога и воспитанной в строгом кастильском духе Анны Австрийской. Впрочем, в таких случаях любое воспитание оказывается излишним. Французский историк Г. Аното даже посвятил перипетиям романа герцога Бекингема и французской королевы целую главу своего многотомного труда о Ришелье. Но более всего эта история известна широкому читателю в описании Дюма-отца. Тайное всегда становится явным. Любовь Анны больше раздражала даже не самого короля, а вездесущего кардинала Ришелье, разведывательная сеть которого превосходила подобные во многих странах Европы. Первый министр раньше всех узнал о любовной связи высокопоставленных «голубков» и представил королю необходимые доказательства. Супружеские отношения между Людовиком и Анной оказались на грани полного разрыва. Королеве пришлось давать унизительные объяснения и многое скрывать. Но к 12-летнему разрыву между супругами привела именно политика. Неограниченная власть кардинала Ришелье встретила растущее недовольство знати, не без оснований опасавшейся за свое влияние на короля и государственные дела. В 1626 г. была предпринята первая из многочисленных попыток устранения первого министра его политическими противниками. Заговор против Ришелье был важнейшей частью более широкого замысла по низложению находившегося под влиянием кардинала Людовика XIII и возведению на трон его младшего брата Гастона, герцога Анжуйского. В 1626 году 18-летний Гастон был объявлен дофином, поскольку у королевской четы не было детей. Участниками заговора были сам Гастон, сводные братья короля Вандомы, его кузены Конде и Суассон, герцогиня де Шеврез, воспитатель Гастона маршал д'Орнано, а также Анна Австрийская, ненавидевшая супруга и Ришелье. В связях с заговорщиками был замешан и Бекингем, которого отнюдь не смущало предполагавшееся заговорщиками в будущем бракосочетание нового короля Франции и его возлюбленной. Ришелье скоро заподозрил неладное, и 6 мая того же года приказал арестовать маршала д’Орнано. Началось следствие по делу последнего. Однако маршал, к большому огорчению кардинала, скончался в тюрьме через несколько недель после заключения. В июне были арестованы Цезарь и Александр Вандомы. Поэтому остальные заговорщики решили поспешить с убийством кардинала. Нашелся и исполнитель – 27-летний Анри де Талейран-Перигор, маркиз де Шале. Но маркиз оказался излишне болтливым, и посвятил в заговор своего дядю командора де Валансе. Командор оказался человеком кардинала и сообщил обо всем первому министру. О готовящемся покушении кардинал знал и от еще одного своего тайного осведомителя при английском дворе – графини Карлейль, оставной любовницы Бекингема. Графиня, кстати, послужила для Дюма-отца прообразом жестокой и умной красавицы-шпионки Миледи. 8 июля 1626 года Ришелье приказал арестовать Шале. Он был отправлен в тюрьму Нанта, де тогда пребывал двор и обвинен в оскорблении Величества. Специальный трибунал очень скоро вынес Шале обвинительный приговор. Мать Анри умоляла сохранить жизнь сыну, напомнив Людовику XIII об услугах, оказанных ее семейством прежним французским королям (Шале приходился внуком знаменитому маршалу XVI века Монлюку). Но Людовик и Ришелье были непреклонны. 19 августа состоялась ужасная казнь Шале, о которой долго потом вспоминали. В отсутствие палача исполнить приговор доверили каторжнику. Не было найдено и подходящего для казни топора, поэтому его заменили мечом, с которым каторжник не умел обращаться. Очевидно, приняв немало горячительного для храбрости перед казнью, «палач» нанес по голове жертвы более пятнадцати ударов мечом. Поскольку осужденный после этого еще шевелился, его пришлось добивать двадцатью девятью ударами молота. Остальным заговорщикам повезло гораздо больше – герцогине де Шеврез было предписано отправиться в ссылку в провинцию Пуату, а Гастона против его желания и желания целой группы аристократов обвенчали с мадемуазель де Монпансье. И после всего этого 17 сентября того же года на заседании Королевского совета в узком составе Анна Австрийская была вынуждена дать показания о своей роли в «деле Шале». Более того, опять была затронута ее связь с Бекингемом. Ей было очень больно. В этот день она пережила чуть ли не самые унизительные минуты в своей жизни. Отдалившись от жены, Людовик XIII вновь сблизился с матерью. Чрезвычайно укрепились и позиции первого министра. В начале 1627 года французское правительство запретило въезд Бекингема, объявленного «персоной нон-грата», во Францию. В мае того же года началась осада гугенотской столицы Ларошели, а вместе с ней и англо-французская война. Герцог Бекингем бездарно и безуспешно пытался помочь осажденным войсками Ришелье ларошельцам. Во время подготовки одной из экспедиций 23 августа 1628 года он был убит морским лейтенантом пуританином Джоном Фелтоном. Многие не исключали здесь происки Ришелье. Как бы в насмешку в начале сентября 1628 года Анна, все еще оплакивавшая Бекингема, по настоянию мужа и кардинала участвовала в домашнем спектакле в Лувре. Но любые раны заживают. Людовик XIII увлекся фрейлиной Марией де Отфор, а Анна Австрийская вместе с Марией Медичи с тех пор неизменно поддерживала интриги в пользу Испании и бесконечные заговоры против Ришелье. Ненависть к кардиналу объединила не любивших ранее друг друга королев. После герцога Бекингема у Анны была еще одна любовная интрига – с герцогом де Монморанси. Но, по иронии судьбы, в первой половине 30-годов Монморанси поднял вооруженный мятеж против кардинала и был казнен. В 1632 года Анна впервые увидела итальянца Джулио Мазарини. Еще при первой встрече его черные глаза, казалось, пронзили ее насквозь. «Красота и ум Вашего Величества неизмеримо превосходят все ранее известные мне представления о Вас», – мягко заметил восхищенный папский посланник. Всегда в хорошем расположении духа, дипломатичный, красивый и к тому же умеющий вести беседы на любые темы, Джулио произвел самое благоприятное впечатление на Анну. Взаимной любви между ними тогда не возникло: королева, безусловно, не видела в нем человека, равного ей по происхождению или близкого по статусу. Мазарини являлся для нее чем-то вроде хорошего друга, с которым приятно провести время. Его отъезд из Парижа на фоне развернувшихся бурных политических событий прошел почти незамеченным. 1636 год был самым тяжелым для Франции за все время войны. В этом году союзникам – Испании и Империи – удалось, наконец, договориться. Оливарес вотировал в пользу императора рекордно огромную сумму – по данным одного из венских архивов она составляла 1 800000 дукатов. Эти деньги были уплачены за счет поступлений налогов из Неаполя и Сицилии, где из-за этого очень скоро вспыхнут восстания. В свою очередь, Фердинанд II согласился поддержать испанские войска во Фландрии, организовав кампанию на Рейне и перебросив вспомогательный корпус в Италию. Кампания 1636 года открылась бешеным наступлением испано-имперских войск на Рейне и в Пикардии. Несмотря на союзы с Савойей, Мантуей, Пармой и Швецией, французы медленно сдавали свои позиции на востоке. Особенно тягостной неудачей стала капитуляция Филиппсбурга, ключа к Среднему Рейну. Испанцы заняли земли традиционно дружественного Франции архиепископа Трирского, обеспечив «мост» между Испанскими Нидерландами и Империей. Затем развернулось большое наступление в Эльзасе, а герцог Карл Лотарингский оружием поддержал новую попытку неуемного Гастона занять французский трон. Пристально следивший за этими событиями в Риме, Джулио замечал, что герцог Карл бросился в объятия Империи из-за необдуманности и самоуверенности Ришелье в вопросе Лотарингского наследства. Наверно, тогда Мазарини был несколько обижен на кардинала, не воспользовавшегося ни одним из его советов. Но он тоже переживал за Францию и тайно работал на нее, отправляя Ришелье сведения, которые ему удавалось раздобыть в римской курии. Однако исход кампании решался не здесь, а в Пикардии. Оттуда весной 1636 года испано-имперские войска дошли почти до Парижа и заняли стратегически важную крепость Корби. С парижских стен были видны огни бивуаков вражеской армии. Ценой неслыханного напряжения сил, бессонных ночей Ришелье, мобилизации всего годного к бою, французам удалось остановить движение неприятеля, а затем, нависая флангами с запада и востока, вынудить его отступить во Фландрию. К началу 1637 года противник был вытеснен и из Эльзаса, чему во многом способствовали успехи талантливого полководца и владетеля одного из мелких немецких протестантских княжеств Бернгарда Саксен-Веймарского. Ришелье уже тогда обратил внимание на предприимчивость герцога и при помощи отца Жозефа заключил с ним формальное соглашение. За денежные субсидии поступившему на французскую службу немецкому полководцу было поручено тревожить императора на северо-востоке. Перенапряжение Габсбургов в борьбе с Францией помогло шведскому канцлеру Оксеншерне успеть подкрепить провизией и снаряжением свои армии на севере Германии и решить кое-какие дипломатические вопросы. Главная проблема заключалась в том, что шведско-польское перемирие истекало как раз в 1636 году. В деле нейтрализации Речи Посполитой помогли французские дипломаты, которые успешно подготовили обе стороны к заключению окончательного мира. Польша, серьезно истощенная недавней войной 1632-1634 годов с московским царем Михаилом Романовым за Смоленск, удовлетворилась территориальными уступками. По миру в Штумсдорфе Оксеншерна отказывается от Польской Пруссии, обильно пропитанной шведской кровью в минувшую войну, но зато получал свободу действий в Германии. Туда была переброшена прусская армия шведов, что впоследствии значительно помогло французским победам. Семь бед – один ответ. Как раз в 1637 году Ришелье пережил очередной заговор, в центре которого оказалась Анна Австрийская, попытавшаяся на фоне военных неудач вбить клин между ненавистным кардиналом и нелюбимым мужем. Первому министру стало известно о тайной переписке королевы с ее родственниками в Мадриде и Брюсселе. Содержание писем свидетельствовало, что Анна намеревалась склонить Людовика XIII к невыгодному для Франции миру с Габсбургами, предварительно добившись удаления Ришелье. Здесь королева решила использовать все свои чары, но не знала, что сейчас ее положение крайне непрочно. Она не имела сведений о том, что Людовик XIII без памяти влюблен в Луизу де Лафайет и серьезно намеревался развестись с ней. Это вдвойне было невыгодно для французского королевства. Собрав улики, Ришелье сообщил о предательстве Анны королю, который попросил канцлера Сегье допросить королеву. Первый допрос 14 августа 1637 года был проведен весьма неумело. Анна все начисто отрицала и решила лично встретиться с Ришелье, пригласив его к себе. Кардинал в своих «Мемуарах» подробно описал эту встречу. Деятельность королевы была известна ему до малейших подробностей. Вопросы, один другого убийственнее, не оставляли Анне ни малейшей надежды. От первого министра она узнала и о намерениях Людовика развестись с ней. Это известие было последним ударом. Королева испытывает замешательство, падает на колени и пытается целовать руки кардинала, в слезах умоляя заступиться за нее перед мужем. Истерика была долгой, но первый министр заверил королеву в своем содействии, руководствуясь, прежде всего, государственными соображениями. Объяснение супругов было крайне тягостным для обеих сторон, но Ришелье удалось заверить Людовика XIII, что интересы государства превыше всего, что король поступит мудро, если простит раскаявшуюся королеву. Этим он уменьшит шансы на престол своего брата Гастона, поддерживаемого герцогом Лотарингии. Следствием этих событий оказалось примирение супругов и последовавшее за ним рождение двух принцев. 5 сентября 1638 года Анна Австрийская в тяжелых муках (ведь ей уже было 37 лет) родила будущего «короля-солнце» Людовика XIV, а в 1640 году – его брата, будущего герцога Филиппа Орлеанского. Но самым важным явилось то, что французская королева, наконец, научилась чтить интересы Франции. Это во многом объясняет ее поведение в будущем. Впереди ее ожидали власть, кризисные годы и любовь – самая долгая и последняя в ее жизни. Приблизившись к сорокалетнему рубежу, Анна Австрийская не утратила своей красоты. Напротив, поздние роды сделали ее облик более мягким и женственным. Тем временем ситуация на театре военных действий в Европе медленно, но верно менялась в пользу антигабсбургской коалиции. В феврале 1637 года скончался император Фердинанд II. Последним успехом его дипломатии стало безболезненное для имперских чинов, да и для всего континента, избрание его сына, короля Венгрии, новым императором Фердинандом III. Смерть старого Фердинанда II – существенная веха в истории габсбургского дома и Тридцатилетней войны. С ней, пожалуй, окончательно поблек преимущественно конфессиональный подход к решению государственных дел. Император, по отзывам современников и историков, «в первую очередь был не властителем своих восточных и наследственных земель, но главой Империи, боровшимся за веру и авторитет своего дома, защищая и оберегая его». По прошествии столетий и сегодня историки склонны рисовать его деятельность более мягкими красками: Фердинанд II не слишком зависел от мнения иезуитов и своих любимцев, ему не был свойственен безудержный религиозный фанатизм. Все могло быть. Но его реальная политика говорит как раз об обратном. И он нам видится таким, каким предстает на гравюре Эгидия Зедлера: с копьем в руке ведущий в бой свои войска за веру и Империю. Наследник Фердинанд III не был столь горяч в религиозных вопросах, как отец. Он не состоял в личной дружбе с Максимилианом Баварским и другими вождями Католической лиги. Гораздо менее воинственный и более прагматичный, новый император во многом способствовал приближению долгожданного мира. Однако для этого требовался перелом в войне. Осень 1637 года была самым тяжелым временем для шведов. Был момент, когда в их руках находилось лишь несколько крепостей в Померании. Талантливый генерал Банер сумел переломить ход событий. Получив подкрепления из Пруссии, он стремительно напал на Саксонию и почти полностью истребил армию саксонского курфюрста в горных теснинах близ Хемница. Затем он перенес операции в Чехию и доходил даже до Праги. Параллельно с успехами шведов в Саксонии Бернгард Саксен-Веймарский одержал ряд побед на верхнем Рейне. В январе 1638 года он перешел через Рейн в нескольких милях к востоку от Базеля и разбил имперские войска герцога Савелли близ Рейнфельдена. В результате весь лесной Шварцвальд был очищен от неприятеля. Бернгард получил возможность развить успех, и весной 1639 года осадил последнюю твердыню императора на Рейне – крепость Брейзах. Овладеть ею означало перерезать испанские коммуникации через Эльзас. Но взять эту цитадель приступом не было никакой возможности в силу почти полной неприступности высившихся на скалах укреплений. Крепость выглядела грозно: с одной стороны – Рейн, с другой – высокие отвесные холмы. Началась почти годичная осада, в течение которой герцогу трижды пришлось отражать деблокирующие удары императорских войск, причем все три раза – удачно. Особенно порадовала Бернгарда победа над Карлом Лотарингским, когда в плен к нему попали почти все высшие чины имперской армии. В конце концов, в декабре того же года Брейзах капитулирует. Но храброму полководцу Бернгарду уже не довелось полностью насладиться долгожданным успехом и обладанием этой крепости – летом следующего года он скончался в разгар подготовки нового похода за Рейн. Не довелось насладиться этой победой и ее главному закулисному виновнику – «серому кардиналу» отцу Жозефу. Именно ему принадлежала честь с таким трудом заманить герцога на французскую службу и воевать, в сущности, за французские интересы. «Второе я» кардинала Ришелье умирает буквально за несколько часов до капитуляции Брейзаха. Сидевший у смертного одра друга кардинал уже не сомневался в победе Бернгарда и, видя, что отец Жозеф отходит в мир иной, сказал ему, что крепость взята. Душа капуцина отлетела к небесам удовлетворенной. А на земле осталась легенда о нем. «Странно, как мог демон быть столь близким ангелам?» – посмеивались недоброжелатели Жозефа, совсем не думая о том, кто вскоре его заменит. Достигнутые победы сделали возможным развернуть согласованные действия шведов и французов. Морские успехи голландского флота окончательно закрепили перелом в европейской войне. Осенью 1640 года войска французского командующего Гебриана впервые соединились со шведами Банера под Эрфуртом. Воспользовавшись этим, шведский полководец предпринял отважное вторжение в Баварию. В дни, когда в Регенсбурге заседал имперский рейхстаг, его войска появились под стенами города, и лишь оттепель не позволила им начать штурм. Весной 1641 года Банер вернулся в Саксонию. Увлекшись перипетиями европейских событий, мы, кажется, совсем забыли о главном герое. Нельзя сказать, что он совсем держался в стороне от всего происходящего. Мазарини вернулся в Вечный город с инструкциями от Ришелье, которые фактически делали его французским агентом при папском дворе. Джулио должен был убедить Урбана VIII, что Франция сейчас имеет единственную цель – заключить союзы с Англией и Баварией. Он также представил на обозрение папы римского свой проект «Священной войны» против Османской империи. Под номинальным руководством кардинала Антонио Барберини Мазарини одновременно работал в целях открытия мирного конгресса в Кельне. Там его надежный друг и агент Зонго Ондедеи получал подробнейшие письма, полные практических советов, отражавших мирные намерения Джулио. Вообще Мазарини как дипломат всегда нес с собой предложения мира. Мирный конгресс тогда так и не открылся, что явилось ударом для Ондедеи, мечтавшего сделать на этом событии политическую карьеру. А его патрон, казалось, нисколько не тужил. Помимо этого, Мазарини имел в Париже другого преданного ему агента – аббата Карло, осуществлявшего связь с его французскими друзьями. Именно от Карло он получил известие, что Ришелье вновь хочет видеть его около себя. Пребывая в Риме, Джулио постоянно внушал Урбану VIII идею освобождения севера Италии от испанского присутствия. При этом Рим может расширить свою северную границу, а французы укрепят влияние в Северной Италии. Все зависело, конечно, от способности франко-савойских армий одержать решительную победу на этом участке фронта. Усилия Джулио окончились тем, что в 1638 году Франция и Савойя подписали перемирие с императором в Северной Италии, а испанцы очистили ее территорию. Вместе с тем, Мазарини чувствовал, что если ему сейчас не предпринять решительных шагов, его карьера остановится на достигнутом. Фактически Джулио три года «грыз удила», официально будучи домоправителем при дворце Барберини и руководя чиновниками и слугами. Он ослеплял Рим роскошью пиров и карнавалов и шокировал распутством. Дальновидному и честолюбивому без меры человеку этого, конечно, было ничтожно мало. Он лелеял замысел вернуться во Францию в качестве постоянного нунция (пост нунция освободился еще летом 1637 года) и добиться кардинальского сана. Ришелье и Людовик XIII поддерживали его в этом, особенно после того, как умер ближайший кандидат в «кардиналы короны» отец Жозеф. Но происпанская партия в папской курии помешала осуществлению этих планов, найдя множество причин для официального отказа: Мазарини, мол, являлся римским подданным, а значит, король Франции не мог выставлять его кандидатуру. Более того, только папа имеет право выбирать очередного кандидата в кадиналы. А когда у Людовика родился долгожданный наследник, и король попросил Урбана VIII быть крестным, чтобы восприемником стал Мазарини (в таком случае еще оставалась надежда получить желанную кардинальскую шапочку), папа не на шутку рассердился. Аудиенция французского посла д’Эстре закончилась тем, что Святой отец так стукнул о пол своим посохом, что тот сломался. Джулио остро ощущал, что надо срочно ехать в Париж. Французский король и его первый министр отреагировали на поведение папы очень резко, прервали контакты с чрезвычайным нунцием Скотти, и вообще всякие отношения с римской курией. В складывавшихся к тому времени международных отношениях на континенте для Рима это было недопустимо, и поэтому не удивительно, что в 1638 году Мазарини участвует в торжественном обряде крещения дофина и планирует свой отъезд из Италии. Наконец, получив формальное приглашение Людовика XIII в ноябре 1639 года, он уже 13 декабря покидает Рим. Добравшись до Чивита Веккиа, где испанцы отказали ему в разрешении на проезд по своим владениям, наш беглец сел на первый попавшийся корабль, отплывавший в Марсель, и затем добрался до Парижа. Во французской столице Джулио припал к ногам короля, оказавшего ему самый радушный прием. Так пожелал Ришелье, хотевший возместить потерю друга и самого умного своего советника отца Жозефа. Наверно, именно в Мазарини он увидел ему замену. Почему же Мазарини так бесповоротно изменил свою судьбу? И почему Урбан VIII «отпустил» его? Скорее всего, проницательный и излишне острый ум талантливого политика не укладывался в нормы римской церкви. К тому же Джулио успел нажить много врагов в курии среди политических противников и просто посредственностей, не обладая достаточно благородным происхождением. И, по сути, он никогда не был настоящим священником – это чувствовали все окружающие. Разумеется, поначалу новая «креатура» Ришелье вела себя скромно и выполняла только дипломатические обязанности. Но уже поздней осенью 1639 года первый министр Франции официально подает прошение в Рим о присвоении кардинальского сана его другу Мазарини. На пути к победе Шел 1641 год… Вот уже два года Джулио Мазарини постоянно жил во Франции. Надо сказать, в то время его ложе еще не было достаточно мягким. В Париж Джулио прибыл почти «нищим» по сравнению со своим предыдущим положением, но с надеждой смотрел в будущее. И все же, несмотря на благоволение к нему королевской четы и первого министра, все доходные места в королевстве были пока заняты. Положение новоприбывшего описывается в «Мемуарах» капитан-лейтенанта первой Роты Мушкетеров Короля месье д'Артаньяна следующим образом: «При своем прибытии ко двору Мазарини явился туда столь жалким, что ему требовалась чья-нибудь поддержка. Не имея ничего, кроме весьма скудного пенсиона, далеко недостаточного даже для скромного существования, он был слишком счастлив, когда Месье де Шавиньи, кто узнал его, воспользовавшись им в делах Италии, дал ему комнату у себя и место за столом своих служащих». Не правда ли, описание это довольно неточное, насмешливое и саркастическое? Не стоит удивляться – ведь д'Артаньяна, как исторический персонаж, нельзя отнести к горячим сторонникам обоих кардиналов, и, кроме того, подлинность его «Мемуаров» подвергается сомнению большинством историков. Однако, и в самом деле Ришелье поручил государственному секретарю де Шавиньи заняться устройством Джулио Мазарини, поскольку уже тяжело больному кардиналу хватало более важных забот. В годы, предшествовавшие его министерству, Мазарини много работал, стараясь выставить себя в лучшем свете в глазах французского высшего света. Тогда, в 1639-1642 годах, стараясь следовать знаменитому принципу великого римского императора Августа «Поспешай медленно», он постепенно перевоплощался из папского дипломата в наследника Ришелье. Джулио тщательнейшим образом выискивал себе патронов, друзей и сторонников, ездил в Италию, откуда привозил произведения искусства и редкие книги. Он старался следовать моде и быть в моде, регулярно посещал театр и слушал музыку. Он блистал в обществе и периодически навещал королеву Анну и своего крестника, чем постепенно приучил их к своему постоянному присутствию. Кроме того, он старательно и с должным умением выполнял любые дипломатические поручения, чаще всего на франко-испано-итальянском фронте. Ришелье поручил своему протеже две миссии: одну в Савойе, другую – в Седане. Первое задание (сентябрь 1640 – июнь 1641 года), длительное и деликатное, выглядело как испытание, но второе – сложное, и вместе с тем быстро завершенное (сентябрь – октябрь 1642 года) – уже свидетельствовало о полном доверии великого кардинала. Во время осады Перпиньяна в декабре 1641 года Джулио Мазарини, наконец, получил обещанную ему Людовиком XIII и Ришелье еще два года назад кардинальскую шапку. Это было огромное достижение! Ведь хотя Джулио долгое время пребывал в должности папского дипломата и был посвящен в сан, священником по своей сути он не стал и всю жизнь ненавидел красную сутану. Пожалуй, это один из примечательных нонсенсов кончавшегося конфессионального века. Недаром ценивший Мазарини Урбан VIII долго противился настойчивым просьбам своего племянника Антонио и кардинала Ришелье. В свою очередь, Джулио не единожды напоминал последним о своих заслугах и своем желании стать кардиналом. Он почему-то (наверно, здесь следует винить предсказания пармского прорицателя) был уверен, что достигнет этой цели. Действительно, чем он хуже кардиналов Антонио, Франческо или подобных им? Его заслуги перед кланом Барберини, Римом, Италией и Францией трудно переоценить. Все это прекрасно понимали Барберини, полагавшие, что «большой» Мазарини сможет им понадобиться, и Ришелье, готовивший во Франции почву для своего ухода. В условиях выхода Тридцатилетней войны на финишную прямую Урбан VIII не мог противостоять все возраставшему влиянию Франции в Европе. И сдался, подписав буллу о присвоении Джулио Мазарини кардинальского сана за особые заслуги перед Святым престолом. Когда Джулио узнал о своем новом статусе (ему была принесена депеша прямо на бастион), он медленно опустился на землю и произнес: «Теперь я богат!». Воистину для многих это было ярчайшим подтверждением жадности Мазарини. Но учтем, что целых два года ему пришлось влачить худшее в финансовом отношении после Рима существование. Он даже заметно похудел за это время, но, скорее, из-за постоянно снедаемого его душу беспокойства о своем положении и своей карьере во Франции, нежели из-за недостатка в яствах. Вообще-же плотно поесть Джулио всегда любил. Пока, разумеется, позволяло здоровье. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/ludmila-ivonina/mazarini/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 т. е. черт поведения человека эпохи Барокко, отличавшегося непредсказуемостью, изменчивостью, вычурностью и рисовкой. 2 См.: Parker G. Global Crisis: War, Climate Change and Catastrophe in the Seventeenth Century. New Haven: Yale University Press. 2013. Р. 7–26. 3 О конфессионализации подробнее см.: Schilling H. Confessional Europe//Handbook of European History 1400-1600. Vol. II/Ed.by T.Brady, H.Obermann, J.Tracy. Leiden, N.Y., Koln, 1995. P. 641–681; Idem. Konfessionalisierung und Staatsinteressen. Internationale Beziehungen 1559-1660. Paderborn, M?nchen, Wien, Z?rich, 2007. S.6-8.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 199.00 руб.