Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Нокаут Николай Иванович Леонов В повести «Нокаут» действие разворачивается в Австрии. Пауль Фишбах, в прошлом гауптштурмфюрер СС, баллотируется в государственный парламент. В это же время в страну приезжает делегация советских боксеров на чемпионат Европы. Ее возглавляет тренер Михаил Сажин, бывший узник концлагеря Маутхаузен, ставший очевидцем бесчинств Фишбаха. Помощник Фишбаха Лемке понимает, что если Сажин узнает Пауля, то будут большие неприятности, и он решает устранить опасного свидетеля… В конце марта тысяча девятьсот сорок пятого года фашистские войска отступали к Вене. Ночь. По шоссе двигалась разномастная колонна: танки и бронетранспортеры, грузовики с пехотой и некогда лакированные штабные машины. Изредка ночное небо разрезала ракета, и при ее тревожном свете колонна казалась гигантской гусеницей. Навстречу колонне быстро шла закрытая черная машина, она единственная двигалась на восток. Иногда ей приходилось выезжать на обочину; казалось, что вот-вот она свалится в кювет, но машина удерживалась на шоссе и упрямо рвалась вперед. Наконец встречный поток поредел, и сидевший за рулем гауптштурмфюрер Пауль Фишбах прибавил скорость. Он свернул на проселочную дорогу, где ему тут же преградил дорогу шлагбаум, и к машине подбежали автоматчики. Но через секунду дорога была уже свободна, и Фишбах двинулся дальше, – видимо, по линии была дана соответствующая команда, так как последующие посты машину не останавливали, а лишь освещали ее номер. Черные бараки Маутхаузена встретили Фишбаха тишиной, изредка прерываемой повизгиванием овчарок; темноту прорезали лучи прожекторов сторожевых башен. В бараках ни огонька, темно и в помещениях охраны, лишь в небольшом домике слепо светится одно окно, у этого домика и остановил машину Фишбах. Начальник особой команды Маутхаузена, пожилой геcтаповец, допрашивал Сажина. В прилипшей к костлявому телу арестантской одежде, Сажин лежал в центре кабинета, по полу растекались лужи воды, у стены темнели фигуры охранников. Когда Фишбах вошел, гестаповец завозился в кресле, делая вид, что встает навстречу, и устало сказал: – Рад вас видеть, гауптштурмфюрер. Приятно, что начальство не забыло о нас. Фишбах не ответил, лишь вскинул руку в партийном приветствии и, стараясь не замочить сапог, подошел и положил на стол пакет. – Невозможно работать, – гестаповец кивнул на Сажина. – Один из руководителей подполья, а я не могу задать ему вопроса – падает без сознания, вот-вот подохнет. Фишбах взглянул на Сажина, поморщился и сказал: – Совершенно срочно, гауптштурмфюрер. Гестаповец усмехнулся, вскрыл пакет, прочитал и спросил: – Сколько вы даете нам времени? Фишбах пожал плечами и отвернулся. – Торопитесь убрать свидетелей. После войны, коллега… – После поражения фашизма, – перебил гестаповца Сажин. Офицеры не заметили, как он сел. – Свидетели ваших преступлений все равно останутся. – Убрать! – отдал команду гестаповец. Сажин поднялся, где-то вдалеке громыхнул взрыв, и Сажин еле заметно улыбнулся. Гестаповец заметил его улыбку и потянулся к лежащему на столе «парабеллуму», но Фишбах жестом остановил его, и Сажина увели. – Хотите быть чистеньким? – гестаповец поднялся и застегнул ремень. – Если вас поймают русские, то они не станут разбирать, кто стрелял, а кто лишь командовал. – Он нажал кнопку звонка, и в кабинет вошел адъютант. – Поднять весь личный состав, начинаем ликвидацию. Особняк был сложен из огромных гранитных кубиков, которые притащил в парк Гаргантюа. И хотя гранит был серый и массивный, особняк производил впечатление светлое и веселое. Большие окна, красная черепичная крыша с подрагивающим от легкого ветра резным флюгером, широкая парадная дверь и ступени к ней, пологие и тоже широкие. Небольшой парк, ухоженный, но не строгий: газоны аккуратно подстрижены, но сразу видно, что по ним можно ходить, а розы на низких разлапистых кустах разрешается рвать. Решетка, огораживающая парк, витая, тонкая и несерьезная – через нее может перелезть и пятилетний мальчуган. К полуоткрытым воротам подкатил черный «Мерседес», нетерпеливо гуднул, затем сидевший за рулем Пауль Фишбах легко вышел из машины, распахнул ворота и въехал в свои владения. Нимало не заботясь о состоянии усыпанной битым кирпичом дорожки, хозяин лихо развернулся, выскочил из машины, нажал на клаксон, хлопнул дверцей и широко зашагал к крыльцу. – Привет, отец! – крикнул двенадцатилетний мальчик и, минуя ступени, прыгнул с крыльца на газон. – Здравствуй, Пауль. – Фишбах подхватил сына, пронес его несколько шагов и плотно поставил на землю. – Отец! – мальчик догнал его и взял за руку. – У тебя гости, отец. – Это прекрасно, есть с кем выпить… – Отец… тебе пора взрослеть, – явно кому-то подражая, сказал мальчик серьезно и осуждающе. – Ты понимаешь, мой друг, – ответил ему в тон Фишбах, присел на корточки и оказался чуть ниже сына, – в моем возрасте повзрослеть нельзя, можно только постареть. – Фишбах поцеловал сына. – Скажи маме, что я приехал и хочу есть. – Ее, естественно, нет. Женщина уехала утром… – Дай команду по дому, – перебил Фишбах; хлопая дверями, прошел через несколько комнат и, оказавшись в библиотеке, громко сказал: – Добрый день, господа. В библиотеке было много народу, в основном мужчины. При появлении хозяина они перестали разглядывать его портреты и поздоровались, лишь один недовольно смотрел на большой портрет Фишбаха и, не поворачиваясь, сказал: – Это не годится, Пауль. Улыбка должна быть, но не такая мальчишеская. – Фишбах остановился за спиной говорившего. – Избиратели могут подумать, что ты несерьезный человек. – Господин Фишбах, – к ним подошла девушка и протянула бумаги. – Должен ли заголовок быть вопросительным? – Пройдет ли Пауль Фишбах в парламент? – прочитал один из присутствующих. – Именно так, мы не должны грубо навязывать свое мнение. Поверь моему опыту, Пауль. В начале кампании надо лишь приучать к твоему имени. Никаких утверждений. Фишбах кивнул, просмотрел разбросанные на столе бумаги, рассеянно взглянул на свои портреты и сказал: – Большое спасибо, друзья. Оставьте все так, я просмотрю материалы. Извините, но я чертовски устал. – Путь к славе утомляет, – пошутил кто-то. Все стали прощаться, остался лишь мужчина, который был недоволен портретом. – Что случилось, Пауль? – спросил он. Фишбах закрыл дверь и устало опустился в кресло. – Кампанию придется временно приостановить. – Не говори глупости. Что произошло? Фишбах достал из кармана газету и посмотрел на портрет Сажина. – Я тебе рассказывал, Эрик. Тот русский, из Маутхаузена. Завтра он прилетает. Он увидит мой портрет и поднимет скандал. Эрик взял газету, посмотрел на серьезное лицо Сажина и сказал: – Прошло четверть века, он не узнает тебя. – Я же его узнал. Эрик прошелся по библиотеке, взглянул на улыбающиеся портреты и решительно сказал: – Надо срочно встретиться с Вальтером Лемке. Шурик вышел из здания Шереметьевского аэровокзала, остановился у голубого металлического барьерчика, вытер его ладонью, облокотился и стал неприлично начищенным ботинком сосредоточенно водить по шершавому бетону. Иногда Шурик поднимал голову и смотрел на самолеты, лениво гревшиеся под осенним солнцем. По радио приторно-сладким голосом то и дело объявляли: «Пассажиров, улетающих рейсом… Париж… Нью-Йорк… Прага… Стокгольм… просят пройти на посадку». Шурик был уверен, что девушка-информатор сосет леденец, а перед тем, как включить микрофон, закладывает его за щеку. Вена не принимала. Шурик повернулся к летному полю спиной и посмотрел на тренера – Михаила Петровича Сажина; до войны он якобы был отличным боксером, но ведь прекрасно известно, что до войны все было отличным, и боксеры тоже. Еще говорят, что Сажин воевал, попал в гестапо, где ему повредили левую руку, он почти никогда не вынимает ее из кармана, от этого плечо у него чуть приподнято. Вот и сейчас он расхаживает рядом с Робертом Кудашвили и напоминает боксера на ринге, который, защищая подбородок, неуклонно идет вперед. Роберт шел рядом, наклонив непропорционально большую лохматую голову, и о чем-то спорил с тренером. Конечно, Роберт – трехкратный чемпион Европы, почет и уважение, но зачем Роберта везут в этом году – неизвестно. Ему лет сто, наверное, а за тридцать наверняка. Шурик слышал, как грузин дышит во время спарринга, даже жалость берет. Шурик проводил их взглядом и посмотрел на четвертого члена делегации – тяжеловеса Зигмунда Калныньша, который сидел беспечно на лавочке и листал журнал. Словно его и не касается, что Вена не принимает. Воображает Зигмунд, а между прочим, тоже летит впервые. Известный пижон, проборчик по линеечке навел, физиономия как у актера Тихонова, словно на ринге его не бьют, а массаж делают. Когда он работает, девочки в зале умирают от восхищения. Ему бы, Шурику, такой талант, он бы тоже… Он потрогал нос и брови. Самого Шурика зачем везут? На Европе осрамишься, как домой показываться? Сажин что-то сказал Роберту и подошел к Шурику. – Волнуешься? Шурик пожал плечами и покосился на самолеты. – В первый раз за границу. Вдруг отменят? Сажин потерся подбородком о плечо. – Всякое бывает. – Вы часто так шутите? – Нет. – Потому и не получается. Во всем нужна тренировка, Михаил Петрович. – А ты серьезный, – Сажин откинул со лба седой чуб. – Миша, мы полетим или нет? – спросил, подходя, Роберт Кудашвили. – Волнуешься, жеребенок? – Он хлопнул широкими ладонями Шурика по плечам, и у того заныла поясница. – Все образуется, ты будешь выступать… – А вы волнуетесь? – перебил Роберта Шурик. – Говорят, вы прибавили семь килограмм, опять же возраст. – Он понимал, что надо замолчать, но не мог. К тому же Роберт подошел вплотную, и Шурик чуть ли не упирался носом в пуговицу на его плаще. А это было особенно унизительно. Он поднял голову, увидел топорщащиеся рыжие усы и круглые синие глаза грузина и переспросил: – Так вы волнуетесь? Роберт причмокнул, обнажив белые крупные зубы, и повернулся к Сажину. – Знаешь, Миша, жеребята перед первым стартом кусаются, – он обнял Сажина и повел вдоль барьера, – как волки, кусаются. Честное слово… – Шурик, кто твой любимый художник? – спросил Зигмунд Калныньш. Он подошел во время разговора и сейчас стоял рядом, разглядывая репродукцию в «Огоньке». – Ты нарочно так туго подпоясываешь плащ, чтобы все видели, какие у тебя широкие плечи? – огрызнулся Шурик. – А тебе не нравится? – Зигмунд перестал разглядывать «Огонек» и серьезно посмотрел на товарища. – Это некрасиво? – Он расслабил пояс. – Так лучше? Подошли Роберт и Сажин. – Анохин неплох, – сказал Кудашвили, продолжая, видимо, ранее начатый разговор. – Ты лучше, – ответил Сажин. – Уверен. – Спасибо, друг, – буркнул Кудашвили. – Я по дружбе в команду не беру, – сказал Сажин и снял с плеча руку. Роберт повернулся к Шурику и сказал: – Шурик, уважь старика, сделай одолжение. Сбегай, купи мне зубную щетку. Забыл я. Шурик нерешительно переступал с ноги на ногу, но Зигмунд незаметно подтолкнул его под зад, и Шурик оказался у двери в аэровокзал. – Самую большую, жеребенок! – крикнул Кудашвили. – Намучаемся мы с мальчиком, – сказал Сажин. – Что ты, Миша, – Роберт склонился и заглянул Сажину в глаза, – нервничает. Семнадцать лет. Первый результат. Первая поездка. Ха! – Он поднес к лицу широкую ладонь. – Обкатается. Еще на финише встречать будем. – Неприятно, когда от тебя результата ждут, – Зигмунд легко тронул Сажина за локоть, словно извиняясь за свое вмешательство. Сажин посмотрел на боксеров, потерся подбородком о плечо и отвернулся. Репродуктор щелкнул и заговорил: – Пассажиров, отлетающих рейсом «о эс шестьсот два» по маршруту Москва – Вена, просят пройти на посадку в самолет. Старый Петер сидел на шведской скамейке, опираясь спиной о зеркальную стену спортзала, и менял шнуровку в боксерских перчатках. У противоположной стены, также покрытой зеркалами, тоже сидел Петер и тоже шнуровал перчатки. Только был он несколько меньше и не такой старый – нельзя было разглядеть морщины и шрамы на широком лице и седину в коротко остриженных волосах на круглой шишковатой голове. Петер из-под нависших бровей поглядывал на свое отражение. Потом поднял руку и шлепнул широкой ладонью по висевшей над головой груше. На той стороне тоже подняли руку и шлепнули по груше. Оба снаряда покорно закачались. На тонких металлических тросах висели тяжелые кожаные мешки – когда-то Петер мог заставить говорить их натужными глухими голосами, откликаться на короткий выдох и еще более короткий удар. Сейчас, проходя мимо, только гладил их многопудовые холодные тела, и снаряды презрительно молчали, прекрасно понимая, что в шестьдесят с лишним лет с перебитыми суставами человек не заставит их закачаться и заговорить. Звонкие пневматические груши повисли под своими козырьками, коварно приглашая поиграть с ними. Сила здесь не нужна, весь вопрос – кто быстрее? Но обогнать эту хитрую штуку нельзя, она принимает любой темп и весело щелкает, отсчитывает удары, а удары – это секунды, минуты, часы… человеческой жизни. Петер оглянулся – черные спортивные снаряды двоились в зеркалах. Зеркала тоже нужны, в них ты видишь свои ошибки. Сначала только технические, а со временем – и тактические. Раньше обычного выступивший пот, затем широко открытый рот, которому не хватает воздуха, шрамы и морщины. Зеркала холодные и спокойные, они очень нужны, поэтому их так много в зале для бокса. Петер обошел зал и остановился около ринга. Он выше зала на несколько ступенек, и по ним очень легко подняться. Ринг четырехугольный и белый, новичку он кажется всегда одним и тем же. Тугие канаты и наканифоленный холст. Канаты умеют упруго подтолкнуть в спину, удвоить силу удара, который ты берег, словно последний пфенниг. Превратить никелированную монетку в чековую книжку. Но канаты могут обжечь и бросить безвольного под свинцовую перчатку противника, и ты, оглохший и ослепший, будешь падать долго. А когда к тебе вернутся слух и зрение, то мир изменится. Ты будешь слышать и видеть все, кроме поздравлений и улыбок, смеха и открытых дверей. Угла у ринга четыре, можно выбрать любой, они одинаковые. Все зависит от того, лицом ты к углу или спиной. Он умеет профессионально держать боксера, не дает ему двигаться и уходить от ударов, защищаться, финтить и отступать. Он отдает на расправу и открывает путь к победе, возгласа у угла практически лишь два: «Умри!» и «Убей!». Лицом вы к нему или спиной? Ринг начинается и кончается ступеньками. Количество ступенек значения не имеет. Поднимаются по ним почти все одинаково, спускаются – по-разному. Тебя могут вынести на руках, могут – на носилках. Петер взглянул на часы: до начала тренировки оставалось три минуты. Петер присел на ступеньки ринга. И хотя он сидел к нему спиной, но видел ринг очень отчетливо. Не тот ринг, не тренировочный, а залитый светом и окруженный темнотой. Он, Петер Визе, лежал лицом вниз, все слышал и понимал, он мог встать сам, но хотелось, чтобы Хельмут ему помог, таков обычай – помочь побежденному. Но Хельмут даже не подошел к нему, судья объявил победителя, не дожидаясь, пока Петер поднимется. Лежа на полу ринга, Петер увидел затылок тренера, зеленые мундиры вермахта, черные мундиры и нарукавные повязки со свастикой – гестапо. После этого он познакомился с Вальтером Лемке. Петер удивился, увидев в раздевалке немца, который, доброжелательно улыбаясь, помог снять перчатки, небрежно кивнул на дверь и сказал: – Плохой боксер, и удар был случайный. Вы стали медлительны, Петер. Боксер молчал, разматывал бинты и ждал, что нужно этому улыбающемуся немцу с белыми выхоленными руками. – Не имея арийского происхождения, сейчас трудно выигрывать. – Лемке закурил американскую сигарету и опять улыбнулся. – Мойтесь, Петер, я вас подожду. Через тридцать минут они садились в поблескивающий черным лаком «Хорьх», который и доставил их в этот зал. А в результате Петер Визе оставил ринг, стал тренером и ближайшим другом финансиста и менеджера Лемке. Так поначалу считал Визе, но очень скоро выяснилось, что спортивно-финансовая деятельность Лемке не что иное, как прикрытие разведчика абвера. А сошедший боксер нужен как связной, разъезды которого по нейтральным странам не вызывают ни у кого подозрений. Постепенно не только Визе, но и его ученики были втянуты в работу разведки. После разгрома фашизма Лемке пропал, спортивный клуб закрылся и Визе переживал трудные дни. Но перерыв был недолгим. Лемке, как прежде, самоуверенный и элегантный, отыскал Визе и… Двери распахнулись, пропуская группу юношей, которые цепочкой побежали по залу, остановились ровной шеренгой и хором крикнули: – Добрый день, мастер Петер! – Добрый день, мальчики, – Петер вышел в центр зала и потер коротко остриженную шишковатую голову. – А где Тони? – Тони внизу, его задержал господин Лемке, – сделав шаг вперед, ответил один из спортсменов и вернулся в строй. – Дежурный, проведи разминку, – сказал Петер и вышел из зала. Он спустился на первый этаж, где по распоряжению Лемке были оборудованы стойка с кофеваркой и различными напитками, четыре столика и легкие удобные кресла. Старый тренер гордился, что у него в зале так комфортабельно и удобно, не надо посылать за пивом и рюмкой виски. Визе довольно крякнул и, потирая ладони, направился к столику, за которым сидели Лемке и гордость клуба – боксер-легковес Тони. Увидев подошедшего тренера, юноша встал. – Добрый день, мастер. – Здравствуй, – ответил Петер и поклонился улыбающемуся Лемке, – покажи-ка лапку, мальчик. Тони протянул левую руку, и Петер стал ощупывать сустав большого пальца: приближал руку юноши к самым глазам, разглядывал издалека, напоминая нумизмата, пытающегося определить, подделка перед ним или нет. – Все прошло, мастер, – юноша быстро взглянул на Лемке. – Конечно, прошло, – Лемке улыбнулся и подмигнул Тони. – Отправляйся в зал, – Петер взял Тони за подбородок. – Разомнись. Два раунда на скакалке, три – бой с тенью и душ. – Мастер, один раунд… – Нет, – Петер подтолкнул юношу в спину и занял его место за столом. – Тони! – позвал Лемке и, когда боксер подошел, протянул ему конверт. Боксер нерешительно посмотрел на тренера, Петер почувствовал его взгляд и пробурчал: – Спрячь, чтобы ребята не видели, и убирайся! Тони взял конверт с деньгами и ушел. Петер покосился ему вслед и нехотя повернулся к Лемке, который, добродушно улыбаясь, достал портсигар, золотую зажигалку и закурил. Жесты у него были мягкие и круглые, а руки – белые с розовыми, как у ребенка, ногтями. Петер поднял взгляд, Лемке смотрел в окно, чему-то улыбаясь. – Ты резок с мальчиком, старина, – Лемке поправил манжеты и взглянул на часы. – Тони ждет не балет, а ринг. – Ты недоволен им? – спросил Лемке и слегка тронул Петера за рукав. – А мне он нравится, мальчику повезло. – Хорошее везение, – Петер потер голову, – ты говорил с ним? Он согласился? – Что ты, Петер! Кто говорит о таких вещах? Все будет спокойно и интеллигентно. Тони начинает выступать, разъезжать по нужному мне маршруту и работать на меня. Со временем он узнает, за что получает деньги. – Хорошее везение, – повторил Петер, – а сейчас ты дал ему аванс? – Нет. Мне нравится Тони, – серьезно ответил Лемке, рассматривая дымящуюся сигарету. – Я рад, что могу помочь ему устроиться в жизни. И не ухмыляйся, – он прервал себя на полуслове. – Какого числа Тони сядет в кресло и ответит на все ваши вопросы? – Петер перегнулся через стол и сжал кисть собеседника. – Не скоро. – Но сядет и будет отвечать – отвечать и отвечать! Как я! Затем он перестанет верить себе, – Петер облизнул сухие губы и кашлянул так громко, что буфетчик поднял голову и взглянул вопросительно. – Мальчик, двойное виски и сок для хозяина, – сказал ему Петер. – Стаканчик белого вина, – поправил Лемке. – Да-да, я выпью белого вина. Когда буфетчик поставил стаканы и отошел, Лемке коснулся кончиками пальцев руки Петера. – Тони пора переходить в профессионалы. – Нет, – быстро ответил Петер, и морщины затвердели на его широком лице. – Мальчик еще слишком молод. – Но мне это нужно, Петер, – Лемке улыбнулся и опустил стакан. – Мне некого послать… по одному делу. – Нет, Вальтер, – Петер тоже отставил стакан и упрямо наклонил шишковатую голову. – Тони молод. Его разобьют на большом ринге, – он выпил виски и отвернулся. – Хорошо, подождем, – Лемке поглаживал мраморную доску стола и улыбался. – Что ты думаешь о матче Дерри с Бартеном? – Дерри – трус. – Я вложил большие деньги, Петер. – Он будет драться, хозяин. – Хорошо, – Лемке встал и внимательно посмотрел мимо тренера. Петер интуитивно обернулся и увидел мужчину, который, стоя к ним спиной, разглядывал фотографии боксеров. Петер непроизвольно отметил вислые плечи, широкую спину, узкий таз и длинные кривоватые ноги с чуть вывернутыми ступнями. – Привел новичка? – спросил он. – Но ему, кажется, под тридцать. – Ему давно за сорок, – ответил Лемке, пряча в карман портсигар и зажигалку. – Это мой партнер по поставке спортивного инвентаря. Я буду через три часа, – он тронул Петера за рукав и пошел было к выходу, но остановился и спросил: – Когда у тебя совместная тренировка с русскими? – Должна быть вечером. Если они прилетели. – Они прилетели. – Лемке подождал, пока Петер поднимется на второй этаж, и подошел к мужчине, который продолжал стоять у стендов. – Здравствуй, Римас, – сказал Лемке, – когда прилетел? – Ночью, – Римас повернулся и кивнул на дверь. Они вышли на улицу, Римас оглядел кремовый «Мерседес» Лемке. – Следуешь моде? – Положение, – Лемке улыбнулся. – Прошу. – Не люблю ездить с шофером. – Римас перешел на другую сторону и открыл дверцу старенького «Ситроена». – Домой! – Лемке махнул своему шоферу и сел рядом с Римасом. – Ты прибыл ко мне? Римас вел машину, опираясь локтями на руль, не отвечал, не глядел на собеседника. – В Риме ты командовал мной, в Вене – я тобой. – Лемке протянул портсигар, но Римас не отрываясь смотрел на дорогу. – Я не думал, что пришлют именно тебя, – Лемке закурил. – Наш шеф – демократ и не следует табели о рангах. – Что я должен делать? – Римас вынул из нагрудного кармана мятую сигарету и бросил ее в рот. Лемке протянул горящую зажигалку. Римас взял ее, прикурил и, не поворачиваясь, вернул. – Ты зря сердишься, – Лемке пожал плечами и, так как Римас не смотрел на него, перестал улыбаться. – Что я должен делать? – Римас завел машину в узкий переулок и остановил у тротуара. – Вчера в Вену прилетели четыре русских боксера. Они будут тренироваться с нашими ребятами. Через две недели первенство Европы среди любителей, – Лемке говорил медленно, словно по принуждению, Римас безучастно смотрел в ветровое стекло. – К началу соревнований прилетит остальная часть русской команды. Лемке замолчал, ожидая вопроса, но Римас сидел, навалившись на руль, и молча смотрел перед собой. Лемке видел его профиль, непропорционально маленькую голову на сильной шее, вспомнил пьяную болтовню Фрике о Римасе и нервно зевнул. Он не поверил тогда Фрике, считая, что в нем говорят виски и зависть, но сейчас вспомнил и стал восстанавливать в памяти и разговор, и все, что знал о молчаливом литовце. Фрике намекал, что Римас убирает неугодных и провалившихся разведчиков. Черт возьми, почему он, Лемке, был в тот вечер рассеян и не расспросил пьяницу Фрике. Что известно о литовце? Они познакомились в сорок втором в резиденции адмирала Канариса. Римас работал на Востоке, Лемке – на Западе. В сорок третьем виделись в ставке фюрера, где получали награды. Затем Римас исчез, но доходили слухи, что ему завидуют и боятся – он занял место в элите абвера, поговаривали, что он сотрудничает с гестапо. Затем они встретились после войны в Штатах. Официально в управлении разведчики занимали одинаковое положение, но фактически Римас всегда котировался выше. Лемке объяснял это тем, что Римас —специалист по России, и не завидовал ему… Лемке покосился на соседа, который безучастно смотрел в ветровое стекло. Акция направлена против русских, и шеф прислал Римаса. Логично. – Мне нужно знать, где остановились русские, – Лемке заставил себя улыбнуться. – В «Паласе». Номера тридцать четыре и тридцать пять. – Римас снова вынул из нагрудного кармана сигарету. – У русских есть такой обычай, – Лемке не выдал своего удивления, – в посольстве составляется программа пребывания делегации. Каждый день расписан почти по минутам, такая бумажка вручается руководителю. Римас прикурил, посмотрел Лемке в лоб, затем вынул из кармана сложенный вчетверо лист и молча протянул. – Вот эта бумажка. – С тобой приятно работать, Римас, – выдавил Лемке. Он все еще держал полученную бумажку и не решался положить в карман. «Что Римас знает? Приехал он для помощи или контроля?» – Ты видел русских? – Мельком. Лемке раздражала манера Римаса разговаривать, не глядя на собеседника. И сейчас литовец смотрел прямо перед собой. Контакт не устанавливался, создавалось впечатление, что разговариваешь с механическим роботом: задал вопрос – получил ответ. Спрашивать робот не умеет, выполняет заданную программу. И все, никаких эмоций. Почему все-таки прислали такого аса? Придают большое значение операции? – Мы с тобой старые разведчики, – сказал наконец Лемке. – Я считаю, нам надо быть до конца откровенными. – Римас повернулся. – Что ты знаешь о предстоящей операции? – Я работаю только против русских. Русские боксеры прибыли в Вену. – Такой разведчик, как ты, Римас, должен работать, зная все. Я и расскажу тебе все, но несколько позже. Сейчас я не готов. А пока попробуй познакомиться с кем-нибудь из русских ребят – круг интересов, степень настороженности. – Они редко ходят по одному. – Русские – твоя профессия, Римас, – ответил Лемке, довольный, что сумел уколоть литовца. – Еще меня интересует, где бывает и с кем встречается тренер. Я здесь выйду. – Он пожал Римасу локоть и вышел из машины. Римас посидел несколько секунд за рулем, тоже вышел, купил в киоске пачку сигарет и словно нехотя посмотрел вслед Лемке. Лемке остановился у похоронного бюро, из которого скорбно и медленно выходили люди. Шестеро мужчин несли гроб, во всем преобладал черный цвет – черные костюмы, черные повязки и банты, черные лакированные автомобили, по которым рассаживались торжественно-скорбные люди. Наконец процессия медленно двинулась, Лемке перекрестился и, пройдя полквартала, вошел в цветочный магазин. Римас проводил Лемке взглядом, безразлично посмотрел на вывеску похоронного бюро, на украшавшие витрину цветочного магазина гирлянды, вошел в автоматную будку, набрал номер, подождал и повесил трубку. В маленьком цветочном магазине Лемке никто не встретил. Он прошел через контору и оказался в просторном дворе, превращенном в розарий. У одной из клумб стоял на коленях полный седой мужчина. Он разглядывал надломленную ветку и осторожно, словно имел дело с больным человеком, пытался подвязать ветку или подпереть ее рогаткой. С улицы доносились звуки похоронного марша. Лемке оглядел двор, сорвал небольшую розочку, уколол палец и поморщился. Садовник наконец заметил клиента и, торопливо поднявшись и отряхивая с брюк гравий, заторопился навстречу. – Здравствуйте, здравствуйте. Что желаете? Могу предложить чудесные розы… Во дворе появился молодой человек в рабочей одежде, и Лемке, обойдя садовника, направился к парню. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/nikolay-leonov/nokaut/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 159.00 руб.