Сетевая библиотекаСетевая библиотека

СМЕРШ. Один в поле воин

СМЕРШ. Один в поле воин
Автор: Николай Лузан Жанр: Военное дело , спецслужбы, всемирная история Тип: Книга Издательство: Издательский дом «Аргументы недели» Год издания: 2015 Цена: 249.00 руб. Отзывы: 2 Просмотры: 60 Скачать ознакомительный фрагмент FB2 EPUB RTF TXT КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 249.00 руб. ЧТО КАЧАТЬ и КАК ЧИТАТЬ
СМЕРШ. Один в поле воин Николай Николаевич Лузан Мир шпионажа Автор рассматривает период с ноября 1941 по октябрь 1943 г. и рассказывает о деятельности отечественной военной контрразведки, в частности особых отделов НКВД СССР – ГУКР Смерш НКО СССР. В основе книги лежит одна из наиболее значимых разведывательных операций советской контрразведки по агентурному проникновению в абвер. Она получила кодовое название «ЗЮД». Главный герой – армейский офицер старший лейтенант Петр Иванович Прядко (оперативный псевдоним Гальченко), стал одним из первых зафронтовых агентов военной контрразведки, кому удалось внедриться в разведывательно-диверсионный орган абвера – абвер-группу 102, действовавшую во фронтовой полосе Юго-Западного, Северо-Кавказского и Закавказского фронтов, и добыть ценнейшую информацию, которая докладывалась И. Сталину. Книга предназначена для широкого круга читателей. Николай Лузан СМЕРШ. Один в поле воин Предисловие Путь Петра Ивановича в военную контрразведку – Смерш был не прост. Оказавшись в окружении, он, младший офицер, да еще интендант, не растерялся. В сложнейших условиях военного времени проявились лучшие его качества: дерзкий и холодный ум, умение находить выход из, казалось бы, безнадежной ситуации. Он был обаятельным человеком. Сплотив вокруг себя бойцов и командиров, Прядко возглавил отряд окруженцев и с боями прошел через всю Украину. Однако у своих Петра ждал далеко не теплый прием. Достойное поведение младшего офицера и поддержка подчиненных, а также здравый смысл начальника контрразведки 6-й армии Павла Рязанцева подсказали ему, что Прядко – настоящая оперативная находка. Прежде чем стать зафронтовым агентом, Петра Ивановича отправили с разведзаданием к гитлеровцам, после успешного выполнения которого ему предложили внедриться в абвер. Он согласился, а дальше… пришлось пройти «девять кругов ада»: плен, лагерь… Но и там он не затерялся. Вербовщики абвера обратили внимание на Прядко и после агентурно-оперативной подготовки (оперативный псевдоним Петренко) направили в советский тыл. С помощью Рязанцева Петр Иванович успешно выполнил задание и по возвращении в абвер вырос в гитлеровской иерархии. Его назначили командиром разведгруппы и снова перебросили за линию фронта. После выполнения задания Прядко-Петренко был зачислен в кадровый состав абвера на ключевую должность – ответственный за подготовку документов прикрытия на вражеских агентов. Занимая эту канцелярскую должность, он проделывал такие номера, что абвер трясло как в лихорадке. Так, в декабре 1942 г. в Краснодаре, где в то время находилась абвер-группа 102, он преподнес гитлеровцам вместо рождественского гуся большую свинью. Вместе с Василием Матвиенко, которого Петр Иванович привлек к сотрудничеству, написал и ночью вывесил на фасаде штаба плакат: «Здесь живут шпионы капитана Гесса». Эта, казалось бы, простая акция нанесла серьезный удар по шпионскому гнезду. Для расследования «ЧП» в Краснодар прибыла специальная комиссия из центрального аппарата абвера. По результатам проведенной проверки начальник штаба капитан Гесс и ряд преподавателей были освобождены от занимаемых должностей, а весь набор курсантов отправили обратно в лагерь для военнопленных. В другой раз, при отправке диверсантов на задание, Прядко организовал пьянку с участием инструктора Шевченко, занимавшегося подготовкой группы. Наутро часовой обнаружил на дворе документы на диверсантов. В результате Шевченко был отчислен из абвера, группа расформирована, а Петр Иванович получил трое суток ареста. И таких проделок со стороны Прядко-Петренко было немало. Особым теплом эту деятельность Петра согревала большая любовь, которую он пронес через всю свою жизнь. В то время когда группа находилась в Ростове, Прядко познакомился, как он писал в своем рапорте Рязанцеву, «с комсомолкой и надежным товарищем Верой Пивоварчук…». Оставшись без связи, при перемещении группы в Краснодар он оставил Вере пакет с собранными разведданными. В феврале 1943 г., когда части Красной армии освободили город, она передала пакет военным контрразведчикам. Собранные Петром сведения доложили руководителю Смерш В. Абакумову. В целом за 22 месяца работы Петр добыл данные на 18 официальных сотрудников, 101 агента абвера и 33 фотографии из их личных дел, а также ценные разведывательные сведения для советского командования. Выполнив это задание, Петр Иванович написал новый рапорт с предложением о направлении его с заданием в тыл гитлеровских войск. На встрече с начальником 4-го отдела ГУКР Смерш НКО СССР – контрразведывательная работа в тылу противника – полковником Георгием Утехиным он доложил о выполнении задания, внес предложения по дальнейшей работе в абвере и с нетерпением ждал решения своей дальнейшей судьбы. Руководство Смерш, проанализировав сложившуюся вокруг разведчика ситуацию, пришло к выводу: на этот раз удача могла отвернуться от разведчика – вероятность расшифровки была слишком велика. И тогда по настоянию Петра его направили на фронт. По возвращении в действующую армию Петр Иванович продолжил службу по своей прежней специальности – интенданта. Служил он хорошо: в воинском звании вырос до майора, а в должности – до заместителя командира полка по тылу, был награжден несколькими медалями и орденом. Не забыли своего боевого товарища и военные контрразведчики. Абакумов лично доложил Верховному Главнокомандующему Сталину о результатах выполнения задания зафронтовым агентом Гальченко. 24 июня 1944 года Указом Президиума Верховного Совета СССР «За проявленное мужество и героизм в тылу противника» Петр Прядко был награжден орденом Красного Знамени. Но самая большая награда ждала его после окончания войны. Прозвучали победные залпы, и майор Прядко, следуя к новому месту службы в Закавказский военный округ, никак не мог проехать мимо столицы Дона – Ростова. Туда бывшего разведчика влекли не прошлые воспоминания о службе в абвергруппе 102. В его сердце жила ОНА – Вера Пивоварчук. Петр Прядко, Иван Данилов, Александр Козлов, Алексей Скоробогатов и десятки других зафронтовых агентов особых отделов НКВД СССР, ГУКР Смерш НКО СССР своей самоотверженной работой существенно подорвали разведывательно-диверсионную деятельность абвера и «Цеппелина» и сохранили тысячи жизней красноармейцев. Только за период с 1 октября 1943 года и по 1 мая 1944 года военными контрразведчиками в зафронтовой работе были задействованы 343 разведчика. Из них 57 смогли выполнить самую трудную задачу: внедриться в абверкоманды, абвергруппы, специальные центры «Цеппелина» и закрепились в их кадровом составе. Эти успехи достались дорогой ценой – 112 разведчиков погибли. Часть первая Огонь, вода и медные трубы разведчика Петра Прядко Глава первая Досадная ошибка 22 июня 1941 года хрупкую предрассветную тишину на западной границе СССР взорвали залпы десятков тысяч орудий и рев моторов армады люфтваффе. Невиданный по мощи удар артиллерии и авиации стер с лица земли пограничные заставы и передовые укрепления советских войск. Вооруженные до зубов полчища гитлеровцев, быстро подавив немногочисленные очаги сопротивления, ринулись вглубь страны. «Несокрушимая и легендарная…» – Красная армия, которая, по заверениям партийных вождей, должна бить противника на чужой территории, терпела одно поражение за другим на собственной земле. Это стало страшным потрясением для них и для многострадального русского народа. Вдвойне испытали его сотни тысяч бойцов и командиров Красной армии, оказавшихся в окружении. Одни, раздавленные этой, казалось, несокрушимой мощью германской военной машины, теряли волю к сопротивлению и сдавались в плен; другие сражались до последнего патрона, который оставляли для себя; третьи, наперекор всему, упорно пробивались на восток для соединения с регулярной армией. К концу осени 1941 года, когда фронт откатился на сотни километров на восток, лишь немногим по силам оказался долгий, полный множества испытаний путь к своим. 27 ноября 1941-го на участке обороны 6-й армии Юго-Западного фронта ненадолго установилось короткое затишье. Морозная дымка окутала окопы и нейтральную полосу. Но обманчивая тишина не усыпила бдительности часовых 417-го стрелкового полка, они напрягали слух, чтобы не прозевать вылазку вражеских диверсантов. К концу подходила вторая смена дежурства, когда в тылу гитлеровцев вспыхнула беспорядочная стрельба. Ее шум нарастал и стремительно накатывался на нейтральную полосу. Резервные огневые группы второго батальона не успели занять места в окопах, как наступила разгадка: из тумана, подобно призракам, возникли размытые силуэты. Заросшие, изможденные лица, истрепанное обмундирование и трофейное оружие говорили сами за себя – это были окруженцы! Потом, когда радость встречи прошла и была выпита кружка спирта, командир батальона капитан Ильин, пряча от них глаза, распорядился: сдать оружие старшине и отравиться на фильтрацию к особистам – в военную контрразведку. В ответ послышался недовольный ропот, он, потупив взор, развел руками. – Тихо, ребята! Не бузить! – успокаивал окруженцев их командир старший лейтенант Петр Прядко. Его слово имело вес среди окруженцев: ропот прекратился, и они отправились сдавать оружие. Спустя час у блиндажа, в котором временно разместился фильтрационный пункт Особого отдела НКВД СССР 6-й армии, выстроилась молчаливая очередь. Бойцы нервно переминались с ноги на ногу и исподлобья постреливали колючими взглядами на брезентовый полог, закрывавший вход. Прошла минута-другая, а в блиндаж все не вызывали. Видимо, особист, решил поиграть на нервах окруженцев, рассчитывая быстро расколоть затаившихся среди них агентов абвера – гитлеровской разведки. Виктор Макеев, оперуполномоченный лейтенант госбезопасности, просмотрев документы окруженцев, решил начать допрос со старшего лейтенанта Прядко. Его насторожило, что разношерстную группу бойцов и младших командиров возглавил не политрук или строевой офицер, а какой-то «интендантишка», как ему казалось, здесь было что-то нечисто: Прядко мог оказаться подсадной уткой абвера. За пять месяцев войны Макеев насмотрелся всякого и уже ничему не удивлялся. Его подозрения усиливала ориентировка Особого отдела армии: в списке разыскиваемых вражеских агентов значилась фамилия Прядко. Макеев на всякий случай расстегнул кобуру, проверил пистолет и, бросив строгий взгляд на застывшего глыбой у входа сержанта, распорядился: – Дроздов, вызови Прядко! Тот откинул полог, приподнялся над бруствером траншеи и крикнул: – Хтось тут Прядко? – Я! – откликнулся голос из толпы. – Заходь! Окруженцы пришли в движение. От группы младших командиров отделился высокий, стройный, лет тридцати старший лейтенант и решительной походкой направился к блиндажу. Вслед ему неслись дружные возгласы: – Иваныч, скажи, пусть не тянут резину, а то мы от холодрыги околеем! Че нас зря мурыжить, мы свое слово сказали! Пусть за нас мертвые фрицы отчитываются! – Все будет нормально, хлопцы! – заверил он и спрыгнул в траншею. Комья мерзлой земли посыпались на дощатый настил и покатились в блиндаж. Сержант отбросил их сапогом и недовольно буркнул: – Че грязь тащишь! – Может, еще ноги вытереть? – огрызнулся Петр и, отодвинув его плечом, протиснулся в блиндаж. В нем царил полумрак. В тусклом свете фитиля-самоделки, изготовленного армейскими умельцами из гильзы сорокапятки, бледным пятном отсвечивало невыразительное лицо. Физиономия особиста ничего не выражала. Перед ним на сколоченном из досок столе громоздились тощие папки, стопка листков бумаги, ручка с обгрызенным концом и пузатая чернильница. «Ручка – самое опасное оружие особистов», – вспомнил Петр мрачную шутку о военных контрразведчиках, гулявшую в армейской среде, и с горечью подумал: «Для кого война, а для кого контора пишет». Особист поднял голову и, откинувшись на стенку, принялся буравить окруженца подозрительным взглядом. «Глаза только не проешь. Меня этим не возьмешь. Видал таких», – заговорило в Петре давнее неприязненное отношения к военным контрразведчикам. Незадолго до начала войны на складе ГСМ из-за нерасторопности техника произошла утечка бензина. Ретивый особист тут же взялся раскручивать дело о группе вредителей, а из него, техника-интенданта Прядко, принялся лепить главного организатора «преступления». Расследование набирало обороты и катилось к военному трибуналу. От суда Петра и других «вредителей» спас арест самого особиста: тот оказался «пробравшимся в органы троцкистом и агентом мирового империализма». Но на том злоключения интенданта Прядко не закончились. Спустя два месяца его снова вызвали в Особый отдел – на этот раз из-за антисоветских разговорчиков, которые вели подчиненные, но потом, изрядно промурыжив, отпустили. Поэтому от встречи с особистом Петр не ждал ничего хорошего. А Макеев выдерживал многозначительную паузу. Прядко надоело стоять перед ним свечкой, и, не спрашивая разрешения, он сел на деревянный чурбак. Особист, грозно сверкнув глазами, тоном, не сулящим ничего хорошего, потребовал: – Быстро! Фамилия, имя, отчество? – Прядко Петр Иванович, – представился Петр. – Звание? – Старший лейтенант. – Должность? – Техник-интендант первого ранга, начальник головного склада горючего 5-й армии Юго-Западного фронта. – А как стал командиром этого… – Макеев не смог подобрать слова. – Война не спрашивает, сама назначает, – с вызовом ответил Петр. – Да? Так? Это мы еще посмотрим, кто и куда тебя назначил. – Ну, смотри, смотри. – И посмотрю! Гляди, чтоб потом локти не кусал, – пригрозил Макеев. Петр поиграл желваками на скулах и промолчал. Прошлый печальный опыт общения с особистами говорил, что злить их – себе дороже выйдет. Макеев же, посчитав, что угроза возымела действие, решил не медлить. Однако, встретившись взглядом с «интендантишкой», понял, что не стоит спешить. В свете нещадно чадящего фитиля из – под кудрявой пряди волос на него с вызовом смотрели карие глаза. Судя по всему, Прядко был крепким орешком, и Макеев решил использовать проверенный прием – пошелестев бумагами, он спросил: – Гражданин Прядко, а как ты объяснишь, что пять месяцев скрывался на территории, оккупированной врагом? – Я? Я скрывался? – Петр опешил. – Ну, не я же? – хмыкнул Макеев и, не давая опомниться, обрушился на него с новыми обвинениями: – Почему уничтожил партбилет? Где личное оружие? Почему раньше не вышел на соединение с частями Красной армии? Петр был потрясен абсурдностью обвинений… А Макеев продолжал наседать, взяв чистый лист, потребовал: – Бери ручку и пиши! Только не вздумай юлить, со мной этот номер не пройдет! – Писать?! – чужим голосом произнес Петр. – Не петь же. Ты не соловей, шоб тебя слушать, – с кривой ухмылкой заметил Макеева и двинул по столу чернильницу с ручкой. Петр не шелохнулся и глухо произнес: – За меня трофейный автомат росписи ставил! – А-а, все вы так говорите, а как копнешь, то такое говно вылазит, что… – Говно-о-о?! Т-ты че несешь, лейтенант?! Мы там своей кровью умывались, пока вы тут линию фронта выравнивали! Мы… – вскипел Петр. – Чего-о?! – Макеев поперхнулся. Папироса, зажатая в уголке рта, сползла с губы и упала на стол, а когда к нему вернулся дар речи, он обрушился на Петра с угрозами: – Молчать! Гад, ты на кого пасть разеваешь?! Да я тебя, как вошь, одним пальцем раздавлю! – Это вы мастера! А кто с фрицем воевать будет? Кто?!! – Заткнись, пока я тебя не шлепнул! – Не пугай – пуганый. Я не в обозе отъедался, а фрицев колпачил. – Молчать! Да я тебя!.. – взвился Макеев и ухватился за кобуру с пистолетом. Петр дернулся вперед. Тут же за его спиной угрожающе заворочался сержант, и лязгнул затвор автомат. Наступившую вязкую тишину нарушали прерывистое дыхание и глухие разрывы мин. В отблесках тусклого пламени лица Макеева и Прядко, искривленные судорогами, напоминали уродливые маски. Несколько секунд они сверлили друг друга пылающими взглядами. Не выдержав, Макеев отвел глаза в сторону. Он отпустил кобуру, подрагивающей от напряжения рукой нашарил на столе папиросу, смял ее, отшвырнул в угол и тяжело опустился на лавку. В блиндаже воцарилось гнетущее молчание. Продолжалось оно недолго. Матвеев, окатив Петра ледяным взглядом, достал из папки документ и, потрясая им, злорадно процедил: – Так, говоришь, с фрицами воевал? На лицо Петра легла тень – он недоумевал. – А с кем же еще? Это не укрылось от Макеева, и он с пристрастием продолжил допрос: – Здесь черным по белому написано, как ты с фрицами снюхался! – Я-я?! Я снюхался с фрицами?!! – Петр не мог поверить своим ушам. – Ну не он же! – Макеев мотнул головой в сторону Дроздова и снова перешел в наступление: – Говори, какое дали задание? Кого еще внедрили в группу? Фамилии? Псевдоним? – Задание? Внедрили? Ты че несешь, лейтенант?! – Петр уже не отдавал себе отчета и бросился к Макееву. – Сидеть! Не двигаться! – взвизгнул тот и судорожно заскреб ногтями по кобуре. Сзади на Петра навалился сержант и припечатал к чурбаку. Он пытался освободиться, но лапы-ручищи мертвой хваткой вцепились в плечи и не давали не то что двинуться – свободно вздохнуть. – Какое задание?! Ты че, охренел?! – прохрипел Петр. Макеев подался к нему и, заглядывая в глаза, прошипел: – Сволочь! Я тебе покажу «охренел»! Хватит ваньку валять! У меня на тебя бумаг воз и маленькая тележка! – и, хлопнув папкой по столу, сорвался на крик: – Говори, когда на фрицев стал работать?! Когда? Мятый клочок бумаги, которым потрясал особист, перевесил пять месяцев хождения Петра по мукам в гитлеровском тылу. Он съежился и глухо обронил: – Мне признаваться не в чем. За меня скажут ребята. Я за чужие спины не прятался и оружие в бою добыл. – Ты эти частушки пой кому-нибудь другому! Говори правду, если жить хочешь! – напирал Макеев. – Ну, хватит меня пугать! Я свой испуг на той стороне оставил. – Смелый, говоришь? – Побываешь в моей шкуре – поймешь, – огрызнулся Петр. – А-а, решил невинной овцой прикинуться. Меня не проведешь. Я твое шпионское мурло насквозь вижу. – Что-о-о?! Ты что, лейтенант, совсем спятил?! – Ч-е-е?! Я те покажу «спятил»! Ты, продажная сволочь, мне сейчас все расскажешь! – Расскажу, расскажу! Как мы кору с деревьев жрали? Как воду с кровью хлебал? Как… – Молчать! Хорош на жалость давить! – рявкнул Макеев. – Жалость? Эх, лейтенант, что же ты делаешь? Что же ты делаешь? – потерянно повторял Петр. Макеев, швырнув ориентировку о розыске гитлеровских агентов на стол, откинулся на стенку, и в его глазах появился победный блеск. Достав из пачки новую папиросу, он прикурил от фитиля и, постреливая колючим взглядом в Петра, ждал, чем все закончится. После такого навала гитлеровские агенты обычно ломались и начинали просить о пощаде. Расчет на то, что упрямый интендант поплывет, не оправдался, сжавшиеся в плотную складку губы и сама его фигура выражали молчаливый протест. Поняв, что от Прядко с ходу ничего не добиться, Макеев распорядился: – Дроздов, в холодную гада! – Есть, товарищ лейтенант! – ответил сержант и, вскинув автомат, потребовал: – Встать! Петр, окатив Макеева ненавидящим взглядом, медленно поднялся с табуретки. – Руки за спину! Шаг в сторону! Попытка к побегу – стреляю без предупреждения! – гвоздил его командами Дроздов. Все происходящее казалось Петру кошмарным сном. На ставших непослушными ногах он с трудом выбрался из блиндажа и вскарабкался на бруствер окопа. Четыре десятка растерянных, недоуменных взглядов бывших подчиненных обратились к нему. Пряча от них глаза, Петр прибавил шаг. – Тише, штаны порвешь! – рявкнул за спиной сержант. – За свои трясешься? – буркнул Петр. – Че-че? – Они что, у тебя последние? – Поговори мне, щас пулю схлопочешь. – Прибереги ее для фрицев. – Молчать, шкура фашистская! – гаркнул сержант, и ствол автомата уперся в спину Петра. Прядко промолчал. Оловянные глаза конвоира говорили о том, что этот истукан, не раздумывая, мог нажать на курок. Обойдя стороной артиллерийскую батарею, они вышли на узкую тропинку. Вскоре она резко пошла вниз. Ноги скользили по схваченной легким морозцем земле, и им пришлось двигаться черепашьим шагом. Окрик «Стой, кто идет?!» заставил их остановиться. Из-за угла сарая показался часовой, узнав сержанта, уныло произнес: – Цэ ты, Степан! – А хто ж еще? – Я думав, шо смена. – Притопает, куды денется, – буркнул сержант и распорядился: – Принимай жмурика! – Хто такой? – Шпион. – Вот же гад, а с виду не скажешь. – Фрицы не дураки, знают, кого засылать. – А ты их видел, крыса тыловая, – не сдержался Петр и тут же, получив прикладом в спину, полетел на землю. – Я тебе покажу «крыса»! Сволочь недобитая! – взбеленился сержант и заорал на часового: – Че стоишь?! Открывай! – Щас, – засуетился тот и, громыхнув засовом, распахнул дверь в сарай. Из него пахнуло сеном. Петр приподнялся, новый удар сапогом в спину отшвырнул его в темный провал. Пролетев несколько метров, он врезался в стену и сполз на пол. Перед глазами поплыли разноцветные круги, а в ушах застучали тысячи невидимых молоточков. Сквозь их звон донесся жалобный скрип ржавых дверных петель и сухой лязг засова, а затем все стихло. Вязкая, словно глина, тишина обволокла Петра. Он без сил распластался на земляном полу и остановившимся взглядом уставился в дырявую крышу. Робкие солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели, придавали всему окружающему ирреальные очертания. Таким же ирреальным ему представлялось все, что произошло за последний час. За стенами сарая своим чередом шла полная лишений и страданий фронтовая жизнь. Но все-таки жизнь, которой продолжали жить 46 его бывших подчиненных, но не он. Из-за какого-то маньяка-особиста, помешанного на шпионах, его безжалостно вычеркнули из нее и отбросили за черту, после которой не было возврата. «Почему? По какому праву?!» – терзался в догадках Петр. Сухой кашель заставил его встрепенуться. Он поднял голову и увидел перед собой бледное лицо-маску. На месте глаз зияли темные провалы, а над щелью рта топорщились буденовские усы. Они пришли в движение, и, как сквозь вату, до Петра донеслось: – Как ты? – Живо-о-ой – непослушным языком ответил он. – И слава богу. – Лучше бы подох. – А что так? – Там хоть знал за что. А здесь… – Да, брат, война. Она так вывернет, так перекрутит, что и не знаешь, куда деваться. Выходит из окруженцев? – Из них. Шел к своим, а они хуже врага! – Всяко бывает, – неопределенно ответил усач и перебрался ближе. На вид ему было все шестьдесят. «Да, хреновы наши дела, если таких, как ты, на фронт посылают», – с горечью подумал Петр и спросил: – Давно в окопах? – Как шахта под немца ушла, почитай второй месяц. – И сколько тебе годов? – На нонешний должно стукнуть пятьдесят два, если доживу. – А что, моложе не нашлось? – Моложе, старше, а хто нашего брата спрашивает? Вон Гитлер як прет, не сегодня, так завтра Москву возьмет. – Чт-о-о?! Ты это кончай! – Че кончать? Уже пол-России просрали! А народу без толка угробили – это страх божий! – Сколько же это может продолжаться?! Сколько??? – в сердцах произнес Петр. – Ты меня спрашиваешь? С командиров надобно спросить. Пацанов понаставили! А у них только одно: вперед, да вперед. На танки и пулеметы с трехлинейками и лопатками кидают, думают в нашей кровушке фрица утопить. – Выходит с командиром характерами не сошлись? – догадался Петр о причине того, почему бывший шахтер оказался с ним в одном сарае. – А че мне с ним сходиться? Его дело командовать, а наше – выполнять. Но когда и барана на смерть гонят, то и тот начинает брыкаться. Дурачок, почти весь взвод положил. – Застрелил? – Я шо, душегуб какой-то? Не, мне лишний грех на душу не надобен. По морде смазал. А рука у меня тяжелая, считай, двадцать годков в забое шуровал. – Убил? – Не-е-е, морду на сторону своротил. – И что теперь? – А ничего, у них разговор короткий – под трибунал и к стенке! – Ну, так сразу и к стенке, разберутся, – возразил Петр. – Гляди, с тобой больно разбирались, – с иронией в голосе произнес бывший шахтер и полюбопытствовал: – Ты за шо хоть страдаешь? Петр замялся, и здесь из дальнего угла донесся шорох. Копна сена рассыпалась, и из нее показалась тщедушная фигура. Если бы ни форма, то бойца можно было принять за мальчишку – на его правой руке болталась замызганная повязка, а под глазами расплывались темные круги. – Ты кто? – спросил Петр. Боец промолчал, за него ответил бывший шахтер: – Дурачок! – В смысле? – Самострельщик. – Кто-кто? – не сразу понял Петр. – Фрица увидал, в штаны наложил и пальнул себе в руку. Что с них возьмешь? Молоко на губах не обсохло, и тех под пули. – Я-я-я… в бою. Я не виноват… – лепетал в свое оправдание боец. – Да мне какая разница, я тебе не особист. Жалко таких, как ты, пожить не успели, а их если не фриц, так наши шлепнут. Будь трижды проклята война! Всех вывернула наизнанку! – в сердцах произнес бывший шахтер. В ответ послышались всхлипы. Мальчишка-боец заплакал навзрыд. Жалость к нему охватила Петра, но он не смог найти слов утешения и замкнулся в себе. Бывший шахтер тоже смолк и возвратился на место. В наступившей тишине были слышны только унылый вой ветра в щелях чердака и мерные шаги часового. Шло время, об арестованных будто забыли. Короткий зимний день подошел к концу, в сарае сгустились сумерки. Вместе с ними все сильнее давали о себе знать холод, тысячами иголок терзавший измочаленное тело, и голод, мучительными спазмами отзывавшийся в пустом желудке. Спасаясь от них, Петр зарылся в сено и принялся жевать засохшие стебли. Грохот засова на двери заставил его встрепенуться. Отбросив в сторону сено, он выглянул наружу. В дверном проеме, в блеклом лунном свете, прорезался силуэт часового. Сердце Петра екнуло, и пронзила леденящая душу догадка: «Конец». – Шпионы, самострельщики и прочая шваль встать!!! – рявкнул часовой. Арестованные поднялись с земли и, переминаясь с ноги на ногу, ждали, что последует дальше. – Че, как не живые? Всем на середку! – подгонял часовой. Петр первым шагнул вперед, рядом пристроился бывший шахтер, а за ним раненый боец. Они не решались поднять глаз и посмотреть за спину часового. За ним маячили двое. «Вот ты и отвоевался. Как все глупо», – промелькнула убийственная мысль у Петра, и он от бессилия заскрипел зубами. Об этом, вероятно, подумали и другие арестованные. У мальчишки-бойца окончательно сдали нервы, он рухнул на пол и взмолился: – Дяденьки, пожалейте! Я не виноват. Я… – А ну цыц, сопляк! Пулю на тебя жалко! – цыкнул на него часовой и позвал: – Раздатчик, заноси гадам баланду! «Баланду?! Значит, еще не конец!» – встрепенулся Петр. Он не слышал, что там бубнил часовой, как звякнули миски и ложки, брошенные на землю, непослушными руками взял кусок зачерствевшего ржаного хлеба и принялся торопливо глотать баланду. Она напоминала то ли жидкую кашу, то ли густой суп, но ему было не до того, голод заставил забыть обо всем. Последним кусочком хлебной корки он собрал остатки со дна и, чтобы на время обмануть сосущую боль в желудке, положил под язык. Бывший шахтер и мальчишка-боец не спешили и медленно цедили варево. Раздатчику надоело ждать. – Все, дармоеды, хорош жрать! – прикрикнул он. Ему поддакнул часовой: – Добро только переводим, – и приказал: – Встать, гады! К стенке! Петр опустил на землю миску с ложкой и отступил назад. Его примеру последовали остальные. Раздатчик сгреб посуду в вещмешок и двинулся к выходу, вслед за ним покинул сарай часовой. Перед тем как захлопнуть дверь, он с презрением бросил: – Живите пока, жмурики! – Сука, тыловая! – сквозь зубы процедил бывший шахтер. Тяжело вздохнув, Петр возвратился на место, с головой зарылся в сено и попытался уснуть. Несмотря на свинцовую усталость, сон не шел. «За что? По какому праву?» – терзался Петр. Так же как и он, не могли уснуть соседи, из углов доносились шорохи, приглушенные всхлипы и тяжелые вздохи. Петр потерял счет времени, когда за стеной сарая снова раздались шаги. Он прислушался – шли несколько человек. «Расстреливают на рассвете!» – вспомнил Петр, и предательская слабость разлилась от живота к ногам. О том же подумал бывший шахтер и мрачно обронил: – Кажись, по нашу душу. – Не хочу, не хочу!.. – взвизгнул молоденький боец. После короткой возни над засовом дверь в сарай распахнулась, и на пороге возникла сутулая фигура. Лунный свет упал на лицо. – Сычев?!! Ты? – не поверил своим глазам Петр. В его голосе смешались радость и облегчение. Ответ Сычева заглушил скрип ржавых петель. Дверь захлопнулась, и сарай снова погрузился в кромешную темноту. – Серега, двигай сюда! – позвал его Петр. Тот, громыхнув попавшей под ноги жестянкой, пробрался к нему и опустился рядом. Несколько минут прошли в тишине, первым заговорил Сычев и с горечью произнес: – Кажись, отвоевались, Иваныч? Кто бы мог подумать, что так все кончится? – М-да, – не нашелся что ответить Петр. – Неужели капец, Иваныч? – Ты, это брось, еще поживем. – До утра, а потом перед строем шлепнут. – Погоди хоронить себя! На одном Макееве свет клином не сошелся, разберутся. – А-а-а… Все они одним миром мазаны. Им везде враги мерещатся. – Есть еще наши ребята, и они свое слово скажут, – Петр все еще сохранял надежду на благополучный исход. – Да, хто их слушать-то будет! У Макеева одна бумага все перевесит, – потерянно произнес Сычев. – Туфта это! – отмахнулся Петр. – Не, ни туфта, Иваныч. Там такая бумага, не отвертишься! – Какая? Чья? – Эта как ее… Ориентировка! – Ориентировка?! От кого? – Погоди, Иваныч, не сбивай! Кажись от Рязанова. Нет, от Рязанцева. – Да хрен с ней с фамилией! Кто такой? – Начальник Особого отдела 6-й армии. – Начальник Особого отдела?! – упавшим голосом произнес Петр, и спину обдало холодом. То, что сейчас он услышал, не походило на театральную сцену с потрясанием бумагами и папкой, которую перед ним разыграл Макеев. Ориентировка – это тебе не донос сверхбдительного красноармейца; по ней без всякого следствия и суда ставили к стенке. Теперь Петра терзал только один вопрос: какое отношение она имела к нему? – и он насел на Сычева. – Что в ней написано? Что?!! – Щас, щас… – вспоминал тот. – Э-э-э… Принять меры по задержанию этих, ну, агентов, немецко-фашистских разведорганов и пособников. – Агентов?!! Пособников? – Да, так в ней написано. – Дальше, дальше!.. – И… И там были наши фамилии. – Чего-о-о?!! Наши? Ты с ума сошел, Сычев?!! – Лучше бы сошел. – Нет, постой-постой, Серега! Такого не может быть? Не может быть! – не верил своим ушам Петр. – Че годить, Иваныч, я своими глазами видел. Макеев мне той бумажкой все в морду тыкал. Сычев продолжал что-то говорить, а у Петра голова шла кругом. Несколько минут назад у него еще теплилась надежда, что от нелепых обвинений Макеева в предательстве рано или поздно ничего не останется, а его примитивный прием с мифическим заявлением являлся лишь средством психологического давления. Теперь же, когда выплыла ориентировка какого-то там Рязанцева, положение стало безнадежным. – Не, Серега, этого не может быть?! Тебя на испуг брали, мало ли Сычевых и Прядко, – цеплялся за соломинку Петр. – Какой там испуг, Иваныч! Ты помнишь Струка? – Ну… – Так, то его, суки недобитой, работа! – Как?!! Его же под Винницей убили? – Живее нас с тобой, сволота! Вражиной оказался, на допросах у особистов раскололся! Представляешь, его фрицы к нам заслали! – Заслали?!! – Теперь, Иваныч, ты понял, кто нас под Винницей подставил! – У-у-у, сволочь! – застонал Петр и в ярости хватил кулаком по стене. – Так он, падла, наплел особистам, что это мы отряд на засаду навели. – Чего-о-о?! – и Петр потерял дар речи. Предательство, а еще больше оговор Струка потрясли его. С августа они сражались бок о бок, и тот не давал повода усомниться в своей надежности: в бою не прятался за спины других и не отлынивал от засад и диверсий, из разведки не один раз возвращался с ценными сведениями. Переменчивая военная судьба развела их под Винницей. Там отряд Петра напоролся на колонну гитлеровцев, завязался бой, после которого Струк пропал. И вот теперь он воскрес, чтобы похоронить его и Сычева. А тот, склонившись к уху, с жаром нашептывал: – Иваныч, пока не поздно, надо рвать когти. – Чего?!! Когти? Какие? – все еще не мог прийти в себя Петр. – Очнись, Петя! Потом будет поздно. Надо сматываться! – тормошил его за плечо Сычев. – Куда? От кого? От своих? – Какие свои? Для них мы хуже фрицев? Кокнут и глазом не моргнут. – Ты это… Ты кончай! Я-я-я… – голос у Петра сорвался. – Иваныч, тише-тише, не кипишись! Мы не первый день друг друга знаем, сейчас против них не попрешь. А своей смертью кому и че докажешь? Живы останемся, тогда и будем доказывать. Надо уходить пока темно, – твердил Сычев. – Куда? – В лес, там отсидимся. – Но от себя не убежишь. – Глупо это, Иваныч! Макееву ничего не докажешь. – На нем свет клином не сошелся. Есть другие. А за нас ребята и дела скажут, – упрямо твердил Петр. – Эх, Иваныч, Иваныч… – посетовал Сычев и заявил: – Ну, как знаешь. А я здесь подыхать не собираюсь! Выбравшись из сена, он поднялся на чердак. Под его ногами предательски затрещали доски, Сычев замер и, выждав минуту-другую, принялся искать лаз. Возня на чердаке не осталось незамеченной, и предрассветную тишину нарушил грозный окрик часового: – Эй, шпиены, кому там неймется?! Пулю захотели схлопотать? Это остановило Сычева. Он спустился с чердака и забился в свой угол. А Петр весь извертелся в поисках выхода их тупика. За время войны ему пришлось повидать немало чужих смертей и мысленно свыкнуться с собственной, но вопиющая несправедливость, что ее предстояло принять от своих, изводила его. Он снова и снова искал аргументы, чтобы разрушить горы лжи, нагроможденные мерзавцем Струком, и не находил. «Будь что будет!» – решил положиться на судьбу Петр и остановившимся взглядом уставился в потолок. Мучительно медленно тянулось время. Полоска света упала на лицо. За стенами сарая занимался хмурый осенний рассвет, и смертельная тоска сжала сердце: скоро, совсем скоро все должно закончиться. Его обостренный опасностью слух ловил каждый звук: хрупкую утреннюю тишину нарушало лишь звонкое потрескивание льда под ногами часового. «На носу зима, – отметил про себя Петр и с тоской подумал: – Но тебе, похоже, до нее не дожить». Шорох сена отвлек его, к нему подсел Сычев и тихо обронил: – Извини, Иваныч, гадом помирать не хочется. – Будем живы – не помрем, Сережа, – дрогнувшим голосом произнес Петр, и, поддавшись порыву, они обнялись. Громкие голоса на улице заставили их напрячься. Один из них принадлежал сержанту Дроздову. – Сидоров, открывай! – распорядился он. Громыхнул засов, скрипнули ржавые петли, и в сарай хлынул яркий поток света. Первый снег, укатавший пушистым белым покрывалом землю, искрился и сверкал в лучах солнца. Он слепил глаза арестованным, и они, щурясь, потянулись к выходу. – Всем стоять! – рявкнул Дроздов и, обратившись к списку, потребовал: – На выход: Сычев! Голобородько! Кузьмин! Сергей, крепко пожав руку Петра, торопливо произнес: – Прощай командир и не поминай лихом. – Держись, Сережа! – обронил ему вслед Петр. – Рыжий, ты че там шепчешься? Бегом в строй! – прикрикнул Дроздов на Сычева. Тот, бросив прощальный взгляд на Петра, выскочил из сарая и пристроился за бывшим шахтером. – Шагом марш! – новая команда подстегнула арестованных, и лязг засова заглушил их шаги. Петр затаил дыхание и прислушивался к тому, что происходило за стенами сарая. Вскоре от напряжения заломило в висках. Так и не услышав звука выстрелов, он возвратился на место. Шло время, на дворе сгустились сумерки, а о нем будто забыли, когда, наконец, дверь сарая распахнулась, и на пороге возник незнакомый сержант. «Что случилось? Почему не Дроздов? Где конвой?» – вихрем пронеслось в голове Петра. – Эй, парень, ты тут еще не околел? – вглядываясь в темноту, окликнул сержант и, не услышав ответа, позвал: – Ну, где ты там? – Здесь, – откликнулся Петр, выбрался из сена и, внезапно осипшим голосом, спросил: – Куда? Зачем? – Там узнаешь. – К Макееву? – Пошли-пошли, машина ждет! – торопил сержант. Петр вышел из сарая, бросил настороженный взгляд по сторонам – часового на месте не оказалось, и с удивлением посмотрел на сержанта. Тот ничего не сказал и кивнул на слабо протоптанную тропу. Она вела в расположение батальона. Они миновали землянку командира батальона и блиндаж Макеева. «Пронесло!» – с облегчением вздохнул Петр и невольно прибавил шаг. Сержант не окрикнул и не остановил его. Прибавив шаг, он поравнялся с Петром, с сочувствием посмотрел ему в глаза, затем достал из кармана бушлата пачку папирос и предложил: – Бери, парень. Покуришь, и полегчает. – Спасибо, друг! После такого и пить бросишь, – с вымученной улыбкой ответил Петр. – Война… Всяко бывает, – сержант не стал развивать разговор и, обогнув минометную батарею, прошел вглубь дворов. Там стояла полуторка, в ее кузове лежали трое раненых, над ними хлопотала молоденькая медсестра. Услышав шум шагов, она подняла голову и, увидев сержанта, принялась распекать: – Костя, где тебя черти носят? Сколько можно ждать? У меня один тяжелораненый! – Я что, это Ильин задержал? – Сдался мне твой Ильин! Мы едем или нет? – Едем! – не стал дальше препираться сержант и поторопил Петра: – Товарищ старший лейтенант, садитесь в машину! Время не ждет! Петр мялся и не решался спросить, куда и зачем его везут, – слова комом застряли в горле. Он все еще не мог понять: то ли свободен, то ли находится под арестом. Задорный голос медсестры положил конец сомнениям: – Давайте к нам, товарищ старший лейтенант! Или боитесь, что покусаю? «Я свободен?!!» – Петр все еще не мог поверить в чудесное освобождение. Не почувствовав своего тела, он легко оттолкнулся от земли, перемахнул через борт полуторки и опустился рядом с медсестрой. – Ну, прям орел! Смотри, чтоб Настюха перья не пощипала, – хмыкнул Константин. – Чего-о-о!? Ах ты, петух недорезанный! Покукарекай мне! – пригрозила она ему. – Тихо-тихо! Все, молчу, – прикусил язык Константин, запрыгнул на подножку и поторопил водителя: – Давай вперед, Илюха! Простуженно чихнув двигателем, трудяга-газончик тронулся в путь. За рулем находился бывалый водитель и, несмотря на кромешную темноту и распутицу, каким-то шестым чувством находил дорогу. До штаба 6-й армии Юго-Западного фронта было чуть больше пятнадцати километров, однако путь к нему растянулся на всю ночь. Не один раз Петру, сержанту и медсестре приходилось выталкивать машину из кювета и дважды пережидать налет гитлеровской авиации. К месту они добрались перед рассветом. Константин уверенно ориентировался в лабиринте узких улочек и приказал водителю остановиться у двухэтажного кирпичного дома. Петр, простившись с медсестрой, спрыгнул на землю, одернул бушлат и присоединился к Константину. Тот уверенно направился к служебному входу. На крыльце дорогу им преградил часовой и потребовал: – Пароль? – Ростов, – назвал Константин. – Новочеркасск, – прозвучал отзыв часового, и он уступил проход. По узкой деревянной лестнице Петр и Константин поднялись на второй этаж и остановились перед деревянной перегородкой. Из-за нее выглянул дежурный офицер, старший лейтенант, и спросил: – Вы к кому? – К капитану Рязанцеву, – ответил Константин. – От кого? – уточнил дежурный. – От лейтенанта Макеева, – пояснил Константин и передал ему запечатанный пакет. Дежурный отложил его в сторону и распорядился: – Подождите внизу в комнате временно задержанных. – А это где? – уточнил Константин. – Вас проводят, – и, выглянув в коридор, дежурный окликнул: – Семенов? Гена? – Я! – отозвался тот. – Отведи ребят в кандейку! – За мной! – позвал Семенов и энергично зашагал по лестнице. Константин и Петр проследовали за ним в тесную с одним окном комнату. Колченогий стол, на котором лежала стопка газет, и тускло светившая керосиновая лампа да две лавки, стоявшие по стенам, составляли всю обстановку. – Ждите здесь! Без разрешения дежурного по отделу помещение не покидать! – предупредил Семенов и оставил их одних. – Присядем, как говориться, в ногах правды нет! – предложил Константин и, подсев ближе к лампе, зашелестел газетами. Петр занял место напротив и, откинувшись к стене, ушел в себя. Он пытался осмыслить события последних нескольких часов и понять, чего ему ждать от встречи с Рязанцевым, подписавшим злосчастную ориентировку по розыску фашистских агентов и пособников, в которой значилась фамилия Прядко. Глава вторая Снова в бою Совершенно секретно Начальнику Особого отдела НКВД СССР 6-й армии Юго-Западного фронта капитану П. Рязанцеву ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА ОБ ИТОГАХ ФИЛЬТРАЦИИ СРЕДИ БЫВШИХ ВОЕННОСЛУЖАЩИХ КРАСНОЙ АРМИИ, НАХОДИВШИХСЯ В ОКРУЖЕНИИ ВОЙСК ПРОТИВНИКА В результате агентурно-оперативной работы среди бывших военнослужащих Красной армии, находившихся в окружении войск противника, изъяты 1 человек по подозрению в принадлежности к немецко-фашистским разведорганам и 2 человека, допускавших пораженческие высказывания. Всего профильтровано 47 человек. Из их числа, имеющих в прошлом звания: – офицерские – 4 человека, – сержантов – 6 человек, – рядовых – 35 человек, а также не служивших в Красной армии – 2 человека. Дальнейшего оперативного внимания заслуживают: – бывший техник-интендант 1-го ранга, бывший начальник Головного склада горючего 5-й армии Юго-Западного фронта, бывший старший лейтенант Прядко Петр Иванович, 1913 г.р., уроженец м. Каневцы Чернобаевского района Полтавской области, украинец, быв. кандидат в члены ВКП(б), быв. кадровый военный, в Красной армии с 1937 г., проходит по ориентировке № 7/12 ОА от 25.11.41 г. разыскиваемых агентов немецко-фашистских разведорганов и их пособников; – бывший заместитель командира взвода охраны Головного склада горючего 5-й армии Юго-Западного фронта, быв. старший сержант Сычев Сергей Анисимович 1919 г.р., уроженец г. Н. Тагила Свердловской обл., русский, б/п, в Красной армии с 1939 г., привлечен к сотрудничеству в качестве агента под псевдонимом Сыч. Оперуполномоченный ОО НКВД СССР 6-й армии Юго-Западного фронта лейтенант В. Макеев 29.11.41 г. Прочитав докладную записку Макеева, начальник Особого отдела 6-й армии Юго-Западного фронта капитан Павел Рязанцев обратился к протоколам допросов подчиненных Прядко. И чем больше он в них вчитывался, тем в нем просыпался все больший интерес к личности, казалось бы, обыкновенного интенданта. Решительный, смелый, дерзкий, способный быстро находить правильные решения в сложных ситуациях и повести за собой личный состав – так характеризовали его младшие командиры. Близкие к их характеристикам давали Прядко и рядовые красноармейцы. Они отмечали в нем такие качества, как справедливость и требовательность в сочетании с заботой, а главное – это бережное отношение к их жизням. Наибольшее внимание Рязанцева привлекли показания старшего сержанта Сычева. Тот знал Прядко по службе на головном складе горючего 5-й армии и находился с ним рядом с первого дня войны. Как и все остальные, Сычев отзывался о нем только положительно. Рязанцев же привык больше доверять не словам, а фактам, и потому с особым интересом вчитывался в агентурное сообщение Сычева – Сыча. В нем речь шла о поведении Прядко после фильтрации, когда тот оказался под арестом по подозрению в сотрудничестве с фашистами. Задержанный неделю назад агент абвера Струка, спасая свою шкуру, вывалил все, что знал о кадровом составе абвергруппы 102, действовавшей в полосе 6-й армии, дал наводки на ее агентов и пособников, в их числе оказался Прядко. Макеев уцепился за это и воспользовался возможностью, чтобы лично разоблачить затаившегося врага. С присущим ему напором навалился на Прядко и потерпел неудачу. Но она его не остановила, завербовав Сычева, Макеев провел незатейливую оперативную комбинацию – отправил обоих под замок. Ее результат, а главное – поведение Прядко, отказавшегося совершить побег из-под ареста, убеждали Рязанцева, что он стал жертвой банального оговора агента абвера. Подтверждением этому служили не только отзывы окруженцев, а сотни убитых фашистов и десятки единиц трофейного оружия, добытого ими в бою. Отложив в сторону агентурное сообщение Сыча, Рязанцев встал из-за стола и прошелся по кабинету. В голове у него пока еще смутно формировалась мысль: «А почему бы Прядко не взять на службу? Готовый оперативный работник! Неделю на обкатку и в строй! В отдел к Майорову. У того страшный некомплект, за последние дни еще двоих потерял. В его положении он любому работнику будет рад, а такому, как Прядко, вдвойне. Кадровый военный – это тебе не «скороспелка». Имеет боевой опыт, да еще какой! Считай, полгода в тылу у фрицев воевал! В тылу? В тылу?! Ладно, это еще полбеды. А что делать с липовыми показаниями Струка? Что? Вот же зараза! – чертыхнулся в душе Рязанцев, и первое, что пришло на ум: провести очную ставку, и тогда от показаний предателя ничего не останется! Не останется? А эта чертова бумага? Как ни крути, а из дела ее не выбросишь. Найдется буквоед, как пить дать, зацепится за показания Струка, и можешь не сомневаться – на Прядко, как на опере, однозначно поставит крест. А жаль, парень – просто находка для оперативной работы! Посокрушавшись, Рязанцев возвратился к столу и снова обратился к показаниям Прядко. В смелых, прямых и порой язвительных ответах Петра угадывались недюжинный ум и твердый характер, позволивший не только ему, а еще 46 человекам выжить и вырваться из окружения. «А что, если?! Это же не в кадровый состав! Такое предложение в отделе фронта могут поддержать!» – зажегся Рязанцев новой идеей. «Зафронтовой агент! Тут нет никаких препятствий! Нет, говоришь? А вдруг не вернется? Нет, Прядко не тот человек! И все-таки мало ли что: нарвется на фрицев, погибнет и тогда, Паша, на тебя всех собак спустят. Вспомнят про показания Струка и обвинят, что матерого шпиона отпустил. Матерого? Ну если так рассуждать, то на хрена ты это место занимаешь. Надо рисковать, но с подстраховкой! Для начала отправить с заданием – провести войсковую разведку ближайших тылов фашистов, и не одного, а с надежным прикрытием, первый кандидат уже есть – Сыч, второго подыщем, а потом и решение примем!» – определился Рязанцев и снял трубку телефона. Ответил дежурный: – Слушаю Вас, Павел Андреевич. – Где Прядко? – Здесь! Внизу! – Проводи ко мне! – Есть! – коротко ответил дежурный, и из коридора донесся дробный стук каблуков. Рязанцев собрал со стола документы и, сложив в сейф, прошел к столику, коснулся чайника – он еще не остыл, и заглянул в шкаф в поисках сахара. Стук в дверь отвлек его от этого занятия. – Войдите! – распорядился он. На пороге возник дежурный и доложил: – Прядко, по вашему указанию, Павел Андреевич! – Пусть заходит, и еще, Володя, скажи коменданту, чтобы сахарку подкинул, и если есть – свежих сухарей, а то у меня такие, что зубы сломать можно. – Сделаем! – заверил дежурный и отступил в сторону. Петр шагнул в кабинет, остановился у порога и исподлобья посмотрел на того, кто подписал роковую ориентировку, зачислившую его в разряд предателей, и затем пробежался взглядом по кабинету. Его отличали не привычная для фронтовой полосы чистота и порядок, лишнего в нем ничего не было. Видное место, как и положено, занимала святая для большевиков икона – портрет Сталина. В углу на разлапистой металлической треноге громоздился пузатый сейф. «Сколько же в этом чертовом ящике несчастных человеческих душ томится?» – невольно подумал Петр и скосил глаза вправо. Рядом с сейфом, на вешалке висели автомат, полевая сумка и плащ-палатка. От нее и до двери выстроился ряд разнокалиберных табуреток и стульев. Напротив, между двух окон, густо забранных решетками, стоял массивный, изготовленный из дерева, двухтумбовый стол. «А как драпать будешь, если фрицы нагрянут? Зубами решетки грызть станешь?» – позлорадствовал Петр над хозяином кабинета и возвратился к нему взглядом. Чистая, как с иголочки, форма, словно влитая, сидела на ладной фигуре Рязанцева. Свежий подворотничок отливал легкой синевой. Наглаженная на рукавах гимнастерка, казалось, рубцами резала воздух. «Хлыщ кабинетный! Посмотрел бы я на тебя на передовой. Не утюжком, а своим брюхом землицу бы утюжил! Чистюля хренов! Д-а-а, не чета горлохвату Макееву – этот все нервы вымотает!» – пришел к неутешительному для себя выводу Петр и, вглядываясь в лицо Рязанцева, пытался понять, к чему готовиться. Высокий лоб, русые слегка вьющиеся волосы и необыкновенной синевы глаза выдавали в нем выходца из северных областей России. Жесткие складки у рта и волевой подбородок свидетельствовали о твердом характере капитана. Ранняя седина на висках говорила о том, что, несмотря на свои тридцать с небольшим, ему пришлось повидать в этой жизни всякого. Они встретились взглядами. В выражении глаз Рязанцева не было того леденяще обжигающего и беспощадно-обвинительного блеска, который Петр наблюдал у Макеева и ему подобных. В них читалось обыкновенное любопытство, а сама поза Рязанцева не таила скрытой угрозы. Особист с нескрываемым интересом разглядывал Прядко. Тот смутился и не сразу понял, что к нему обращаются. – Здравствуй, Петр Иванович, чего стоишь? Проходи, присаживайся, – с характерным оканьем заговорил Рязанцев. – Э-э-э… Здравия желаю, товарищ капитан! – нашелся Петр и присел на крайний стул. – Подсаживайся ближе. – Уже насиделся. – Все на Макеева злишься, – догадался Рязанцев и добродушно заметил: – Не держи на него зла, что поделаешь – война. – Значит, людей по одному слову можно в расход пускать? – Так уж по одному слову? – А что, разве не так? Сорок шесть говорят одно, а какой-то гад лепит другое, и ему верят! Если так дальше пойдет, то скоро воевать некому будет! – не сдержался Петр… и пожалел о том, что сказал. Синева в глазах Рязанцева сгустилась, губы сошлись в тугую складку, а пальцы сжались в кулаки. Петр поник и приготовился к потоку брани и угроз. Прошло мгновение, другое, и ставшую вдруг вязкой тишину нарушил голос особиста, в нем зазвучал металл: – Говоришь, по одному слову и в расход? Если хочешь знать, то на тебя их – вагон и маленькая тележка, но ты-то живой! – Пока. – Брось, нечего раньше времени себя в покойники записывать! Там, – Рязанцев ткнул пальцем вверх, – тебя не ждут. – Я-я-я?! Это Макеев… – Дался тебе Макеев! Вот что, Петр, давай-ка виноватых искать не будем – неблагодарное это занятие. Но врага проморгать, на то ни Макеев, ни я не имеем права, такая наша служба. – Понимаю, но когда сорок шесть говорят одно, а Макеев их херит какой-то вшивой бумажкой, как быть? – твердил свое Петр. – Да что ты заладил: сорок шесть, да сорок шесть?! – Другого ничего не остается, вы же не верите ни одному моему слову! – Слово, конечно, к делу не пришьешь, но… – Вот-вот! Выходит, у меня один выход: бежать к фрицам за справкой? И словечко же Макеев придумал – пособник! Тоже мне нашел… – Стоп, Петр Иванович, не лезь в бутылку! – оборвал его Рязанцев и потребовал: – Давай договоримся: если хочешь, чтобы разговор получился, то запомни: первое – оценки своим подчиненным я как-нибудь сам дам, и второе – в контрразведке вшивых бумажек не бывает! Петр потупился и невнятно пробормотал: – Понял, товарищ капитан, но без вины виноватого во враги народа записать, это… – Ну, хватит одно и то же! Сколько ты знал Струка? – Струка-а-а?! – Его. – У-у-у, сволота, своими бы руками задушил! – и Петр яростно сверкнул глазами. – Так сколько? – Месяц, может, больше. Точно не скажу, не до того было. К отряду он прибился где-то под Житомиром. – Ладно, это уже не столь важно. Что про него знаешь, только без эмоций, честно? – Э-э-э… – замялся Петр – ненависть к предателю путала мысли – и, пожав плечами, ответил: – Боец как боец, ничем особенным не выделялся – обыкновенный! – Вот-вот, обыкновенный. Но ты с ним месяц воевал и не раскусил, а от нас требуешь, чтобы мы в один миг с тобой разобрались, да еще, когда против тебя имеются прямые показания фашистского агента. – Так он же, сволочь, набрехал! – Но это еще надо доказать. – И-и-и… доказали?! – голос Петра дрогнул. – Проверяем, – свернул разговор Рязанцев и предложил: – Давай чайком побалуемся. Петр не нашелся что ответить и, подозревая подвох, ловил каждое движение и каждый жест Рязанцева. Тот, лукаво улыбнувшись, спросил: – Может, чего покрепче? Тон, каким это было произнесено, а еще больше веселые зайчики, заскакавшие в глазах Рязанцева, сказали Петру больше всяких слов. С души словно свалился камень, теплая волна поднялась в груди, и из него вырвалось: – С вами, товарищ капитан, выпью хоть уксус! – Чего-чего? – переспросил Рязанцев и расхохотался. Смеялся он искренне от души. В уголках глаз лучились морщинки, на щеках появились забавные ямочки, а лицо приобрело озорное ребячье выражение. Оно окончательно растопило лед настороженности, которую все еще испытывал Петр, и робкая улыбка появилась на его губах. Справившись со смехом, Рязанцев теплым взглядом прошелся по нему и многозначительно заметил: Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/n-n-luzan/smersh-odin-v-pole-voin/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 249.00 руб.