Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Аромат рябины (сборник) Ольга Лазорева Для тех, кто знаком с творчеством Ольги Лазоревой по серии «Город греха», этот сборник будет открытием. Потому что автор предстанет перед читателем совершенно в другом свете. Не как знаток плотского мира, а как тонкий исследователь души человеческой. Герои ее повестей и рассказов похожи на нас. И ситуации, в которые они попадают, узнаваемы. Но автор замечает такие нюансы в переживаниях персонажей, что мы вдруг открываем неожиданные ракурсы в понимании чувств. Полные лиризма философские размышления о любви, верности, счастье никого не оставят равнодушным. Ольга Лазорева Аромат рябины ИГРА «…Моя душа пуста. Это какой-то безграничный вакуум, в котором можно пропасть. Пропасть и… упасть… в пропасть». Данила криво усмехнулся и откинул со лба длинную темную челку. Его серые глаза, обычно жесткие и холодные, смотрели на море, на садящееся красное солнце с несвойственным им выражением легкой грусти. На берегу было пустынно. Прохладный осенний ветер дул мягко, но безостановочно. «Что дальше?» – подумал Данила и вновь усмехнулся. Нагнувшись, он сгреб в горсть холодную влажную гальку. И стал медленно перебирать гладкие камушки, с удовольствием ощущая их отполированную поверхность. Потом размахнулся и забросил гальку в море. Данила пошел неторопливо вдоль кромки воды, не отрывая глаз от полыхающего горизонта. «Дальше? А зачем? Я знаю лишь одно: сейчас, сию минуту я – пуст. Так пуст, словно не существую». Он остановился и закрыл глаза, глубоко вдыхая сырой воздух. «Почему это происходит со мной? Не знаю. Но меня больше никто и ничто не волнует и не интересует. Кто я? Что я? Пустота. И эта пустота ходит, двигает руками, пытается рассуждать». Данила вздохнул и почувствовал легкость во всем теле, словно остаток его существа начал неотвратимо растворяться в вакууме. И это почти обморочное ощущение медленного исчезновения доставляло ему тонкое наслаждение. – Привет! – вдруг услышал он и открыл глаза с недовольной гримасой. Прямо перед ним стояла девушка в голубом ситцевом сарафане и, сунув палец в пухлый маленький рот, смотрела немного исподлобья с наигранно капризным выражением больших ярко-синих глаз. Венок из помятых, таких же ярких, как глаза девушки, васильков сползал ей на правое ухо, чудом удерживаясь на рыжих кудрявых волосах, которые нещадно трепал ветер. Пряди то и дело падали ей на лицо, почти закрывая его, но девушка откидывала их в сторону и вновь смотрела на Данилу. На вид ей было явно за двадцать, но она строила из себя подростка. Веснушки, гладкая розовая кожа, пухлые, как у ребенка, губы, отсутствие косметики могли бы ввести в заблуждение, но глаза выдавали ее настоящий возраст. Девушка переминалась с ноги на ногу, ее босые маленькие ступни оставляли вмятины на сыром песке. – Убери палец изо рта, тебе это не идет, – хмуро сказал Данила. Потом нехотя спросил: – Ты кто? Ему почему-то захотелось снять с себя шерстяной свитер и закутать в него девушку. – Весна, – ответила она нежным чистым голоском и вынула палец изо рта, опустив руку. Ее нижняя губа была влажной, и Данила, не отрываясь, смотрел на нее. Во рту у него пересохло. Он откашлялся и сказал: – Кончай придуриваться! Как тебя зовут на самом деле? – Весна, – певуче повторила девушка. Ее губы дрогнули, и она, закинув голову, звонко расхохоталась, обнажая мелкие белые зубы. Васильковый венок соскользнул с ее головы и упал на песок. Девушка перестала смеяться и шагнула к Даниле. Затем мягко положила руки ему на плечи и глубоко заглянула в глаза. Он мгновенно погрузился в чистую синеву ее взгляда и почувствовал в осеннем ветре сырую свежесть мартовского дня и теплое прикосновение солнечных лучей. Данила даже услышал оглушительное и многоголосое чириканье воробьев, какое можно услышать только ослепительным весенним утром. И это ощущение просыпающейся природы и очередного возрождения, все того же, повторяющегося из года в год, начало заполнять маленькую часть безмерного вакуума его души неясной радостью. Оно стало быстро разрастаться, словно сильные зеленые побеги потянулись в разные стороны и, заплетая, оживили пустоту. Данила отдался во власть этого неожиданного захвата его мира и мгновенно почувствовал прилив энергии. Естественным движением было обнять девушку и прижать к себе. Закрыв глаза, Данила нашел ее мягкие губы своим нетерпеливым пересохшим ртом и начал не отрываясь целовать. Он ощутил, как уходит легкость и приходит желание, и все его тело наливается тяжестью. Данила перестал чувствовать свежесть весеннего ветра, и гнетущая печаль вошла в его сердце. – Нет! – вскрикнул он и оттолкнул девушку. Его потухший взгляд остановился на ее зарозовевшем лице. Он больше не замечал синих прозрачных глаз, а только влажные приоткрытые губы. – Нет, – зло повторил он и добавил с еле сдерживаемым раздражением: – Проваливай! Данила закрыл глаза и опустился на сырой песок, обхватив голову руками. Он почувствовал, как его душа сжимается и, сделав усилие, освобождается от остатка только что испытанных эмоций. И вновь становится пустой. Данила с наслаждением погрузился в эту пустоту и замер, словно в невесомости. Темнота и тишина окружили его. Он подождал немного, но ничего не происходило. Открыл глаза и понял, что по-прежнему в темноте и к тому же не ощущает своего тела. «Я умер? – возникло в сознании, и страх сжал душу. – Почему так темно?» Данила почувствовал себя маленьким мальчиком, которого наказали и оставили одного ночью в запертой комнате. И этот пришедший из памяти ужас перед темнотой и одиночеством мгновенно довел его почти до безумия. – Не хочу! Нет! Выпустите меня отсюда! – закричал он, как в детстве, и брызнули слезы отчаяния. – Тихо, тихо, сынок, успокойся, – раздался голос, и Данила замер, вспоминая этот забытый тембр, эту интонацию и тут же узнавая. Он вытер глаза и начал различать в окружающем мраке неясное пятно. Это было лицо давно умершего отца. – Папа? – тихо спросил он. И потянулся всем существом к этому неясному видению. Страх медленно уходил из сжатой души. – Папа, – повторил он. И любовь, которую он всегда испытывал к отцу, любовь сильная, немного болезненная из-за того, что отец не жил в семье, а лишь изредка появлялся в его жизни, вновь затопила его душу с прежней силой и болью. – Папа, – сказал он и расплакался, как в детстве, – я так скучаю по тебе! Я все-все помню, все твои слова, твой голос, твой запах. Я все еще люблю тебя и не перестану любить никогда. – Я знаю, сынок. Успокойся. Сейчас ты понимаешь, что не нужно бояться смерти. Ты – жив, а я – умер. Но что изменилось между нами? Ведь и твоя и моя любовь остались. Не так ли? – Да, – ответил Данила, счастливо улыбаясь. И тут же почувствовал, как большая мягкая ладонь легла ему на лоб. Он легко вздохнул, успокаиваясь, и мгновенно провалился в сон. Данила проснулся от мимолетного щекочущего прикосновения к своей щеке чего-то маленького и мягкого. Открыв глаза, он увидел стройные коричневые стволы молодых сосен, убегающие вверх, в голубой купол неба, и порхающий силуэт бабочки, удаляющийся от его лица. Солнечные лучи пронизывали лес искрящимися нитями. Смолистый, разогретый летним жаром аромат сосен пропитывал воздух, смешиваясь с запахом цветов, ягод и трав. Данила с наслаждением глубоко вдохнул и улыбнулся. Под лопатками он почувствовал упругий ковер мха и улегся удобнее, полностью расслабившись. Он машинально перебирал пальцами мягкие травинки, бездумно глядя в небо. Почувствовав под правой ладонью влажные шарики ягод, нащупал стебельки и вырвал кустик с крупными спелыми ягодами земляники. Какое-то время он любовался их совершенной формой, бархатной красной поверхностью с крошечными желтоватыми шариками семян, вдыхал сладкий запах. Потом сунул ягоду в рот, раздавил языком ароматную прохладную мякоть, ощутив спокойное, чисто животное удовольствие. «Будто причастился», – почему-то подумал Данила и вытер губы тыльной стороной ладони. Он снова устремил взгляд в небо и почувствовал, как душа словно тает и начинает раскрываться навстречу потоку солнечного света. Он не стал препятствовать этому и полностью отдался ощущениям. И вот душа его распахнулась и впустила мощный животворный поток энергии, который мгновенно заполнил ее до краев. – Как хорошо! – воскликнул Данила и даже зажмурился от удовольствия. – И как просто! Нужно лишь почувствовать себя частичкой и этой земли, и этого неба, и даже травы и пропускать через себя потоки энергии, которые все пронизывают и все скрепляют. Я – часть природы и ничего больше! Какое наслаждение слиться со всем этим! Данила окинул взглядом сосны, зеленые иголки хвои, просвечивающую между ними яркую голубизну неба. Он вскочил полный сил и, весело посвистывая, пошел быстрой упругой походкой между деревьями, сам не зная куда, оставляя за спиной свежесть зелени, сухой жар лета и поблескивающие золотом нити паутины. Неожиданно Данила очутился в сгоревшем лесу. Он шел на закат. Ноги при каждом шаге мягко утопали в золе. Вокруг торчали черные обгоревшие остовы стволов деревьев, небо было багровым от света садящегося солнца. Серовато-черная смесь пепла и сажи под ногами, угольно-черные стволы на фоне кровавого темно-красного неба и огромный раскаленный полукруг садящегося солнца привели Данилу в неописуемый ужас. И он, сам не понимая зачем, побежал изо всех сил к садящемуся светилу. Он ощущал сумасшедший стук сердца, кровь билась в висках, в носу стоял запах гари, и Данила начал задыхаться. Он выскочил на край обрыва и, не удержавшись, полетел почему-то не вниз, а на солнце, полетел неудержимо, как мотылек на огонь. Данила ощутил ни с чем не сравнимый и никогда ранее не испытанный восторг, его душа разрывалась от счастья, и яркие жгучие искры экстаза ослепили и обожгли все его существо. Он уже ничего не боялся, ничего не понимал, какие-то невероятные фантастические картины проносились в его мозгу, и он мог по своему желанию задержать их и даже внедриться внутрь. Но на самом пике эйфории, когда его перенасыщенная душа готова была разорваться, Данила почувствовал, как тяжелая ладонь надавила на голову, и от этого прикосновения он стремительно полетел вниз. Данила очнулся в каком-то неизвестном ему месте. С трудом разлепив глаза, он понял, что лежит на полу подвала среди распростертых тел. Пластиковые бока шприцов матово поблескивали на темном полу. Тяжелый запах застоявшихся испражнений и выделений ударил ему в ноздри. Он услышал бормотание, стоны вперемежку с бессвязными выкриками и истеричным смехом. Он вдруг почувствовал, что лежит в луже мочи. Данила хотел встать, но все тело было налито такой невероятной тяжестью, что казалось, он слышит, как трещат его кости. Ему чудилось, что он навечно прикован к этому месту. И от отвращения, слабости и жалости к самому себе его начало тошнить и захотелось только одного – не быть. Он поднял руку к лицу и увидел свою синюю кожу с дорожками от уколов. – Зачем я?! Не хочу больше! Не хочу! – закричал Данила и потерял сознание. Шелковые простыни приятно холодили обнаженное, разморенное со сна тело. Данила сладко потянулся и открыл глаза. В спальне царил приятный полумрак. Кондиционированный воздух вливался в легкие чистой прохладой. Данила потянулся еще раз и сел на постели, опустив ноги на пол. Под босыми ступнями он с удовольствием ощутил мягкий ворс пушистого ковра. На низком стеклянном столике возле кровати стояло китайское фарфоровое блюдо, доверху заполненное разнообразными фруктами. Данила лениво взял грушу и впился в мякоть зубами. Раздался звонок сотового. Данила, поговорив пару минут, бросил телефон на кровать и подошел к окну. Раздвинув шторы, он привычно глянул вниз на свою новую дорогую машину. «Пора ехать, – подумал, внутренне сосредоточившись. – Дел, как всегда, много. И все они прибыльные». Данила самодовольно усмехнулся и отправился в душ. Позавтракав и тщательно одевшись, он вышел в коридор и остановился у большого, во всю стену, зеркала, глядя на свое отражение и приглаживая волосы рукой. Потом на мгновение замер, приблизив лицо. На него смотрел молодой симпатичный ухоженный мужчина. Но губы были сжаты, глаза холодны, выражение лица жесткое и самоуверенное. «Пора», – подумал Данила и взял ключи от машины. Но странная тоска вошла в душу. Он присел на кушетку и сжал пальцами виски. «Все одно и то же изо дня в день! Скука какая. Скука… Чем больше у меня денег, тем меньше у меня свободного времени и тем больше мои расходы. Замкнутый круг. А дальше что? Все мои так называемые друзья и якобы любимые женщины, все мои родственники хотят лишь одного – моих денег. А мои партнеры? Утопить и завладеть опять же моими деньгами. Дерьмо все это. Весь мир вертится только вокруг денег, будь они прокляты! Я с утра до ночи и с ночи до утра занимаюсь одним – зарабатываю деньги. А не пошли бы они к е… матери!» Данила вдруг расхохотался, чувствуя явное облегчение. ОН играл с удовольствием. Раскрыл левую ладонь, и на ней возник большой прозрачный шар. Приблизив лицо, ОН стал рассматривать движение энергетических потоков внутри шара. Потом легко дунул, и шар мгновенно опустел. ОН улыбнулся и раскрыл другую ладонь. В центре ее появилась стройная рыжеволосая девушка. Она положила палец в рот и начала кокетливо улыбаться. ОН сблизил ладони, и девушка проникла в пустующий шар. Но скоро покинула его и исчезла в пространстве. ОН рассмеялся. Внутренность шара стала чернеть. ОН строго глянул на появившегося старика, потом кивнул ему. Старик приблизил лицо и заглянул внутрь шара. Затем медленно отодвинулся и исчез. ОН взял шар в обе ладони и посмотрел сверху в глубину вакуума. Увидел белое облачко, зеленые кроны сосен, бегущие вниз коричневые стволы и на самом дне фигуру лежащего юноши, который смотрел прямо на него, ОН на миг замер, встретившись с его пристальным взглядом. Потом нахмурился и перекатил шар на левую ладонь, сжав в кулак правую и ощутив теплой кожей холодную округлость шприца. Шар окрасился в красные тона, и черные тени обвили его со всех сторон. ОН почувствовал боль и, задержав это ощущение на миг, отпустил шар. Шар полетел вниз, но ОН тут же поймал его в ладони. Боль пропала, и появилось желание поиграть в скучные земные игры. Но это быстро надоело. ОН решил, что пришла пора для настоящей игры. Шар разросся до огромных размеров, а ОН одновременно с этим разрастанием становился все меньше. Затем скользнул внутрь и очутился в маленькой, просто обставленной комнате. ОН приблизился к Даниле, который сидел за письменным столом лицом к окну. Перед ним лежал лист бумаги, исписанный наполовину. Данила грыз кончик ручки и невидяще смотрел прямо перед собой. Потом он скомкал лист и бросил его на пол. Какое-то время Данила тихо плакал, положив голову на скрещенные руки. Его душа, переполненная тоской, постепенно освобождалась, и боль начала утихать. Дождавшись этого, ОН слился с этой душой. Данила выпрямился, его глаза засияли. Как будто услышав что-то важное, он схватил ручку и чистый лист и начал писать: «Моя душа пуста. Это какой-то безграничный вакуум, в котором можно пропасть. Пропасть и… упасть… в пропасть…» ЕГО БЕСЕДЫ – Ты! Ты жесток! – зло пробормотал Алексей и посмотрел укоризненно в дальний угол комнаты. Белая фигура, стоящая там, казалась голубой из-за густого синего света зимних сумерек. – Жесток беспредельно и совершенно неоправданно, – упрямо повторил Алексей и почесал волосатую грудь в распахнутом вороте пижамы. – Это не так, – послышалось из угла. И фигура, приблизившись, опустилась напротив, на соседнюю кровать. – Нет! Именно так! – взвизгнул Алексей и начал истерично хохотать. Немного успокоившись, пробормотал: – В свои тридцать три года я кое-что понимаю в этом мире. Сознайся, тебе нравится твоя же собственная жестокость. Так? Да ты просто упиваешься ею! Садист! Ведь я люблю ее! И ты знаешь, как! И она меня тоже. И вот, по твоей милости, все это враз, непонятно и ненормально закончилось. Почему? Ты можешь мне внятно объяснить? Ведь я – люблю! Понимаешь ты это? Люблю! Алексей почти кричал. Фигура не шелохнулась. После небольшой паузы раздался мягкий голос: – Я знаю. И ясно вижу. Но пойми ты, вижу одинаково как в твоем сердце, так и в ее. То, что я увидел в ее сердце, и дало мне право развести вас навсегда. – Навсегда?! – взвизгнул Алексей. – Ты сказал: навсегда? Да кто тебе дал такое право? Я должен сам! Понимаешь, сам! И никто не имеет права вмешиваться! Даже ты, Господи. – Ты слышал много раз, что браки заключаются на небесах. – И что? – с легкой угрозой в голосе поинтересовался Алексей. – Она, якобы твоя любимая – твой обман. Ты заслуживаешь лучшего. Зачем тебе ложь и предательство? Когда я в этом окончательно убедился, я развел вас. – Но это ты убедился! Ты! Понимаешь? А я за что должен так страдать? Ведь это моя девушка! – Ты уверен? А может, чужая? Фигура приподнялась с кровати. – Куда? – вскрикнул Алексей. – Мы еще не договорили. – Чего тебе еще? – раздался тихий голос. И фигура вновь опустилась на место. – Правду! – С ней тебе было бы трудно писать свою музыку. – Ах, вот, значит, как! – закричал Алексей, соскакивая с кровати и угрожающе нависая над сидящей неподвижно фигурой. – И что? Не хочу жить без нее! Не могу писать без любви! – С ней ты бы в скором времени умер как художник, как творец. – Ты-то откуда знаешь? – начал он. – Ах, да… Алексей замолчал, обхватив пальцами бритую голову. Слезы заструились по щекам. Горькие складки исказили красивый рисунок губ. – Это пройдет, – мягко проговорил голос. – Надо переждать, и твоя психика восстановится. Ты вновь будешь слышать меня и сможешь записывать. – Зачем мне это без любви? – Он упал на кровать. – Я писал для нее, а вовсе не для тебя, как ты думаешь. – Хорошо. Ответь мне тогда: что такое гармония? – О! Я знаю это, – радостно проговорил Алексей и сел прямо, глядя на фигуру. – Это – моя единственная радость. Я слышу ее во всем: в смехе моей любимой, в шорохе ее платья, в шелесте листьев под летним дождем, в звоне тонкой струйки воды из-под крана, в трелях птиц ранним утром… Долго перечислять. Тебе-то это зачем? Ты же сотворил все это и знаешь лучше меня, что такое гармония. – Да, я – творец. Но ведь и ты стоишь на этом же уровне. Я вложил в твою душу способность слышать и понимать. И ты тоже можешь творить. А это высшее счастье, доступное человеку. Но из-за этой женщины ты можешь предать гармонию, выбирая смерть. Хочешь, покажу? И Алексей мгновенно увидел любимую, которая стояла нагишом, на четвереньках, а сзади к ней прилип их общий друг. Они оба визжали от животного наслаждения. – Не-е-е-т! – дико закричал Алексей, тут же закрывая рукой глаза. – Смотри прямо в сердцевину правды и освободи, наконец, свое сердце от лжи. Зачем так рано выбирать смерть? Смотри! Фигура встала. Рядом с ней мгновенно возникла другая вполне классического вида: длинный саван с капюшоном, пустые глазницы черепа и блестящая коса, ручку которой придерживали белые кости кистей. Алексей в оцепенении глядел на видение. – Смотри! Фигура легко, словно куклу, развернула Смерть спиной к нему. И он увидел цветущую девушку с ясной улыбкой на розовых губах и венком полевых цветов на растрепанных густых волосах. – И что? – хмуро спросил Алексей, опустив руки на колени и ссутулившись. – Жизнь и смерть – две половинки одного целого. Зачем же разворачивать смерть к себе лицом, если еще не до конца насладился жизнью? – Действительно, зачем? – глухо спросил Алексей и невидяще уставился в пол. – Что меня ждет? – после продолжительного молчания поинтересовался он. – Желание заглянуть в будущее – извечная ловушка, которой следует избегать. – А все-таки? – упрямо спросил он и пытливо глянул на фигуру напротив. – А если я скажу, что ты сам создаешь свое будущее именно в эту минуту? А я потом только корректирую. – Но ведь ты – всемогущ и всезнающ, и все в твоих руках, – ответил он с вызовом. – Ведь ты всегда карал и миловал по своей воле. – Устарелое представление. – Да? – спросил Алексей и саркастически усмехнулся, подтягивая на коленях полосатые пижамные брюки. – А кто беспрерывно мучает меня? Знаю я все твои фишки! Сытый и безмятежный ничего не создаст, – с издевкой проговорил он. – Разве это не твои установки? Я родился, и ты дал мне дар, даже не спросив, нужен ли он мне. И чтобы выжать из меня по максимуму, ты давишь меня всю жизнь. Мне тридцать три года, твой пресловутый возраст, а сколько я уже всего перетерпел?! И голод, и нужду, и горе, и бесконечную боль, и предательство. Я уже не говорю о тех страстях, которые разъедают меня изнутри, о тех невероятных взлетах и падениях души. И все это только для того, чтобы мой слух, вернее, слух моей измученной души, приобрел необыкновенную остроту и чувствительность, и я услышал и донес на землю твои песни. Вся моя жизнь подчинена только этой задаче. А я?! Обо мне ты подумал, черт тебя дери! При этих словах фигура чуть вздрогнула и как бы истончилась. – Извини, зря я черта при тебе упоминаю, – тихо сказал Алексей. – И у тебя свои проблемы, нам неведомые. – После паузы он продолжил с прежней интонацией вызова: – А я – человек. И хочу обычного человеческого счастья. Тебе это в голову, или что там у тебя, не приходило? Хочу дом, жену, детей, простого счастья и заботы близких. Мне так мало надо! Отпусти меня, освободи от этой пожизненной каторги творчества. Зачем ставить меня, простого смертного, на одну доску с тобой, великим творцом мира? Ты – жесток! Алексей замолчал, сжав виски ладонями и закрыв глаза. Фигура не двигалась. В комнате было темно. Только тусклый свет фонаря за деревьями бросал причудливые тени через окно на белые стены. Фигура пошевелилась. Тихий голос произнес: – Я люблю тебя, Алексей, божий человек. И твоя боль – это моя боль. Ты чувствуешь меня сердцем, когда пишешь музыку. Алексей выпрямился и гневно посмотрел на белый силуэт. – Надоело мучиться! Хочу избавить себя от страданий и соответственно от тех мелодий, которые рождаются внутри меня, от боли и переизбытка мыслей и эмоций. А ведь это твои мысли и эмоции. – Это спорный вопрос. – А ты никогда не думал, что в один прекрасный момент я могу не выдержать и разорваться изнутри? – Напишешь – облегчишься. – Благодарю! Алексей вскочил, по-старомодному щелкнул пятками и резко кивнул. Но растоптанные шлепки соскользнули, и он чуть не вывихнул лодыжки. Вновь опустившись на кровать, зло проговорил: – Пусть кто-нибудь другой поживет в таком аду. А с меня достаточно! – Твою музыку можешь написать только ты, – сказал голос. – Да ладно тебе! Только я?! Не хочу! Не хочу больше! И не буду! И отстань! В его голосе появились капризные нотки. Алексей соскочил с кровати, отшвырнул шлепки и забегал босиком по узкому пространству от окна к двери и обратно. – Отстань, слышишь? – нервно вскрикивал он. – Не хочу больше боли! Верни мне ее! Пусть она не любит меня, пусть изменяет! Но пусть будет рядом! Всегда! Слышишь, Господи, всегда! Верни мне ее! – Пусть все остается, как есть. Ты потом спасибо мне скажешь. – Не скажу! Алексей остановился и начал лихорадочно грызть ногти. Потом подбежал к фигуре и замер напротив. – Я – не твой личный раб! Замолчи! – закричал он. Потом плюхнулся на кровать и заткнул пальцами уши, продолжая быстро говорить: – Я вообще еще раз умру! Первый раз не вышло – умру во второй и уже наверняка. Фигура встала и подошла к нему. Голос спокойно произнес: – Еще раз: жизнь и смерть – одно целое. Зачем спешить переходить из одного состояния в другое? Всему – свое время. Но Алексей замотал головой, продолжая зажимать уши. – Не слышу я тебя. И не говори ничего! Я люблю ее, и она меня любила. И это была моя единственная радость. Что ты можешь в этом понимать? В простом земном счастье? Это и была моя гармония. Понимаешь, в чем фишка? Не твоя и не вселенной, а моя! Только моя личная гармония! – Ответь мне на один вопрос… Голос на мгновение замолчал. Алексей опустил руки и поднял голову. – Почему же тогда она перестала тебе звонить, к тебе приходить и просто исчезла из твоей жизни? – Да, почему? – оживился он. – Тебе-то лучше знать. Ты же у нас – всевидящий всезнайка. – Но я же тебе все показал. Повторить? – Нет! – испуганно ответил Алексей, тут же опуская голову. Из его глаз потекли слезы. – Очень много в мире зла. А для тебя зло – это она, твоя любимая, – продолжил голос. – Да мне-то что?! – всхлипнув, закричал Алексей. – Лишь бы была рядом! Это ты знаешь, что она для меня зло. Но я-то нет! Так дай же мне такую возможность самому разлюбить, самому разочароваться, самому понять, что она собой представляет в действительности. Хотя бы раз избавь меня от этой пытки: пытаться вернуть уже невозможное. Не режь по живому! Пусть я сам отрежу, когда пойму, что ты прав. Дай мне возможность понять! Сделай это ради меня! Пусть твоя музыка подождет! Останови пока процесс! – Ты просишь того, что даже я вряд ли смогу исполнить, – задумчиво произнес голос. – Все во вселенной устроено по жестким законам. Если я нарушу хотя бы один из них, то воцарится хаос, и пострадаю я, а значит, и мир. Это круг. – И что?! – заорал Алексей, вскочив с кровати. – Ты можешь все! Так переверни ради меня, простого смертного, вселенную! Сделай из круга квадрат, что ли! Хотя бы на время. Что такое отрезок времени моей жизни по сравнению с вечностью? Всего лишь точка! Сделай это ради меня! И верни ее! Дай мне ее! Дай!! Дай!! Алексей упал на пол и забился в судорогах, продолжая что-то выкрикивать. Вбежали санитары, за ними врач. Его быстро скрутили и ввели в вену лекарство. Через несколько минут, бледный и расслабленный, Алексей лежал на кровати, провалившись в глубокий полуобморочный сон. Санитары, подождав немного и видя, что он неподвижен, вышли, тихо притворив за собой дверь. Через два месяца, когда его состояние значительно улучшилось и стабилизировалось, Алексея выписали из клиники. Погода стояла холодная, но чудесная. Яркое мартовское солнце заливало землю золотым светом. Когда Алексей вышел на свет божий, его глаза невольно прищурились, но бледные губы улыбались. И тут он, обмирая в душе, увидел, что у ворот клиники стоит она, его любимая, и держит в руках белые тюльпаны, его любимые цветы. Алексей бросился к ней, смешно разъезжаясь ногами на подтаявшем скользком снегу. Обняв дрожащими руками, уткнулся носом в ее пушистые волосы. – Здравствуй, – тихо сказала она, отстраняясь и тут же подставляя губы для поцелуя. Алексей припал к ним, как к живительному источнику. Потом оторвался, глядя ей в лицо, словно не веря. Она опустила голову, прикрывая ресницами лживые глаза и пряча лукавую улыбку. Затем прижалась щекой к его плечу. – Благодарю, Господи, – прошептал Алексей, чувствуя, как от счастья начинает кружиться голова, а в ушах звучит новая ликующая и неизвестная ему мелодия… АРОМАТ РЯБИНЫ Моей маме – Все, деточки мои, с меня хватит! – пробормотала Ирина Федоровна, снимая со сковороды последний кусок рыбы и аккуратно выкладывая его на большое плоское блюдо. Она посмотрела на другие куски, над которыми поднимался пар, и начала резать укроп. – Хватит! – повторила она решительно. Потом посыпала рыбу укропом, вымыла руки и, забыв снять фартук, быстро вышла из кухни. Зайдя в свою комнату, Ирина Федоровна стащила со шкафа дорожную сумку и начала укладывать в нее свои вещи. Деньги, свернутые в рулончик и перетянутые черной резиночкой от бигуди, она сунула себе за пазуху, поглубже в плотный ситцевый лифчик. Забрав из комода свои документы, Ирина Федоровна завернула их в старый газетный лист и, подумав секунду, спрятала на дно сумки. Тщательно пригладив растрепанные седые волосы, она накинула летний плащ прямо на ситцевый застиранный халат и, так и не сняв фартука, вышла из квартиры. Сумка показалась ей довольно тяжелой, но Ирина Федоровна закинула ее на плечо и быстрым шагом спустилась по лестнице. Раскрыв дверь подъезда, она глубоко вздохнула и стремительно отправилась по улице. Что на нее нашло, она сама не понимала. Жилось ей в семье сына хорошо, с невесткой она ладила, а пятилетнего внука Тему обожала. Всю жизнь Ирина Федоровна жила по правилам. Она была образцовой дочерью, потом женой, матерью, бабушкой. Она отлично училась в школе, потом в техникуме, затем работала бухгалтером. Когда вышла на пенсию, то ревностно занялась хозяйством, ежедневно прибирала и намывала свою крохотную однокомнатную квартиру. А потом умер от сердечного приступа ее муж. И сын уговорил переехать к нему. Она сдала свою квартиру молодой паре и перебралась к сыну. И тут Ирина Федоровна всячески старалась быть полезной. Она убирала, стирала, готовила, ходила за продуктами, занималась с Темой и все делала с удовольствием. Так прошло пять лет. Вчера ей исполнилось шестьдесят два. И вот сегодня что-то произошло, какой-то внутренний голос сказал: хватит! И она послушалась. В один миг разорвала привычный нескончаемый круг и вышла из него. Быстро идя по улице, Ирина Федоровна даже не задумывалась, куда. Она просто шла, словно кто-то звал ее, и чувствовала в душе все разрастающуюся радость. Или это цвета уже блекнущей августовской листвы так подействовали на нее, или начинающие краснеть гроздья рябиновых ягод, или тон ярко-синего, почти осеннего неба. А может, монотонное жужжание стремящихся в дом толстых мух нагнало на нее это странное настроение, она не понимала. Но ноги словно сами вынесли ее из квартиры. И она не задумываясь шла и шла. Когда Ирина Федоровна оказалась на автовокзале, она купила билет, села в автобус и стала смотреть в окно отсутствующим взглядом. Через два часа она сошла возле деревеньки, в которой родилась и выросла. И опустив сумку на жухлую пыльную траву, огляделась. При виде знакомых березок, правда, сильно подросших за те годы, что она их не видела, узкой улочки все с теми же домиками, прячущимися за кустами сирени, палисадников с ярко цветущими георгинами и «золотыми шарами» Ирина Федоровна глубоко судорожно вздохнула. Кончики ее сжатых от волнения губ дрогнули и поползли вверх. – А ведь я приехала! – сказала она и, подхватив сумку, легкой походкой спустилась с пригорка по узкой тропинке. И пошла в глубь деревни. Последний раз она была здесь четыре года назад на похоронах своей старшей сестры. А потом почему-то все никак не могла заставить себя сюда приехать. Даже когда в прошлом году умер муж сестры, она не появилась. Дом, в котором жили сестра с мужем, а раньше она с родителями и бабушкой, соседи по ее просьбе заколотили. Когда Ирина Федоровна, пройдя почти через всю деревню и здороваясь с редкими прохожими, подошла к дому, то сердце ее куда-то ухнуло и словно остановилось. Остановилась и она, с трудом дыша и бросив сумку на землю. Дом стоял заброшенный, с заколоченными окнами. В палисаднике с невозможно разросшимися кустами сирени трава высилась почти вровень с облезшим, когда-то выкрашенным голубой краской забором. Рябина, которую посадила еще ее мать, сильно вытянулась и превратилась в раскидистое и высокое дерево. Скамейка возле палисадника, на которой они столько сиживали с сестрой, лузгая семечки и обсуждая последние деревенские сплетни, покосилась набок и завалилась назад. Ее почти скрывали кустики чистотела вперемежку с крапивой. Ирина Федоровна подошла к покосившемуся забору палисадника и зачем-то сорвала гроздь почти красной рябины. Затем потерла ягоды в пальцах и, закрыв глаза, вдохнула горьковатый аромат. И вновь начала улыбаться. На душе становилось все светлее, и даже вид заброшенного дома не мог заглушить эту, все разгорающуюся радость. Крапива затянула и калитку и ворота. Ирина Федоровна пролезла сквозь ее заросли, ожалив голые икры, толкнула калитку и, навалившись на нее плечом, протиснулась внутрь. Двор полностью зарос крапивой, бурьяном и коноплей. Она с трудом продралась сквозь эти заросли и поднялась на знакомо заскрипевшее крыльцо. Дверь в дом была закрыта. Большой висячий замок сильно заржавел. Ирина Федоровна потрогала его, потом, порывшись в сумке, достала связку ключей. Самый длинный ключ был от этого замка, и она много лет хранила его. Она вставила ключ в замок и с трудом повернула. Затем, обмирая от волнения, вошла в дом. Затхлый запах нежилого помещения, темнота от закрытых ставень, очертания такой знакомой мебели, сбивающиеся под ее ногами тканые половики вызвали невольные слезы, но на душе внезапно полегчало. – Приехала, – тихо сказала Ирина Федоровна, опускаясь на продавленный диван и обводя взглядом полумрак гостиной. – Вот я и дома! Через неделю практически беспрерывной работы дом и огород были приведены в порядок. Ирина Федоровна чувствовала усталость, но она была легкой и приятной. Соседи приходили к ней, но, видя, как она сосредоточенно работает, сидели недолго и, сообщив последние новости, уходили, обещая обязательно заглянуть, когда она освободится от хозяйственных забот. Ирина Федоровна всех встречала приветливо, но на расспросы отвечала неохотно и кратко. Правда, всем дала понять, что вернулась насовсем. Деревенские, посудачив между собой, решили, что уехала Ирина Федоровна из города исключительно из-за семьи сына и нежелания жить на чужих хлебах. Скоро ее приезд уже не был новостью «номер один». К тому же она была местной, своей, хотя уехала в город давным-давно, поэтому интерес к ее возвращению быстро угас. Ирина Федоровна на следующий после приезда день сходила на кладбище. Все ее родные покоились здесь. Ее порадовало то, что могилы оказались в порядке, ухоженные и чистые. Она думала, сидя на скамейке и глядя на аккуратные холмики, что и сама когда-нибудь будет лежать здесь и что это, по-видимому, совсем не страшно и даже приятно покоиться в родной земле, когда над тобой шелестят березки, а рядом спят все родные. Недели через две Ирина Федоровна окончательно освоилась со своим новым образом жизни и чувствовала себя в родном доме все лучше и лучше. После бурного и неприятного разговора по телефону с сыном ничто более не выводило ее из равновесия. Она полюбила сидеть вечерами на крылечке, отдыхая после хлопотного дня. Поглаживая и разминая уставшие пальцы, прислонившись спиной к теплому дереву, Ирина Федоровна слушала обычный вечерний шум деревни и любовалась закатами, которые, как всегда, радовали и удивляли необычайно яркими и сочными красками. Она следила, как медленно меняется цвет неба и облаков, как освещение мягко угасает, а тени удлиняются и густеют, как туман наползает с поля на огород, как стаи грачей летят над головой четкими черными крестами и, пошумев, устраиваются на ночевку на раскидистых высоких тополях. Ирина Федоровна дожидалась, когда закат окончательно отгорит, звездочки заискрятся отчетливо и ярко, и шла в дом. Засыпала она теперь мгновенно и спала спокойно и крепко, как в детстве. Облик ее постепенно начал меняться. Лицо разгладилось и посвежело, одутловатость исчезла, обычно поджатые губы расправились, и их уголки приподнялись, глаза распахнулись и посветлели. Она полюбила одиночество и возможность распоряжаться своим временем по собственному усмотрению. Начало сентября выдалось ясным и необычайно теплым. И Ирина Федоровна стала часто уходить на длинные прогулки. У нее был излюбленный маршрут. Деревня располагалась на довольно высоком и длинном холме. Внизу расстилались поля, уже давно не обрабатывающиеся и заросшие густой травой и цветами. Все улочки сходились в одну дорогу, которая спускалась с холма в степь и проходила возле небольшого, почти круглого по форме соснового леска с разлапистыми, причудливо изогнутыми от сильного степного ветра деревьями. Чуть дальше виднелись изгибы блестящей ленты реки, с берегами, окаймленными кустарниками и редкими тополями. Ирина Федоровна выходила из деревни и останавливалась на холме, в том месте, где дорога спускалась в степь. Она любила стоять здесь и смотреть на открывающийся перед ней простор. Потом шла быстрым шагом вниз по дороге, но почти всегда сворачивала к крохотному родничку с чистой ледяной водой. Но иногда она не спускалась в степь, а шла в смешанный лес, который тянулся на несколько километров, вплотную подходя к соседней деревне. Когда она возвращалась обратно, то обязательно усаживалась на пригорке, густо поросшем лесной клубникой вперемежку с кустиками чабреца и клевера. Это было ее любимое местечко еще с детства. Ее взгляд скользил по изгибам дороги, по разноцветью степи, по длинной ленте реки. Она смотрела вдаль на линию горизонта, на темнеющие перелески, на облака, всегда разные и постоянно меняющие форму и цвет. Птицы пролетали над ее головой, жучки копошились в траве у ее ног, мухи жужжали возле ее лица, но было четкое ощущение, что она одна и никому в мире нет до нее никакого дела. И это необыкновенно успокаивало и умиротворяло. Ее глаза начинали сиять тихой тайной красотой, губы складывались в легкую улыбку, душа чуть ныла и словно просила о чем-то. Как-то утром, повинуясь внезапному порыву, Ирина Федоровна открыла старую тумбочку, в которой хранились никому не нужные вещи, и достала свой альбом для рисования, оставшийся еще со школы. Она опустилась на пол возле тумбочки и стала внимательно разглядывать рисунки. Неожиданно они показались ей необычайно удачными и красивыми. Вот зеленая гусеница бабочки-капустницы, лежащая на листе лопуха; вот четко прорисованные «анютины глазки», ярко сияющие на черной влажной земле; вот полураскрывшийся бутон розового шиповника с забирающимся внутрь толстым мохнатым шмелем. Альбом до конца заполняли такие зарисовки, выполненные цветными карандашами. В конце были вложены три акварели на отдельных более плотных листах. Ирина Федоровна внимательно смотрела на изображение реки на закате с водой алого цвета и такого же тона небом, на осенний, желтый от листвы, пронизанный солнечным светом березняк, на скошенный луг с маленьким лохматым стожком на краю и тоненькими кривоватыми березками рядом. Акварели были нарисованы небрежно и как бы наспех, но все равно выглядели изумительно живыми и прекрасными. Ирина Федоровна долго не выпускала свои работы, вытирая невольные слезы. Затем нехотя закрыла альбом и убрала его в тумбочку. Какое-то время она сидела, нахмурясь и о чем-то напряженно раздумывая, потом быстро встала, подошла к печке и достала кусочек угля. Вновь открыв тумбочку, взяла пожелтевший лист картона и уселась на пол. Она торопливо провела несколько линий угольком, чувствуя невероятное удовольствие от давно забытых ощущений, которые рождались в кончиках пальцев. Душа словно размягчалась вслед за движением угля и появляющимся рисунком. Закончив набросок, Ирина Федоровна цепко глянула на картон и довольно улыбнулась. Старый деревянный дом с покосившейся крышей, на которой сидел толстый сердитый кот, хоть и были прорисованы одними черными линиями, выглядели живыми. Ирина Федоровна поставила картон в комнате на стол, прислонив его к вазе с букетом полевых цветов, и, полюбовавшись еще несколько минут, быстро собралась и вышла из дома. Она не заметила, как дошла до трассы. Остановив попутку, Ирина Федоровна доехала до ближайшего районного центра. Часа через три она вернулась рейсовым автобусом. В руках у нее был большой пакет, который она несла так бережно, словно в нем находились хрупкие яйца. В пакете лежали карандаши, кисточки самых разных мастей, тюбики с масляными красками, коробочки с акварелью и несколько листов грунтованного картона. На другой день Ирина Федоровна проснулась на рассвете в необычайно возбужденном состоянии. Она оделась, наскоро выпила чай, сложила в хозяйственную сумку краски, кисточки, несколько листов картона и вышла во двор. Солнце еще не встало, но все ждало его прихода. Природа просыпалась. Небо было непередаваемо нежного розового цвета. Туман, такого же цвета, как небо, стлался по земле плотным слоем. Ирина Федоровна вышла из деревни и остановилась на краю холма. Туман закрывал дно низины сплошной серо-розовой массой, линия горизонта тонула в ней, и казалось, что небо легло на землю и стелется прямо под ноги. Выступающие кое-где из толщи тумана лесные массивы выглядели темными зигзагообразными облаками на этом небе. Ирина Федоровна стояла несколько минут в оцепенении, не в силах оторвать глаз от этого фантастического зрелища. Она вбирала в себя нежнейшие цвета красок, переходы тонов, чистоту и свежесть наступающего утра и, словно наполнившись доверху, выхватила из сумки картон и начала набрасывать карандашом контуры пейзажа. Не останавливаясь, нанесла акварелью основные цвета. Она видела, насколько стремительно меняются оттенки красок из-за все разгорающегося солнечного света, и спешила зафиксировать первоначальную картину. Ей хотелось передать именно эту фантастическую смесь розового неба и тумана, сквозь которую смутно проступали очертания лесов, то, что она увидела в первую минуту, когда пришла сюда. Когда эскиз был закончен, солнце уже встало и весьма ощутимо грело ей затылок. Ирина Федоровна отложила в сторону зарисованный лист и достала из сумки другой. Развернувшись, она пробежала взглядом по окрестностям. Все вокруг виделось ей удивительно прекрасным. – Но разве я смогу все это зарисовать сегодня? – нервно воскликнула она. – Нужно остановиться на чем-нибудь одном. Ирина Федоровна заправила под платок растрепавшиеся пряди и постаралась сосредоточиться. Ее взгляд отсек все ненужное и оставил, словно в огромном квадрате, часть старой изгороди из длинных деревянных жердей, выбеленных солнцем и ветром. Изгородь пересекала верхний левый угол квадрата. Перед ней росли прямо в небо высокие мальвы. Их роскошные крупные розовые цветы, пушистые зеленые листья и даже стволы были густо усыпаны капельками росы. В этот момент из-за мальв высунулся серый котенок-подросток и, подняв узкую мордочку, нахально и в то же время игриво посмотрел прямо в глаза Ирине Федоровне. Она на миг задержала взгляд на круглых зеленых, как окружающая трава, глазах котенка и вновь стала смотреть на картину в целом. Самое удивительное в ней было то, что вся она сверкала, словно осыпанная бриллиантовой пылью. Это происходило оттого, что все растения были заплетены множеством паутинок. Их контуры легко просматривались, потому что паутину густо усеивали мельчайшие горящие на солнце росинки. Ирина Федоровна жаждала только одного в этот миг – запечатлеть. Понимая, что акварель такого сверкания росы не передаст, она наскоро зарисовала композицию карандашом, а переходы тонов наметила акварелью. Все остальное запомнила, словно сфотографировала взглядом. Побросав краски и карандаши в сумку, поспешила домой. Попадающиеся навстречу соседки окидывали ее недоуменным взглядом и, не видя в руках ни ведра, ни корзины, а только хозяйственную сумку, спрашивали, откуда это она идет в такую рань. Она кивала им, но молчала. Не дождавшись ответа, те смотрели ей вслед, удивляясь странному выражению ее глаз, улыбке и легкости походки. Зайдя в дом, Ирина Федоровна сбросила верхнюю одежду, отправилась в большую комнату, вынула эскизы и поставила их на стул так, чтобы свет падал на них из окон. Отойдя, она придирчиво и недоверчиво вгляделась в них и, неожиданно для себя, восхитилась. Несмотря на явную небрежность и незаконченность, эскизы словно впитали в себя ту живую и свежую красоту, которую она увидела утром. И ей нестерпимо захотелось переписать их масляными красками. Весь следующий месяц Ирина Федоровна рисовала практически с раннего утра и до позднего вечера, пока ей позволяло освещение. У нее болели глаза, руки, плечи, ныло все тело. Но остановиться она не могла. В деревне все уже знали об ее увлечении. Вначале деревенские недоумевали и даже посмеивались над этой «придурью». Но когда директор местной школы организовала выставку, развесив картины в актовом зале и коридорах школы, то жители села, почти все побывавшие на этой выставке по несколько раз, радостно и как-то по-детски разволновались, потому что картины необычайно всем понравились. Они были яркими, как окружающий мир, и такими же родными и от этого понятными. Многие захотели купить картины, чего Ирина Федоровна никак не ожидала. Она решила просто раздарить их всем желающим, но директор школы отговорила ее от этого опрометчивого поступка. Она привела простой, но убедительный довод, что на краски и холсты требуется немало средств, и Ирина Федоровна согласилась. Все двадцать пять выставленных работ были проданы, и поступили заказы на новые, даже из соседних деревень. В районной газете появилась небольшая статья о даровитой художнице-самоучке и ее непростом творческом пути. Автор материала, молодой журналист, многое сочинил от себя, но весь район, читая статью, упивался неожиданно свалившейся славой. Ирина Федоровна в мгновение ока стала местной достопримечательностью. Но ее это только раздражало. Она всячески избегала посещения многочисленных мероприятий, организованных в ее честь, и частных и общественных. Но ей все прощали, понимая, что таланту необходимо уединение и что все одаренные люди «с приветом». В тот день, когда унесли последнюю купленную картину, Ирина Федоровна села в большой комнате на стул и почувствовала странную пустоту внутри, словно только что забрали ее последнего ребенка и она осталась в неприятном одиночестве. Ирина Федоровна обвела комнату усталым взглядом, потом встала и, подняв с пола большой квадрат оргалита, уже покрытый белилами и хорошо просохший, поставила его на стул. Отойдя, она села на диван и стала пристально смотреть в это белое пространство. Она увидела, как постепенно проступают очертания деревянных домов, потемневших от дождя, редких березок за ними, нахохленных воробьев, сидящих на заборе под мокрыми ветками сирени, размытой дороги с огромной лужей, в которой отражаются низкие серые облака. Она даже ощутила сырой и свежий запах дождя, и ей вновь нестерпимо захотелось зафиксировать это видение как можно точнее. Ирина Федоровна вскочила и, взяв пластиковую крышку от коробки с акварелью, служившую ей палитрой, выдавила на нее немного белил и синего кобальта. Кисточкой она стала наносить краски, мазок за мазком, на верхнюю половину квадрата, помогая где нужно мастихином, а где и пальцем. И скоро на картине появилось небо… У КАРТИНЫ Зайцеву Сергею Жанна вошла в музей в слегка раздраженном состоянии после только что произошедшей ссоры с приятелем. «Надоело! – думала она, проходя мимо картин и не глядя на них. – Все одно и то же: деньги и еще раз деньги! А ведь у него их куры не клюют. Это я точно знаю! Он просто жмот. И козел к тому же!» Жанна постепенно замедлила шаг. – Подумаешь, попросила двести баксов на лифчик. И что? – вслух произнесла она. Ее выразительное подвижное лицо с карими сильно накрашенными глазами приняло надменный вид. – Такая роскошная грудь, как моя, требует соответствующего оформления! Жанна усмехнулась. Ее яркие крупные губы капризно изогнулись, на щеках обозначились две ямочки. Она дотронулась длинными холеными пальчиками до упругой груди, обтянутой тонкой трикотажной кофточкой лазоревого цвета, и довольно захихикала. По длинному залу музея прокатилось эхо, и Жанна, невольно замолчав, оглянулась. Но в зале больше никого не было. Вновь улыбнувшись, она открыла маленькую кожаную сумочку. Золотой замочек звонко щелкнул, и Жанна вновь посмотрела по сторонам. «Ну, прямо могильная тишина», – недовольно подумала она, доставая изящное овальное зеркальце. Открыв его, Жанна внимательно всмотрелась в свое лицо. Потом вынула из косметички тюбик губной помады и тщательно подкрасила губы. Тихо вздохнув, аккуратно закрыла сумочку. Она рассеянно оглядела зал. Ее взгляд зацепился за большую картину, висящую на противоположной стене. Она выделялась среди других странным форматом. Полотно было узким и длинным и висело вертикально почти от пола до потолка. Низ картины был почти черным, потом фон становился все светлее, а верх был настолько ясным, что казалось, от него исходит сияние. Контуры двух, вытянутых в какой-то странной позе фигур притягивали взгляд. Жанна, заинтересовавшись, подошла ближе. И замерла, разглядывая полотно. На картине были изображены две девушки, блондинка и брюнетка. – Без макияжа, что ли? – недоуменно пробормотала Жанна, внимательно изучая лицо блондинки, написанное размытыми бледными тонами. – Как она, однако, увязла! – хмыкнула она, не отводя глаз от изображения. И чем дольше она смотрела, тем больше замечала какие-то мелкие детали. Картина словно оживала на ее глазах, становилась более четкой, объемной и выпуклой. Жанна перевела взгляд вниз и ясно увидела, что черная грязь, в которой увязла блондинка, сочится влагой и от этого жирно блестит. Грязь была и на подоле ее нежно-голубого воздушного платья, и на тонких прядях светло-пепельных волос, падающих ей ниже пояса. Фигура была развернута к зрителю вполоборота, хрупкое худощавое тело тянулось вверх, ноги, почти до колен, утопали в грязи. Влажная масса плотно облепила их, словно огромные черные лапы держали девушку снизу. Правая рука безвольно висела вдоль туловища. На ней также были пятна еще не просохшей и от этого поблескивающей грязи. Голова, склоненная к плечу, была обращена лицом к зрителю. Голубые глаза, прикрытые длинными светлыми ресницами, казались прозрачными, как вода, потому что зрачки выглядели, как крохотные коричневые точки. Взгляд блондинки был лишен какого-либо выражения. От этого казалась, что она в обмороке. Маленькие губы с опущенными уголками художник слегка обозначил матовым розовым тоном. Они были еле различимы на общем бледном фоне лица. Даже светло-серые пятна уже подсохшей грязи выделялись ярче на восковой щеке девушки. Взгляд Жанны скользнул выше по вытянутой вверх левой руке. Она резко контрастировала напряженными мышцами, чуть покрасневшей кожей и выступающими голубыми жилками с общей бледностью облика блондинки. В запястье этой вытянутой в небо руки цепко впивались сильные и более крупные пальцы. Жанна стала внимательно изучать фигуру второй девушки. Та летела вверх, в небо, и с силой тянула за собой блондинку. «Подумаешь, что он меня содержит, – не зная почему, подумала Жанна, глядя на алое платье брюнетки, подол которого захлестывался вокруг длинных крепких ног, словно от порывов сильного ветра. – Но ведь он спит со мной и получает удовольствие. Вот и платит за это. Какого черта!» Жанна нахмурилась, но продолжала смотреть на картину. Раньше она никогда не задумывалась о своих отношениях с мужчинами. Ей казалось, что все хорошенькие девушки мира живут по такому принципу. «Ну, не люблю я его, что из этого? – лезли в ее головку непрошеные мысли. – Любовь ведь только в кино, а это – жизнь. Почему же не воспользоваться своими молодостью и красотой, раз все эти козлы готовы за это платить?» Она усмехнулась и вновь сосредоточилась на брюнетке. Ей стало даже немного не по себе от вроде бы нарисованных, но очень живых и блестящих глаз девушки. Они были яркими и карими, опушенными густыми ресницами. Крупные черные кудри растрепались и падали на лоб, пухлые красные губы были закушены от напряжения, щеки пылали. Жанна даже заметила крохотные капельки пота, блестевшие на лбу девушки. Она летела вверх, изо всех сил удерживая блондинку правой рукой, а левую вытянув в небо, словно пытаясь ухватится за что-то в пустой мягко сияющей вышине. Обе фигуры составляли одно неделимое целое. У Жанны возникло ощущение, что их буквально разрывают на две части прямо у нее на глазах. От картины исходило невероятное напряжение, которое Жанна почувствовала чисто физически. И от этого у нее побежали неприятные мурашки по спине. Она слегка передернулась. – Черт! Ну, и фигня! – нервно сказала она и, открыв сумочку, достала зажигалку и пачку сигарет «Вог». Закурив, она продолжала смотреть на полотно, не в силах отвести глаза, и вдруг услышала быстрые шаркающие шаги. Возмущенный старушечий голос воскликнул за ее спиной: – Вы с ума сошли! Это вам не дискотэ-э-ка! Здесь курить не положено. Вы – в музее! Жанна испуганно обернулась, смяла сигарету и сунула ее в карман кожаных брюк. Она извинилась перед смотрительницей, скомкала, закусив губу, отвергнутые деньги и торопливо вышла на улицу. Майский ветерок коснулся ее разгоряченного лица приятной прохладой. И она остановилась, прикрыв глаза. «И зачем я только туда потащилась? – раздраженно подумала она. – Ну и дурацкая картина! Даже не посмотрела, как называется и кто автор этого бреда. Придет же такое кому-то в голову!» Жанна глубоко вздохнула, открыла глаза и машинально поправила волосы. Потом медленно пошла по улице, помахивая сумочкой. Ей доставляло удовольствие чувствовать, как она упруго идет, как ее молодое тело пышет здоровьем и энергией, как дорого и к лицу она одета. Единственное, что омрачало удовольствие, – это новые туфли. Они ей явно были узки и немилосердно сдавливали пальцы. «Блондиночка-то здорово влипла», – подумала Жанна, вновь возвращаясь мыслями к картине. Она ясно увидела силуэты девушек, словно они сфотографировались в ее мозгу. Жанна прищурила глаза и тряхнула блестящими завитыми волосами. «Но вот черненькая зачем так надрывается и тащит ее из этого болота? Бросила бы, и всех делов! – Жанна скривила яркие губы. – Что я все про них вспоминаю? Очень надо! Вон день-то какой!» Она посмотрела на деревья, растущие вдоль улицы. Они уже оделись первой, пока еще чистой и яркой листвой. Жанна весело улыбнулась. Из проезжающей машины ей свистнул какой-то парень, и она ответила ему понимающим смешком. Настроение сразу поднялось. «Ерунда – все эти картины! Все надумано», – решила она, лениво следя взглядом за неровным полетом крапивницы, ошалевшей от яркого майского солнца. Жанна подошла к скамейке под кустом сирени и, вытерев поверхность носовым платком, села, закинув ногу на ногу. «Туфли все-таки жмут невозможно», – подумала она недовольно и с трудом подвигала затекшими пальцами в узком пространстве. Потом достала сигарету и закурила. Ее тонкие белые пальцы ловко стряхивали пепел, и она бездумно следила за его медленным падением. Непонятная грусть вошла ей в душу и заполнила ее ненужной тяжестью. – Спасение, – сказала Жанна и хмыкнула, скривив губы. – Кому это нужно? Жизнь устроена так, что каждый выплывает сам и надеяться не на кого. Зачем кого-то спасать? Тем более такую овцу. Поникшая фигурка блондинки, ее безжизненное лицо вновь появились перед ее глазами. «Неужели я стала бы так лезть из кожи ради кого-то? – подумала Жанна. – Так себе жилы рвать? Оно мне надо?» Задав себе этот вопрос, Жанна с изумлением поняла, что не может на него ответить. За всю ее двадцатилетнюю жизнь такие вопросы никогда не приходили ей в голову. Настроение почему-то вновь испортилось. – Плевать я хотела! – воскликнула она и вскочила на ноги. Но внезапные и необъяснимые слезы набежали на глаза. Она достала зеркальце и аккуратно, стараясь не смазать тушь, вытерла их. Потом отправилась по улице, уже не замечая солнечной прелести майского дня. Она разозлилась оттого, что никак не могла вернуть себе то безоблачное мироощущение, в котором находилась практически постоянно. И это ее невероятно раздражало. Растревоженная непонятно чем душа искала ответы на неизвестно откуда появляющиеся странные вопросы. И Жанна не могла остановить этот процесс. Она решила не встречаться сегодня с приятелем и отправилась домой. По пути, удивляясь сама себе, подала мелочь какой-то нищенке, сидящей у магазина. А возле подъезда подобрала и принесла в свою маленькую, но стильную квартиру тощего, невероятно грязного и совсем не породистого бездомного котенка… ЛУЧИК Кирьянову Ивану с любовью Он бросил ее как-то уж слишком подло. Вероника смотрела на дисплей телефона и не понимала. Она снова и снова читала короткое сообщение, но казалось, что слова утратили всякий смысл или что ее любимый, единственный и родной человек написал ей на каком-то неведомом языке, в котором она не понимала ни слова. Закрыв телефон, она стала смотреть на его гладкую золотистую поверхность все с тем же выражением непонимания. После получасовой прострации Вероника вновь открыла сообщение и медленно вслух прочитала: – «Я решил уйти от тебя. Это окончательно. Не звони, не пиши. Я больше не люблю тебя». Она замолчала, словно прислушиваясь к чему-то и не сводя глаз с дисплея. Вдруг ее глаза расширились, словно смысл этого послания только что дошел до нее, и Вероника бурно разрыдалась, отбросив телефон. Она, казалось, обезумела, потому что упала на пол и начала кататься, выкрикивая сквозь рыдания: – Но я-то люблю тебя! Люблю! Больше жизни! Больше всего на свете! Люблю! Люблю! Через какое-то время Вероника затихла, так и оставшись лежать на полу. С Толей она познакомилась два года назад. Это произошло на праздновании ее дня рождения. Веронике исполнилось семнадцать. Она решила устроить вечеринку и собрать близких друзей. Родители тактично уехали на дачу на выходные, предоставив квартиру в ее полное распоряжение. Погода стояла теплая, под окнами густо цвела черемуха, и Вероника распахнула балконную дверь, впустив сильный сладкий аромат в комнаты. Ребята должны были прийти с минуты на минуту, и Вероника уже накрыла стол. Она глянула на тарелки с красиво украшенными бутербродами, приготовленными ею самолично, на торт с розовой кремовой надписью «С Днем Рожденья, Ника!», заказанный мамой, на фрукты, выложенные на плоское хрустальное блюдо, и быстро пошла на кухню. Достав из холодильника две бутылки шампанского, она выставила их на стол и бросилась к зеркалу. Внимательно посмотрев на свое раскрасневшееся хорошенькое личико с большими серыми глазами и круглыми щеками, поправив русую подвитую челку и длинные локоны, Вероника отступила назад и оглядела свой наряд. Она решила одеться принцессой из сказки. Голубое атласное платье с пышной юбкой и затянутой талией красиво подчеркивало ее стройную фигуру. Белые туфли на высоких каблуках делали ее выше и изящней. Вероника заулыбалась, глядя на себя, потом закружилась по коридору. Звонок в дверь заставил ее резко остановиться. Она засмеялась и бросилась открывать. – С днем рождения! – закричали хором ребята, вваливаясь в коридор. Они принесли целый ворох разноцветных воздушных шариков, букеты цветов и банки с пивом. Но, увидев Веронику, остановились и замолчали. – Ну, ты седня офигенно выглядишь! – первым нарушил молчание Дин, парень, с которым она обычно сидела на лекциях в академии. – Реально клево! – подтвердила Туся, ее ближайшая подруга, выглядывая из-за спины высокого парня, который был Веронике незнаком. Она скользнула взглядом по его спортивной фигуре, по коротким темно-каштановым волосам, по улыбающимся губам и отчего-то смутилась. Парень в упор разглядывал ее, потом шагнул к ней, картинно склонился и поцеловал руку. Как оказалось, это был старший брат Виталика, парня Туси. Звали его Толя. Ему было двадцать пять лет, и он показался Веронике взрослым и солидным. Остальные ее друзья были ровесниками. Они заканчивали первый курс финансово-промышленной академии. Когда выпили все шампанское, решили пить пиво, которое ребята принесли с собой. Все без конца хохотали, потом высыпали на балкон. Вероника жила на пятом этаже. – Давайте шарики отпустим! – неожиданно предложила Туся. – Вот прикольно будет! – Ну, если Веронике не жалко! – расхохотался Виталик. – Я могу ей хоть сто штук других купить, – громко заявил Толя, и все замолчали и с удивлением посмотрели на него. Но он улыбался безмятежно. Туся толкнула в бок Веронику и зашептала на ухо: – Толька-то в тебя влюбился! Точно! Он классный! Работает менеджером в строительной компании, своя квартира имеется и тачка, кажется «Пежо». Мне Виталик говорил. – Глупости, – прошептала в ответ Вероника, наблюдая, как Дин развязывает шарики и раздает их ребятам. – К тому же он слишком взрослый для меня. – Здрасте! – расхохоталась Туся. – В самый раз! – Да? А твоему Виталику всего восемнадцать! – резонно заметила Вероника и взяла красный шарик из рук Дина. – И чего хорошего? – пожала плечами Туся. – Я так, ради прикола с ним встречаюсь. Может, скоро и разбежимся. – Что ты? – удивилась Вероника и заглянула ей в глаза. – Вы ведь вместе уже полгода. – Подумаешь! – хмыкнула Туся. – С днем рождения, Ника! – закричали в этот момент ребята и бросили шары. Ветер подхватил их и понес над двором. Все закричали, засмеялись, начали целовать друг друга. – Желаю счастья, малышка! – услышала Вероника и тут же почувствовала горячие губы на своей щеке. Она отпрянула и близко увидела смеющиеся глаза Толи. Через неделю они начали встречаться. Толя ухаживал красиво, дарил букеты, возил в рестораны, водил по выставкам. К удивлению Вероники, он оказался любителем классической музыки. И довольно часто они посещали концерты. Вероника на них откровенно скучала, так как не понимала и не воспринимала классику. Она любила ска-панк. Как-то они даже поссорились из-за этого. Проведя два часа на скучнейшей, как ей показалось, программе в консерватории и чуть не заснув от звуков «Прощальной симфонии» Гайдна, Вероника вышла на улицу в крайне раздраженном состоянии и с недоумением смотрела на сияющее лицо Толи. «И чего такого он находит в этой заунывной музыке? – думала она, идя к машине. – Вначале она однозначно нагоняет тоску, потом хочется зевать, а потом вообще смыться куда подальше». – Тебе понравилось, малышка? – радостно спросил Толя, когда они уселись в машину. Вероника обычно никогда с ним не спорила, считая, что он старше и поэтому разбирается в каких-то вопросах намного лучше ее. Она просто выслушивала его рассуждения и со всем соглашалась. Но за последний месяц это был уже четвертый поход в консерваторию, и Вероника решила, что это слишком для нее. – Знаешь, – довольно мягко начала она, – я вообще-то люблю панк. – Что? – изумился Толя. – Но как ты можешь сравнивать? Классика – это вечно, а твоя попса – сиюминутно. – С чего ты взял, что это попса? – засмеялась она. – Ладно, – кивнул Толя и нахмурился. – Назови мне какие-нибудь группы. Может, я тоже слышал. – «Distemper», «Spitfire», «Clockwork Times», – перечислила Вероника. – Но, сам понимаешь, что их намного больше. Это музыкальное направление. Мне очень нравится «Distemper». – Это что? «Canine distemper»? – удивился он. – Это ж латинское название собачей чумки! Представляю эту музычку! – хмыкнул он. – Да, у них талисман «Чумовая собака». И что? – Ты только что прослушала великую-великую музыку великого Гайдна, – с раздражением начал Толя. – Это известная симфония, ты же видела, что в финальной части оркестранты один за другим заканчивают свои партии и удаляются, а на сцене остаются только две солирующие скрипки. «Лучше бы они сразу все ушли!» – подумала Вероника и невольно начала улыбаться. – И это было неспроста, – торопливо продолжил Толя. – Понимаешь, в 1766 году австрийский князь Миклош перестроил фамильный охотничий дом в роскошный дворец. Гайдн работал там. Но он и все музыканты капеллы не имели права покидать Эстерхазу, пока там находился князь. И вот музыканты попросили Гайдна написать пьесу, которая напомнила бы его высочеству, что ему давно пора возвращаться в Вену. Так появилась знаменитая «Прощальная симфония». Вероника отвернулась, с трудом сдержав зевок. Все эти подробности из жизни давно умерших классиков навевали на нее скуку. Хотелось включить плеер и послушать что-нибудь бодрящее. – А ты мне тут о собачьей чумке! – саркастично добавил Толя. – Что б ты понимал! – обозлилась Вероника. – Эта группа существует с 89-го года, вначале они работали в стиле трем-кор и панк, а с 95-го окончательно избрали ска. Да они и сейчас успешны, катаются с гастролями по Европе и считаются одной из лучших русских групп там! – Ну-ну! – хмуро заметил Толя и замолчал. Вероника, отчего-то окончательно разозлившись, выскочила из машины и решительно двинулась к метро. Толя не стал догонять ее. Это была их первая размолвка за два месяца встреч. Но уже на следующий день он приехал с букетом нежно-розовых мелких кустовых роз. Вероника почти не спала, переживая из-за размолвки. Она даже решила с утра уехать на дачу и провести там какое-то время. Летнюю сессию она сдала и была свободна. Родители на даче со вчерашнего вечера. А она осталась и сейчас очень жалела об этом. «Вот уехала бы вчера с ними, – думала она, бродя по квартире и не зная, чем себя занять, – мы бы не поссорились». Но когда появился Толя с немного смущенным видом, она почувствовала, что в мире все опять хорошо. – Не понимаю, почему мы повздорили, – сказал он. – И я не понимаю, – ответила Вероника. Толя шагнул к ней, обнял и начал целовать. Розы упали на пол, но Вероника не прореагировала. Скоро они оказались в ее комнате. И все случилось. Поняв, что это у нее в первый раз, Толя вначале выглядел обескураженным. Он до этого не раз намекал Веронике, что пора бы заняться сексом, но она всегда отказывала ему, не объясняя причины. И сейчас, поняв, в чем было дело, он начал говорить ей, что счастлив, что любит ее. Это было его первое признание в любви, и Вероника с замиранием сердца слушала нежные слова и уверения в вечной преданности. – А ты любишь меня? – тихо спросил Толя, видя, что она лежит неподвижно и закрыв глаза. – Люблю, – после паузы прошептала она и тут же почувствовала его поцелуи. Все выходные Толя провел у нее, благо родители до понедельника оставались на даче. Он, правда, предлагал поехать к нему, но Вероника отказывалась. Дома ей было спокойнее. И после этих совместных выходных, когда они практически не вылезали из постели, Вероника окончательно потеряла голову. Чувства нахлынули с такой силой, что она постоянно находилась в какой-то прострации. Толя, как ей казалось, отвечал взаимностью и любил не менее пылко. Он присылал нежные SMS-ки, старался проводить с ней почти все свободное время, дарил милые приятные безделушки. В августе у Толи был недельный отпуск, и он предложил Веронике поехать вместе куда-нибудь на острова. При этом сказал, что все расходы за его счет. Вероника была на седьмом небе от счастья. Но ее родители резко воспротивились, и Толя уехал один. Она впала в черную меланхолию, не разговаривала с родителями, почти не спала и не ела, в результате чего похудела на несколько килограммов. А когда он вернулся, посвежевший, загоревший и полный сил, Вероника вновь воспрянула духом. Но, к ее удивлению, Толя уже не выглядел таким влюбленным. Хотя, возможно, во время разлуки ее страсть настолько возросла, что по сравнению с нею чувства Толи казались ей остывшими, хотя, по-видимому, он относился к ней все так же. Осенью они встречались регулярно. Толя был мил, предупредителен, и они практически не ссорились. Вероника решила, что это судьба, что Толя ее единственная и, несомненно, настоящая любовь и что они непременно поженятся, хотя сам Толя ей об этом никогда не говорил. Но она и не беспокоилась, так как считала, что еще не время, ведь ей не было восемнадцати лет. Новый год они провели в подмосковном пансионате, и Вероника была необычайно счастлива. Она, наконец, начала получать удовольствие от секса. Толя, видя, как она постепенно меняется, как раскрепощается в постели, как начинает понимать и принимать какие-то вещи, которые раньше ей были недоступны в силу возраста и неопытности, стал более активным и занимался с ней сексом при каждом удобном случае. При этом он неоднократно и с удовольствием говорил ей, что, наконец-то, видит рядом с собой обольстительную женщину, а не девчонку-неумеху, которая боится даже вида обнаженного члена. Два года пролетели незаметно, их отношения были стабильными, ровными и не предвещали никаких потрясений. Реально они поссорились лишь один раз в тот день, когда слушали «Прощальную симфонию» Гайдна. Но Толя, по-видимому, сделал выводы и больше на темы, связанные с музыкальными пристрастиями, не разговаривал. И в консерваторию стал приглашать Веронику намного реже. После двух лет отношений Вероника любила его все так же сильно и страстно и на других парней даже не смотрела. Но в начале июня она стала замечать, что Толя странно переменился. Он стал реже встречаться с ней, объясняя это непомерной занятостью на работе, иногда забывал, если они были не вместе, позвонить перед сном и пожелать спокойной ночи. И вот однажды он просто пропал на неделю. Вероника вначале ждала его звонка, потом набрала сама, но он сбросил ее звонок. Она, чувствуя, как сжимается сердце от непонятного волнения, вновь набрала его номер. И вновь звонок был сброшен. Тогда она послала SMS с просьбой объяснить, в чем дело. Но Толя не ответил. Так продолжалось почти две недели, и Вероника поджаривалась на медленном огне. Мучилась она необычайно, но не хотела, чтобы кто-нибудь видел это, и на людях выглядела, как обычно. У нее заканчивалась сессия. Вероника неимоверным усилием воли заставляла себя готовиться к экзаменам. Она все благополучно сдала. Толя так и не объявился. И вот спустя еще неделю она получила эту SMS-ку: «Я решил уйти от тебя. Это окончательно. Не звони, не пиши. Я больше не люблю тебя». До вечера Вероника лежала в полуобморочном состоянии. Нарыдавшись, она оцепенела и плохо понимала, что с ней происходит. Вся ее счастливая и такая понятная жизнь в один миг рухнула, словно она из солнечного радостного теплого дня попала в какое-то мрачное зазеркалье, где ее окружала холодная страшная темнота. Если бы Толя пришел и поговорил с ней или хотя бы позвонил и все объяснил, ей, возможно, было бы легче перенести разрыв. Но уйти вот так, не сказав ей ни слова! Вероника пыталась понять, но не могла. И от этой неизвестности, от этого непонимания, что же все-таки произошло, отчего Толя, ее суженый, ее единственный, разлюбил, почему не захотел что-либо объяснить, она впала в смертную тоску. Когда родители вечером вернулись с работы, у Вероники хватило сил сделать вид, что у нее страшно разболелась голова и поэтому она не хочет ни с кем общаться. Мама приготовила ей травяной чай, посочувствовала, что она так переутомилась на экзаменах, и посоветовала раньше лечь спать. Когда Вероника улеглась в постель и закрыла глаза, она думала лишь о том, что Толя обязан вернуть ключи от квартиры. И это давало хоть какую-то надежду на встречу. Она зацепилась за эту мысль и даже начала потихоньку приходить в себя. Около года назад Вероника сильно задержалась в академии. Она приехала домой на час позже, чем планировала. Толя все еще ждал ее, стоя у подъезда. Он не стал упрекать ее ни в чем, но Вероника видела, что любимый недоволен. И на следующий день сделала дубликат ключей и вручила Толе, сказав, что он может приходить к ним в любое время. Она ждала, что он в ответ тоже даст ей ключи от его квартиры, в которой они не раз ночевали. Но Толя этого не сделал. «Не может же он просто оставить себе наши ключи, – твердила она про себя, как заклинание. – Он должен их вернуть, раз между нами все кончено». Но при мысли, что между ними все кончено, Вероника почувствовала новый приступ отчаяния и с трудом удержалась от рыданий. Она не помнила, как заснула. Но спала долго. Когда Вероника открыла глаза, было почти двенадцать дня. Солнце заливало комнату, птицы щебетали за окном. Вначале она бездумно смотрела на солнечные блики на потолке, на развевающуюся от сквозняка голубую капроновую занавеску, на начинающий увядать букет розовых пионов. Потом память резко вернула ей вчерашний день, и она тихо заплакала. Когда успокоилась, решила, что нельзя оставаться в квартире, что необходимо выйти на улицу, отвлечь себя чем-нибудь, хотя бы походом по магазинам. Вероника выпила чай, наспех оделась и, стараясь ни о чем не думать, вышла из квартиры. Возле почтовых ящиков она остановилась. Вероника открыла свой ящик и с недоумением достала мятый белый конверт без подписи. Она вскрыла его и дрожащими руками достала ключи. Внутри не было записки, и это вызвало взрыв отчаяния. Она смотрела на мятый конверт, на ключи и испытывала неконтролируемый приступ ужаса. Ничего страшнее этого пустого конверта в ее жизни еще не было. И Вероника внезапно осознала, что теперь действительно все кончено. Она стояла неподвижно около десяти минут, потом скомкала конверт, сунула его вместе с ключами в сумочку и вышла на улицу. Поняв, что ничего уже не вернуть, она внутренне успокоилась, но словно застыла. Через два часа Вероника, хихикая немного истерично, вернулась домой в компании молодого симпатичного парня, с которым познакомилась в кафе. Его звали Леша, он тоже, как и Вероника, только что сдал сессию и пребывал в радужном настроении от предвкушения летних каникул. Учился Леша в МИФИ и перешел на четвертый курс. Познакомились они легко. Вероника зашла в первое попавшееся ей кафе выпить сок и съесть мороженое, Леша уже собрался уходить. Они столкнулись на пороге, рассмеялись, Леша подобрал упавшую сумочку и представился, затем вернулся в кафе и угостил Веронику мороженым. Общаться с незнакомым парнем Веронике было странно легко. Она за прошедшие сутки внутренне сильно изменилась. Психика отреагировала на невыносимо острое отчаяние тем, что словно стерла из памяти даже воспоминание о Толе. И Вероника изо всех сил удерживала в себе это ощущение внутренней пустоты. Ей так было явно легче. И показалось закономерным немедленно найти новую любовь, неважно каким способом. Когда Леша заговорил с ней, Вероника охотно ответила. Ей понравился цвет его глаз. Он что-то напомнил ей. И хотя она подсознательно понимала, что цвет глаз Леши практически такой же, как у Толи, старалась не акцентировать на этом внимание, а просто общаться с новым знакомым. Она сама пригласила его в гости. Леша явно удивился, но и обрадовался. Когда они зашли в квартиру, Вероника, в душе изумляясь сама себе, спокойно сняла платье и, оставшись в одних, практически ничего не скрывающих трусиках, подошла к онемевшему Леше. Она прижалась к нему и закрыла глаза. Слезы на миг обожгли, но тут же высохли. Ей было хорошо чувствовать, что кто-то испытывает вполне определенное желание. Это как-то успокаивало, придавало уверенности, поднимало самооценку. Когда все кончилось, Леша выглядел счастливым. Он обнял Веронику и тихо признался, что такой удивительной и страстной девушки он еще не встречал. И предложил продолжить отношения. Вероника легко согласилась. И тут же сказала, что сегодня мать раньше обещала прийти с работы. Леша торопливо оделся, продиктовал ей свой номер телефона, записал ее, потом долго и страстно целовал в коридоре и просил сегодня же вечером позвонить ему. Вероника ласково пообещала. Когда за ним закрылась дверь, она пошла в душ, тщательно вымылась и, взяв банку пива и чипсы, уселась смотреть своего любимого «Шрэка». Мысли текли неторопливо. Она вновь и вновь вспоминала Лешу, его поцелуи и объятия, его страсть, его слова и обещания. Ей было приятно, нежность заполняла сердце. Боль от разрыва с Толей иногда возвращалась легким уколом, но Вероника старательно переключалась на Лешу. Правда, она решила, что сегодня звонить ему не будет, а позвонит завтра. Отключив телефон, она легла спать почти влюбленная в нового знакомого. Но проснувшись утром, Вероника с изумлением поняла, что у нее пропало всякое желание дальше общаться с Лешей. Словно за ночь память стерла приятные воспоминания о нем. Осталось одно недоумение. Вероника хмуро смотрела на себя в зеркало и с трудом понимала, как она могла так спокойно переспать с первым встречным. Она включила телефон и тут же получила SMS-ку от Леши с предложением встретиться. И не задумавшись ни на секунду, ответила, что не хочет продолжать отношения. Леша начал выяснять, что случилось, и она вновь отключила телефон. На улице стояла жаркая сухая погода, и Вероника решила отправиться на пляж. Она позвонила Тусе с городского телефона, та с радостью согласилась. Они встретились во дворе, так как жили в соседних домах. – А ты чего никуда не поехала? – поинтересовалась Туся. – Мы с Виталиком завтра улетаем в Анапу. Может, с нами махнешь? – Навряд ли, – ответила Вероника. – Предки хотят, чтобы я вначале в деревню на месяц, а потом с ними в августе в Анталию. – Ясненько! – рассмеялась Туся. – А с Толиком, что ли, никуда не поедешь? – У него работы много, – нехотя ответила Вероника. Она никому не говорила, что они расстались. На пляже оказалось много народу, просто полотенце некуда кинуть было. Они устроились возле воды. Расстелив полотенца и сбросив верхнюю одежду, сразу побежали купаться. Туся любила плавать и, набирая скорость, устремилась подальше от берега. А Вероника скоро вышла и улеглась на живот. – Какой красивый купальник! – услышала она вкрадчивый мужской голос и повернула голову. Возле нее сидел на корточках улыбающийся загорелый мужчина лет тридцати пяти. Его сильно выгоревшие на солнце волосы казались белыми, глаза на темном лице выглядели пронзительно-синими, улыбка белоснежной. Вероника почему-то зацепилась взглядом за ямочку на его подбородке. – И хозяйка купальника тоже очень красивая девушка, – не унимался мужчина. – И как же ее зовут? – поинтересовался он и смешно сморщил нос. – Вероника, – ответила она и села, стряхивая песок с коленей. Мужчина опустился рядом. – А меня Григорий, – сказал он и вновь широко улыбнулся. На этот раз Вероника засмотрелась в его синие яркие глаза. – А почему вы не на работе? – задала она довольно бесцеремонный вопрос. – Ведь сейчас разгар рабочего дня. Григорий звонко расхохотался. Потом внимательно глянул на нее и ответил вопросом на вопрос: – А вы? Ведь сейчас разгар рабочего дня! Но вы ловите загар! – У меня каникулы, – улыбнулась Вероника. – И я перешла на второй курс финансовой академии. – Поздравляю! – сказал он. – А я театральный режиссер, поэтому мой рабочий график свободный. – Да ладно! – не поверила она. – Гонишь! – А мы уже на «ты»? – ласково проговорил Григорий. – Отлично! И хочу сказать, что ты просто прелесть! В этот момент из воды вышла Туся и с недоумением воззрилась на Григория. – Что за чел? – поинтересовалась она у Вероники. – Здравствуйте, милая барышня! – с трудом сдерживая смех, произнес Григорий. – Привет! – ответила Туся и улеглась на полотенце. Скоро они чувствовали себя с новым знакомым так легко, будто знали его всю жизнь. Григорий рассказывал смешные истории из актерской жизни, сообщил, что учился на курсе Марка Захарова, которого все студенты дружно звали Мраком Захаровым, поведал им кое-какие закулисные тайны театральных звезд. Когда Вероника почувствовала, что обгорела на солнце, и засобиралась домой, он предложил довезти ее. И она легко согласилась. – Ты с нами? – спросила она у нахмурившейся Туси. – Нет, Виталик обещал после четырех подгрести сюда. Буду ждать. – Тогда пока! – беззаботно ответила Вероника, поцеловала подругу в щеку и направилась вместе с Григорием с пляжа. Он очень нравился ей. «Вот с такими взрослыми мужчинами и нужно встречаться, – думала Вероника. – Они понимают толк в девушках. А то эти юнцы! Что в них хорошего?» Когда они уселись в его серебристую «Ауди», Вероника открыла окно и подставила разгоряченное лицо ветру. Григорий вел машину молча. Но Веронике было комфортно даже в этом молчании. Он остановил машину во дворе возле ее дома и аккуратно припарковался под раскидистым кленом. – Чаем напоишь? – поинтересовался Григорий. – А то от этой жары в горле пересохло. Вероника легко согласилась. Они поднялись в квартиру. И уже через пять минут улеглись в постель. Григорий оказался очень странным любовником. И потом уже Вероника поняла, что он секс воспринимает как спектакль и, естественно, выступает в качестве режиссера. И все эти команды: «ложись так», «повернись этак», «покажи мне в такой позе», «максимально раскройся» обращены к ней, как к актрисе, с которой он сейчас взаимодействует. Но, несмотря на это, Григорий был, несомненно, очень опытным мужчиной и доставил ей массу удовольствия. Когда они вышли из ванной и уселись на кухне, Вероника смотрела на него почти влюбленно. – А почему ты одинок? – поинтересовалась она. – С чего ты взяла? – искренне удивился Григорий. – Вообще-то я женат, у меня и дочка есть. Однако Веронику это почему-то не смутило. Она чувствовала, как нежность заполняет сердце, как внутри все тает и вновь приходит желание. Григорий внимательно глянул на нее, отодвинул чашку с недопитым чаем, встал, взял за руку и четко произнес: – А ну-ка, в кровать! И все продолжилось. Перед уходом они обменялись телефонами. – Ты сообщи мне, когда можно заехать, – деловито сказал он и чмокнул ее в щеку. – Хорошо, – улыбнулась Вероника и закрыла за ним дверь. Потом оделась, взяла пиво и чипсы и уселась смотреть своего любимого «Шрэка». Наутро Вероника почувствовала, что совершенно охладела к Григорию и навряд ли еще захочет встретиться с ним. Он позвонил днем, сказал, что есть часок между репетицией и спектаклем, на что Вероника спокойно ответила, что передумала и что все это было ошибкой. – И все-таки… – начал Григорий. – Только не доставай меня! – обозлилась она и отключила телефон. Потом Вероника оделась и вышла на улицу. Она направилась в парк, который находился неподалеку от ее дома. По пути купила банку колы. Усевшись на свободную скамью в тени деревьев, девушка задумчиво наблюдала, как воробьи дерутся из-за хлебных крошек. «Я решил уйти от тебя. Это окончательно. Не звони, не пиши. Я больше не люблю тебя», – всплыло из памяти. Вероника тряхнула волосами и вздернула подбородок, упрямо сжав губы и стараясь стереть из памяти эти строки. – Ты чего такая сердитая? – услышала она задорный мальчишеский голос и повернула голову. К скамье подходил парень, на вид ее ровесник. – А тебе какое дело? – недовольно ответила она. – Да просто так! – засмеялся он и сел на скамью. – Можно? – Место не куплено! – ответила она и посмотрела на него. Парень был обычный на вид, с приятным лицом и худощавой фигурой. На его носу Вероника заметила крохотные коричневые веснушки и отчего-то начала улыбаться. – Тебя как зовут-то? – поинтересовалась она. – Стас, – ответил он. – А тебя? – Ника. – Прикольно, – заметил Стас и пододвинулся. – У тебя каникулы? – Ага, – кивнула она и протянула ему открытую банку с колой. – Хочешь? – Давай, – кивнул он и отпил. – Жара стоит весь июль. Я скоро в деревню. Сессию сдал. А ты в каком универе? – Финансовом. – А, понятно, а я в Бауманке. На третий перешел. А ты живешь тут рядом? – Ага. Стас взял ее за руку. – Ты симпотный, – ухмыльнулась она и сжала его пальцы. – Ты тоже не страшная девка, – заметил он. – А парень есть у тебя? – Расстались, – кратко ответила Вероника и отняла руку. – Да ладно, не грузись! – посоветовал Стас. – Я тож со своей разбежался неделю назад. И, как видишь, жив! Он пододвинулся и обнял ее за плечи. – Ты мне с первого взгляда понравилась, – признался он. – Вижу, сидит такая клевая девчонка. Вот я и подошел. Мож, тел дашь? Вероника достала свой телефон. Они обменялись номерами. Потом встали и пошли по дорожке, болтая ни о чем. Через какое-то время увидели узкую тропку, уходящую влево, и за кустами поваленное бревно и следы старого кострища. Не сговариваясь, свернули и уселись на бревно. Стас вдруг обхватил Веронику и начал целовать. Она не сопротивлялась. Закончилось тем, что он развернул ее и быстро сдернул джинсы. Когда они привели себя в порядок, Стас выглядел обескураженным, но без конца тихо повторял: – Ты супер! Ты просто супер! Ты офигенная! У меня прям башню снесло! – Ладно тебе заливать, – вяло ответила она. – Я домой пойду. – А давай завтра еще погуляем? – спросил он и заулыбался. Вероника глянула в его светло-карие глаза, на влажные красные губы и тоже начала улыбаться. Ей стало легко на душе, Стас казался близким, словно они были давно знакомы. – Давай! – согласилась она. – Супер! – явно обрадовался он. – Тогда до созвона! Ты прости, зайка, но я уже опаздываю. У меня дела в этом районе. Я ж курьером летом работаю, вот решил через парк расстояние сократить. – Сократил? – лукаво спросила Вероника и начала хохотать. – Ага! – сказал Стас и тоже засмеялся. – Но так классно, что я сюда двинулся. Они вышли на дорожку и направились в разные стороны. Вечером Стас позвонил. Они мило поболтали около часа. Он очень нравился Веронике, и она уснула успокоенная. Но утром все странно повторилось. Апатия и нежелание общаться с новым знакомым – все, что она почувствовала, когда проснулась. «Бог мой! – думала Вероника, лежа в кровати и изучая потолок. – И почему я влюблена ровно один день? Что это со мной?» Она не знала ответа на этот вопрос и скоро перестала об этом думать. Но Стасу, когда он позвонил, категорично отказала. Так продолжалось до августа. Вероника легко знакомилась, честно пыталась удержать состояние влюбленности, которое появлялось после того, как она занималась сексом с парнем, но оно на следующий день исчезало. И Вероника ничего, кроме скуки, не испытывала. Она перестала задумываться о происходящем и даже втянулась в этот процесс. Случайные партнеры отчего-то напоминали ей мотыльков-однодневок. И действительно, для нее они словно умирали на следующий день после знакомства. Ей много звонили, но часто она даже вспомнить не могла, что это за Саша, Петя или Макс, и просто сбрасывала звонки. В августе Вероника поехала на две недели с родителями в Анталию. Там на нее обращали внимание мужчины, но родители были на страже, поэтому Вероника ни с кем не знакомилась. Она много купалась, загорала, танцевала в клубах и прекрасно проводила время. Но примерно через неделю почувствовала, что ей явно не хватает остроты ощущений. Секс со случайным партнером превратился для нее в своего рода наркотик, без которого жизнь стала казаться неинтересной даже на курорте. И ей требовалась новая доза. Хуже всего, что Вероника вновь начала вспоминать Толю, и боль вернулась. Домой она уезжала в крайне мрачном настроении. Родители пытались выяснить, в чем дело, но она отмалчивалась, а потом сказала, что слишком много времени проводила на солнце и переутомилась. В сентябре начались занятия в академии, и Вероника, оказавшись среди сокурсников, воспрянула духом. Она с радостью окунулась в студенческую атмосферу и не смотрела на парней как на потенциальных любовников. Но уже через неделю поняла, что ее вновь тянет испытать остроту случайного и ни к чему не обязывающего секса. Как-то к ней подошел Дин и протянул флаер. – Слушай, Ника, – сказал он, – тут меня пригласили. Но, во-первых, я не могу в этот день, во-вторых, не люблю панк-рок. А тебе в самый раз. Так что? Вероника взяла листок и прочитала: – «23 сентября – фестиваль „РЕЛАКСИРУЙ, НЕ РЕФЛЕКСИРУЙ!“, клуб „Релакс“ (Москва). Выступают группы: „BER-LINN“, „Тени Свободы“, „Хо`key“, „Флип“, „Summer Days“. Начало в 16.00». – Вот именно, – заметил Дин и улыбнулся. – Релаксируй, Ника! А то ты что-то последнее время слишком озабоченная стала. – Супер! Будут «Беры»! Одна из моих любимых команд! Обязательно пойду. Спасибо, Динарчик! Ты просто прелесть! И она поцеловала его в щеку. – Не за что, – засмущался он. – Почему б не сделать подруге приятное! Вероника глянула на него внимательно. И в первый раз оценила спортивную фигуру, густые русые волосы, подстриженные в довольно длинное каре, раскосые зеленые глаза и крупный рот. Дин смотрел на нее с удивлением и вдруг начал краснеть. И Вероника тут же отогнала мысли вполне определенной направленности и попыталась смотреть на него, как раньше, то есть как на хорошего друга и своего в доску пацана. – В общем, я пошел! Удачки тебе, Никусь! – быстро сказал Дин и направился по коридору к аудитории. – Пока! – пробормотала она вслед. Потом пропела себе под нос строчки из песни группы «BER-LINN»: «Раскрашены стены домов граффити. Со всех ног я бегу от ментов. Ты не стой на моем пути. Залетаю в вагон метро… Пассажиры не при делах…» И начала улыбаться. Вероника опоздала на начало, и, когда вошла в зал, концерт уже шел полным ходом. Она хотела пробиться ближе к сцене, но это ей не удалось, так как зал был полон. Она остановилась, отошла ближе к левой стене и начала подпевать: – Ты прекрасней всех на свете. Каждый вечер в Интернете Я ищу тебя – ты знаешь, Ничего не отвечаешь… Боковым зрением она заметила, что возле нее остановился какой-то парень, но головы не повернула. Но услышала, что он тоже подпевает в унисон с ней. Когда группа закончила песню, Вероника искоса глянула на своего соседа. Он, оказывается, тоже в этот момент посмотрел на нее. Его открытая белозубая улыбка сразу понравилась Веронике, и она, уже не скрываясь, посмотрела ему в глаза. Они были большими, серо-синими, красивой формы. Густые темные ресницы оттеняли их глубину, брови тоже были темными и изогнутыми. Правда, их почти скрывала длинная русая челка. Она была на тон светлее бровей и ресниц, и это выглядело необычно и стильно. Вероника в первый момент решила, что она искусственно высветлена, как и волосы, потому что они тоже казались светлыми. Но потом поняла, что это натуральный тон. Волосы падали почти до плеч. Она скользнула взглядом по безупречно правильным чертам лица, по гладкой чистой коже и вновь заворожено уставилась на яркие красивые губы парня. Под нижней губой поблескивал шарик пирсинга. Парень смущенно улыбнулся. Потом сказал: – Обожаю эту группу. Жаль, что они из Питера и не так часто к нам приезжают, как хотелось бы. – Да, – кивнула Вероника и начала лихорадочно соображать, когда сегодня родители вернутся с работы. Она хотела сейчас лишь одного – поехать домой и заняться сексом с этим красивым обаятельным парнем. Вероника даже почувствовала прилив привычной нежности, за которым, как правило, приходила ее странная однодневная влюбленность. – Как тебя зовут? – спросила она, пододвигаясь к нему. – Ваня, – ответил он. – А тебя? – Ника, – сказала она. Когда они вышли из клуба, было почти девять. Вероника изнывала от вполне определенного желания, но не представляла, что тут можно предпринять. Родители были уже явно дома. – Давай, я провожу тебя, – предложил Ваня. – Ты где живешь? – На Автозаводской, – ответила она. – Так тут и пешком можно пройтись, – явно обрадовался он. – Если ты, конечно, не торопишься. – Можно, но далековато, – кивнула она и спросила: – А ты где живешь? И с кем? «Может, он один в квартире, и тогда поедем к нему», – подумала она, искоса изучая точеный профиль Вани, его длинные ресницы и развевающиеся пушистые волосы. Он был в белой толстовке с капюшоном, под ней виднелась белая в синюю тонкую полоску тенниска. Ника задержала взгляд на металлической головке лабреты под его нижней губой. Она матово поблескивала в свете фонарей. Вероника ощутила, как пересыхают губы от желания. Ей безумно захотелось попробовать на вкус этот металлический шарик, полизать его языком. Но улыбка Вани была безмятежной, и она отчего-то устыдилась этого желания. Он повернул к ней голову и сказал: – Ты так пристально рассматриваешь меня, что я даже немного смущаюсь. – Просто смотрю на лабрету, – ответила Вероника. Ваня засмеялся и показал ей кончик языка. Там тоже блестел металлический шарик. – Офигеть! – заметила она и почувствовала новый прилив желания. Но тут же постаралась взять себя в руки. Что-то в этом парне заставляло ее быть сдержанной. – У меня раньше в ушах тоннели были, – сказал Ваня. – Ну, знаешь, наверно, такие черные кольца. – Видела, такие растяжки круглые, – кивнула она. – А сейчас? – Тока сережка, – засмеялся он. – Дай глянуть? Ваня остановился и откинул волосы. В мочке левого уха действительно темнел довольно крупный шарик. Вероника не удержалась и потрогала его. Но Ваня покраснел и отодвинулся. Она окончательно растерялась. Обычно парни сами на нее набрасывались, особенно последнее время. Они словно чувствовали, что она переполнена энергетикой секса. Если выражаться уличным, грубым, но точным языком – натрахана. Вероника внимательно посмотрела на него. Желтоватый свет фонаря падал на волосы, и они золотистым ореолом обрамляли его безупречно красивое лицо. Тени от ресниц темными длинными черточками ложились на щеки, глаза выглядели глубокими и синими и смотрели напряженно. Губы казались нарисованными кистью гениального художника, настолько они были яркими, в меру пухлыми, правильно очерченными и необычайно красивой формы. Шарик лабреты отчего-то увиделся Веронике крохотной мерцающей планетой в углублении под нижней губой, и ей вновь неудержимо захотелось приблизиться и коснуться ее языком. Видимо, это отразилось на ее лице, потому что Ваня улыбнулся явно растерянно, потом отвернулся и пошел по улице. Вероника, судорожно вздохнув, пошла рядом. – Ты не ответил, где живешь и с кем, – заметила она после длительной паузы, во время которой они молча шли по опавшим кленовым листьям, казавшимся в свете фонарей тусклыми разноцветными звездами, распластанными на влажном асфальте. – На Домодедовской, – сказал Ваня. – Живу с семьей, мама, два брата и сестра. – А папа? – бестактно поинтересовалась Вероника. – Он погиб, когда мне было двенадцать лет, – спокойно ответил он. – Ужас какой! – пробормотала она. – Извини, я не знала. – Он был строителем и в ночную смену упал с лесов на высоте, – пояснил Ваня. – Знаешь, я ведь что-то почувствовал в ту ночь, я даже проснулся именно в это время. Вероника взяла его за руку и ощутила, как он ласково сжал ее пальцы. Она тут же странно успокоилась, желание ушло, осталась лишь мягкая нежность. – Мне нравится у «Беров» их лучший хит «Моя любовь на пятом этаже», – сказала она, чтобы сменить тему. – А тебе? – А мне вот это: В плену своих идей, И не идешь на пляж. Уходишь от людей, Двадцак тебе не дашь. Что-то есть в тебе, конечно, что-то есть… И Вероника тихо засмеялась от удовольствия. – Мне тоже очень нравится эта песня, – сказала она и тут же продолжила: Ты слушаешь BER-LINN, А BIOHAZARD – нет. Ты смотришь на огни Вечерних сигарет… — по очереди пропели они. Что-то есть, в тебе, конечно, что-то есть. Ты идешь, а солнце нагревает жесть. В чем-то ты так не похожа на других, Знаешь ты, — тихо проговорил Ваня. – Здоровски! – сказала она и прижалась к нему. Ваня засмеялся, обнял ее за плечи, но тут же отпустил. Когда они оказались возле ее дома, Веронике очень не хотелось, чтобы он уходил. Она чувствовала себя с ним так спокойно и комфортно, как ни с кем. – Чего завтра делать будешь? – спросила она. – Так завтра понедельник, мне на работу с утра, – ответил Ваня. – А, понятно, – разочарованно протянула Вероника. – И до скольки? – В шесть заканчиваю, потом свободен. Я диспетчером работаю в одной интернет-компании. – А я думала, что учишься, – сказала она и открыла дверь своего подъезда. – И учусь, но заочно. Можно было раз в субботу, но я решил, что удобнее два раза в будни. У меня занятия по вторникам и пятницам с семи вечера. А ты на кого учишься? – На экономиста, на втором курсе, факультет мировой экономики. А ты? – На менеджера организаций, я тоже на втором курсе, – ответил Ваня. – А тебе лет сколько? – Девятнадцать, а тебе? – Двадцак в июне был, – сказал он и улыбнулся. «Никогда и ни у кого не видела такой обаятельной и красивой улыбки! Она похожа на солнечный лучик», – подумала Вероника и остановилась у открытой двери, не сводя глаз с его лица. – Можем завтра увидеться, – сказал после паузы Ваня. – Я в шесть закончу. Хочешь? Она кивнула и достала мобильный. Ваня продиктовал свой номер, потом попрощался и пошел вдоль дома. Вероника, понаблюдав за его быстрой легкой походкой, вздохнула, улыбнулась и зашла в подъезд. Перед сном Вероника вдруг испугалась, что завтра она потеряет всякий интерес к новому знакомому, как с ней это случалось последнее время. Конечно, у них не было секса, но ей казалось, что в данной ситуации это только поспособствует ее охлаждению. И она позвонила. Ваня явно обрадовался, и они проболтали около часа. Ваня оказался милым и чутким собеседником. Ей очень нравился тембр его голоса, он был низким с бархатистыми интонациями. И скоро она окончательно расслабилась и, сама не зная зачем, рассказала ему о Толе. Ваня слушал внимательно, не перебивая. А Вероника никак не могла остановиться и выложила ему все, но умолчала о последующих своих одноразовых контактах. Причем умолчала не умышленно, а потому, что ей казалось, что после Толи у нее так никого и не было. И пока она говорила, в душе ее словно таял кусок льда, который давил на нее все это время и от которого так стыло сердце. Когда она замолчала, Ваня мягко посочувствовал ей, потом сказал, что так поступают только подонки и что расстраиваться из-за подонков совсем не стоит. И Вероника расплакалась, чувствуя необычайное облегчение от его слов. Когда они попрощались, нежно пожелав друг другу спокойной ночи и сладких снов, Вероника заснула мгновенно и наутро чувствовала себя счастливой. Она не пыталась анализировать, откуда появилось это ощущение, она просто бездумно наслаждалась им. Между сдвинутых штор скользнул луч мягкого осеннего солнца и защекотал ей веки. И она, зажмурившись, тихо рассмеялась. Сегодня ей нужно было к третьей паре, поэтому Вероника не спешила вставать. Она лежала, закрыв глаза, и вспоминала лицо Вани, его милую улыбку, его необычайно чистую красоту. Ей казалось, что, наконец-то, в ее темную в последнее время жизнь ворвался лучик солнца и вернул ей радость. Она понимала, что практически не знает этого парня, но внутреннее ощущение освобождения от застарелой боли не могло обмануть ее. Когда они встретились вечером и Вероника вновь увидела сияющее, немного смущенное лицо Вани, его яркие серо-синие глаза и открытую улыбку, ощущение солнца, пришедшего в ее жизнь, усилилось. Они погуляли по улицам, много разговаривали и смеялись, посидели в каком-то маленьком полутемном кафе. Ваня общался необычайно легко, к тому же умел слушать. Вначале они немного смущались, но помогло то, что они оба любили ска-панк. И эта тема мгновенно уничтожила последние барьеры. Когда они около одиннадцати подошли к ее подъезду, то еще простояли полчаса, не в силах расстаться. Потом Ваня нежно поцеловал ее в щеку и ушел. Через час она получила SMS: «Сладких снов, Ника! Целую и обнимаю», и заснула совершенно влюбленная. Они продолжали встречаться весь октябрь, и ни разу даже малейшее облачко не омрачило их отношений. Ваня обладал поистине удивительным жизнерадостным и добродушным характером. И он как-то легко избегал конфликтов. Вероника заметила, как люди реагируют на его появление. Все невольно начинали улыбаться, даже лица светлели, словно в пасмурный день из-за туч появлялось солнце. Ваня нравился всем без исключения благодаря своей чистой одухотворенной красоте, солнечной улыбке и мягкости манер. Про себя Вероника называла его Лучик и влюблялась все больше. Ваня отвечал ей взаимностью, но о сексе даже речь не заходила. Вероника очень хотела этого, но странная мысль засела в ее голове. Ей казалось, что кошмар ее однодневных влюбленностей повторится, и она наутро охладеет к Ване. А он не проявлял никакой инициативы. Они много гуляли, ходили в кино и на концерты, болтали допоздна по телефону, общались в аське, когда он был на работе, целовались, писали нежные SMS. Вероника чувствовала себя счастливой, но секса ей хотелось все больше. Она считала, что без него любовь не может быть полноценной, и в тоже время думала, что секс – это проверка чувств, и прежде всего у парней. Но по-прежнему опасалась, чем это закончится для нее. В начале ноября у Туси был день рождения. И Вероника решила пойти с Ваней. Он не возражал. Собрались, как всегда, друзья-сокурсники. Ваня легко, по своему обыкновению, влился в коллектив, быстро со всеми перезнакомился и мгновенно всем понравился, особенно девушкам. – А Ванька клевый пацан, – одобрила Туся, когда они уединились в ванной, чтобы поправить косметику. – Хорошо, что ты Тольку выкинула из головы и особо не мучилась. Он еще пожалеет! – Ну да, – согласилась Вероника. – Как он поживает? – впервые поинтересовалась она. Туся все еще встречалась с его братом Виталиком. – Нормально вроде, – пожала плечами Туся. – Я его недавно видела на даче их предков. Он с какой-то девахой был, толстой и крашеной. Не понравилась она мне. Да и старушка на вид! Наверно, его лет. А ему-то ведь уже 26 стукнуло. Так ему и надо! – злорадно добавила она и начала красить губы, глядя в зеркало, висящее над раковиной. – Я уже все забыла, – после паузы произнесла Вероника. – И я люблю Ваню. Он самый милый парень на свете! – Классненько! – обрадовалась Туся. – А то ты последнее время все грустная была, все о чем-то своем думала. Я даже спрашивать боялась. Зато сейчас снова веселая! А с сексом у него как? – напрямую спросила она и повернулась к Веронике. – Мы еще ни разу, – тихо ответила Вероника и покраснела. – Ну и правильно! – неожиданно поддержала ее Туся. – Куда спешить-то? Я прям зауважала твоего парня. Другие готовы тут же наброситься! – Он не такой, – улыбнулась Вероника. – Повезло тебе! – вздохнула Туся. – Пошли к гостям, что ли? Сейчас мой Виталик уже должен появиться. Звонил, предупредил, что задержится. Когда они вернулись в гостиную, веселье было в самом разгаре. Музыка грохотала, ребята танцевали. Вероника начала искать взглядом Ваню и столкнулась с внимательными глазами Толи. От неожиданности она вздрогнула так сильно, что из ее бокала выплеснулось вино. Туся уже целовалась с Виталиком. Вероника отступила на шаг, потом бросилась в кухню. Там обнимались Дин и его подружка. И Вероника отпрянула назад, в дверях столкнувшись с Толей. Она повернулась к нему и замерла. – Привет, малышка! – как ни в чем ни бывало сказал он и улыбнулся. – Здравствуй, – ответила она, с трудом сдерживая дыхание. – Отлично выглядишь, – заметил Толя. – Как жизнь? – Лучше всех, – после паузы произнесла она и внимательно посмотрела в его лицо. Она столько раз представляла эту встречу, столько всего хотела сказать ему, но сейчас неожиданно поняла, что перед ней совершенно чужой человек, к которому не осталось никаких чувств и даже элементарного любопытства. И ей уже было неинтересно, почему он тогда бросил ее. – Послушай, малышка, – торопливо заговорил Толя, словно что-то увидел в ее взгляде, – у тебя есть все основания сердиться на меня. Но пойми, что тогда мне все так надоело, я боялся, что ты будешь устраивать мне истерики, цепляться за меня, умолять вернуться. – Но ты хотя бы мог объяснить мне, почему уходишь, – заметила Вероника. – А я и сам не знал, – ответил он. – Просто понял, что больше не хочу тебя видеть, вот и все. Мне все надоело, понимаешь? Я ведь мужчина, а мы были целых два года вместе. И я тебе не изменял. Я, правда, вначале был сильно тобой увлечен, а потом все как-то само собой прошло и стало скучно. – А сейчас? – поинтересовалась Вероника, одолеваемая каким-то злым мстительным чувством. Она вдруг подумала, что самой отличной местью этому самодовольному эгоистичному парню будет одноразовый секс. Вероника вспомнила, что ей по телефону сказал один из парней, кажется, его звали Слава, когда она заявила, что не хочет больше встречаться. Он сказал, что никогда не чувствовал себя таким униженным, что она использовала его, а потом выбросила, как ненужный одноразовый стаканчик. И что именно это унижение выводит его из себя и не дает забыть о ней. Вероника начала улыбаться, представляя, как она сейчас предложит Толе все начать сначала, скажет ему, что по-прежнему любит его и только его, встретится с ним в удобное время, устроит настоящую оргию страсти, а наутро без сожаления бросит, сказав ему, что он для нее теперь все равно что использованный одноразовый стаканчик. Толя внимательно посмотрел в ее улыбающееся лицо, потом глотнул, покраснел и тихо произнес: – Ты прелестно выглядишь. Может, начнем все сначала? – Что ж, – медленно начала Вероника и тут увидела, как к ним по коридору идет Ваня. Толя стоял спиной к нему. Вероника вначале инстинктивно спряталась за его плечо. Но заметив, что Ваня остановился, как вкопанный, она выпрямилась и почувствовала, как ее обжигает невыносимый стыд. Ваня смотрел на нее широко раскрытыми глазами, его тонкое прекрасное лицо сильно побледнело. Обычно улыбающиеся губы сжались. Вероника увидела, как его ясные глаза темнит печаль, и это было так страшно, словно сияющий солнечный день внезапно превратился в мрачную ночь. Она очнулась, вздрогнула, пробормотала: «Это невозможно, я люблю другого», обошла удивленного Толю и быстро шагнула к Ване. Его глаза засияли вернувшейся радостью, губы растянулись в улыбке. Вероника схватила его за руку и, не говоря ни слова, потащила к выходу. Так же молча они надели куртки и вышли из квартиры. Когда пересекли двор и оказались у подъезда Вероники, она повернулась к Ване, прижалась к нему и с трудом удержала слезы. Ей все еще было стыдно и казалось, что она чуть не упала в помойную яму. – Все хорошо, Ника, – шептал на ухо Ваня, – все хорошо. Я люблю тебя. – Я люблю тебя, – словно эхо повторила она и заглянула в его глубокие сияющие нежностью глаза. И когда он начал целовать ее требовательно и страстно, Вероника загорелась его огнем и поняла, что больше может не бояться. Поняла, что все ее однодневные влюбленности остались в прошлом, что она никогда не сможет лгать такому чистому солнечному парню и что именно эта неспособность лгать близкому человеку и есть настоящая любовь… ВИШНЕВАЯ МЕТЕЛЬ Данилову Виталию Впервые я увидел его во время самой настоящей вишневой метели. Был ясный, но очень ветреный день. Я гулял по парку, лениво думая о всевозможных мелочах, и забрел в заросли цветущей вишни. Неожиданно заметил под одним из кустов маленькую скамейку. Кому-то пришла фантазия покрасить ее в белый цвет, и она почти сливалась с густо цветущими и низко висящими ветвями вишни. Юношу, сидящего на ней, я даже не сразу заметил, так как его одежда была также белого цвета. Я шагнул в сторону скамейки, и в этот момент сильнейший порыв ветра взлохматил мои довольно длинные волосы и, пробежав по вишневым кустам, сорвал с веток множество лепестков. Они закружились в воздухе беспорядочными белыми вихрями. Юноша поднял голову от книги, наши взгляды встретились. Я, не задумываясь, подошел и сел рядом. – Простите, – начал я, понятия не имея, что скажу дальше. И посмотрел в тут же повернувшееся ко мне и зарозовевшее лицо юноши. – Меня зовут Антон, – тихо произнес он и закрыл книгу. Опустив глаза, я прочел на обложке «Михаил Кузьмин. Лирика». И это только подтвердило мое ощущение. Даже не нужно было и спрашивать. Что-то неуловимое в его красивых глазах светло-зеленого цвета, в капризном изгибе рта говорило мне: «Да». – Меня – Сергей, – ответил я. – Очень приятно, – сказал он неожиданно равнодушно, но глянул на меня с нескрываемым любопытством. Правда, сразу опустил глаза. Ресницы у него были длинные и намного темнее светлых волос с явно выбеленными прядями. Я внимательно вгляделся в эти опущенные ресницы, подумав, что он их, по всей видимости, красит в салоне. Его волосы густо засыпали вишневые лепестки, и я быстро провел пальцами по ним. Лепестки посыпались вниз, а один зацепился за его длинные ресницы. Антон смешно сморщился и моргнул. Я повернул его лицо к себе и кончиком языка снял лепесток. Почувствовав, как он вздрогнул, я удивился мгновенной реакции своего организма. Он запрокинул голову и закрыл глаза. Я коснулся его губ легким поцелуем и ощутил тихий вздох. Антон улыбнулся. И я, найдя его узкую прохладную ладонь, встал и потянул его за собой. – Пошли, пройдемся, – предложил я, улыбаясь в ответ. – Зачем сидеть на таком ветру? Ты можешь простудиться. Антон послушно встал, стряхнул с белых джинс лепестки и пошел рядом. Мне невыносимо захотелось обнять его за талию, но я не осмелился. Мы шли рядом, иногда поглядывая друг на друга, и молчали, периодически улыбаясь. В таком молчании мы гуляли около часа. Никогда я не испытывал такой долгой и все нарастающей нежности. Казалось, она заполнила все вокруг: и светлое небо, и взвихренный, пропитанный цветочными ароматами воздух, и чистую, еще короткую траву под ногами, и зеленоватые глаза Антона, которые изредка глубоко заглядывали в мои, и от этого нежность разрасталась до вселенских масштабов. Мне уже хотелось говорить, чтобы стало легче переносить эту необычайную нежность. Но я боялся разрушить то, что возникало между нами. От резких порывов ветра холодок пробегал по коже, и остро хотелось тепла и близости. Но вот вокруг что-то начало неуловимо меняться. Ветер, нагнав высокие и тонкие облака и словно выполнив свою задачу, утих. Мир как-то странно погас, очертания окружающих предметов стали неясными, будто их окутала светло-серая дымка. Я обратил внимание, что в этом новом мире мягких полутонов белые джинсы и куртка Антона кажутся неожиданно яркими. Тут только я отметил, что он не очень высокого роста. Он был чуть выше моего плеча, его фигура казалась хрупкой и изящной. Антон шел рядом, словно плыл, мягко и бесшумно. И я вновь почувствовал сильнейший прилив нежности. Не в силах справиться с ним, я остановился, взял его за руки и развернул лицом к себе. Он улыбался, но молчал. – А ведь и правда, к чему нам слова? – сказал я вслух и наклонился к нему. Поцелуй был долгим. Когда я оторвался от его мягких губ, то увидел, как он побледнел. Антон медленно открыл затуманенные глаза, глянул на меня с затаенной улыбкой, и я мгновенно понял, что люблю его. Антон жил с родителями и младшей сестрой. Вначале я решил, что ему не больше семнадцати лет, но оказалось – двадцать пять. Он работал в частной типографии печатником, хорошо зарабатывал и содержал всю семью. Мне показалось смешным, что его фамилия была Сергеев. Он же усмотрел в этом мистический знак и сказал, что с рождения принадлежит мне. И что, как только я шагнул к нему из вишневой метели, он мгновенно это осознал. После более близкого знакомства Антон показался мне довольно странным парнем. Он был равнодушен ко всему на свете, даже к своей работе, но буквально помешан на поэзии Серебряного века. Удивляюсь, почему он не сделал эту страсть своей специальностью. Знания его были колоссальны. Причем он не просто отлично знал биографии и тексты, а чувствовал это время душой. Иногда казалось, что он жил в то время и, родившись заново, перенес его с собой в нынешнюю жизнь. А сколько он собрал литературы по теме! В его комнате две стены от пола до потолка занимали стеллажи, туго уставленные книгами. И маршруты для прогулок Антон выбирал весьма специфические. Мы часто гуляли без всякой цели, но через какое-то время, непостижимым для меня образом, оказывались в каком-нибудь очередном любимом Антоном переулке. Он внезапно останавливался и говорил немного торжественно: – А знаешь, Сергей, здесь, вот на этом самом месте, вернее, на месте этой безобразной кирпичной многоэтажки, стоял двухэтажный деревянный дом семьи Цветаевых. И именно в нем в 1892 году родилась Марина… Или: – А ты знаешь, милый, в этой типографии семнадцатилетний Есенин работал простым наборщиком… Начав, Антон уже не мог остановиться. Но рассказывал всегда так живо и красочно, что слушать его было одно удовольствие. И почти всегда разговор заходил об однополой любви. Как поведал мне Антон, в начале двадцатого века это явление вошло в моду, так как поощрялась всяческая свобода от предрассудков. У Марины Цветаевой была лесбийская связь с известной в то время поэтессой Софьей Парнок, Михаил Кузьмин, Сергей Городецкий, Николай Клюев, популярные в то время поэты, были гомосексуалистами и не скрывали этого. И не только они. Клюев взял под свое покровительство юного Сергея Есенина, опекал его всячески и называл своим женихом. Но тут Антон был категоричен и уверял, что между ними никогда не было физической близости. В некоторых публикациях есениноведы пытались доказать обратное, но Антон, который чувствовал природу Есенина как свою собственную, утверждал, что несмотря на прижизненную славу, скандальную известность, внешний лоск, Есенин в глубине души не изменился и так и остался деревенским пареньком с цельной, чистой и мудрой душой. И к гомосексуализму он не испытывал ничего, кроме отвращения здоровой мужской натуры. Возможно, он прав, спорить не берусь, тем более я не специалист в этой области. Как-то я спросил у Антона, почему он сам не пишет стихи. Он глянул на меня удивленно и огорченно, словно не ожидал от меня такого вопроса, а потом как-то сник и тихо ответил: – Бог не дал. Май был сказочным, деревья буйно цвели, небо сияло незамутненной чистотой, птицы заливались, и мы в выходные много гуляли. Я, после того как в автокатастрофе погиб мой друг полгода назад, носил одежду исключительно черного цвета и никак не мог избавиться от этой привычки. Это превратилось в какую-то манию и начинало угнетать, особенно после знакомства с Антоном. Но он, всегда видя меня в черном, решил, что это мой излюбленный стиль. Я не стал разубеждать его, так как не хотел говорить о погибшем друге. Боль была еще слишком сильна. Но однажды ранним субботним утром я, измученный бессонной ночью, не смог справиться с очередным приступом тоски и поехал на кладбище. Ночью прошел сильный дождь, и утро выдалось сырым и туманным. Мир выглядел созданным искусственно, словно декорация для какого-нибудь мистического фильма. Кресты и ограды проступали сквозь туман искаженными размытыми очертаниями, влажные стволы деревьев казались черными зыбкими колоннами. Стояла абсолютная и какая-то ватная тишина, и я подумал, что смерть – это коробка, набитая белой ватой, в которую падаешь и неотвратимо погружаешься с головой. И эта вата постепенно забивает рот, нос, глаза, ты перестаешь дышать, слышать и успокаиваешься навеки в этом плотно окутывающем тебя ватном мире. Я приблизился к могиле и остановился, тихо позвав умершего по имени. Тишина в ответ, хотя я и не ожидал ничего другого, почему-то уничтожила последние остатки самообладания. Я опустился на маленькую скамейку и начал говорить что-то страстное и бессвязное. Со дня смерти еще не прошло года, и памятник установлен не был. Я заказал лишь кованую ограду. Выкованные дубовые листья на ней были опущены вниз и блестели множеством мельчайших капелек влаги. Мне казалось, что это слезы, мои слезы, которыми я оплакивал смерть друга. Не знаю, сколько я так просидел, но постепенно боль уменьшилась. Открыв глаза, я заметил, что туман понемногу рассеивается и уходит вверх. И словно с этим туманом моя тоска истончалась, редела, становилась прозрачней и легче. Я смотрел на холмик могилы и пытался закрепить и усилить ощущение легкости, которое появилось в душе. И вот я уже мог произносить имя умершего друга без неудержимого желания расплакаться. В этот момент я заметил боковым зрением белое пятно, бесшумно приближающееся ко мне, словно сгусток тумана плыл в мою сторону. На мгновение я оцепенел, потеряв способность здраво мыслить. Но усилием воли отогнав от себя пугающие образы, посмотрел на это пятно. Ко мне приближался Антон, одетый по своему обыкновению во все белое. Подойдя, он улыбнулся немного неуверенно. Я встал и, вздрагивая от холода и волнения, обнял его. Антон уткнулся носом в мою шею. – Ты в этой расстегнутой черной куртке походил на черного ангела с опущенными крыльями, и я не сразу узнал тебя, милый. Что ты здесь делаешь? – проговорил он тихо и спокойно, продолжая прижиматься ко мне. – Любовь моя, – ответил я и замолчал, ощущая как чудо его неожиданное присутствие здесь. – У нас тут тетя Наташа похоронена, – сказал он, – только в другом конце кладбища. Мы всегда приезжаем сюда в день ее смерти. Мои все там, а я почему-то захотел пройтись, словно кто-то позвал меня. Странно… И вдруг – ты! А у тебя кто? Антон отстранился и глубоко заглянул в мои повлажневшие глаза. И я рассказал. Мы не расставались до понедельника. Темное и тяжелое облако прошлого, стоящее между нами, исчезло. Я перестал взвешивать «все» за и «против» и поплыл по течению любви, погрузившись в нее с головой. С кладбища мы ушли вместе и, побродив немного по улицам, поехали ко мне. Ночь была восхитительна. Страсть казалась легкой и неутомительной, потому что ее пропитывала нежность. Она была глубокой и длительной, но с легким оттенком грусти. В понедельник я проснулся рано и, почувствовав на своем плече тяжесть головы прильнувшего ко мне Антона, улыбнулся. Он спал, посапывая совсем по-детски, ресницы его подрагивали, тело было мягким и горячим. Я обнял его, мягко прижавшись губами к макушке. Антон мгновенно проснулся и глянул светлыми со сна глазами. Потом прижался и, устроившись поудобнее, вновь закрыл глаза. – Эй, – еле слышно позвал я, – пора вставать. Нам обоим на работу, малыш. Сегодня – понедельник. – Да, – ответил он и не шелохнулся. – Солнышко! – более настойчиво позвал я и приподнял его лицо за подбородок. Потом начал медленно целовать его закрытые веки, лоб, щеки, улыбающиеся губы. Он повернулся ко мне спиной и мягко потерся голыми ягодицами о мое бедро. На работу мы опоздали. Антон перед выходом позвонил в типографию и придумал правдоподобное объяснение. Я же, являясь директором фирмы, был сам себе хозяин. Явился в офис на два часа позже обычного со строгим видом. Правда, потом ловил себя на том, что начинаю периодически глупо улыбаться. Сотрудникам, естественно, не было до этого никакого дела. Но секретарь и бухгалтер, обе незамужние молоденькие и симпатичные девушки, заметили это и, тут же воодушевившись, начали кокетничать более активно, чем обычно. Они все еще не могли успокоиться на мой счет, так как в их хорошеньких головках не укладывалось, почему успешный тридцатилетний интересный мужчина все еще не женат, и мечтали исправить это. Они не догадывались, что я нетрадиционной ориентации. Вечером я позвонил Антону в типографию и сказал, что если он сегодня не приедет ко мне, то я умру от тоски. Он сразу согласился, но предупредил, что должен закончить срочный заказ, поэтому задержится допоздна. Мне было все равно, лишь бы он приехал. Ожидая его, я приготовил вкусный ужин. Антон появился около полуночи, уставший, но возбужденный. Его обычно бледные щеки выглядели, как румяные яблочки, глаза блестели. Я в коридоре начал целовать его и никак не мог оторваться. Антон, задыхаясь, отвечал мне, потом стянул с меня шорты. Под утро, когда моя спальня начала медленно наполняться бледно-серым, постепенно разгорающимся светом, мы еще не спали. Лежали в постели, курили и болтали. Антон рассказал мне, как, будучи совсем юным мальчиком, пытался завязать отношения с противоположным полом и как не находил в этом ничего привлекательного и возбуждающего. Его друзья хвастали друг перед другом всевозможными приключениями, а он слушал и удивлялся про себя, почему у него все не так. Потом Антон решил, что все дело в приземленности девчонок, и поэтому они все далеки от его идеала. В то время он был помешан на творчестве Александра Блока и влюблен в образ его Прекрасной Незнакомки. Он представлял ее лицо, спрятанное «за темную вуаль», и видел ее туманные неземные глаза. И никак не мог найти в реальной жизни такое же лицо, такие же глаза и «девичий стан, шелками схваченный». Решив, что все дело в этом, Антон успокоился и больше не комплексовал по поводу своего абсолютного безразличия к противоположному полу. А затем, в шестнадцатилетнем возрасте, он случайно познакомился на какой-то вечеринке с парнем из незнакомой ему компании. Тот пригласил Антона потусоваться. Ребята в этой компании любили покурить «травку», выпить и посмотреть порнофильмы. Однажды кто-то принес гей-порно. Ребята во время просмотра громко комментировали происходящее, хохотали и издевались над «бедными гомиками». Антон же не мог оторваться от экрана и неожиданно многое понял о самом себе. И поняв, он не стал ломать себя, а принял это как должное. До меня у Антона было всего лишь два романа. Первый, короткий и не задевший его сердца, с опытным взрослым мужчиной дал ему лишь чисто физический опыт и удовлетворил любопытство. А вот второй заставил изрядно помучиться. Его партнером оказался бисексуал и, насколько я мог судить по рассказам Антона, крайне избалованный, капризный и жестокий. Он изводил Антона бесконечными перепадами настроения, приступами необузданной и необоснованной ревности. И в результате, после двухлетней связи с постоянными заверениями в вечной любви, изменил ему с парой, обожающей групповой секс. Они отлично дополняли друг друга, но Антон категорически отказался войти в их союз, и после многочисленных утомительных сцен они все-таки расстались. Антон, когда избавился от депрессии, окончательно замкнулся в себе и с головой погрузился в свой мир, мир Серебряного века. Он решил, что любовь для него в принципе невозможна, поэтому не стоит и пытаться. Но вот мне Антон, сам не зная почему, как он сказал, поверил с первого взгляда. И поверив, и влюбившись с первого взгляда, уже больше ни о чем не задумывался. В это утро у нас друг от друга не осталось никаких тайн. Появившееся чувство безмятежного равновесия делало нас похожими, словно мы отныне составляли две части одного целого, части то сливающиеся, то вновь расходящиеся, но все равно остающиеся целым. В июне Антон окончательно перебрался ко мне. А в июле, когда у него начался запланированный отпуск, я тоже отпустил сам себя с работы. – Наш отдых будет называться «лесная сказка», – сказал я с улыбкой. – Что, отправимся в какой-нибудь пансионат? – недовольно спросил он, и его брови нахмурились. – Нет, радость моя, мы поедем в какую-нибудь глушь несусветную, где нас никто не знает. И снимем там домик. Сейчас никого дачниками не удивишь. – Даже и не знаю, – неуверенно ответил Антон. – Зато я знаю. Можем на Волгу. Там много маленьких живописных деревень. Я как-то отдыхал под Кинешмой. Чудные места! Можно, в принципе, туда. – А с кем ты там отдыхал? – спросил Антон и вновь нахмурился. – Ну-ну, малыш! – рассмеялся я. – Не стоит ревновать! Один я там был. И довольно давно. А любопытствующим бабулям скажем, что мы братья. – Братья?! – Антон громко расхохотался. – Да ты посмотри на нас! Он, конечно, прав! Мы абсолютно непохожи. Он – русый, со светлыми зеленоватыми глазами, а я темноволосый и кареглазый. К тому же мой отец был обрусевшим корейцем, а мать русской, поэтому овал лица и разрез глаз у меня ярко выраженного восточного типа, а волосы, такие же, как у матери, светло-каштановые и очень густые. Я платил немалые деньги своему мастеру, и он стриг меня всегда модно, стильно и к лицу. Когда я впервые встретился с Антоном, у меня было каре до плеч. А сейчас мастер сделал мне летний вариант, убрав волосы с затылка и оставив длинной лишь челку, прикрывающую правую сторону лица чуть ниже уха. Антону очень нравилась эта асимметрия. Он, лукаво посмеиваясь, говорил, что она точно отражает мою противоречивую и таинственную восточную натуру. Он часто в шутку называл меня «мой любимый япончик», хотя прекрасно знал, что японской крови во мне ни капли. После знакомства со мной Антон всерьез заинтересовался японской культурой и, естественно, увлекся поэзией, японскими танка и хокай. Он пришел в восторг от лаконичности, образности и загадочности этих кратких стихотворений и мучил меня беспрерывным цитированием по всякому поводу и без такового. Кроме этого, он полюбил японские и китайские рестораны и походы по магазинчикам со всевозможными восточными товарами. Он приносил ко мне понравившиеся ему вещицы, и скоро моя квартира была заполнена фарфоровыми вазочками, расписными веерами, бумажными фонариками, яркими платками, статуэтками Будды, лаковыми миниатюрами и прочей восточной дребеденью. Для меня Антон приобрел несколько шелковых халатов. Спали мы сейчас на дорогущем шелковом белье с яркими фантастическими рисунками. Вначале это меня раздражало, ведь моя модерновая квартира в минималистском стиле, над оформлением которой поработал профессиональный дизайнер, превратилась в подобие восточного базара. Но я так любил Антона, что вскоре перестал обращать на это внимание. А потом даже нашел в этом своеобразную прелесть, потому что краски этих вещей были сочными и яркими и создавали праздничное и какое-то карнавальное настроение. Антон уверял меня, что в таком обрамлении я выгляжу гармонично, эффектно, таинственно и крайне сексуально. Он обожал смотреть, как я лежу обнаженный на алой шелковой простыне. Но я обычно не давал ему до конца насладиться этим зрелищем, хватал его и бросал на этот алый шелк. Счастье не оставляло нас ни на минуту. И в отпуск мы отправились все в том же безоблачном мироощущении. Поехали, как я сразу предложил, на Волгу в ту самую деревеньку, где я отдыхал раньше. Я так и не рассказал Антону, что ездил туда с девушкой. Это была моя первая и единственная попытка наладить общепринятые отношения. Из этого, естественно, ничего не получилось. Девушка была умной и милой, к тому же моей сокурсницей по институту. Но рядом с ней у меня внутри все мгновенно умерло, и я вообще ничего не чувствовал. Она быстро поняла, что происходит что-то не то, и мягко перевела наши отношения на чисто дружескую основу. Это спасло наш отдых и помогло прекрасно провести время. Но когда мы вернулись, она стала моим ярым и явным врагом. Мне было больно, но объяснять ей причину моего отношения я не захотел. И вот, спустя много лет, я привез в эту деревеньку Антона. С изумлением увидел, что здесь все выглядело по-прежнему, лишь состав жителей явно поменялся. Местных осталось совсем немного, в основном жили дачники. Мы быстро нашли сдававшийся до сентября дом с небольшим заросшим садом на самом краю деревни и решили заплатить до конца срока, хотя приехали всего на две недели. – Пусть будет за нами, – предложил я. – Цена смехотворная. И вдруг нам захочется приезжать сюда на выходные? Антон полностью поддержал меня, и мы вселились. Хозяйкой дома была круглая крошечная старушка лет восьмидесяти. Она настолько походила на печеную картошку, что мы мгновенно прозвали ее «бабушка Картошка». На лето она переезжала к сестре, такой же круглой старушке, жившей на другом конце деревни, а дом сдавала дачникам. Нам она не докучала, и мы жили привольно и в полном одиночестве. Первую неделю спали допоздна, потом уходили к реке, валялись на горячем песке, купались, болтали о всевозможных пустяках, а вечером брали пиво, сигареты и шли гулять в лес. Антон за эти дни сильно загорел и был настолько обворожительным со своими выгоревшими на солнце, очень светлыми волосами, с казавшимися ярко-зелеными от потемневшей кожи глазами, с узенькими треугольниками белой кожи внизу живота и на ягодицах, что я с ума сходил, глядя в его смеющиеся глаза, а ночью не мог от него оторваться. Это была неделя невозможного, но реального счастья. Как то в воскресенье вечером Антон куда-то исчез, и я в тревожном недоумении пошел его искать. Солнце уже клонилось к горизонту, и его огромный, начинающий багроветь диск отражался в спокойной речной воде, подкрашивая ее. Я остановился на высоком берегу и посмотрел вдаль. Вид был настолько красивым, что хотелось стоять и смотреть бесконечно. Но смутное беспокойство гнало меня дальше. Я отправился по тропинке и скоро углубился в небольшой березняк, где мы обычно гуляли вечерами. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/olga-lazoreva/aromat-ryabiny/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 33.99 руб.