Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Против «мессеров» и «сейбров»

Против «мессеров» и «сейбров»
Автор: Сергей Крамаренко Жанр: Биографии и мемуары Тип: Книга Издательство: Яуза, Эксмо Год издания: 2006 Цена: 299.00 руб. Другие издания Аудиокнига 189.00 руб. Просмотры: 70 Скачать ознакомительный фрагмент FB2 EPUB RTF TXT КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 299.00 руб. ЧТО КАЧАТЬ и КАК ЧИТАТЬ
Против «мессеров» и «сейбров» Сергей Крамаренко Вы хотите узнать, что такое везение? Прочтите книгу Сергея Крамаренко, летчика-истребителя, первого аса эры реактивных самолетов, прошедшего две войны. Ему повезло – окончив училище с двадцатью минутами налета на «ЛаГГ-3», он получил шанс доучиться в запасном полку и только осенью 42-го попал на фронт. Ему повезло, он не попал сразу в пекло боев, а начал воевать, постепенно приобретая боевой опыт. Его сбили, попал в плен, но ему опять повезло, и немецкий офицер отменил расстрел. А вскоре началась наступательная операция Красной Армии, Крамаренко освободили, и после войны он продолжал летать. Его снова сбили в воздушном бою над Кореей, и снова повезло: американский летчик не попал по нему, спускавшемуся на парашюте. Сергей Крамаренко Против «мессеров» и «сейбров». В небе двух войн ЧАСТЬ I «Все выше, и выше, и выше стремим мы полет наших птиц...» Детство Я родился в маленьком украинском селе Калиновка Роменского района Сумской области. Когда-то здесь была окраина русской земли, здесь жили люди, охранявшие Русь от набегов кочевников дикой Степи. Не случайно из этих мест вышли многие воины, героически сражавшиеся в годы Отечественной войны, в том числе и мой будущий однополчанин, трижды Герой Советского Союза Иван Никитович Кожедуб. Родители мои были совершенно разные люди. Отец – крестьянин, бедняк, в годы коллективизации в числе первых вступил в колхоз. Мать – дочь врача и польской дворянки, родилась в Петербургской тюрьме, куда за революционную деятельность была посажена моя бабушка. Только революция, перемешавшая все сословия, могла сделать возможным такой брак. К сожалению, несходство в происхождении, разница в образовании и воспитании привели к разрыву брака и отъезду матери с тремя детьми к своему отцу на Кавказ. После смерти деда мы оказались у брата матери, за Волгой: он был агрономом в совхозе «Первомайский» Дергачевского района Саратовской области. Отсутствие отца и занятость матери, на которую легла тяжкая забота о трех малышах, привели к полному отсутствию семейного воспитания. Его мне заменили товарищи и книги. Читал я запоем и все подряд, а оставшееся время уделял играм. Чаще всего мы играли в «красных и белых». Унаследованная же от предков инициативность толкала меня на всевозможные непредсказуемые, а порой и опасные действия. В пять лет я попал в полынью. Дело было в начале зимы. Выбежав однажды в сад, я обнаружил, что знакомый пруд замерз, а его центр украшает замерзшая прорубь, откуда, по-видимому, брали воду. В руках у меня была «сабля» – палка, которой я начал проверять крепость льда. Пробить его не удалось, и я спокойно встал на лед. Он держал. Осмелев, я подпрыгнул и... очутился в воде. Скользкие края не давали мне выбраться, и я довольно долго барахтался в ледяной купели. Кричать я не кричал, да это было и бесполезно. В конце концов, положив палку поперек проруби, я каким-то чудом выбрался на лед. В 9 лет я пережил второе «купание», на этот раз еще более опасное. За Волгой, в совхозе, куда нас забросила судьба, был огромный пруд с плотиной. Каждую весну на плотине поднимали затворы и спускали лишнюю воду, причем делалось это днем при стечении многих жителей совхоза и, конечно же, всех малышей. Они старались быть всюду: и наверху плотины, и у створок, где вода кружилась в большом водовороте, а втягиваемые в него льдинки разламывались и исчезали в пучине. На другой стороне поток выходил понизу из плотины, бурлил в котловане и устремлялся дальше по руслу. В это время мимо нас, стоявших на плотине, пробегала собачка. Кто-то из ребят ударил ее палкой, она отпрянула в сторону, попала на склон плотины и, не удержавшись на льду, скатилась в воду. Стремительное течение подхватило ее, понесло, и она исчезла в водовороте. Все бросились на другую сторону плотины смотреть, как она всплывет, но ее так и не увидели. Мне захотелось выяснить, как она не удержалась на плотине. Подойдя к краю, я стал на снег и принялся рассматривать следы. В этот момент снег пополз вниз, и я очутился в воде. Дальше – провал в бездну, темнота. А очнулся я уже на поверхности водяного потока за плотиной. По берегу бежали люди, кто-то протянул мне багор, я уцепился за него и был спасен. Вынырнуть мне позволил меховой кожушок, подвязанный ремнем, который, как спасательный жилет, вытолкнул меня на поверхность воды. На удивление, мать меня даже не ругала (как и в первый раз). Более того, я даже не заболел! К сожалению, при купании я потерял с ноги один сапог, уплывший, видимо, в Волгу и далее в Каспийское море. Как и многим, в то суровое время довелось пережить голод. Год выдался урожайный. Совхоз выполнил двойной план сдачи государству хлеба. Директор совхоза Макарова сдала весь урожай, за что получила орден Ленина, а вот запасов зерна в совхозе не осталось, и зимой начался голод. Все съестное было подметено подчистую. Мы питались всем, что удавалось достать или выменять, ели корни каких-то растений. Помогло ведро капусты, заквашенной осенью... Однажды мать оставила нас и ушла в соседнее село менять что-то на муку. Поднялась пурга. Это было очень опасно: кто бывал в заволжских степях, тот помнит безбрежную равнину, в которой ничего не стоит заблудиться и без метели! Мы, трое малышей (мне, старшему, было тогда лет восемь), глядели в мутные окна и, заплаканные, заснули. В середине ночи дверь открылась. Не знаю уж каким образом, но мать пришла. Наступившая весна принесла не только тепло, но и жизнь. Как только земля подсохла, я брал ведро и уходил в степь. Везде до самого горизонта расстилался ковер из полевых тюльпанов. Красные, желтые, голубые, синие – они составляли огромный разноцветный ковер. Между ними виднелись серые столбики, которые при приближении мигом исчезали. Это были суслики. Заметив нору, куда они прятались при моем приближении, я шел к протекавшему поблизости ручью, набирал воды и лил в норку. Обычно к концу ведра из норы показывалась голова суслика. Видимо, ослепленный светом, он обычно не видел меня и вылезал из норы полностью. Остальное было простым делом. За утро я набирал 5—6 сусликов, а снять шкурку и зажарить небольшую тушку было нетрудно. Это было почти полкило мяса! На всю жизнь я сохранил глубокую симпатию к этим маленьким зверькам, спасшим нас в то голодное время. Школы в поселке не было. Работавшая на опытной станции мать и ее брат – мой дядя Андрей уходили утром на работу, а мы на весь день оставались одни. На меня, как на старшего, возлагалась ответственность за моих младших братьев: семилетнего Андрея и трехлетнего Бориса. Впрочем, вся ответственность заключалась в том, что мы вместе с остальными босоногими сверстниками играли в «красных и белых», сражались на прутьях, дрались, прятались... Дальше был переезд с матерью и дядей Андреем в Курскую область, затем к двоюродной сестре матери в г. Новоржев Ленинградской (теперь Псковской) области. Там мать работала педагогом-воспитателем в детском доме, и мы, трое сорванцов, нашли среди его воспитанников хороших друзей. В Новоржеве мне пришлось начать учебу в школе. По возрасту я подходил к четвертому классу, а особых придирок к знаниям в то время не предъявлялось. Я прочел уже немало книг, и это вполне заменило мне трехлетку. Правда, в русском языке я делал много ошибок, так как путал украинскую и русскую речь. Но арифметику я освоил довольно быстро, а наши скитания позволили получить практические знания по географии и истории. Лето я проводил в пионерских лагерях. Питание было скудное, но походы, купание и новые друзья заменяли нам все остальное. А пионерские костры, у которых мы пели песни, остались в моей памяти на всю жизнь. Осенью открылась вакансия учителя немецкого языка в селе Выбор. Мать погрузила нас на телегу, в которой находились две или три кошелки – весь наш нехитрый скарб, и мы двинулись к новому месту. Проехав 25 км по проселочной дороге, мы въехали в широко раскинувшееся село, посредине которого протекала небольшая река. По краям села на возвышенности стояли две церкви, окруженные земляными валами. Когда-то они служили для защиты от вражеских нашествий, а ныне были для нас – ребят идеальным местом для игр. Здесь устраивались взятие «крепостей» и настоящие снежные баталии. А лучшее место для катания на лыжах трудно было подыскать. Комнату для жилья мать нашла в соседней деревушке. Впрочем, через год ей дали школьную квартиру, состоящую из комнаты с кухней, и мы стали жить поблизости от школы. Школа представляла собой двухэтажное здание; рядом были гимнастический городок и футбольное поле. При школе было подсобное хозяйство, где ученики весной сажали картошку. Работы было не очень много, а добавление к еде в школьной столовой было весьма значительным. В столовой всех кормили бесплатными завтраками, а учеников, живших в общежитии (в интернате, по современным понятиям), – еще и обедами. Село Выбор управлялось сельсоветом и было центром небольшого сельскохозяйственного района с его многочисленными небольшими деревеньками. Обычно дети из отдаленных деревень оставались на всю неделю в общежитии и лишь в субботу уходили к родителям домой. Конечно, они приносили с собой запас продовольствия на неделю, но бесплатные завтраки и обеды в столовой были для многих из них большим подспорьем. Учителя школы во главе с ее директором Параничевым были энтузиастами своего дела и отдавали детям все свои знания и силы. Первые два-три года учебы пробелы в моем образовании еще сказывались, но затем я твердо вошел в тройку лучших учеников. Большое внимание в школе уделялось общественной работе, напряженно работала комсомольская организация. Мы ставили любительские спектакли и выезжали с ними в соседние деревушки; кроме того, при школе был небольшой оркестр. В майские праздники устраивались большие физкультурные представления. Жители села забирались на «вал», окаймлявший церковь, и оттуда любовались живописным зрелищем, проходившим внизу, где ученики показывали свое спортивное мастерство. В общем, наша школа твердо выполняла в селе роль культурного центра: ведь большинство жителей села имели лишь начальное образование. Летом, в хорошую погоду, после окончания занятий мы обязательно проводили футбольные состязания на стадионе возле школы или купались в небольшой речке, а зимой катались на лыжах. До сих пор я помню, какое наслаждение получал от лыжных прогулок в ближайшие леса, где можно было спугнуть куропаток или распутывать заячьи следы. Немалое удовольствие доставляли мне и спуски на лыжах с небольших гор. Село Выбор было расположено неподалеку от границы с буржуазной Латвией, поэтому нарастание военной угрозы с Запада прямо касалось нас. Все мальчишки усердно готовились к службе в армии. В школе был стрелковый кружок с мелкокалиберными винтовками, и каждую неделю проводились тренировки и состязания. В канун 1940 года в отпуск в наше село приехал какой-то авиационный старшина. В синей гимнастерке, галифе, перепоясанный ремнями, он произвел неизгладимое впечатление на местных девушек – и не меньшее на нас, ребят. После этого многие ребята захотели поступить в авиацию. Надо упомянуть, что во времена моего детства самолеты были большой редкостью, и первый увиденный мною самолет произвел на меня такое впечатление, что я несколько часов не отрывал от него глаз. Почему он тогда сел на поле возле нашего села, мы так и не узнали, но вид этого небольшого самолета нас потряс. Хотя нас и отгоняли, мы стремились пощупать, погладить своими руками эту чудесную птицу – машину. Особенно нас поразило, что ее крылья были покрыты блестящей материей (перкалью, как нам потом объяснили более старшие ребята). Так жаль было прощаться с ней, когда она взмыла в воздух! Нужно сказать, что успехи советской авиации, полеты Чкалова, Громова не оставляли равнодушными молодые сердца. Мы грезили полетами, и я до сих пор помню, что одно из школьных сочинений я посвятил полетам на Марс. Школьные годы летели быстро. Учение мне давалось легко, особенно математика и история. Помню, меня особенно поразило описание истории Ассирийского государства, и мой ответ так понравился учителю истории, что потом мне пришлось еще несколько раз повторять его в присутствии каких-то инспекторов. Волею судьбы, тридцать лет спустя, в семидесятые годы, я был приглашен советником по авиации в армию Ирака и целый год провел в Багдаде. Я ходил по древним камням Вавилона, видел его руины своими глазами и вспоминал о том, о чем когда-то читал в школе. ...Выпускные экзамены я сдал без единой ошибки, лучшим в классе, – и вот и последний звонок. На выпускном вечере мы много говорили, что отдадим все силы защите Родины. На Западе уже бушевала война, и все мы всеми своими юными сердцами чувствовали ее неизбежность и для нашей страны. Забегая вперед, скажу, что уже через год наши ученики приняли боевое крещение. Наш выпуск ушел в армию, а младшие классы почти целиком ушли в партизаны и с честью боролись с фашистскими захватчиками в течение долгих трех лет оккупации. Многие из них погибли. Оставшиеся в селе ученики создали подпольную организацию: доставляли партизанам продукты, одежду, сведения о численности немецких карательных отрядов. В конце концов они были выслежены и повешены на сельской площади. Горько сознавать, что этому способствовали учитель физики и двое учеников из нашей школы, которые пошли на службу к немцам. Одним из них был Владимиров, отец которого был единоличником. Его расстреляли партизаны; такая же участь постигла и других изменников. До сих пор я тепло вспоминаю школьные годы. Школа воспитала меня, дала твердые знания и, самое главное, дала прочные моральные устои и крепкое здоровье. После выпуска я собрал свои нехитрые пожитки и поехал в Москву, в авиационный институт. Имея аттестат отличника, я надеялся на то, что меня сразу примут, – но получил отказ. Оказывается, процент мест, отведенный выпускникам-отличникам, был уже набран! В институте связи оказалась та же картина, и лишь в институте инженеров железнодорожного транспорта у меня приняли документы и через неделю сообщили о моем принятии. Меня поселили в институтском общежитии, в комнате на четырех человек. Мои новые друзья были в основном из украинских городов: Харькова, Днепропетровска, Запорожья. Занятия шли своим чередом. Но обстановка в мире становилась все сложнее, начиналась война в Европе, и это непосредственным образом отразилось и на всех нас. Наше правительство приняло чрезвычайные меры для подготовки страны к обороне. Чуть ли не треть бюджета была направлена в военные отрасли промышленности. В годы первых пятилеток, в ходе осуществления курса на индустриализацию, были построены авиационные заводы в Горьком, Куйбышеве, Новосибирске, Запорожье. Сейчас они начинали выпускать самолеты: истребители, бомбардировщики, разведчики. Созданные конструкторские бюро Микояна, Лавочкина, Яковлева, Ильюшина разрабатывали новые типы истребителей, бомбардировщиков. Некоторые из них еще испытывались на заводских аэродромах и в летно-испытательном институте, другие поступали в строевые части, но большая часть самолетов была устаревших типов. На авиационных парадах над аэродромом Тушино в воздухе ползли неуклюжие тихоходные ТБ-3, зато маневренные курносые И-16 и И-153 «Чайка» показывали чудеса высшего пилотажа. На меня, как и на всех, они производили огромное впечатление: воздушный океан казался покоренным, и мы с гордостью пели: Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, Преодолеть пространство и простор! Был создан принципиально новый тип бронированного самолета – знаменитый штурмовик Ил-2. В ближайшие годы намечался массовый выпуск новой авиационной техники. ВВС получали все больше и больше самолетов, и для этих самолетов нужно было много летчиков. По всей стране была развернута сеть аэроклубов. В каждом областном городе имелся аэроклуб, а в Москве их было создано 16 – по клубу в каждом районе. Обычно аэроклубы готовили летчиков летом, но в 1940 году, для ускорения подготовки летчиков из-за угрозы надвигавшейся войны, аэроклубы перешли к круглогодичному обучению летчиков, и впервые они начали летать зимой. Встреча с авиацией Осенью 1940 года был объявлен набор молодежи в аэроклубы. Узнав о наборе, я сразу же обратился в институтский комитет комсомола и, получив направление и положительную характеристику, сразу подал заявление в Дзержинский аэроклуб г. Москвы. После зачисления меня курсантом нас поселили в общежитие, и начались теоретические занятия. По 7 часов в день мы зубрили относящиеся к авиации дисциплины. Помню, меня особенно поразил закон Бернулли, который гласил, что чем больше скорость воздуха, тем меньше давление. До тех пор я думал совершенно обратное! Но наглядных пособий у нас тогда, естественно, не было, а продувание воздуха между двух листов бумаги убеждало не очень. Приходилось верить преподавателям на слово! Недостаточное внимание к наглядным пособиям – старая болезнь авиации, и в те годы мы особенно ею страдали. Получив довольно скудные знания, мы приступили к практическим полетам на маленьком подмосковном аэродроме Крюково, со всех сторон окруженном лесами. Это сразу сделало нас счастливейшими людьми в мире, и мы буквально вылизывали до блеска наш старенький По-2. Надо сказать, что это был первый опыт зимнего обучения курсантов в аэроклубах. До этого зимой курсанты проходили теоретическое обучение, а летали летом. Здесь же все было сжато до четырех месяцев вместо года. Война надвигалась, и надо было торопиться. Нас разбили на группы по 8—10 человек в каждой. Нашей группе повезло с инструктором по фамилии Дыдыкин – молодым коренастым человеком. Он готов был сидеть в задней инструкторской кабине весь день, терпеливо учить, рассказывать и показывать, как исправлять ошибки. В результате его усилий, настойчивости и терпения наша группа начала летать первой в отряде. Летали мы на самолете У-2 («Учебный-второй») – впоследствии он стал называться По-2, по фамилии конструктора Поликарпова. Это был очень простой и неприхотливый в эксплуатации самолет. А самое главное – он прощал даже грубейшие ошибки. Крейсерская скорость его была небольшой, всего 100—120 км/ч, максимальная – до 150 км/ч, но я ее за все полеты так и не увидел. На этой «рабочей лошадке» в предвоенные годы в летных школах и аэроклубах ОСОАВИАХИМа было обучено более 150 тысяч летчиков, пересевших потом на другие боевые самолеты. Более того, этот же самолет с успехом использовался в годы войны для ночных бомбардировок немецких войск. * * * Первое поднятие в воздух было незабываемым. Треск мотора, дрожание и подскакивание самолета по снежному полю – и вдруг все внизу, самолет в воздухе. Я осматриваюсь. Картина поразительная: вверху голубое небо, внизу – белые поля и зеленые леса, несколько деревенек с крошечными домиками. Вдали линия железной дороги с ползущим по ней паровозиком и игрушечными вагончиками. Не успел я оглядеться и опомниться, как земля начала стремительно приближаться, и вот уже самолет снова бежит по полю. Надо вылезать. Инструктор посмеивается: «Ну, что-нибудь понял?» – «Пока ничего не понял, но вижу, что летать можно». Начались вывозные полеты: круг, снова круг, и еще один. Поначалу у меня не получалось выдержать даже горизонтальный полет. Самолет все время норовил свалиться в незаметный крен под 3—5 градуса и потихоньку развернуться. И вот самолет начинает слушаться. Влево, вправо, вверх, вниз... Обучение мне давалось легко. Особенно приятно было чувствовать, что ты контролируешь такую мощную машину, как самолет, а для меня У-2 тогда был венцом творения человеческой мысли. Труднее давались расчет на посадку и сама посадка, но в конце концов стало получаться и это. Первым вылетел мой приятель по фамилии Иванов. Все остальные, обрадованные, с нетерпением стали ожидать своей очереди: наша курсантская группа была очень дружной. Надо сказать, что мои товарищи по аэроклубу Якушев, Колышкин и Бекетов прошли всю войну и остались живы. Впрочем, следует отметить, что из училища они выпускались в 1943 году, и им было несколько проще, чем мне. И вот наконец наш инструктор небрежно говорит мне: – Полетишь на поверку с командиром отряда. С замиранием сердца я подхожу к командиру отряда и докладываю: – Курсант Крамаренко прибыл для контрольного полета. Он внимательно смотрит на меня, затем говорит: – Садись в переднюю кабину и выполни полет по кругу. Я сажусь, командир отряда садится в заднюю кабину. Запускаю мотор, выруливаю на взлетную полосу. Взлет разрешен. Я увеличиваю обороты, самолет бежит по снежному полю и легко отрывается от земли. Стремлюсь все делать, как в полете с инструктором. Четвертый разворот, я планирую... Посадка точно у «Т»! Заруливаю, вылезаю и докладываю. В ответ на мой доклад командир отряда говорит: – Хорошо, вылет разрешаю. Итак, мой контрольный полет с проверяющим вроде удался: по крайней мере, замечаний было немного. Мне разрешен самостоятельный вылет. Теперь в заднюю кабину кладут мешок с песком вместо инструктора (чтобы не изменялась центровка самолета). В душе тревожно, но я не подаю виду. Запускаю мотор, выруливаю... Взлет разрешен – и я даю рычаг газа вперед. Самолет трогается с места, легко бежит, отрывается от земли. Я в воздухе! Не успеваю я осознать это, как уже пора делать первый разворот, а затем второй. Полеты, тем более учебные, всегда совершаются по строго установленным правилам. Чтобы облегчить и обезопасить учебные полеты, была выработана практика производить их по прямоугольнику, поближе к летному полю, почти по границе аэродрома. Это делалось для того, чтобы при отказе мотора можно было спланировать и сесть на аэродром. Высота полета и размеры прямоугольника зависели от скорости полета, то есть от типа самолета. Для тихоходного У-2 его размеры были небольшими, а высота обычно устанавливалась в 100—200 метров. После отрыва на определенной высоте начинался первый разворот, затем второй, потом третий. Четвертый выполнялся так, чтобы выйти строго на линию посадки. Затем снижение, приземление у посадочного «Т», пробег по летному полю до остановки самолета и заруливание. Но вот заданная высота круга набрана, и я перехожу на горизонтальный полет. Горизонтальный полет считается самым легким элементом, но тогда мне он показался довольно сложным: самолет то набирал высоту на несколько десятков метров, и мне приходилось снижаться и занимать заданную высоту, – то вдруг уходил курс, и самолет начинал разворачиваться влево или вправо. Приходилось все время смотреть то на прибор высоты, то на компас и исправлять курс. Внимания явно не хватало. Много лет спустя полетам стали предшествовать многочасовые тренировки на тренажерах, где отрабатывалось распределение внимания на приборы, взлет, набор высоты, развороты и другие элементы полета, что значительно облегчало выполнение реальных полетов. Но тогда ничего этого не было. Впопыхах я чуть не пропустил начало третьего разворота. Начинаю его, затем выполняю четвертый. Планирование вроде идет нормально... Близко земля, я начинаю брать ручку на себя. Самолет поднимает нос, снижается медленнее. На высоте полметра я убираю сектор газа полностью. Самолет касается лыжами земли, отпрыгивает, снова касается и снова отпрыгивает. На языке летчиков это называется «козел». Я заруливаю, вылезаю и вновь докладываю инструктору. Странно: я ожидаю разноса, но тот доволен: – Поздравляю, давай еще один полет. Уже второй полет у меня получился чище... И за три месяца программа была окончена. Мы летчики! * * * Приход к власти в Германии фашизма, захват Гитлером Чехословакии и Польши, развязывание Второй мировой войны заставили Советское правительство еще более ускорить подготовку командных и особенно летных кадров. Весной 1941 года выпускники аэроклубов уехали в летные училища. Кто-то был направлен в Ейское, Конотопское училища, а 240 москвичей были направлены в Борисоглебское училище, точнее – в Борисоглебскую военную школу пилотов. Это была славная школа – ее воспитанники воевали в Испании, Китае, на Халхин-Голе, штурмовали неизведанные высоты воздушного океана. Туда в конце марта 1941 года были направлены выпускники Дзержинского, Пролетарского и еще нескольких аэроклубов – и среди них был и я. В училище первокурсников переодели в военную форму, выдав в качестве обуви ботинки с обмотками. Как же мы с ними намучились, пытаясь одеться и намотать их за те две минуты, что отводились на подъем по тревоге! Надо сказать, что ботинки с обмотками я носил вплоть до попадания на фронт. Конечно, летать в них было нельзя (не дай бог размотаются в воздухе), поэтому перед полетами обмотки оставляли в казарме, надевая ботинки и летный комбинезон. И вот 1 апреля, мы в школе и проходим курс молодого бойца, то есть маршируем. Восемьдесят курсантов маршируют по небольшой площадке на окраине Борисоглебска. Задорно звучит любимая авиационная песня: Там, где пехота не пройдет, Где бронепоезд не промчится, Тяжелый танк не проползет, Там пролетит стальная птица. Шел второй час маршировки. Песня уже изрядно всем надоела, но командир, младший лейтенант Тянь-Тянь (как его прозвали курсанты), не уводил курсантскую роту со строевых занятий. И это при том, что времени до ужина оставалось в обрез – только чтобы дойти до военного городка. «Выше ногу, раз, два, три! – свирепствовал он. – Громче песню!». Но песня замолкла окончательно. На все угрозы, на непрекращающиеся команды курсанты отвечали угрюмым молчанием. Было видно, что все решили не уступать, даже ценой опоздания на ужин. Никуда не денется, все равно за опоздание его, Тянь-Тяня, не похвалят, – так, вероятно, думал каждый. Младший лейтенант понял свое бессилие и, пообещав всех наказать, вынужден был дать команду на возвращение в городок. В числе маршировавших по площади был и я. Меня возмущали ежедневная строевая подготовка, все эти бесцельные повороты направо, налево, кругом. Так хотелось быстрее начать полеты – ведь для этого все мы и приехали сюда! Но никто не возражал. Мы уже начали становиться военными и привыкали подчиняться. Вот и проходная авиашколы. Подведя роту к столовой, Тянь-Тянь остановил нас, объявил нескольким курсантам по наряду за плохую маршировку и дал команду заходить в столовую. Дежурные принесли бачки с пшенной кашей и воблой. Была среда – Ворошиловский день. В этот день курсантам давали только кашу и воблу три раза в день, а на обед еще и гороховый суп. Видимо, это должно было приучать курсантов к тяготам военной службы. Но для большинства из нас, проведших свои юные годы в полуголодном состоянии, воинский паек, даже пшенная каша казались манной небесной. Ужинали мы угрюмо. Придирки Тянь-Тяня испортили всем настроение. Скорее бы окончился вводный курс, обязательные два месяца строевых и уставных занятий, когда из вчерашних мальчишек, поступивших в училище, вышибали расхлябанность, приучали к воинской дисциплине, воспитывали единый коллектив. Процесс этот трудный как для воспитателей, так и для воспитуемых. Особенно тяжело переносили его молодые курсанты. Весной 1941 года, после окончания московских аэроклубов, их послали на дальнейшую учебу в военные летные училища. Большинство выпускников аэроклубов были фабрично-заводской молодежью, осваивать авиационную технику их послал московский комсомол. Наконец этот курс заканчивается. 1 мая 1941 года мы принимаем присягу. Следует торжественное построение, зачтение текста, повторение слов клятвы – и теперь мы полноправные воины. Всех нас, 240 человек москвичей, направляют во 2-ю эскадрилью, расположенную на аэродроме у станции Поворино. Мы переезжаем и размещаемся в длинном бараке. Нам предстоит освоить два типа самолета и сначала – учебно-тренировочный моноплан УТ-2 конструкции Яковлева. Это как бы переходный тип от двукрылого По-2 к истребителю И-16. После небольшого теоретического курса начались тренировочные полеты. Самолет УТ-2 был моноплан, то есть имел не два, а только одно крыло. Поэтому на нем было труднее выдерживать прямолинейный полет. Даже небольшой крен, который мы сначала просто не замечали, приводил к постепенному развороту самолета и отклонению его от заданного курса. Но после нескольких замечаний мы научились выдерживать прямую, и обучение полетам продолжалось. В целом мы освоили его гораздо быстрее, чем У-2 в аэроклубах. * * * На Западе полыхала война, немцы захватили Югославию. Об этом мы узнавали по радио и из газет, но наши дни были так заняты учебой, полетами, что нам казалось, что это происходит далеко-далеко, как бы в другом мире. Надо сказать, что мы все знали и чувствовали, что война неизбежна, хотя нас убеждали в противном: Гитлер захватывал все новые и новые государства. Несколько успокоил нас пакт 39-го года, но после разгрома Франции стало ясно, что надежды на мирную жизнь улетучились. Такими нас и застало начало войны. Война Наступило воскресенье 22 июня 1941 года. В этот день намечался выезд на речку. Но этому не суждено было случиться. После завтрака пошли тревожные разговоры. Все разъяснило радио: «Война!» После сообщения Молотова курсанты были собраны на митинг. На нем выступали инструктора и комиссар училища. Общий смысл речей сводился к тому, что враг будет быстро разбит. В наших головах не укладывалось, что такая небольшая по размерам страна напала на нашу огромную Родину. Мы считали, что рабочие Германии нам помогут, подняв восстание, и не сомневались, что скоро противник будет разбит. Но в ежедневных сводках стали упоминаться наши города... С началом войны в училище, поставив по периметру аэродрома пулеметы на треногах, ввели дежурство на этих зенитных огневых точках – курсанты по очереди дежурили в течение всего светового дня. Нам объявили, что программа обучения резко сокращается. Наше обучение на УТ-2 быстро закончилось, и уже через месяц нас перевели в другой отряд, и мы стали осваивать полеты на истребителе И-16. Истребитель И-16 конструкции Поликарпова был лучшим и самым массовым истребителем довоенного времени. Он прославился во время боев в Испании и на Халхин-Голе. Этот самолет обладал замечательной маневренностью. Вращался он, как говорили летчики, «вокруг своего хвоста», но уступал немецким истребителям в скорости и вооружении. Скорость И-16 была немногим более 400 км/ч, что резко ослабляло его боевые возможности. Вооружение же его составляли четыре скорострельных пулемета ШКАС. Сначала начались вывозные полеты на учебном самолете УТИ-4. Это тот же истребитель И-16, но за кабиной летчика конструктор ухитрился втиснуть еще одну кабину – для инструктора. Получилась она почти у самого хвоста, и видно из нее было совсем немного. Для того чтобы «вывозить» на этом самолете неопытных летчиков (какими мы тогда были), нужно было большое искусство. В нашей интернациональной по составу группе было 7 человек: русские Костя Колышкин и Борис Якушев, казах Бекетов, я – украинец и еще трое других ребят. Все мы очень дружили и помогали друг другу. Инструктором у нас был Бернов – замечательный летчик и еще лучший инструктор. В результате наша группа быстрее других продвигалась вперед. Дела у меня пошли неплохо, в воздухе я действовал уже уверенно, но вот взлет у меня не получался: самолет все время тянуло в какую-то сторону. Дело в том, что самолет был очень короткий и имел мощный мотор, поэтому центробежные силы от винта во время увеличения оборотов при разбеге разворачивали самолет, и нужно было отклонением руля препятствовать этому. В то же время из-за небольшой длины фюзеляжа приходилось делать большие движения педалями, от которых приводился в движение руль поворота, и легко было ошибиться, «перемахнуть» или «недомахнуть», – а на такое самолет реагировал моментально. Видя, что взлет у меня не получается, Бернов перестал вывозить меня и отправил отрабатывать рулежку. Мне выделили рулежный самолет. Он представлял собой старый списанный истребитель со снятой обшивкой крыла, для того чтобы самолет не мог взлететь. Шасси этого самолета было укреплено расчалками, которые страховали его от поломки при резких разворотах. Вот первая рулежка. Самолет разбегается, я пытаюсь выдерживать направление, но вот нос самолета начинает уходить вправо. Даю левую ногу, пытаюсь остановить разворот, самолет останавливает разворот – и вдруг начинает резко разворачиваться влево! Даю правую ногу. Напрасно, самолет продолжает все убыстряющийся разворот влево. Убираю обороты двигателя, так как боюсь, что сложится шасси. Но нет, шасси выдерживает, а самолет, развернувшись почти на 180 градусов, останавливается. Полнейшая неудача... Я рулю обратно, на место начала разбега. Вторая рулежка, разворот. Третья, четвертая – то же. Время, отведенное на рулежку, окончилось, а успеха никакого. Как будто я и не летал раньше! После конца полетов я докладываю все инструктору. Выслушав мой печальный рассказ, он успокаивает: – Завтра еще раз попробуешь, только не жди, пока самолет совсем прекратит разворачиваться. Тогда поздно, он начнет крутиться в обратную сторону. Видишь, только начинает останавливаться – так сразу убирай ногу. Кончает разворот – уже давай обратно ногу по развороту, а потом прибери. Ночью мне снится один и тот же сон: я ношусь по аэродрому на самолете и никак не могу его остановить! На другой день я тщательно слежу за поведением самолета, при малейшем отклонении носа даю обратную ногу, потом немного прибираю, а к концу разворота даю немного ногу по развороту. Одна удачная пробежка, вторая. Чувствую – «поймал», понял, что нужно делать. Докладываю инструктору. Он приходит, смотрит на мои рулежки и говорит: – Хорошо, завтра продолжим вывозные полеты. И сколько бы я потом ни взлетал, ни садился, самолет вел себя уже послушно. Полеты шли почти каждый день. Мы начинаем вылетать на боевых самолетах И-16. Первый вылет прошел успешно. Затем второй, третий. Начинается осень. Немцы рвутся к Москве. Мы с тревогой переставляем флажки на карте и с нетерпением ждем выпуска из школы и направления на фронт, в боевые части. Между тем авиационные части на фронте несут потери. В школе отбирают все излишние самолеты, неисправные ремонтируют. Из инструкторов и окончивших обучение курсантов формируют боевые части и отправляют на фронт. Улетает и наш инструктор Бернов. Мы так надеялись услышать о его подвигах, но только через несколько лет узнали, что уже вскоре после прибытия в боевую часть он не вернулся с боевого задания... Наступил сентябрь, затем октябрь. Мы уже думаем, что через 2—3 месяца, к Новому году закончим обучение, когда полеты внезапно прекращаются. Нам объявляют, что немецкое наступление на Москву заставило Генеральный штаб принять решение о перебазировании нашей школы за Волгу, в Казахстан. После этого мы грузим все самолеты и разное оборудование на платформы, а все наше нехитрое имущество в теплушки, залезаем в них на нары и отправляемся в путь – на восток. Наш поезд движется очень медленно. Впереди и сзади, в нескольких километрах, – другие эшелоны. Часто случаются остановки, и тогда мы вылезаем, разминаемся. Затем гудок – мы вскакиваем в теплушки, и поезд начинает движение, но, проехав несколько десятков километров, он делает следующую остановку. За неделю мы не проехали и нескольких сот километров и так и не достигли Волги. Наступил декабрь. Вдруг на остановке в вагон приходит командир нашего звена и сообщает, что под Москвой начался разгром немцев, они бегут и поэтому нас возвращают обратно. Нашей радости нет предела: наконец-то немцы получили отпор! Да и на старом месте не надо будет обустраиваться, и наше обучение пойдет быстрее. Наш паровоз перецепили в хвост поезда, и мы двинулись обратно. Теперь мы ехали гораздо быстрее, как и все эшелоны, идущие на фронт. Вскоре мы прибыли в родную казарму, вернули увезенное и начали восстанавливать то, что успели поломать и разрушить. Затем стали продолжать учебные полеты. Я продолжаю выполнять полеты по кругу и в зону, начинаю отрабатывать высший пилотаж – получается хорошо. Еще два-три месяца полетов, и программа обучения будет закончена: я стану боевым летчиком и уеду защищать Родину! Наша группа продолжала полеты и ждала конца обучения. Но вместо этого в школу пришло неожиданное распоряжение: прекратить полеты на И-16 и начать обучение курсантов на новейших истребителях ЛаГГ-3, которые к этому времени стал выпускать Горьковский авиазавод. Мы расстроены: в мечтах мы видели себя уже на фронте, а здесь отсрочка почти на год! Необходимо, видимо, остановиться на причинах такого неожиданного для нас решения. В предвоенные годы в стране была создана мощная авиационная промышленность. Авиационные заводы начали массовый выпуск новых типов истребителей. В частности, Горьковский авиазавод, а затем Таганрогский и Новосибирский заводы начали выпускать самолеты ЛаГГ-3, Саратовский – Як-1. Для них нужны были летчики, и нашу Борисоглебскую школу специализировали на выпуск летчиков для «ЛаГГов». Самолеты И-16 промышленность больше не выпускала, поэтому летающие на них летчики фронту не требовались. Наоборот, в связи с отсутствием самолетов в частях появились «безлошадные» пилоты. Возле авиазаводов были созданы запасные авиаполки, куда с фронта прибывали потрепанные в боях авиационные части. Там они переучивались на новую технику, доукомплектовывались молодым летным составом, получали новые самолеты и вылетали на фронт. В школе началось переучивание инструкторского и курсантского состава на новый тип самолета – ЛаГГ-3. Отличительной особенностью этого самолета по внешнему виду была его длина, вытянутость и заостренность носа, как у щуки, что резко отличало его от тупоносого «ишачка». Но по конструкции самолет отличался еще больше. И-16 был металлической конструкцией, у «ЛаГГа» же фюзеляж и плоскости были деревянные – из дельта-древесины (прессованной фанеры), а позднее и просто из качественной березы. К концу 1941 года немцами было занято Запорожье, мы потеряли многие металлургические заводы. Для выпуска танков, самолетов, артиллерии и другого вооружения металла не хватало. Поэтому молодые конструкторы Горбунов и Гудков под руководством Семена Лавочкина ухитрились изготовить самолет из фанеры, пропитанной специальными лаками. Это была так называемая дельта-древесина, не уступавшая металлу по прочности, но более тяжелая. Из нее самолет изготавливался почти полностью – конечно, кроме мотора, оборудования и вооружения. Как ни издевались немцы над деревянными самолетами, называемыми ими «русс фанер», но воевали эти истребители неплохо. ЛаГГ-3 имел относительно сильное вооружение, а самое главное – мощный мотор. Вместе с хорошими аэродинамическими формами это позволяло истребителю развивать большую скорость. Правда, из-за дельта-древесины самолет был тяжел, тяжело было и его управление. Самолет был «дубоватым», как говорили летчики, – особенно по сравнению с предшествующим вертким И-16. Дальнейшие модификации Ла-5 и Ла-7, с металлическими крыльями, были в числе лучших истребителей, воевавших в те годы. Конструкторы установили на «ЛаГГе» 5 топливных баков и 5 огневых точек: 20-миллиметровую пушку и 4 крупнокалиберных пулемета. В опытных руках он был грозным оружием, особенно против бомбардировщиков. Наши ленинградские летчики успешно громили на нем немецкие эскадры. «Лагги» заранее набирали высоту, затем при обнаружении цели, на пикировании набирали максимальную скорость, стремительно сближались с «юнкерсами» и, используя мощное вооружение, расстреливали их, а затем снова уходили вверх для повторной атаки. К сожалению, на малой скорости, которую вынуждены были держать наши летчики во время прикрытия наземных войск, они уступали стремительно атаковавшим немецким истребителям и несли большие потери. * * * Итак, мы вернулись на свой аэродром и начали изучать новый самолет. Теоретическое обучение длилось почти два месяца. За это время мы полностью изучили конструкцию планера и двигателя, особенности их эксплуатации. Например, убирается шасси при нажатии рычага шасси вниз. Когда шасси убралось, требовалось вернуть рычаг в исходное положение. Иногда его заклинивало, поэтому в кармане комбинезона лежали плоскогубцы, чтобы его вытащить. Самым же главным была проработка действий летчика на всех этапах полета. Нужно было без запинки ответить, какие манипуляции летчик проделывает на третьем развороте или на рулежке. К концу зимы мы сдали экзамены по авиатехнике, инструкциям и стали ждать начала полетов. Наконец аэродром подсох, начались полеты. Но возникло новое затруднение. Для обучения полетам на ЛаГГ-3 не было двухместного учебного самолета, поэтому нас провозили на старом учебно-боевом самолете УТИ-4. Но при этом построение круга, снижение и выравнивание делалось на большей скорости – применительно к новому самолету. Периодически нас отправляли в начало взлетно-посадочной полосы смотреть, как садится новый самолет. Наконец первому из нас (насколько мне помнится, это был курсант по фамилии Московский) разрешают самостоятельный вылет. Остроносый самолет, взревев, устремляется вперед. Собравшиеся курсанты неотрывно смотрят за его взлетом. Но, не пробежав и ста метров, самолет начинает разворачиваться вправо. Разворот убыстряется, резкий поворот – и поднимается облако пыли. Когда оно рассеивается, мы видим лежащий на земле самолет. Летчик не удержал самолет, а при резком развороте не выдержало шасси. Самолет увезли для ремонта, а с нами тщательно разобрали причину разворота и поломки самолета. Ожидающим очереди для вылета курсантам дали дополнительные рулежки, и после этого вылет следующего курсанта (его фамилия была Ларин) прошел благополучно. В дальнейшем все также идет благополучно: каждый летный день вылетают один-два курсанта. Я вылетаю седьмым и делаю два полета по кругу на «отлично»; после меня вылетает и еще один курсант – Гринько. После окончания полетов начались поздравления. Нам объявили благодарность за отличные вылеты на новейшем типе истребителя ЛаГГ-3, и мы с радостным настроением ушли с аэродрома. Вечером, после ужина, мы долго делились друг с другом впечатлениями и легли спать довольно поздно. А ночью нас разбудили взрывы. Все кругом было залито ослепительным светом висящих на парашютах над аэродромом и близлежащим железнодорожным узлом Поворино световых бомб. Завыли сирены. Боевая тревога! Вскочив с кроватей и одеваясь на ходу, мы кинулись бежать на аэродром, но пронзительный свист сбрасываемых с самолетов бомб заставлял нас бросаться на землю и ожидать конца. Почему-то казалось, что бомбы летят прямо на тебя! Каждый раз после взрыва и окончания свиста разлетающихся осколков мы вскакиваем и бежим дальше – к самолетам. Так, падая и снова вскакивая, мы добежали до самолетов и начали растаскивать их в разные стороны. Аэродром был ярко освещен. Вверху – светящиеся бомбы, а в стороне, в нескольких сотнях метров от края аэродрома, горели курятники – длинные сараи, в которых содержались куры птицеводческой фермы, куда попала одна из первых зажигательных бомб. Немецкие летчики, видя ярко горящие здания и носящихся возле них белых несушек, видимо, посчитали, что разбомбили военные казармы или склады, и методично сбрасывали туда бомбы. Это спасло нас и наши самолеты. Наша неподготовленность к войне сказалась в этом порядке действий по «боевой тревоге». Ведь при бомбежке разумнее было бы не бежать к аэродрому под падающими бомбами, а укрыться в бомбоубежищах или хотя бы на земле. В результате хотя никто не погиб, но несколько курсантов получили осколочные ранения. На другое утро многие курсанты ходили возле сгоревших зданий и собирали поджаренных кур на завтрак. Другие разводили костры и жарили убитых или недожаренных кур. Но дров не хватало, и некоторые курсанты стали использовать вместо дров незагоревшиеся зажигательные бомбы. Их было трудно поджечь, но зато, зажженные, они горели ярким, ослепительным пламенем. Не обошлось и без трагедии. Один из курсантов, видимо, в спешке, сунул в огонь бомбу с несработавшим взрывателем. В результате – взрыв. Брызги раскаленного термита разлетелись вокруг, попали в лицо курсанта и выжгли ему глаза. Так печально кончился для него этот «завтрак». На следующий день полеты были прекращены, и мы вновь начали готовиться к перебазированию школы за Волгу. Это был июнь 1942 года. Немцы начали свое летнее наступление на Сталинград, и Борисоглебск оказался прифронтовым городом. Школа начала эвакуацию на восток. Нас же, 8 курсантов, успевших вылететь на ЛаГГ-3, приказано было отправить в запасной авиационный полк, находившийся в г. Арзамасе. Мы оказались в странном положении: летную программу мы не выполнили, экзаменов не сдали, воинские звания сержантов нам не присвоили, но со школой мы расстались как ее выпускники. Впрочем, в то время на такие юридические тонкости внимания особого не обращали. Так мы и убыли: то ли курсанты, то ли красноармейцы, но с гордым званием летчиков-истребителей, пилотов самолетов ЛаГГ-3. В запасном полку нас встретили неприветливо. Там понимали, какую обузу накладывает на них прибытие необученных курсантов. Необходимо было почти заново обучить 8 едва держащихся в воздухе летчиков. Но и не выполнить приказ командования было нельзя. Летных документов у нас не было, поэтому командование запасного полка знакомство с нами начало с установления достигнутого нами уровня подготовки. Нас собрали в класс и стали спрашивать о налете. Старший нашей группы имел 8 часов налета и около 40 полетов. Спрошенные второй, третий, четвертый из нашей группы имели по 5—6 часов и от 20 до 30 полетов. Курсант Гринько сказал, что у него только один полет с налетом 10 минут. Командир эскадрильи, опрашивавший нас, с недоумением посмотрел на него и, пробормотав что-то вроде «у нас не школа», сказал, что его обучать не будут и ему придется отправиться обратно в школу. У шестого и седьмого налет оказался в пределах допустимого, и они были зачислены. Оставался один я. У меня было два полета, и я уже чувствовал себя отправленным обратно в школу. Это подтолкнуло меня мысленно прибавить к двойке нолик, и когда командир эскадрильи спросил меня, сколько я налетал, я ответил, что у меня 20 полетов и два часа налета. Ребята взглянули на меня, но привычка к взаимовыручке не подвела. Командир подумал, поколебался, но все-таки сказал: «Хорошо, попробуем, посмотрим, как будешь летать». Обучение в запасном полку было поставлено на редкость образцово. За неделю у нас приняли зачеты по району полетов, инструкции по эксплуатации самолета, провели тренажи и допустили нас к полетам. Полеты шли каждый день в две смены. После полетов следовал их разбор, а за ним – подготовка к новым полетам. Нам дали несколько полетов на учебном самолете Як-7 и выпустили на боевом самолете ЛаГГ-3. Отмечу, что летать на «яке» оказалось проще, чем на «ЛаГГе», который с трудом набирал скорость и имел большую просадку. Тем не менее я летал очень старательно. Свои ошибки (например, в определении высоты на посадку или резкую работу ногами при парировании попыток самолета развернуться, что приводило к «шараханью» самолета из стороны в сторону) я быстро исправил и скоро догнал остальных ребят. Через месяц мы уже имели по 15—20 часов налета на ЛаГГ-3, и нам объявили, что скоро нас отправят на фронт, в действующие авиаполки. Оглядываясь сейчас на то отдаленное прошлое, я с грустью понимаю, что к боевым действиям мы были подготовлены плохо. Мы не умели самого главного – воевать. Вся наша подготовка заключалась только в умении произвести взлет и посадку и кое-как пилотировать в зоне. У меня не было ни одного учебного воздушного боя и ни одной стрельбы ни по наземным, ни по воздушным целям. Короче говоря, я представлял собой летающую воздушную мишень, и мне предстояло доучиваться уже на фронте. Теперь все зависело от того, куда я попаду и будет ли у меня там время доучиваться. Надо сказать, что мы были вторым поколением фронтовых военных летчиков – летчиков, выпущенных из летных школ в годы войны. Первое поколение летчиков застало войну, находясь уже в строевых частях. Трудно сказать, какому поколению летчиков выпала доля тяжелее. Мне лично кажется, что второму. Первое поколение было выпущено из летных школ до войны и получило в строевых частях определенный налет. Самое главное, они умели вести воздушные бои, стрелять по воздушным и наземным целям. Правда, летали они на самолетах И-16 и других, более тихоходных по сравнению с немецкими, но зато более маневренных самолетах. Это позволяло им успешно вести бои с «мессершмиттами» и другими немецкими самолетами. Нашему, второму военному поколению пришлось значительно труднее. Имея малый налет и не имея достаточного опыта ни в полетах, ни в ведении боевых действий, молодые ребята были легкой добычей для немецких летчиков. Пройдут месяцы, пока битые, оставшиеся в живых, они научатся вести воздушные бои. Только тогда, на новых прекрасных самолетах, они станут грозной силой и разгромят своих «учителей». Не прошло и нескольких дней, как нас вызвал командир нашей учебной эскадрильи и объявил, что получено распоряжение отправить нас в 1-ю воздушную армию Западного фронта. Вечером мы уже сидели в вагоне поезда, уносившего нас в Москву. На другой день, уже под вечер, мы вышли из вагона и, сев в трамвай, поехали на Киевский вокзал. Мне показалось, что город малолюден и большинство спешивших прохожих – это или военные, или женщины. На вокзале мы узнали, что поезд в сторону Малоярославца идет утром. Ребята решили ночевать на вокзале, а я хотел проведать своих родственников, живших у Устьинского моста, и переночевать там. Но доехать до них мне так и не пришлось. Первый же патруль забрал меня, и ночь я провел вместе с какими-то бродягами в комендатуре. На мое счастье, утром пришел следователь – женщина средних лет. Выслушав мои сбивчивые объяснения и проверив красноармейскую книжку, она почему-то поверила мне. Через час я уже был на Киевском вокзале, где получил хороший нагоняй от старшего, а еще через час поезд тащил наш битком набитый вагон на юго-запад. Выйдя на какой-то станции возле Малоярославца и расспросив у ее коменданта дорогу, мы дошли до штаба 1-й воздушной армии, там уже было несколько прибывших летчиков. На другой день всех нас собрал командующий. Сначала он разговаривал с летчиками, носившими в петлицах кубики. Как оказалось, они были с Р-5 (разведчиков-бипланов). Как я помню, особого восторга он не высказал, сказав что-то вроде: «Что с вами делать? В армии таких самолетов уже нет» и приказав отправить их на переучивание. Нас, сержантов, он принял более радушно, сказав: «Наконец-то прислали летчиков на новые самолеты». Мы получили назначение в 523-й иап 303-й иад. Этот полк стоял на аэродроме Рысня в 15 километрах от железнодорожного узла Сухиничи. Фронт проходил южнее, километрах в тридцати. Мы приехали в Рысню днем и сразу увидели, как несколько «яков» и один «ЛаГГ» сражаются над аэродромом со звеном Me-109. Бой длился минут десять: «мессера» атаковывали наши самолеты сверху, «яки» оборонялись. Слышались пулеметные очереди. Затем бой окончился: «мессершмитты» улетели, а все наши самолеты сели на аэродром. Мы доложили командованию о своем прибытии, и с нами стали знакомиться. Полком командовал майор Анатолий Голубов. В весенних боях в районе Вязьмы полк понес большие потери, и сейчас в нем осталось 8 летчиков и несколько самолетов ЛаГГ-3, из которых лишь один был исправен. Понятно, что наш приезд никаким образом не способствовал укреплению полка, скорее наоборот. Нас ведь надо было вводить в строй, то есть давать вывозные тренировочные полеты, а сил для этого не было. Правда, в полку имелся еще связной самолет По-2, поэтому наши полеты на фронте начались на нем. Нас поселили в деревне. Дома в ней стояли пустые – линия фронта проходила в 30 километрах, и жители были эвакуированы. Техники жили на аэродроме. Утром с рассветом мы вставали и после зарядки шли на завтрак. Некоторые летчики старались пропустить зарядку и приходили уже на завтрак, но мне она была в удовольствие. После завтрака мы шли на занятия, которые продолжались до обеда. Мы изучали силуэты немецких самолетов, их тактико-технические характеристики, тактику боя с немецкими бомбардировщиками. Обязательным было и тщательное изучение района полетов. Раза два в неделю выступал комиссар полка, рассказывал о положении на фронтах, о внешней политике. Нас старались все время занять, чтобы мы не бездельничали. Всю осень мы осваивали полеты по приборам на связном биплане, а на ЛаГГ-3 летали старые летчики полка. Иногда в свободное от боевых заданий время давали тренироваться и нам. За 4 месяца мне удалось сделать 20 полетов по кругу и два полета в зону, а потом я сделал еще и два полета парой. Один из таких вылетов едва не окончился для меня трагически. Через несколько минут после взлета мотор стал работать с перебоями, и я сразу отстал от ведущего. Я хотел было продолжать полет, но в этот момент заметил, что из выхлопных патрубков повалил густой дым, это заставило меня повернуть домой. Подлетая к аэродрому, я построил обычный круг, на третьем развороте выпустил шасси, но вдруг почувствовал гнетущую тишину – мотор заглох. Видя, что я могу не дотянуть до аэродрома, я сразу с третьего разворота развернулся, направив нос на посадочное «Т». Увидев, что попадаю на аэродром, я выпустил посадочные щитки и, приземлившись почти у «Т», нормально закончил пробег. Срулить с полосы я уже не мог, и самолет на руках оттащили в укрытие. Товарищи потом рассказали мне, что мой заходящий на посадку самолет оставлял сильный дымовой след, и все, затаив дыхание, ожидали взрыва и слушали, как командир передает мне по радио приказ прыгать. После осмотра оказалось, что в моторе лопнули два цилиндра, из-за этого масло выбрасывалось и горело в глушителях. Когда оно кончилось, мотор заклинило. Мне просто дико повезло: перед аэродромом был овраг, и отрежь мотор на десяток секунд раньше, это не сулило мне ничего хорошего. Повезло мне, видимо, еще и с тем, что радио у нас работало так плохо, что мы им почти не пользовались, и я не слышал подаваемой мне команды прыгать. Особенностью того периода было то, что радио только начинало внедряться в управление самолетами. Радиостанции были коротковолновые, и приемники необходимо было постоянно подстраивать. Но все же это было шагом вперед, так как ранее на самолетах И-16 никаких радиостанций не было: самолетами управляли подаваемыми с земли знаками. Выложат из двух полотнищ «Т» – значит, посадка разрешена; выложат «крест» – значит, запрещена. Ведущие групп управляли своими летчиками «подачей эволюции». Покачает командир крыльями – значит, «внимание», сделает резкий наклон крылом – значит, «начинаем разворот». После установки передатчиков на самолетах командиров звеньев и эскадрилий, приемников у летчиков и после получения навыков в использовании самолетных радиостанций положение несколько улучшилось, и какое-то управление стало все же получаться. Летчики в полку были замечательные. Это был уже второй состав. Полк был создан в 1940 году, и большинство летчиков, вступивших в войну под Тихвином в 1941 году, погибли. Из числа «стариков», кроме Голубова – командира полка, были Симонов, Харченко, Ивахненко, Еличев, Лутков и еще двое других. Степан Харченко командовал первой эскадрильей, Еличев – второй. Полки из-за нехватки самолетов и летного состава были тогда двухэскадрильного состава. Это, конечно, снижало боевые возможности, но облегчало управление. Третьи эскадрильи в полках ввели после того, как началось массовое поступление самолетов и летчиков на фронт. Командир полка Анатолий Емельянович Голубов был высоким статным человеком могучего телосложения. Раньше он был шахтером, а затем окончил аэроклуб и летную школу, после которой и прибыл в полк. Голубов начал воевать с первых дней и благодаря прекрасной летной подготовке и своему умению находить верные решения стал командиром полка. Он очень бережно относился к нам, молодым летчикам. Хотя мы не имели ни опыта, ни знаний, мы все безудержно рвались в бой, и командир полка всячески оберегал нас, готовя и вводя нас в бой постепенно. Я попал во вторую эскадрилью. Ее командир Еличев был чрезвычайно хладнокровным летчиком: я не помню случая, когда бы он повысил голос. Зато мой ведущий, командир звена Дмитрий Савинов был более эмоционален и ругал меня за малейшую ошибку, вместо того чтобы просто объяснить, как ее исправить. У него было красноватое после недавнего ожога лицо, когда он на горящем самолете продолжал вести бой и сбил немецкий «мессершмитт». К моменту моего прихода в полк он сбил уже несколько самолетов и был награжден орденом Красной Звезды. * * * Мне запомнилась встреча наступающего Нового, 1942 года. В небольшом зале летной столовой сидят летчики, техники, офицеры авиаполка и обслуживающего батальона. На импровизированную сцену выходит молодой парень с аккордеоном. Он представляется: – Композитор Марк Фрадкин. Я для вас впервые исполню новый вальс. Он называется «Офицерский вальс». Первые звуки аккордеона подхватывают и уносят меня и других, сидящих в зале: Ночь коротка, спят облака, И лежит у меня на ладони Незнакомая ваша рука... Рядом со мной москвич Виктор Безбородов. Мыслями он в Москве, где у него осталась любимая девушка. Через полгода, проездом в Горький за самолетами, он еще раз увидит ее. А через год его самолет пылающим факелом рухнет на землю под Вязьмой, и Виктор навсегда останется девятнадцатилетним романтиком. После тревог спит городок, И, услышав мелодию вальса, Я сюда заглянул на часок. Хоть я с вами совсем незнаком И далеко отсюда мой дом, Но как будто я снова Возле дома родного... С другой стороны задумался Вартан Аветян, сын далекой Армении. Погибнет Вартан через полгода, 1 мая, сбитый немецкой зениткой над Брянском. Утро зовет снова в поход... Звучит последний аккорд. Все встают. Марка Фрадкина просят еще раз и еще исполнить вальс. С песней в войну жилось и умиралось легче. Многим моим товарищам последние дни были скрашены Бернесом и Руслановой, Шульженко и Лемешевым, Орловой и Козловским, замечательными песнями Дунаевского и Фрадкина... * * * В январе 1943 года в полк пригнали новые самолеты Ла-5. Мы знали, что это был переделанный ЛаГГ-3: на нем установили более мощный мотор воздушного охлаждения и металлические крылья. Но это был совершенно новый истребитель! Самолет значительно преобразился, у него улучшились летно-тактические характеристики. Улучшилась максимальная скорость, скороподъемность, время выполнения виражей. Все это стало теперь не хуже, чем у немецких истребителей «Мессершмитт-109». Хотя первые пятибачные Ла-5 были еще тяжелыми и уступали «мессерам» в разгоне и скороподъемности, зато последующие трехбачные самолеты в технике пилотирования были значительно легче и маневреннее. Летчики сразу полюбили их. Мы быстро вылетели на Ла-5 и через неделю-другую уже свободно пилотировали и рвались воевать на них. Основные бои этой зимой проходили в Сталинграде. Мы читали газеты и слушали радиосводки о стойкости и храбрости его защитников. Последовавшее затем стремительное наступление и окружение немецких войск в Сталинграде было триумфом нашей армии. Но для освобождения окруженной армии Паулюса немецкое командование стало снимать с нашего фронта части и перебрасывать их на юг. Командование Западного фронта, чтобы сорвать снятие немецких войск, решило начать наступление в районе Жиздры, юго-западнее г. Сухиничи. Наш полк получил задачу прикрыть наступающие войска от ударов с воздуха. Вылеты производились звеньями. Первый вылет в район боев запомнился мне тем, что я почти ничего не понял. Немецкие самолеты то появлялись, то исчезали, наша группа маневрировала. Чтобы не отстать от ведущего, я старался держаться поближе к нему, за что впоследствии получил хороший нагоняй. А ведь для меня это был первый полет в боевых порядках звена! Нужно сказать, что боевые порядки тогда были не совсем отработаны. Как известно, боевые порядки истребителей И-16 состояли из звеньев в три самолета. Впереди – командир звена, а по обеим сторонам от него, в 30—50 метрах, два ведомых летчика. Получался равнобедренный, почти равносторонний треугольник, или «клин», как его называли летчики. Для высокоманевренных сравнительно нескоростных самолетов, не имевших радиостанций и взамен этого имевших открытые кабины, что обеспечивало круговой обзор, такой боевой порядок был удобен. Летчики могли вовремя заметить противника, легко понимали и выполняли визуальные команды ведущего. Во время воздушных боев летчики все время видели и свои самолеты, и самолеты противника. К тому же на вооружении истребителей были пулеметы с их малой (200—300 м) дальностью стрельбы. Появление истребителей нового поколения: Me-109 у немцев, «Спитфайров» у англичан, «МиГов», «яков» и «лавочкиных» у нас – потребовало изменения как боевых порядков, так и манеры ведения воздушного боя. Теперь два ведомых при маневрированиях мешали друг другу. В результате сразу же после начала воздушного боя звено рассыпалось. Из-за того, что летчики летали в закрытых фонарями кабинах, обзор на новых самолетах был хуже. Это приводило к тому, что одиночек легко сбивали – они просто ничего не видели сзади и внизу своего самолета. Поэтому немецкие летчики еще в Испании, а у нас в самом начале войны стали отказываться от трехсамолетного звена и переходить к звену из двух пар – то есть четырехсамолетному звену. При этом в паре произошло резкое разделение обязанностей: ведущий – командир пары искал противника, атаковывал и уничтожал. Ведомый отвечал за безопасность ведущего, и большую часть времени он смотрел назад, то есть искал противника сзади и отбивал атаки по ведущему. Обычно боевые порядки пары были двух видов. При поиске противника – это был фронт или тупой пеленг, с расстоянием между самолетами 150—200 м и с дистанцией в 20—50 метров. Такое построение позволяло обоим летчикам просматривать пространство и вперед, и особенно назад, но при этом ведущий больше времени смотрел вперед, а ведомый назад. При обнаружении противника или при сообщении о его возможном появлении пара вытягивалась, ведомый оттягивался назад и становился в острый пеленг почти сзади ведущего: на удалении 100—150 м и на 20—50 метров сбоку. Это позволяло ведомому легко удержаться в хвосте у ведущего и повторять все его маневры. В случае необходимости ведомый поддерживал ведущего огнем, атакуя вместе с ним бомбардировщики или другие самолеты противника. Таковы были основные принципы взаимодействия в новых боевых порядках. Понимание всего этого могло прийти только в процессе практических полетов и реальных воздушных боев. До этих пор летчики в парах держались в более плотном строю, что ухудшало их маневренность и значительно снижало боевые возможности... * * * Наш полк располагался на аэродроме возле деревни Рысня, откуда и пошло название аэродрома. Раньше это, видимо, было поле, затем его укатали и засеяли травой. С северной стороны был небольшой лесок, где между деревьев стояли наши самолеты, а за лесом и была деревня Рысня. Жителей в деревне не было. Домов в деревушке было чуть больше десятка, поэтому в домах разместился летный состав, штаб части и различные службы, а технический и рядовой состав размещался в вырытых в лесу больших землянках, на 30—40 человек каждая. В землянках помещались также столовая и штабы эскадрилий, где в свободное от полетов время находились летчики. Конечно, в хорошую погоду все вылезали из землянок и располагались возле своих самолетов. В эти дни мы небольшими группами прикрывали наступление наших войск. Немцы большой активности не проявляли: лишь изредка небольшие группы бомбардировщиков Ю-87 налетали на места боев, сбрасывали бомбы и уходили на свои аэродромы. В один из таких февральских дней я вылетел в составе звена под командованием Михаила Барановского. Моим ведущим был младший лейтенант Юрий Рыжов. Подлетая к линии фронта, мы увидели группу бомбардировщиков Ю-87. Барановский приказал: – Атакуем! Видимо, еще до команды он дал полный газ, так как его пара и мой ведущий стали уходить быстро вперед. Я тоже дал газ, но с запозданием и отстал метров на 500. В этот момент я вижу, что впереди меня, с левым разворотом метрах в 100—150 выходят два незнакомых зеленых самолета – на их фюзеляжах и плоскостях кресты. Хотя я и видел их первый раз, но опознал сразу: два ФВ-190. Закончив разворот, они устремляются к моему ведущему. Я открыл огонь по заднему самолету, вижу разрывы моих снарядов на самолете, смотрю: он резко рванул вверх с разворотом, а за ним последовал и ведущий. В этот момент впереди меня, слева впереди, проходит трасса. Я посмотрел влево – вижу: метрах в трехстах сзади-слева два «фокке-вульфа». Передний стреляет по мне, и трасса из его пушек приближается к моему самолету. Что делать? Вверх нельзя, там два «фокке-вульфа». Сразу делаю левый переворот под трассу. Пикирую, посмотрел назад – вижу, что «фоккеры» устремились за мной и начинают нагонять. Вывожу из пикирования на высоте метров 800 и начинаю левый боевой разворот. Смотрю – эти самолеты идут за мной. Маневренность у них лучше, они срезают и вверху подходят ко мне метров на 300 и открывают огонь. Но я пилотировал самолет с большой перегрузкой и сильным скольжением, и трасса проходит впереди и чуть справа. Я снова делаю переворот, затем боевой разворот. Их ведущий сокращает быстро расстояние и в верхней части боевого разворота вновь открывает огонь. Трасса от его снарядов проходит немного впереди и справа. Я снова повторяю переворот и отрываюсь от противника. Затем, когда они начинают меня догонять, я резко выхожу вверх, но там меня догоняют и открывают огонь, и тогда я снова ухожу переворотом. С каждым таким маневром противник приближается ко мне все ближе и ближе. Мне стало ясно, что больше такие маневры делать нельзя. Еще один-два переворота и боевых разворота, и меня собьют. Спасало то, что на вираже «фоккеры» вынуждены были выносить прицел впереди моего самолета, закрывая при этом мой самолет капотом. Я же, идя со скольжением, смещался не только вперед, но и в сторону, и трассы проходили рядом. Кроме того, сейчас я понимаю то, что немецкие летчики из-за больших перегрузок не могли правильно прицелиться, поэтому и не смогли попасть в мой самолет за 4 или 5 атак. Я решаюсь применить хитрость и уходить: делаю переворот и ввожу самолет почти в вертикальное пикирование. Когда до леса, на который я пикирую, остается метров 500, делаю резкий поворот на 180°, или «полубочку» вправо, и что есть силы тяну ручку на себя. Самолет, стремительно приближаясь к земле, весь дрожит, но начинает выходить из пикирования. Назад уже смотреть некогда, да и невозможно, меня вдавливает в сиденье, и я с трудом удерживаю голову. Наконец нос подходит к горизонту – высота в этот момент метров 30. Я снижаюсь почти до вершин деревьев и, делая небольшие развороты влево и вправо, осматриваю заднюю полусферу. Никого! Пройдя еще немного, я перехожу в набор высоты. Впереди железнодорожный узел – это Сухиничи. Я выхожу на аэродром и иду на посадку... Через много лет, прочтя описание этого эпизода, мой знакомый журналист сказал, что в немецких мемуарах он видел доклад этого командира немецкого звена. В докладе сообщалось о том, что его группа вела бой со звеном советских истребителей и сбила один Ла-5, который упал в лес за линией фронта в районе г. Жиздра. После боя, при возвращении домой, один из его летчиков по непонятной причине перешел в пикирование и врезался в землю. Я полагаю, что один из выпущенных мною снарядов попал в кабину самолета и ранил летчика, который из-за потери крови потерял сознание и разбился. Это спасло меня, так как бой со мной вела только одна пара, а вторая пара лишь ходила вверху и не принимала участия в бою. На аэродроме меня отругали за отрыв от ведущего. Мой рассказ о проведенном воздушном бое поставили под сомнение, а докладу о подбитом «фокке-вульфе» вообще не поверили. Но первый бой показал мне, молодому младшему лейтенанту, что «лавочкин» не уступает «фокке-вульфам», а также то, что когда противника увидишь вовремя, то в бою всегда можно выйти из-под удара. Этот вывод оправдывался впоследствии во многих случаях. Зато в одном из следующих вылетов, когда мы атаковали группу «фокке-вульфов», ведущий стал атаковать противника, я повторил его маневр и в это время увидел, что трасса проходит впереди. Затем последовал удар, и мотор моего самолета чихнул и перестал тянуть. Прозевал атаку! В это время я находился над линией фронта. Резко развернувшись от солнца, в свою сторону, я начал снижаться. Кругом подо мною лес. По всем правилам, надо было прыгать, но я заметил впереди, немного слева, что-то вроде большой поляны и, подвернув нос самолета, продолжил снижение. Сосны уже подо мной, я начинаю выводить самолет из планирования, а до поля еще метров 100—150. Наконец лес кончается, подо мной овраг. Самолет перелетает его, касается земли, вихрь снега, – самолет проползает метров 200 и останавливается. Я оглядываюсь, впереди ко мне бегут люди. Кто – еще непонятно, поэтому я вытаскиваю пистолет и продолжаю всматриваться, пока не вижу родные ушанки. Я спасен! Наши солдаты помогли мне добраться до Сухиничей, а оттуда я уже вернулся в полк и через несколько дней снова продолжал участвовать в полетах. Самолет же был вывезен и отправлен на ремонт. * * * Наступила весна. Все мы понимали, что предстоят решающие бои. После разгрома немцев под Сталинградом немецкое командование начало готовить летнее наступление 1943 года на Курской дуге. Наш полк находился на северном участке, откуда наше командование планировало осуществить наступление на втянутые в бои силы немцев. В результате Западный фронт из вспомогательного становился главным. Результаты мы почувствовали сразу: в полк стали прибывать летчики и поступать новые самолеты. Среди прибывших был ставший командиром звена майор Мишенков. Из пехоты прибыл капитан Максимов – там он находился в штрафной роте, куда был направлен, кажется, за попытку удрать из летного училища на фронт. Прибыли и несколько молодых летчиков. Среди них выделялись два: Машников и Волгин. С первых полетов они очень хорошо зарекомендовали себя, быстро вошли в строй и стали принимать участие в боевых вылетах. Наступил май. Для ослабления готовящегося наступления немцев наше командование решило провести несколько ударов по немецким аэродромам и железнодорожным узлам. Полку было поставлено задание прикрыть большую группу бомбардировщиков, наносящих массированный удар по Брянскому аэродромному узлу. Вылетели мы рано утром с рассветом. Над аэродромом проходили несколько групп бомбардировщиков, и наша эскадрилья должна была прикрывать замыкающие девятки. После взлета мы быстро набрали высоту и заняли свое место в боевом порядке сзади бомбардировщиков. До цели противник противодействия не оказывал, но над Брянском нас встретили сильнейшим зенитным огнем. Бомбардировщики тем не менее прорывались сквозь разрывы и успешно сбрасывали бомбы. На аэродроме, где стояли немецкие самолеты, было видно множество разрывов – там возникло много пожаров. Зенитная артиллерия открыла сильный огонь, один из наших «лавочкиных» попал в разрыв снаряда и перешел в пикирование. Парашюта видно не было... Немецкие самолеты появились позднее, и атаки истребителей нам пришлось отбивать, уже когда мы легли на обратный курс. Характерно, что атаки немецкие истребители производили снизу, маскируясь, видимо, под темный фон земли. Обычно этот прием дает хорошие результаты, но на обратном пути облегченные «петляковы» шли с небольшим снижением на максимальной скорости. Поэтому противника, подходившего на малой скорости, мы замечали вовремя и каждый раз обращали его в бегство. Я летел немного сзади командира 1-й эскадрильи Толкачева и увидел, что два «фокке-вульфа» нагоняют снизу нашу группу. Поняв, что они собираются нас атаковать, я с набором высоты отошел в сторону. Когда же немецкие истребители оказались почти подо мной, я атаковал их сверху и, оказавшись сзади, открыл огонь по одному из немецких самолетов, тот резко перевернулся и ушел вниз. Затем я перенес огонь на самолет ведущего, после второй моей очереди на нем появились вспышки взрывов, и он, перевернувшись, также ушел вниз. Мне осталось только догнать своего ведущего капитана Толкачева, который по прилету на аэродром похвалил меня за умелые действия. Из этого вылета у нас не вернулся один самолет – Вартана Аветяна. Значит, это его самолет был сбит зениткой. Вартан прибыл в полк вместе со мной. Очень жизнерадостный, всегда веселый и искренний, он был любимцем всего полка. В далекой Армении его ожидал зарытый при его рождении бурдюк с вином, и он живописно рассказывал, какими блюдами и каким вином нас будут угощать его родные, когда мы после войны приедем к нему в гости. Иногда случается, что по одному человеку складывается представление о целом народе. Разговаривая с жителями далекой Армении, я всегда вспоминаю о моем фронтовом друге. Мы долго ждали его, но никаких следов и известий так и не было... * * * Затем был вылет полка на штурмовку Сещинского аэродрома. Хотя вылет был произведен рано утром, но на подлете к аэродрому нас встретили немецкие истребители. В серой предрассветной дымке я увидел, что нашу группу слева атакует звено «фокке-вульфов», и, резко развернувшись влево, открыл по ведущему огонь. Трасса прошла через самолет, и немецкий летчик переворотом ушел вниз. В этот момент прямо перед собой я увидел трассу: это стрелял по мне его ведомый. Сделав резкий разворот со снижением, я оказался сзади стрелявшего по мне немецкого летчика и открыл по нему огонь. Немец ушел пикированием вниз, а далее последовала настоящая кутерьма: раньше ее называли «собачья свалка». Наши и немецкие самолеты носились в воздухе, чуть не сталкиваясь между собой. Только и видны были то мелькающие звезды, то кресты. Трассы переходили то спереди, то сзади. В конце концов, поддерживая огнем друг друга, наши самолеты вышли с набором высоты из боя и направились домой, но и на обратном пути нам неоднократно пришлось вступать в воздушные бои с преследовавшими нас немецкими истребителями. В воздушном бою и огнем с земли было сбито несколько наших самолетов, в том числе командира эскадрильи Степана Харченко и моего ведущего Дмитрия Савинова. Степан Харченко, видимо, погиб, а мой ведущий выпрыгнул, был взят в плен и только после войны был освобожден и вернулся домой. Неудачу этого вылета можно, вероятно, объяснить тем, что немцы, проморгав первый налет на Брянск, резко усилили боевую готовность и успели поднять в воздух свои истребители. Действия по шаблону успеха, как правило, не приносят. Произошедшее стало для нас уроком, и потом мы этого не забывали. В последующем мы стали практиковать налеты небольших групп истребителей и бомбардировщиков на станции и эшелоны. Этот способ ведения боевых действий был эффективен, но довольно опасен. Впрочем, неопасных полетов не бывает. Однажды нам с Рыжовым была поставлена задача: поиск и уничтожение железнодорожных эшелонов на дороге Брянск – Рославль. Линию фронта мы перелетели на высоте около 5000 метров, за кучевыми облаками, и после этого начали снижение, развив максимальную скорость. При подлете к железной дороге еще издали мы увидели дымок паровоза, тащившего довольно длинный состав – около 40 теплушек. Вдвоем (я за Рыжовым) мы атаковали паровоз. Вот уже метров 500, я прицеливаюсь и открываю огонь. Паровоз окутался паром, и во втором заходе мы обстреляли теплушки, из которых стали выбегать солдаты. На бреющем полете мы ушли обратно. При приближении к линии фронта по нам открыли огонь зенитки со стороны как немцев, так и наших войск, но все обошлось благополучно. В эти летние дни к нам на фронт стали прибывать новые части. Прибывали штурмовики, истребители. Немцы усилили полеты своих разведчиков. Наш полк перебросили на аэродром со странным названием «Серен-завод», располагавшийся ближе к линии фронта, на берегу чудесной речки. Оттуда мы парами или звеньями вылетали к линии фронта и атаковывали там разведчиков ФВ-189[1 - Здесь больше повезло летчикам 18-го гвардейского полка. На своих юрких «яках» они подловили нескольких «рам» (ФВ-189) и сбили их. Одна из них села подбитой возле речки – километрах в тридцати за линией фронта. После доклада летчиков командиру полка Голубов повторно послал к месту приземления «рамы» пару истребителей. Те, открыв огонь, сожгли «раму» и еще две легковые автомашины – видимо, приехавшие за летчиками (прим. авт.).]. Кроме них, нашим войскам особенно досаждали немецкие привязные аэростаты. Они поднимались то на одном, то на другом участке фронта, корректировали огонь немецкой артиллерии. При приближении же наших истребителей аэростаты быстро опускались на землю и маскировались среди местных предметов. Наши самолеты неоднократно пытались найти и уничтожить их, но безрезультатно. * * * Однажды в полку получили сообщение, что немецкий аэростат поднят километрах в двадцати южнее города Козельска. Мы вылетели звеном во главе с Мишенковым и к линии фронта шли на бреющем полете, чтобы скрытно подойти к цели: ведь чем позднее заметит нас противник, тем позднее он начнет опускать аэростат. Мы пересекли реку Жиздра, и как раз в это время впереди и слева я увидел начавший снижаться аэростат. Я резко разворачиваюсь влево и, покачав крыльями, начинаю атаку. Аэростат стремительно приближается, увеличиваясь в размерах. Открыв огонь, я вижу разрывы снарядов на его оболочке – появляются языки пламени и дымок. Аэростат уже близко, и, дав последнюю очередь и отвернув вправо, я проношусь в стороне от него. Сзади открывает огонь Мишенков, его снаряды также прошивают оболочку, она съеживается – и вдруг аэростат превращается в огромный язык пламени и стремительно несется к земле. Зенитные пушки открывают огонь, но мы резко пикируем и стремительно уносимся на свою территорию. На другой день Совинформбюро скупо сообщает, что на Западном фронте наши летчики сбили аэростат противника. Утром этого же дня меня вызывают в штаб, и там я узнаю, что получено приказание отправить одного лучшего летчика на аэродром Сейма для формирования особого полка. – Командование решило направить вас, – сообщает мне адъютант эскадрильи. – Вот документы, сейчас собирайте вещи, через час прилетит самолет. Такой аврал меня изумляет, но делать нечего, – я получаю документы, захватываю небольшой чемоданчик и на ходу прощаюсь с боевыми друзьями. Самолет По-2 уже заходит на посадку. Я быстро влезаю в заднюю кабину самолета и прошу летчика сделать круг над аэродромом. Внизу застыли самолеты, возле них машут мне руками мои боевые друзья, я машу им сверху. Слезы навертываются на глаза. Что ждет меня и их впереди? Наши пути резко расходятся. Я лечу в тыл, а они остаются на фронте... Самолет По-2, на котором я улетел из полка, привез меня в штаб 303-й дивизии. Там я получил предписание: убыть на станцию Сейма под г. Горький в пункт формирования особого полка «охотников», куда я и отправился уже по железной дороге. Судьбу остальных летчиков, приехавших со мной в полк, я узнал позже по рассказам техников полка – все они погибли. На фронт в 523-й полк приехали 8 молодых летчиков и 7 из них погибли в 1942—1943 годах. Первым погиб летчик по имени Михаил (я уже не помню его фамилию). Будучи пессимистом, он не раз говорил мне, что не надеется дожить до конца войны. – Все равно собьют, – отвечал он на мои возражения. И погиб он даже не в бою, а в учебном полете. После получения новых самолетов он, как и все мы, после полетов по кругу полетел выполнять сложный пилотаж в зоне. В задание входили виражи с креном 45° и 60°, перевороты, петли и боевые развороты. Из полета он не вернулся. Самолет нашли врезавшимся в землю с углом пикирования около 60°. Михаил не выпрыгнул с парашютом и погиб вместе с самолетом. Свидетелей падения не было, и причину катастрофы мы тогда установить не смогли. После многих часов, налетанных мною и другими летчиками на этом и других типах самолетов, и выявления всех его особенностей я могу сказать, что наиболее вероятной причиной этого происшествия была ошибка летчика: попадание в глубокую нисходящую спираль с креном 30 и более градусов. В этом случае самолет не выходит из пикирования, а несется вниз, крутясь по спирали. Требуется убрать крен и только тогда выводить самолет из пикирования, но летчик, не видя горизонта, не понимает, что происходит, и чем больше тянет ручку на себя, тем энергичнее вращается самолет. Он стремительно снижается и в конце концов врезается в землю. Вторым среди молодых летчиков погиб мой товарищ Венгеров. К нашему аэродрому мы, возвращаясь из учебных и боевых полетов, всегда подлетали на малой высоте: 30—50 метров. Это делалось для маскировки аэродрома, чтобы противнику было труднее обнаружить место базирования наших истребителей. Как правило, приход нашей пары самолетов на аэродром выполнялся в правом пеленге. В этом случае ведомый находится справа от ведущего и на левых разворотах, немного (на 15—20 метров) поднимаясь вверх, будет застрахован от столкновения с наземными препятствиями. В этот день ведущий пары, подлетая к аэродрому для посадки, на высоте 20—30 м не учел, что самолет Венгерова находился в левом пеленге, то есть слева от него. В начавшемся левом развороте самолет Венгерова опустился ниже ведущего и задел крылом за высокое дерево. Результат – разбитый самолет. Самый закадычный мой друг Виктор Безбородов погиб уже после моего отъезда из полка. Он был прекрасный летчик и хороший товарищ. К сожалению, немецкие летчики в эти годы еще превосходили наших в умении воевать – и тем более превосходили нас, молодых пилотов. В одном из воздушных боев зимой в конце 1943 года Виктор был сбит в районе Ржева. В Москве остались его безутешные родители и любимая девушка. Кроме нас, товарищей погибших первыми двух ребят, очень горевала еще одна девушка. Она работала, кажется, в столовой и особое внимание уделяла Михаилу. Мне запомнилось, что она даже подарила ему заколку. На одежде погибшего была найдена эта безделушка, которую возвратили владелице. После гибели Михаила эта девушка перенесла свое внимание на Венгерова, и рассказывали, что она подарила ему эту же заколку. Когда же и он разбился, все летчики стали сторониться ее, и она долгое время горевала в одиночестве. Все летчики (люди, как правило, суеверные) старались обходить ее, и когда наш полк перелетел на аэродром «Серен-завод», все облегченно вздохнули. Это были первые и притом небоевые потери. Но произошли они закономерно, так как летчики прибыли на фронт недоученными, и те из них, кто оказался слабее по своим летным качествам, просто погибали. Ибо одно дело школьный инструктор, а другое – молодой ведущий пары или даже звена в боевом полку. Первый провел несколько лет за обучением молодых летчиков искусству летать и не только видел допускаемые обучаемым летчиком ошибки, но даже знал, какие ошибки могут возникнуть и как их надо предупреждать. Но молодые летчики часто становились ведущими пар и звеньев уже через несколько месяцев и даже недель участия в боевых действиях: так, я стал старшим летчиком уже в апреле 1943 г. Совершив несколько десятков, может быть, 30—40 боевых вылетов, они после прибытия из школ более молодых пилотов назначались ведущими пар, и им давали в ведомые новоприбывших. Но, не имея никакого опыта обучения, не зная методики и не постигнув знания всех особенностей боевого самолета, они не могли рассказать молодому летчику, как ему действовать в полете, показать, как это делать. Результатом была гибель молодых летчиков, которые в каждом полете должны были сами решать, как поступать в том или другом случае. Немногие летчики выдерживали такие испытания, но зато из самых сообразительных, которых называли «везучими», из налетавших 100—200 часов или сделавших 80—100 боевых вылетов, получались закаленные летчики, прекрасные бойцы. Получив не уступающие немецким самолетам истребители Як-1 и Ла-5, они в тяжелейших боях сумели отвоевать у врага превосходство в воздухе. В боях на Курской дуге Летом 1943 года я прибыл в 19-й Краснознаменный истребительный авиационный полк на станцию Сейма под г. Горьким. Зимой 1942—1943 года этот полк защищал Сталинград и Воронеж, был обескровлен и теперь был выведен в тыл для пополнения. Здесь полк получил от главнокомандующего ВВС главного маршала авиации Александра Александровича Новикова приказ о переформировании в специальный полк «охотников». Из всех частей в 19-й иап прибывали опытные летчики, имевшие по нескольку сбитых самолетов. По замыслу маршала Новикова, в ВВС должен был быть полк «охотников». Видимо, его предполагалось создать в противовес немецким эскадрам «Удет» и «Рихтгофен», состоявшим из отборных летчиков. Появляясь обычно парами в нашем тылу, они атаковывали наши самолеты в районе аэродромов и многих сбивали. Не упускали они возможности атаковать и группы самолетов, особенно штурмовиков и бомбардировщиков. Однажды весной 1943 года мне пришлось наблюдать подобную атаку. Тогда мы звеном из 4 самолетов сопровождали 3 бомбардировщика Пе-2. Отбомбившись по железнодорожному узлу, бомбардировщики благополучно пересекли линию фронта и были уже на полпути домой. Наша четверка шла сзади бомбардировщиков, как вдруг с правой стороны из-за облака вынырнула пара «фокке-вульфов». На большой скорости ее ведущий подошел к бомбардировщику сзади-снизу и с дистанции 100—120 метров открыл огонь. Его ведомый открыл огонь по нашему истребителю, бросившемуся отбивать атаку немца. Очередь «фокке-вульфов» была длинной, и в несколько секунд «петляков» превратился в горящий факел, из которого выпрыгивал экипаж. А атакующие «охотники» уже глубоким пикированием уходили от преследовавших их наших истребителей... В этой атаке проявились все основные принципы действия «охотников». Обнаружив цель, они сближались с ней, маскируясь облачностью, солнцем, фоном земли. Выбрав удобный момент, «охотник» на большой скорости стремительно атаковывал цель. Ведущий при этом всегда сближался с ней на большой скорости на минимальную дистанцию, обычно давал одну очередь и уходил. Ведомый обеспечивал атаку ведущего, а при отсутствии прикрытия также участвовал в атаке (обычно по другому самолету) и затем следовал за ведущим. Для выполнения таких задач, естественно, такие летчики-«охотники» должны были иметь хорошую летную и прекрасную стрелковую подготовку. «Свободная охота» – это наиболее сложный вид боевой деятельности, требующий умения поражать противника с первой очереди. Летчик должен обладать многими важными качествами: смелостью и отвагой, решительностью и способностью моментально оценивать обстановку и принимать правильное решение. Необходимо помнить, что «охотник» действует в основном в тылу противника, поэтому он должен хорошо знать все аэродромы противника, распорядок вылетов вражеской авиации, маршруты их полета к цели, районы сбора и расхождения. Короче говоря, «охотник» один в глубоком тылу противника, ни одна радиостанция наведения помочь ему не может, а сам он должен отвечать еще и за своего ведомого. «Свободная охота» дополняет действия основных сил воздушных армий в борьбе за господство в воздухе, которое достигается уничтожением противника в воздушных боях, обычно в прифронтовой полосе, а также ее уничтожением на аэродромах базирования. Действия «охотников» имеют целью деморализовать летный состав противника, заставить его постоянно быть в напряжении, чувствовать свою уязвимость все время полета – от взлета до посадки. Результатом является появление чувства неуверенности, подавление воли к активному сопротивлению. Немецкие летчики первые два года войны широко применяли метод «свободной охоты» и добивались неплохих результатов. Обычно они атаковывали наши бомбардировщики или штурмовики, сбивали один или два самолета и уходили пикированием. Если же им попадались цели без прикрытия, то наши потери были значительно больше. Ясно, что мы, прибыв в 19-й иап, никак не соответствовали званию «охотников». Право на это звание нам предстояло завоевать в тяжелых боях. * * * Прибыв в полк, я был определен в 1-ю эскадрилью, которой командовал капитан Корень. Командиром звена был старший лейтенант Микиренков, а моим ведущим стал лейтенант Алексей Симонов. Командиром полка временно был назначен майор Пустовойт. В полк прибывали летчики, и, пробыв недели две на станции Сейма, полк перебазировался на аэродром Чкаловская, где и начались полеты. Получив обязательный контрольный полет, мы начали летать сначала по кругу, затем в зону – то есть выполнять полеты для отработки техники пилотирования. В это время в полк прибыл новый командир – это был подполковник Лев Львович Шестаков. В авиации я видел много прекрасных летчиков и грамотных командиров, но по-настоящему талантливых, прирожденных летчиков и командиров мне встречалось не так уж много. Лев Львович как командир был именно талантлив. Пройдя боевую школу в Испании, участвуя и побеждая в тяжелых боях под Одессой, он обобщил накопленный боевой опыт и резко изменил всю методику нашего обучения. Нас стали учить боевому маневрированию в составе пары и звена. Отрабатывались развороты влево, вправо на 90° и разворот на 180° «все вдруг». Ранее истребители совершали разворот по ведущему, держа обычно тот же крен, что и ведущий. Основное внимание при этом уделялось сохранению боевого порядка, и из-за этого группа становилась уязвимой для внезапных атак истребителей. Новый способ боевого маневрирования был гораздо сложнее, но обеспечивал более быстрый разворот и взаимное наблюдение. При этом способе при развороте «на ведущего» его начинал ведомый. Находясь справа, он с большим креном разворачивался на 90°, затем выводил и наблюдал за выполнением разворота ведущим, после чего подстраивался к нему уже с другой стороны. Звено делало такой разворот поочередно и после разворота оказывалось в другом пеленге. Разворот на 180° выполнялся сразу всеми самолетами. После разворота пеленг также менялся. Разворот этот был довольно сложен, и при развороте наблюдение за «хвостом» осуществлялось не полностью. Поэтому хоть такой разворот и смотрелся красиво, но в поиске он применялся редко. В основу ведения группового воздушного боя была поставлена борьба за преимущество в высоте. Для этого группа самолетов должна была располагаться на разных высотах. Нижние группы вели бой с противником, а верхние не давали самолетам противника находиться выше наших самолетов. При удобном случае верхние эшелоны вступали в бой и внезапными ударами уничтожали или повреждали самолеты противника и часто вынуждали противника к выходу из боя. Как ни странно, эта тактика базировалась на прежнем опыте Шестакова, когда он на более тихоходных, но зато очень маневренных истребителях И-16 сражался со скоростными немецкими истребителями Ме-109. Но наш 19-й иап формировался как полк «охотников», а для этого нужна была совсем другая тактика. Здесь нужна была не эшелонированная по высоте большая группа самолетов, а действующая в районе вражеских аэродромов пара истребителей, летящая на большой, почти максимальной скорости и маскирующаяся облачностью, местностью и солнцем. Кроме «охотников», естественно, действовать должны были и обычные группы истребителей – особенно для прикрытия районов главного удара наземных войск, мест их сосредоточения, групп штурмовиков и бомбардировщиков. И Шестаков как раз и обучал летчиков искусству вести групповые воздушные бои. Весь свой накопленный за 2 года войны опыт он передавал нам, и мы жадно впитывали его. Это обучение очень помогло в последующих воздушных боях, когда группы самолетов нашего полка дрались с превосходящими силами противника. И большинство встреч с немцами заканчивалось их полным разгромом! Одной из главных заслуг Шестакова я считаю именно то, что он разработал принципы обучения летчиков-истребителей групповым боям. Сейчас можно сказать, что Шестаков был инициатором освоения тактики групповых воздушных боев и предварительного боевого маневрирования для обеспечения лучших условий начала боя. * * * Уже впоследствии, проведя множество воздушных боев, и уже после гибели Шестакова главное внимание мы стали уделять групповой слетанности пары в боевом порядке. В этом случае ведомый занимал положение в 150—200 м позади ведущего и должен был удержаться там при всех его маневрах: разворотах, пикированиях, боевых разворотах. Только после таких тренировок пара летчиков считалась подготовленной и допускалась к воздушному бою. Ничего подобного раньше не было: летчиков в лучшем случае учили одиночному воздушному бою. Между днями полетов мы усердно изучали тактику, аэродинамику, воздушную стрельбу и другие не менее полезные науки. Вечерами ходили в кино, иногда бывали и концерты. Впрочем, и здесь Лев Львович внес нечто новое в наше времяпровождение. Чуть ли не из Большого театра он пригласил заниматься с нами не то балерину, не то балетмейстера. «Добровольно-принудительные», как мы шутили, занятия проводились по вечерам два или три раза в неделю плюс обязательно в воскресенье. В программе были русская, гопак, молдаванеска и ряд других плясок. Впрочем, некоторые наши асы так и не заставили себя учиться – плясала больше молодежь, но эти занятия внесли заметное оживление в наш быт, давали острякам повод для многих шуток. Позже, на фронте, мы очень тепло вспоминали это культурное начинание. К этому времени относится и присвоение мне прозвища, впоследствии чуть ли не полностью заменившего мне фамилию. В Доме офицеров аэродрома Чкаловская давали концерт украинские артисты, среди которых был удивительно худой артист по фамилии Байда. Я помню, что он складывался пополам, пролезая в довольно узкое кольцо. На другой день от меня потребовали повторения этих номеров, и хотя ребята не добились от меня успеха, но с тех пор все обращались ко мне как к «Байде». Так меня стал называть весь полк, и это прозвище полностью заменило мне фамилию. Правда, сначала я обижался, но потом привык и стал отзываться. Дело дошло до того, что новый адъютант нашей эскадрильи вписал меня в список эскадрильи как Байду, чем поверг наш штаб в полное изумление. Потом он полчаса разыскивал летчика Крамаренко, а когда ему показали на меня, то удивился: «Мне нужен Байда, а не Крамаренко!». К концу войны, уже летая в паре с Кумничкиным, я решил сменить свой позывной на «Комар», что, как мне казалось, более созвучно моей фамилии. В воздухе я его несколько раз окликнул: – Барон, Барон. Я Комар! Он слушал, слушал, потом говорит: – Что за комар там пищит? Это ты, Байда? – Я. – Прекрати пищать, останешься Байдой! Так это прозвище и шло вместе со мной вплоть до момента, когда я стал командиром эскадрильи. В это время полк получил с Горьковского авиазавода новые самолеты Ла-5ФН. Они имели более мощные форсированные моторы – бескарбюраторные, с так называемым непосредственным впрыском топлива в цилиндры, что давало некоторую прибавку мощности и было более надежно в воздушных боях. Все-таки нашему полку, как «маршальскому», уделялось большое внимание в вопросах снабжения самолетами и в других вопросах. Начинался новый, 1944 год. Полк закончил подготовку, и январским морозным днем эскадрилья вылетела на 1-й Украинский фронт. Оставив Москву справа, мы вышли на Курскую железную дорогу, сели в Орле да там и застряли на целых две недели. Следующий аэродром не принимал из-за погоды. Ожидание показалось нам вечностью, хотя недостатка мы не испытывали ни в чем: обслуживание перелетающих частей в Орле было поставлено прекрасно. После возвращения из столовой с завтрака мы несколько часов занимались, изучая в основном будущий район боевых действий западнее Днепра – от Киева до Проскурова и Житомира, где на начало января проходила линия фронта. Иногда мы восстанавливали в памяти технические данные своего самолета и особенно немецких истребителей Ме-109 и ФВ-190 и бомбардировщиков Ю-87 и Ю-88. Но после обеда делать было уже совсем нечего. Ходить по городу в меховых унтах было неудобно, поэтому мы рассказывали друг другу разные истории из своей жизни, а потом кто-то достал игральные карты, и мы по 3—4 часа после ужина расписывали «пульку». Одну «пульку» мы играли чуть ли не неделю. Так что двухнедельное пребывание в Орле обошлось без чрезвычайных происшествий. Наконец погода немного улучшилась, и мы под облаками на малой высоте перелетели на аэродром в Миргороде, где задержались на несколько дней. Здесь мой ведущий Симонов был ранен в ногу случайным выстрелом, и в моем звене осталось три летчика: Микиренков с Вяловым и я, без ведущего. Лишь когда настала хорошая погода, мы перелетели на прифронтовой аэродром возле города Бердичева. Через несколько дней полк начал облет района, линии фронта. В первый полет Шестаков взял командиров эскадрилий и своих заместителей. Возвратились все оживленные: оказывается, у линии фронта они встретили ниже себя два немецких истребителя – видимо, пару асов. Шестаков решил показать, как нужно вести бой. Передав группе, чтобы они наблюдали за его атакой, он спикировал, зашел в хвост немецкому самолету и с дистанции около 100 метров открыл огонь. Немецкий самолет загорелся, второй переворотом ушел вниз и обратился в бегство. Шестаков набрал высоту, группа пристроилась к нему, и они продолжали полет для знакомства с районом боевых действий. Через несколько дней на облет линии фронта вылетела наша эскадрилья, в ее составе поднялось в воздух и наше звено. Командир звена Микиренков шел впереди, Коля Вялов справа, я слева от ведущего. Над линией фронта мы заметили два «фокке-вульфа». Комзвена снижается, догоняет и, открыв огонь, поджигает немца! Из атаки он выходит вверх; мы подстраиваемся к нему и возвращаемся домой. Но на обратном пути мой мотор начинает давать перебои. Ощущение препротивное: самолет то рвется вперед, то как бы тормозится. Я чувствую, что мотор может вот-вот отказать, и начинаю присматривать поле для вынужденной посадки. Но вот и аэродром. Над ним командир начинает разворот влево на 180°, но в этот момент мой мотор начинает дергать еще сильнее, и я, чувствуя, что он вот-вот откажет, убираю обороты и иду на посадку. Выпускаю шасси, но вижу, что промазываю, даю газ – мотор заработал, и я с трудом делаю небольшой круг и сажусь на аэродром. В это время над аэродромом разворачиваются драматические события. Над аэродромом появились два ФВ-190. Видимо, они шли за нами и выбирали удобный момент для атаки. Во время разворота на 180° они атаковали задний самолет. Им оказался Коля Вялов. Длинной очередью он был подбит, но все же сумел посадить самолет на аэродроме. Второй «фоккер» атаковал меня, но я эту атаку не видел, пытаясь посадить свой самолет. Поскольку я в этот момент делал разворот на малой скорости, то «фокке-вульф» по мне не попал и пронесся мимо. Ведущий ФВ-190 атаковал самолет командира звена. Тот перешел на вираж, «фоккер» вышел вверх, и когда «лавочкин» начал на пикировании разгонять скорость, и «фоккер» устремился за ним. «Лавочкин» перешел на боевой разворот, и тогда «фокке-вульф», используя преимущество в скорости и высоте, сблизился с ним и открыл огонь. Видимо, снаряд попал в кабину истребителя Микиренкова: его «лавочкин» перешел в крутое пикирование и врезался в землю... Горький урок! С тех пор на аэродроме всегда внимательно наблюдали за всеми улетающими и прилетающими самолетами. Меня же обвинили в трусости, и Шестаков приказал отдать меня под суд военного трибунала за преднамеренный выход из боя. Все мои объяснения, что я не видел немецкие самолеты, что мой мотор плохо работал и я еле дотянул до аэродрома и с трудом сел, ни к чему не привели. Все летчики идут на аэродром, вылетают на задания, а я сижу в казарме на койке, изучаю от безделья район полетов и жду решения своей участи. Состояние ужасное! Помогала мне только вера в меня летчиков полка. Между тем специальная комиссия начала исследовать мотор моего самолета. Действительно, после запуска первую минуту он работал хорошо, но затем начинал захлебываться и сбавлять обороты. Мотор был тщательно исследован, и выяснилось, что бензиновый фильтр топливной системы оказался забит частицами сажи. Дело в том, что перед вылетом инженер эскадрильи дал команду включить кран системы наполнения топливных баков выхлопными газами. Эта система нужна для того, чтобы в бензиновые баки вместо воздуха поступали отработанные газы, вытесняли пары бензина и не давали бензину воспламеняться при попадании в бак зажигательных пуль и снарядов. До этого вылета система не использовалась, но была соединена с выхлопными патрубками, поэтому за длительное время в ней скопилось много частиц сажи. Как только система была соединена с баками, отработанные газы, поступая в баки, захватывали с собой всю эту скопившуюся в трубопроводах сажу. Из бака сажа вместе с бензином поступала в бензопроводы и задерживалась на сетке бензинового фильтра. В результате бензин в мотор стал поступать в меньшем количестве, и мотор стал захлебываться от недостатка топлива. Но такая, казалось бы, мелочь, как включение наполнения баков выхлопными газами перед боевым вылетом, привела к таким трагическим результатам! Были приняты меры: все бензиновые трубопроводы самолетов полка были продуты, фильтры прочищены, и больше таких случаев не происходило. С меня было снято обвинение, и я начал выполнять боевые вылеты. Весеннее наступление наших войск продолжалось. Полк перелетел в район города Староконстантинова. В это время Шестакову было присвоено звание полковника, а через несколько дней он не вернулся с боевого задания. По рассказам очевидцев, над линией фронта Шестаков на малой высоте атаковал звено Ю-87. Подойдя на минимальную дистанцию (около 40—50 метров), он открыл огонь по ведущему группы. От взрыва его снарядов, попавших в подвешенные бомбы, сдетонировали их взрыватели. Ю-87 взорвался, взрывной волной повредило управление «лавочкина», самолет перевернулся и начал падать. Шестаков выбросился из самолета, но малая высота не дала возможности раскрыться парашюту, и Шестаков погиб. Таков был печальный конец этого замечательного летчика. Бои южнее Староконстантинова продолжались. Наши самолеты вылетали на охоту на линию фронта. Здесь отличился мой товарищ Николай Косов. Отстав в бою от ведущего, он последовал за группой немецких самолетов, возвращавшихся на свой аэродром. Когда немецкая группа стала расходиться на посадку, Косов сбил над аэродромом два самолета и подбил третий. К сожалению, над аэродромом находились немецкие истребители, и в воздушном бою с ними Косов погиб. Над линией фронта происходили ожесточенные бои. Немцы подтянули свои лучшие эскадрильи и ежедневно пытались бомбить и штурмовать наши танковые части. Наши истребители дрались и с бомбардировщиками, и с прикрывавшими их истребителями. Полеты нашего полка обычно проходили вдоль линии фронта. Сделав несколько проходов в заданном районе, летчики замечали подходящие немецкие истребители. Часть наших сил вынуждена была отвлекаться для боя с истребителями. В это время подходили бомбардировщики. Наши истребители атаковывали их, те беспорядочно сбрасывали бомбы и, прикрываемые истребителями, уходили домой. Наши истребители хотя и не давали бомбардировщикам сбрасывать бомбы на наши войска, но и не имели больших побед. Сказывалось отсутствие у наших летчиков достаточного опыта ведения воздушных боев. 19 марта планировался очередной вылет на прикрытие. У моего ведущего Симонова, здорового красивого парня, опять не запустился двигатель (и он, мало налетав, на посадке задел дерево), и я вылетел с парой Павла Маслякова. Впоследствии в нашем полку отказались от вылета одного из самолетов пары в составе группы, если не вылетал второй самолет, но тогда на это не обращали внимания: считалось, что три самолета все-таки сильнее двух. Симонов же просто боялся летать. В итоге он разбил самолет, зацепившись за дерево при посадке, и уехал в госпиталь. После этого его списали, и дальнейшую его судьбу я не знаю. Над линией фронта наша группа заметила группу «юнкерсов» и 6 немецких двухмоторных истребителей Me-110, которые штурмовали позиции наших войск. Масляков атаковал и сбил один «юнкерс» и стал атаковывать второй. В это время по нему открыл огонь один из «мессершмиттов». Я бросился отбивать атаку, открыл огонь и увидел, как моя трасса накрыла «мессершмитт». Немецкий самолет прекратил огонь, задымил и начал снижаться – и в этот момент я заметил впереди чужую трассу. Вслед за этим – резкий удар, сильная боль, и моя кабина наполнилась дымом и пламенем. Машинально я дергаю рычаг аварийного сброса фонаря кабины; пламя охватывает всю кабину, руки и лицо в огне. Пытаюсь вылезти, но не могу. Отстегиваю привязные ремни, резко отдаю ручку вперед, самолет уходит вниз, и я оказываюсь в воздухе. Нахожу вытяжное кольцо парашюта, дергаю. Меня сильно встряхивает, и далее провал... Очнулся – вишу на парашюте. Быстро приближается земля. Я пытаюсь сгруппироваться, но поздно. Сильный удар, темнота... Второй раз я прихожу в себя от толчка, меня переворачивают. Пытаюсь подняться, но только могу сесть. С меня снимают ремень с пистолетом. Возле себя я вижу несколько человек: на них зеленая незнакомая форма, в петлицах черепа с костями, речь незнакомая. Страшная реальность пронизывает сознание: я на немецкой территории, в плену! Падаю на землю, меня толкают, поднимают. Я пытаюсь сам подняться на ноги, но от дикой боли падаю снова – из обеих ног хлещет кровь. Мне разрезают сапоги и забинтовывают ноги. Подъезжает автомашина (что-то вроде «Виллиса»), меня снова поднимают и переносят в нее. Машина трогается, рядом сидят три немецких солдата. Проезжаем три или четыре километра, въезжаем в село. В селе машина остановилась у большого здания, откуда выходит офицер. Он подходит к машине и спрашивает меня по-русски: – Танкист? Какой части? Видимо, мое обгорелое лицо и руки у него вызывает связь с танками. Отвечаю: – Я летчик. Офицер поворачивается и уходит, отдав команду «эршиссен» – расстрелять. Я смотрю вверх: там голубое небо, кучевые облачка. Вот и все, отлетался... Солдат пытается завести ручкой мотор, но в этот момент из штаба выходят несколько человек, солдаты встают и вытягиваются. Один в серебряных погонах (видимо, генерал) подходит к машине и властно о чем-то спрашивает солдат. Те отвечают. Следуют новые вопросы: – Какая часть? Сколько самолетов? Кто командир? Отвечаю: – Ничего говорить не буду. Генерал молча рассматривает меня, затем говорит солдатам: – Найн, госпиталь, – и уходит. Охраняющие меня солдаты садятся, закуривают, чего-то ждут. Один из них говорит мне: – Госпиталь. Я начинаю понимать, что еще не все кончено. Минут через 20 подъезжает телега, в ней лежит немецкий офицер, по погонам вроде капитан. Меня переносят и кладут на телегу рядом с ним. Мы трогаемся. Проходит полчаса, село остается позади. Возница в немецкой военной форме с винтовкой на плече. Он курит цигарки и понукает лошадь явно украинскими словами. Видя, что он мой земляк, украинец, я начинаю «агитировать» его: – Что ж ты, земляк, немцам служишь? На это я получаю решительный ответ: – Ах ты, проклятый москаль, сейчас пристрелю! Тотчас он снимает с плеча винтовку и направляет на меня, явно собираясь выполнить свою угрозу. Но в этот момент офицер, лежащий рядом, понимает, в чем дело, вытаскивает пистолет и говорит: – Хальт! Госпиталь! Дальше я ничего не помню: стала сказываться потеря крови, боль утихла, и я куда-то провалился. Сколько прошло времени, не знаю: когда я прихожу в сознание, уже вечереет. Открываю глаза. Меня тормошат, у повозки люди, они поднимают меня из телеги и кладут на носилки. Вносят в комнату, в ней яркий свет. Солдаты в нашей форме, явно тоже пленные, говорят: – Не волнуйся, ты в лазарете, в лагере военнопленных. Мы советские, санитары, пленные. Сейчас перевяжем, все будет хорошо. Меня снимают с носилок, кладут на стол. Лежу на столе, из ног вытаскивают осколки, промывают раны, забинтовывают. Больно! Лицо мне начинают мазать какой-то красной жидкостью. Говорят: – Потерпи, будет очень больно, но тогда шрамов на лице не будет. Боль страшная – будто мне снова жгут лицо. Затем мажут руки, и я начинаю стонать. Меня успокаивают: – Потерпи немного, сейчас заснешь. Санитар делает мне укол в руку. Боль начинает медленно отходить, и я погружаюсь во мрак. Пробуждение нерадостное. Все тело болит, особенно ноги, руки и лицо. В памяти мелькает: огонь, парашют, земля, немцы, машина, телега, операционный стол... Смотрю вверх, надо мной сетка – второй этаж двухъярусной кровати. Озираюсь: комната, в ней 10—15 двухъярусных кроватей. Рядом со мной бородатый, худой, изможденный человек, он смотрит на меня и говорит: – Наконец-то очнулся, почти сутки спал. Как чувствуешь себя? – Ничего. Где я? – В лазарете при лагере военнопленных, в городе Проскурове. – А ты давно здесь? – Да почти две недели. Был стрелком на бомбардировщике Пе-2. Самолет сбили, меня ранило в живот, я выбросился на парашюте. Схватили немцы, привезли сюда, сделали операцию, а здесь в лазарете – уже наши пленные врачи и санитары. Ко мне подходят санитары, несут в перевязочную. Там молодой врач осматривает раны, успокаивает: – Кости левой ноги целы, но мелких осколков много. Пальцы правой ноги перебиты. Перебит и палец правой руки. Но опасности нет. Сейчас потерпи, мы смажем обгорелые лицо и руки, чтобы не было рубцов. Конечно, в то время я не спрашивал, кто был тот врач и те санитары, которые в таких невероятно трудных, тяжелых условиях, ежедневно таскали на перевязки незнакомого летчика, заботились, чтобы на его лице не было рубцов от ожогов. Так же они заботились и о других раненых. Огромная благодарность им, этим безвестным братьям милосердия! Мне снова мажут руки и лицо. Дикая боль пронизывает все тело. Теперь я уже прошу: – Братцы, уколите, не могу терпеть. Мне вводят в руку иглу шприца, боль медленно уходит, и я засыпаю. На второй или третий день приносят еду: суп из брюквы. Хлеб, как говорит мой сосед, сделан из опилок. Я отказываюсь, санитар смотрит, качает головой и приносит на блюдце манную кашу. Возникает осложнение: я не могу ничего взять в руки! Санитар пытается кормить меня сам, но рот стянуло коркой от ожога, и ложка не проходит. Он находит чайную ложку, но та тоже не проходит. Тогда он, используя ручку ложки, набирает немного каши и просовывает ее мне в рот. Дело налаживается. Так проходит несколько дней. Мои руки покрываются черной коркой, таким же, видимо, становится и лицо. Теперь я могу поворачиваться на левый бок, в сторону моего соседа, и беседовать с ним. Он рассказывает о своей матери из Реутова, возле Москвы, я рассказываю свою историю. На соседних койках лежат другие тяжелораненые. В основном это пехотинцы с тяжелыми ранениями. Много тифозных больных. Они мечутся, выкрикивают слова, бредят. На шестой день в лазарете начинается суматоха. Прибегает то один санитар, то другой. Нам сообщают, что город окружают наши войска, немцы уходят и лагерь военнопленных эвакуируется. Здоровых пленных уже увели, а за нами приедут телеги и увезут нас на запад. Наступает вечер, но телег за нами не присылают. В городе гремят взрывы. Немцы взрывают дома, горят здания. Мы, те, кто не может двигаться, ждем, когда начнут расправляться с нами. Бросят в дом канистры с бензином – и ничего от нас не останется. Взрывы то ближе, то дальше; лагерь и лазарет уже не охраняются, охрана разбежалась. Но к нашему лазарету взрывники не подходят. Видимо, нас спасла надпись над входом: «Тиф. Не входить». Развязки я не дожидаюсь: слабость берет свое, и часов в 12 я засыпаю. Просыпаюсь же я от радостных голосов. Светло, у двери стоят два молодых солдата в полушубках. Они поздравляют всех с освобождением. Я пытаюсь подняться, но сил не хватает. Один из них замечает мое черное лицо и подходит. – В танке горел? – Нет, я летчик. – Ничего, браток, поправишься! Выпей за освобождение. Хорошо вы нас прикрывали! Он наливает мне кружку светлой жидкости, и я долго пью. Немного жжет. Я выпиваю почти кружку шнапса, но опьянения не наступает – слишком напряжены нервы. Немного погодя заходит офицер в звании майора. Он тоже поздравляет нас и говорит: – Товарищи, подождите еще немного. Завтра всех перевезем в госпиталь! Майор видит меня, подходит: – Танкист? – Нет, летчик. – Здорово обгорел, но ничего, все уже позади. Выпей за жизнь! Мне неудобно, что такое внимание уделяется только мне, но от угощения я не отказываюсь и выпиваю еще кружку. Опьянения не чувствую, просто погружаюсь в забытье. Просыпаюсь, сосед смотрит и спрашивает: – Очнулся? Сутки прошли. Я отвечаю что-то невнятное. Страшно хочется пить, я выпиваю воды и снова проваливаюсь в безмолвие. Просыпаюсь вечером, теперь возле меня сидят две женщины. – Ой, сынок, живой, – плачут они. – Видела бы тебя мать! Видимо, вид у меня действительно был впечатляющий... Я отвечаю: – Ничего, родные, поправлюсь, еще летать буду. – Ох, сынок, дай-то бог. Скажи, чего тебе хочется: покушать, попить, чайку, кофейку? Жажда продолжает томить меня: ведь я выпил чуть ли не пол-литра шнапса, а перед этим почти ничего не ел семь дней. Отвечаю: – Кофейку хочется... – Сейчас, сынок, принесем! Через полчаса я с наслаждением пью кофе. Какой прекрасной оказывается эта чашка, а еще прекраснее эти милые, добрые женщины из города Проскурова. Большое спасибо им за доставленную мне радость! Я снова засыпаю, а когда просыпаюсь утром, вижу молодую девушку. Она пытается меня накормить. Хотя аппетита у меня нет, но я понимаю, что есть надо. Рот стянут ожогом, и ручкой чайной ложки девушка проталкивает мне в рот комочки манной каши. Вечером прибывает полевой госпиталь, и меня несут на операционный стол. Сестра разрезает бинты и отшатывается. Я приподнимаю голову и смотрю: под моими снятыми бинтами десятки, сотни вшей. На другой день у меня начинается жар, и меня переносят в изолятор – маленькую пустую комнату с железной койкой. Ноги обтирают какой-то жидкостью, перевязывают. Лежу час, другой, третий – никого. Наступает ночь. Где я? Кричу – никакого ответа. Пытаюсь слезть, но сил не хватает. Снова кричу. Наконец-то дверь открывается, входит санитар: – Не кричи, у тебя тиф. Завтра мы перевезем тебя в другой госпиталь. Я снова один. Темно. И вдруг я вижу голубое небо! Я снова в воздухе. Впереди «юнкерс», я догоняю его, нажимаю на гашетки. К «юнкерсу» тянутся трассы, он вспыхивает. Кругом «мессершмитты». Уворачиваюсь от одного, потом от другого, – и вдруг мотор останавливается. Я сажусь на какую-то площадку, ко мне подходят какие-то люди. Бешметы, кинжалы... Это горцы. Они подводят быков, помогают запрячь, привязать к шасси, я в кабине самолета, и быки тащат меня на мой аэродром. Вдруг впереди замок. Стража выходит из ворот, мне помогают вылезти из кабины и пройти в замок, в богато убранную комнату. Там я вижу девушку в богатом восточном убранстве. Она приглашает меня за стол, появляются блюда с яствами. Я тороплюсь, пытаюсь объяснить, что меня ждут в полку, – с трудом убеждаю их, что уеду, но через день вернусь. И вот я снова в полку. Вылеты, бои. Проходит месяц, другой, третий. Наконец-то я снова в замке, но здесь немцы. Меня связывают и бросают в подземелье. Я лежу на железной кровати, в углу у огня стражник. Он смотрит на меня, но я закрываю глаза и притворяюсь спящим, и тогда он выходит. Думаю, как убежать. Замечаю в углу люк – значит, там подземелье. Сползаю с кровати, падаю на пол, ползу к люку, но стражник вбегает и не дает мне доползти до люка и убежать на волю. Я хватаюсь обеими руками за подвернувшуюся под руки ножку кровати. Оторвать меня невозможно. Стражник отходит и кого-то зовет. Я снова пытаюсь добежать до окна и выпрыгнуть, но ноги не держат, я снова падаю на пол и лезу под кровать, цепляюсь за ножку. Вдруг я слышу женский голос: «Не надо, милый, все будет хорошо, успокойся, вылезай». Я слушаюсь – такой нежный голос не обманет! Меня поднимают и укладывают на кровать. Девушка уходит. Появляется палач, он подходит к раненым, они бьются, но он колет их большим шприцем, и они умирают. До окна шага четыре, я снова поднимаюсь и бросаюсь к окну. Скорее выпрыгнуть, убежать! Ноги не держат меня, я падаю, но ползу к окну. Палач хватает меня, я сопротивляюсь, но появляется второй. Меня связывают, относят на кровать, появляется шприц, укол – и я больше не сопротивляюсь. Конец... Потом снова воздушный бой, прыжок с парашютом, подземелье. Я что-то ищу (кажется оружие), затем убегаю, меня догоняют, связывают. Вводят яд, все расплывается. Из забытья меня выводит чей-то голос. Приоткрываю глаза. Светло, рядом несколько человек в белом. Они поднимают мое одеяло, рубашку, спрашивают о чем-то. Меня охватывает слабость, закрываю глаза. К груди прикасаются металлическим кружком, затем поднимают руку, я чувствую укол. Когда я снова открываю глаза, то понимаю, что чувствую себя лучше. Я лежу в палате, рядом еще 7 или 8 кроватей. У соседней кровати стоят несколько человек в белых халатах: врачи осматривают соседа. После их ухода я начинаю думать, где же я. Видимо, это госпиталь, – но когда же я попал сюда? С трудом я немного поднимаю голову, но, обессилев, припадаю к подушке. Сосед, увидев мою попытку, спрашивает: – Очнулся? Отвечаю: – Вроде. – Как себя чувствуешь? – Нормально. В разговоре я узнаю, что провел в бреду чуть ли не две недели. Это меня настолько удивляет, что я говорю: – Да я же еще вчера вел воздушный бой! – Потом замолкаю и спрашиваю, какое сейчас число. Оказывается, уже середина апреля, значит, я ранен чуть ли не месяц назад... Свой день рождения я провел в бреду. Ночью начинается бомбежка. Все – и больные, и санитары – уходят в бомбоубежища. Меня решают оставить: переносить меня слишком трудно и небезопасно и для меня самого, и для санитаров. За окном мелькают лучи прожекторов, поднимается стрельба зениток. Нарастает свист бомб, они летят со всех сторон и, кажется, сейчас попадут в госпиталь. Взрывы, сыплется штукатурка... Здание госпиталя находится на краю аэродрома, и бомбы падают где-то совсем рядом. Только слышен звон стекол и стук падающих на крышу осколков снарядов. Все это длится час, другой, третий. Наконец рев моторов, свист бомб и стрельба зениток затихают. Прожектора гаснут, но небо освещено пламенем пожаров, что-то горит. По лестнице шум шагов: возвращаются раненые. Все обсуждают, как и где грохнуло, как тряхануло госпиталь и их. Утром идут разговоры о бомбежке, все рассказывают друг другу о пережитом, а вечером все начинается сначала. И так целую неделю. Через неделю я начал подниматься: сначала на кровати, потом свешиваю ноги. Наконец мне дают костыли. Я поднимаюсь и стою несколько минут. Хотя во мне осталась только кожа да кости, но нагрузка кажется непосильной, и я почти падаю обратно на кровать. На следующий день 1 Мая, все готовятся к празднику. В палату приносят патефон и ставят пластинку. Марк Бернес поет: Любимый город другу улыбнется, Знакомый дом, любимый сад... Слезы текут рекой, все расплывается. Соседи замечают, снимают пластинку, и я говорю им: – Ребята, не обращайте внимания, давайте еще! Кажется, только сейчас я почувствовал, что остался живой... На следующий день я пробую делать первые шаги. Сосед страхует меня. Три шага до соседней кровати и три обратно – и это все: я так устаю, что сажусь и отдыхаю. Но через день я дохожу уже до окна. Вместе с солнечной погодой весна властно входит в жизнь госпиталя. Раненые с утра выходят на солнечную сторону дома и до завтрака, а потом до обеда и ужина греются под лучами солнца. Постепенно я начинаю ходить по палате, конечно, с костылями. Наконец приходит день, и я спускаюсь по лестнице и выхожу на улицу. Как прекрасно все вокруг: зеленые молодой зеленью деревья и трава, синее небо и яркое ослепительное солнце! Я чувствую, как силы вливаются в мое изможденное тело, мое здоровье быстро улучшается, но раны правой ноги и правого мизинца руки не закрываются – у меня остеомиелит. При очередном осмотре врач хмурится. Ему не нравится мизинец моей правой руки. – Он у вас не заживает и надолго задержит вас здесь, его надо отрезать. Мне жалко пальца, но хочется быстрее поправиться, поэтому я соглашаюсь. Но мои соседи по палате, узнав о решении врача и моем согласии, возмущаются: – А тебе не предлагали заодно ногу отрезать? Разреши – сразу голову отхватят! Ты только дай им согласие – вмиг всего лишишься! На мои попытки оправдаться желанием выписаться побыстрее, они логично отвечают: – На неделю поторопишься – всю жизнь будешь мучиться. А потом рука просто некрасивая будет, и работать ею будет труднее. Не знаю уже, какой довод убедил меня, но на другой день я категорически отказываюсь от операции. Врач рассержен: – Тогда сразу выпишем. – Меня это даже радует, – говорю я. – Я согласен выписаться! Но выписать меня с незажившими ранами врач не осмеливается. Мне прописывают различные физиопроцедуры (кажется, с йодом), и раны понемногу начинают заживать. Мои выходы на свежий воздух становятся продолжительнее. Меня неодолимо тянет на аэродром: издали я вижу знакомые силуэты «лавочкиных». В один из дней я добираюсь до края аэродрома и подковыливаю на своих костылях к ближайшему самолету. Не верю своим глазам: у самолета стоят летчики моей эскадрильи – Соколов, Вялов, адъютант Непомнящий. Я подхожу ближе: меня не узнают и особого внимания мне не уделяют. Тогда я робко спрашиваю: – Ребята, не узнаете? Это я, Байда! На меня подозрительно смотрят, окружают и рассматривают. Наконец кто-то говорит: – Смотри-ка, правда Байда. А мы-то... – недоговаривает он. Много позднее я узнаю, что, прилетев домой, летчики доложили, что видели, как мой самолет был подожжен и горящим упал на землю. Парашюта никто не видел... О моей гибели было доложено, домой ушла похоронка, а мои вещи разделили друзья. Меня отводят в штаб эскадрильи, там я рассказываю свою историю, и на следующий же день меня забирают из госпиталя. Оказывается, главнокомандующий ВВС маршал[2 - Главный маршал авиации (прим. ред.).] Новиков, узнав от командира полка, что нашелся погибший летчик, приказал отправить меня на лечение в Москву, в Центральный авиагоспиталь. Я снова прощаюсь с летчиками полка, и самолет Ли-2 взмывает в воздух. Прощай, Проскуров! Я ложусь на чехлы и отдыхаю. Иногда я спрашиваю у летчиков, где мы летим, и мне называют города Киев, Брянск, Москву. В Москве посадка, и здесь я с трудом выхожу из самолета. «Санитарка» везет меня по Москве, потом мы въезжаем в лес, проезжаем ворота, и я вижу красивый белокаменный дом с колоннами. Это авиагоспиталь. В приемном покое медсестра в белом халате записывает мои данные, затем дежурный врач проводит осмотр и направляет меня в хирургическое отделение. Жизнь в госпитале, спокойная и размеренная в те дни, оживлялась салютами в честь дивизий, корпусов и армий, освобождавших наши города. Выход на государственную границу, открытие второго фронта... Фашизм явно шел к своему концу! Впереди начинала алеть заря Победы. Лечение и время делали свое дело. Разбитые кости правой ноги и пальца срослись. Правда, наступать на ногу было больно, но с помощью палки я уже мог довольно сносно передвигаться. Что касается кожи на моем лице, то хотя она была еще красной, но рубцов не было. Скоро меня осмотрела медкомиссия и сочла необходимым направить в санаторий для выздоравливающих «Востряково», расположенный в районе станции Барыбино. Неожиданно для себя в санатории я встретил своего первого командира полка Анатолия Голубова, рассказавшего мне совершенно невероятную историю: он остался жив после прыжка из самолета без парашюта. Весной 1943 года Голубов был переведен из нашего полка в соседний полк – 18-й гвардейский. Этот полк имел хороший летный состав, летавший на «яках». Кроме того, с 1944 года в составе полка была эскадрилья французских летчиков-добровольцев, которые прибыли, чтобы в русском небе сражаться за французскую землю. Французы добирались в Союз разными путями, большинство – через Египет и Иран. Формировалась эскадрилья в Иваново, затем под Тулой. Одними из первых они получили новые тогда самолеты Як-1 и, нужно сказать, освоили их хорошо и, имея большой налет, воевали на них прекрасно. Отличала французов и отличная групповая слетанность. Взлетали они обычно парой, но в бою часто рассыпались, возвращались на аэродром поодиночке и при этом несли большие потери. Много французских летчиков остались навсегда в нашей земле... Видимо, поэтому командование решило подобрать 18-му гвардейскому полку опытного командира, это назначение и получил наш командир майор Голубов. Надо сказать, что с первых дней он и в этом полку завоевал прочный авторитет, пользуясь большой любовью и уважением всех летчиков полка, в том числе и у французских пилотов. Известность получил эпизод, когда в один из дней Голубов увидел идущий с запада немецкий самолет-разведчик Ю-88 в сопровождении двух истребителей. Быстро сев в самолет, запустив мотор и взлетев, он набрал высоту и, догнав немцев, сбил одного из прикрывавших разведчика истребителей. Затем сблизился с Ю-88 и поджег его – немецкий экипаж выбросился на парашютах. Так как бой проходил почти над расположением штаба воздушной армии, то немецкие летчики после приземления были взяты охраной штаба в плен. Командующий 1-й воздушной армией сам приехал в полк и наградил Голубова орденом Красного Знамени. Прыжок без парашюта Голубов совершил летом 1944 года. Тогда наши танковые корпуса, прорвав оборону немцев в Белоруссии, рвались на запад и уже вышли далеко за Минск. Связь камандования с ними была потеряна, и теперь в передовые танковые части необходимо было доставить вымпел с приказом об их повороте на юг: это должно было завершить окружение немцев в районе Минска. Погода стояла на редкость плохая: низкая облачность, дождь. В такую погоду Голубов решил лететь сам, ведя свой истребитель над самыми верхушками деревьев. Найдя наши танки за Минском, он сбросил им вымпел, но на обратном пути его самолет был подожжен немецкими зенитными пулеметами. На горящем самолете Голубов продолжал лететь на восток. Пламя достигло кабины и стало обжигать летчика, и тогда Голубов открыл фонарь и, высунув лицо, пытался вести самолет и дальше. Но сильный воздушный поток вырвал его из кабины, а малая высота полета – метров 30—50 – не позволила парашюту открыться. В полк пришло известие, что Голубов погиб, и летчики 18-го гвардейского полка и французской «Нормандии» поделили на память все его вещи... Очнулся Голубов уже в госпитале. Саперы, доставившие его туда, рассказали, что увидели летящий со стороны немецких позиций наш горящий истребитель. От самолета отделился летчик – он ударился о болотистый луг, его подбросило вверх, он пролетел метров 100—150, снова коснулся земли, отпрыгнул, пролетел по воздуху еще метров 15—20, снова отпрыгнул и лишь еще через 5—6 метров упал и зарылся в землю. Когда саперы подошли, то обнаружили еще живого летчика в мягкой почве болотистого луга и, буквально «выкопав» его, отправили в госпиталь. В госпитале Голубова «собрали»: у него было 10 или 12 переломов костей. Через пару месяцев они срослись, и тогда Голубова направили долечиваться в санаторий, где мы с ним и встретились. Анатолий Голубов рассказал мне и о судьбе многих бывших моих однополчан. Через месяц после моего перевода в 19-й иап началось знаменитое Курское сражение. Покинутый мной 523-й полк получил задачу сопровождать штурмовики Ил-2. Такая боевая задача считалась у нас самой тяжелой и опасной. Штурмовики Ил-2 – страшное оружие: они бомбят и штурмуют немецкие войска, уничтожают пушки, танки, живую силу. Для увеличения живучести они хорошо бронированы. Понимая угрозу, исходящую от «черной смерти», как их называли немцы, они бросали против них свои лучшие истребительные части. Наше командование широко практиковало сопровождение штурмовиков истребителями, которые отбивали от них атаки немецких истребителей. Но наши истребители бронирования не имели и, совершая полет на малой высоте, подвергались обстрелу с земли со всех видов оружия. Кроме того, будучи «привязанными» к низко летящим штурмовикам, истребители не могли ни набрать высоту, ни развить большую скорость и представляли собой легкую добычу для истребителей противника. Вследствие этого они несли большие потери. Мой бывший полк ежедневно терял летчиков. Погиб Машников, который был подбит и, идя на вынужденную посадку, врезался в стоящее на поле дерево. Были сбиты и погибли Мишенков и Максимов. Был тяжело ранен командир эскадрильи Еличев – он потерял правую руку... Перед расставанием Голубов предложил мне ехать с ним в 18-й гвардейский полк. Но, как ни соблазнительно было это предложение, я уже прирос душой к своему 19-му Краснознаменному полку, в котором провел уже месяцы, где остались боевые товарищи, с которыми я делил фронтовые тягости. Прогулки в тенистом парке, купание и загорание на берегу небольшой речки дали поразительные результаты. На новую медкомиссию я пришел уже без палки. Впрочем, честнее будет сказать, что я оставил ее за дверью, так как бросать ее я мог только на непродолжительное время. Члены медкомиссии долго сомневались, меня переспрашивали, заставляли приседать, но, учтя мои просьбы, все же признали годным к летной работе без ограничений. На другой же день я помчался в управление кадров ВВС. Зная по рассказам других бывших в госпитале летчиков, что мой полк находится возле Варшавы, я просился только туда. Но на кадровиков никакие мои мольбы не подействовали, и я получил назначение во 2-ю воздушную армию. Секрет, которого я тогда не знал, был в том, что в госпиталь я был привезен с Украины, из 2-й воздушной армии и поэтому должен быть снова направлен именно туда. То, что мой полк был переброшен на 1-й Белорусский фронт в Польшу, для кадровиков не имело никакого значения. Я же не знал всех тонкостей кадровых решений, негодовал, возмущался, но сделать ничего не мог. Офицер-кадровик сказал, что он и так делает для меня большое снисхождение, а если я недоволен, то он может отправить меня в запасной полк. Такая перспектива сразу отрезвила меня, и я вышел из управления кадров ВВС на улицу: в кармане у меня лежали проездные билеты до Львова и направление в гостиницу. Время было к вечеру, поезда на Львов, куда была выписана моя командировочная, не оказалось, и я поехал в гостиницу для летчиков, куда было выписано направление. Находилась она где-то на Центральном аэродроме. За ужином в столовой я случайно разговорился с группой летчиков. Оказалось, что это экипаж бомбардировщика ДБ-3Ф[3 - Автор употребляет уже устаревшее к этому времени название самолета: с марта 1942 г. бомбардировщик ДБ-3Ф именовался Ил-4 (прим. ред.).], вылетающий на следующий день в Барановичи. Меня сразу охватило неодолимое желание лететь с ними: ведь это больше половины расстояния до моего полка! Все остальное у меня сразу вылетело из головы, и я начал слезно упрашивать летчиков взять меня с собой. Не помню уже, что я тогда говорил, но время было военное, летчики были ребята отчаянные и, видимо, считали, что дальше фронта их в любом случае не пошлют. В итоге на другой день меня засунули в бомболюк. Летчики пошутили, что сбрасывать меня не будут, но посоветовали на всякий случай привязаться к какому-то рычагу, куда подвешиваются авиабомбы. Взревев моторами, самолет начал разбег. В железном пространстве, казавшемся мне чем-то вроде удлиненной большой бочки, меня бросало вверх и вниз. Я отчаянно уцепился за бомбодержатели, чтобы преждевременно не упасть на створки бомболюка, но после отрыва тряска кончилась, и мое настроение сразу поднялось. Моторы мерно гудели, и, хотя ничего не было видно, я по времени представлял себе, где мы находимся. Прошел час, под нами уже должна была быть Вязьма, но начавшийся холод заставил меня съеживаться все сильнее. Летчики почему-то набрали большую высоту, и дышать становилось все труднее, не хватало кислорода. Я был в простой гимнастерке, а снаружи (и постепенно внутри самолета) температура упала до минусовой: было не менее пяти градусов мороза. К третьему часу полета я стал чуть ли не сосулькой, хотя непрерывно растирал себе и руки, и ноги, и особенно уши и пальцы рук и ног. Наконец самолет пошел на снижение. Металл в бомболюке сразу покрылся инеем, а я постепенно начал отогреваться. Самолет вздрогнул – выпущены шасси, затем щитки. Наконец легкий удар и тряска: самолет бежит по аэродрому. Затем рулежка, и все смолкает. Слышу голоса: – Держись, сейчас будем открывать люк! Створки пошли вниз, я отцепляюсь от бомбодержателей и медленно сползаю вниз, затем прыгаю на землю. Горячо благодарю новых друзей, жму руки, они желают мне успешно завершить мой поиск. С аэродрома я иду на железнодорожную станцию и там узнаю, что вечером на Брест уходит поезд. Время идет медленно, но вот и посадка. Вагоны битком набиты солдатами, офицерами – мест нет совершенно! Наконец мне удается забраться на подножку. Узнав, что я летчик и еду из госпиталя на фронт, солдаты теснятся и пропускают меня в вагон. Все полки заняты, но кто-то помогает мне забраться вверх на то располагающееся над проходом место, куда обычно кладут вещи. Я, скорчившись в три погибели, залезаю туда и кое-как устраиваюсь. Поезд идет медленно, часто останавливается. В полудремоте-полусне медленно проходит ночь, и утром мы прибываем в Брест. Сойдя с поезда, я захожу к коменданту вокзала узнать, где сейчас мой 19-й авиаполк, но тот ничего сказать не может и лишь говорит, что на окраине города есть аэродром. К обеду я добираюсь туда и попадаю к командиру аэродромного батальона. Тот расспрашивает меня и говорит, что никакого 19-го полка здесь нет и не было. И вдруг в этот момент в комнату заходит Костя Дашин, летчик нашего связного самолета По-2. Бывает же такое везение! Костя кого-то привозил в Брест и зашел к командиру аэродромного батальона по поручению своего командира полка. Ну как тут не стать суеверным? Как будто кто-то специально помогает мне добраться в родной полк! После восклицаний и объятий начинаются вопросы и ответы. Оказывается, наш полк теперь не 19-й иап, а 176-й гиап, то есть гвардейский истребительный авиаполк. В ходе успешных боев на Украине полк сбил много фашистских самолетов и стал гвардейским. Полком сейчас командует Павел Федорович Чупиков, а стоит он на аэродроме Демблин, куда Костя и летит. Сердечно попрощавшись с командиром батальона, я иду с Костей к самолету По-2 и помогаю запустить мотор, дергая за винт. Мотор запустился, я залезаю в кабину, и Костя выруливает и взлетает. Самолет легко взмывает в воздух, и на небольшой высоте мы проходим над городом у края реки. Внизу развалины: только много лет спустя узнаю, что это развалины знаменитой Брестской крепости. Идет ранняя осень 1944 года, везде зелень, но крепость черная и красная от пороховой копоти и битого кирпича... Затем под нами появляется река, и начинаются поля и мелкие хутора. В течение приблизительно трех часов мы летим вдоль дороги, и наконец вдали появляется ровное поле. Самолет с разбега садится и заруливает под деревья. Я вижу замаскированные самолеты с красными носами и белыми хвостами: это «лавочкины». Я в своем полку. Висла Встретили меня хорошо, но многих товарищей уже не было. Погиб командир эскадрильи Корень. Не вернулся на аэродром Соколов. Особенно опечалила меня гибель двух летчиков: общего любимца полка – цыгана Бачило и молодого летчика Сени Бернштейна. В нашей авиации были представители многих наций, но, видимо, только в нашем полку летал и сражался настоящий цыган, и сражался хорошо. Однажды на «лавочкине» он перелетал с аэродрома на аэродром и, чтобы не ожидать прибытия техника самолета наземным транспортом, взял его с собой и посадил в фюзеляж самолета. В воздухе ему повстречался немецкий разведчик – Ю-88. Недолго думая, Бачило вступил с ним в бой. Можно представить себе состояние техника, сидящего в закрытом фюзеляже «лавочкина», когда он почувствовал, что самолет маневрирует, услышал стрельбу пушек и понял, что идет воздушный бой. Ведь парашюта у него не было, и если бы самолет был подбит, то его судьба была бы весьма печальной. К счастью, тогда все окончилось благополучно, и сбитый «юнкерс» можно было бы записать и на счет техника. И вот не слышно его шуток, не видно ослепительной улыбки. По вечерам мы вспоминали, как он плясал «цыганскую». Лишь по аэродрому бегал осиротевший черный песик по имени Джек. Ранее он всегда сопровождал своего хозяина, и мы шутили, что он даже летал вместе с хозяином. При посадке Джек подбегал к каждому самолету и все ждал, не вылезет ли его хозяин. Ждал он напрасно: Бачило так и не вернулся. Сеня Бернштейн был летчиком совсем другой породы. Вежливый, внимательный, он старался летать изо всех сил. Всю теорию полета, так же как и инструкции по эксплуатации и технике пилотирования, он знал прекрасно. Да и его знания по военной истории были блестящими: Бернштейн мог назвать по памяти фамилии всех командующих фронтами и воздушных армий, как и многих командиров корпусов и дивизий. Но в полетах он показывал средние данные. Любая неожиданность ставила перед Сеней большие проблемы, и пока он вспоминал, что сказано в инструкции по данному поводу, времени уходило порядочно. Сейчас я вижу, что он не был рожден летчиком-истребителем... Погиб Сеня на посадке. Попавшая в его самолет в воздушном бою пуля перебила тягу посадочного закрылка, и при посадке, на малой высоте вышел только один закрылок, и излишняя подъемная сила одного крыла стала переворачивать самолет. Некоторые летчики в подобных случаях успевали поставить кран закрылков на уборку, убрать выпустившийся закрылок и выровнять самолет. Но Сеня не успел. Он был прекрасным военным теоретиком, но авиация требует молниеносной реакции. К сожалению, психологический отбор летчиков тогда не производился, а жаль – можно было бы избежать многих напрасных жертв. Многие летчики полка, среди них Андрей Баклан, Олег Беликов, Азаров, Виктор Александрюк, Николай Руденко, уже стали опытными воздушными бойцами, асами и довели счет сбитых самолетов до десятка и более. В полку было несколько новых летчиков. Еще Костей мне было сказано, что полком командует подполковник Павел Федорович Чупиков. Это был хороший командир, он прекрасно летал и умело командовал полком. Могу даже сказать, что он был хорошим «дирижером» и умело дирижировал своими «солистами». Ведь были у нас летчики, проводившие бой с немцами так, как исполняют артисты танец на сцене Большого театра! Естественно, у каждого летчика была своя манера ведения боя, свой взгляд на тактику, и хотя все жили дружно, но часто это проскальзывало. У Чупикова, прекрасного психолога, все получалось как-то само собой. Лишь иногда то один, то другой летчик начинал возмущаться каким-нибудь замечанием, но, подумав, он успокаивался и приходил к выводу, что был не прав. Заместителем у Чупикова был новый летчик – приземистый коренастый крепыш, майор Кожедуб. К моменту моего возвращения в полк на его счету было больше сорока сбитых самолетов, и ему уже было присвоено звание дважды Героя Советского Союза. Многие ему завидовали, считали, что ему дико везет. Действительно, сбить столько самолетов и не быть самому сбитым – это редкий случай. Явно напрашивалось слово «счастливчик». И лишь полетав с ним, я убедился, что дело в другом. Причина этого «счастья» заключалась в молниеносной реакции и необыкновенно правильной оценке тактической обстановки. Кожедуб прекрасно понимал весь ход боя и всегда оказывался в нужном месте – и всегда сзади немецкого самолета. Ему оставалось только нажать кнопку управления огнем пушек – и немецкий самолет вспыхивал. В ряде совместных боев с ним мне удалось увидеть это непосредственно, но об этом позднее. Штурманом полка был майор Куманичкин. Могу сказать, что он был создан природой для полетов. Даже брови у него были с изломом, как крылья птицы. Куманичкин сыграл огромную роль в моей судьбе, сделав из меня настоящего летчика. До этого, я считаю, я просто умел держаться в воздухе. Меня определили в третью авиаэскадрилью, которой командовал Иван Иванович Щербаков. Это был опытный аэроклубовский работник, в годы войны он был инструктором в Вязниковском авиаучилище, а затем прибыл командиром звена в наш полк. Большой летный опыт, какая-то степенность и уверенность быстро выдвинули его в ряды лучших командиров, и через год он уже командовал эскадрильей. Заместителем у него был Савин, а командирами звеньев – летчики Петров и Яхненко. Меня поставили на довольствие, я получил новое летное снаряжение. Вскоре на учебном самолете у меня проверили технику пилотирования и после этого выпустили на боевом самолете. Но возникло одно непредвиденное затруднение: в эскадрилье для меня не оказалось напарника. За год боевой работы все пары слетались, и ведущие и ведомые понимали друг друга без слов. Ведомые как-то интуитивно угадывали, что будут делать ведущие, – так в крепких семьях родственники понимают друг друга без слов. Мой же бывший ведущий так и не смог оправиться после ранения и убыл из полка. Меня по очереди прикрепляли к разным ведущим, я был, как говорится, «на подхвате». Естественно, это меня страшно задевало, но поделать тут было ничего нельзя. Однажды командир эскадрильи вызвал меня и сказал, что меня вызывает штурман полка. Недоумевая, зачем я нужен штурману, я нашел того на КП[4 - Командном пункте.] и доложил о прибытии. Майор Куманичкин, стройный летчик с насмешливыми искорками в глазах, осмотрел меня и спросил, не хочу ли я слетать с ним, чтобы немного потренироваться. Я, разумеется, согласился и хотел было бежать к самолету, но Куманичкин остановил меня: – Подожди, не торопись, давай полчасика отработаем полет на земле, – и вытащил из планшета два самолетика. Показав, что он будет делать от взлета до посадки, он отрепетировал все мои действия, если я отстану или выскочу вперед, если, если... если... Занимались мы не полчаса, а гораздо больше. Наконец он убрал самолетики и сказал: – Ну что ж, полетим. Мой позывной «Барон», а твой, кажется, «Байда»? Подробный разбор его и моих действий, а главное, горячее желание не ударить в грязь лицом заставили меня все время выдерживать заданное место в строю. Впрочем, надо признаться, что на особо сложных маневрах я сначала отставал, но затем стал держаться как «привязанный». После посадки Куманичкин сказал, что слетал я удовлетворительно и через полчасика мы слетаем еще. На это раз задание было как будто простое – удержаться в хвосте его самолета. Но это как раз и было самым сложным. Ведущий делал самые резкие и неожиданные маневры, а я – его ведомый должен был повторять их и при этом еще следить за воздухом и докладывать о всех замеченных самолетах. Тот полет мне запомнился надолго. Упражнение началось с разворотов в горизонтальной плоскости, затем мы перешли в вертикальную. Сначала я опять отставал, но затем приноровился и стал делать начало маневра более стремительным. Это компенсировало задержки с восприятием и выполнением действий рычагами управления и инерцию самолета. Для понятности скажу, что если ведущий начинал вираж с креном 45°, то я сразу вводил в 60° и, лишь наверстав задержку, переводил самолет на крен 45°. На разворотах же, спиралях, вертикальных фигурах я стремился несколько «подрезать» путь своей машины, то есть опять делать эволюцию в более энергичном темпе. Это позволило мне почти весь полет «стоять» на своем месте. Видимо, был удовлетворен и «Барон», сказавший, что летать я могу, надо только потренироваться еще. Вечером Щербаков сказал, что мне оказано большое доверие и что с завтрашнего дня я буду летать ведомым у Куманичкина. Конечно, не обошлось и без соответствующего внушения: – Смотри не подкачай! Не опозорь эскадрилью! Будь внимателен. Летчик-то он классный. На эскадрилью ссылка была не зря. Все летчики в эскадрилье были на подбор. Каждая пара (а их было шесть) могла вступать, да и вступала в бой не задумываясь с любым количеством самолетов противника. Девиз был один: «Искать и уничтожать противника!» Наш командир эскадрильи Иван Иванович Щербаков летал с Димой Нечаевым. По характеру Иван Иванович, или «Щерба», как звали его по позывному, был степенный человек, он все делал основательно. И в полете его манера была точно такая же. К бою он относился как к работе и сначала всегда стремился обеспечить себе преимущество в высоте и скорости. Поэтому иногда противник успевал удрать. Это, конечно, злило Диму Нечаева, прекрасного летчика, но уж если преимущество было обеспечено, то и победа не заставляла себя ждать. Совершенно другими были летчики Виктор Александрюк и его ведомый Саша Васько. Есть такое понятие – «прирожденный летчик». Говорят это о людях с выдающимися летными данными. Так вот, Витя Александрюк в самолете чувствовал себя лучше, чем на земле. В каждом ремесле есть степень мастерства – если хотите, искусства. Александрюк был мастером своего дела, чуть ли не артистом. Весь его полет от взлета до посадки проходил в стремительном темпе. Общительный и веселый, Виктор Александрюк обладал неиссякаемым чувством юмора. Многие летчики побаивались его метких словечек. Между прочим, именно ему я обязан своим то ли позывным, то ли прозвищем «Байда». Васько также был прекрасным летчиком и не уступал в мастерстве своему ведущему. Какие бы бои ни были, пара не разрывалась. При этом успевал сбивать самолеты противника и Васько: по крайней мере, его счет сбитых самолетов рос довольно быстро. Остальные летчики также летали хорошо, хотя каждая пара и имела свои индивидуальные особенности. Осень прошла в тренировках, дежурствах на аэродроме, вылетах на прикрытие линии фронта, в перехватах разведчиков. Здесь отличился один из наших летчиков, Николай Руденко. Вылетев на прикрытие наших войск, он заметил на большой высоте немецкий разведчик Ю-88. Набрав в стороне высоту, Руденко внезапно атаковал фашистский самолет и, видимо, вывел из строя стрелка. Теперь оставалось только добить «юнкерс», но его летчик не собирался сдаваться. С большой высоты он перевел самолет чуть ли не в вертикальное пикирование. Все же Коля Руденко сумел удержаться за противником и после его выхода в горизонтальный полет чуть ли не над землей подошел и спокойно поджег его. Самолет клюнул, врезался в землю и взорвался. Николай еле успел отвернуть свой самолет от огненного шара... Декабрь 1944 года заканчивался. Кругом прибывали наши войска. Летая на малой высоте, мы часто видели новые скирды сена, из которых выглядывали стволы пушек; иногда в лесах можно было видеть скопление людей и разнообразной техники. Летая на охоту и не встречая воздушного противника, мы расстреливали на дорогах немецкие автомашины. Однажды Андрей Баклан, увидев садящийся на аэродром Сохачев немецкий самолет, атаковал и поджег его, а затем стал штурмовать стоявшие на земле самолеты. Многих он поджег, но и его самолет получил много пробоин от немецких пулеметов, и он только чудом смог прилететь домой. Один из вылетов на охоту мне запомнился особенно. В этот день погода была очень сложной: шел снежок, облачность была низкой – от силы метров 200. Мы спокойно сидели в землянках на аэродроме, как вдруг прибежал посыльный и сообщил, что Куманичкин зовет меня к самолету. Я быстро подхожу и докладываю, что прибыл. Куманичкин говорит: – Приказано разведать дороги на Радом, посмотреть, что там делается. Как, справишься? Отвечаю, что все в порядке, справлюсь. – Ну, тогда полетели, держись метров сто сзади. Значит, дело серьезное! Обычно наша пара до боя летела строем «фронт», то есть я находился, как правило, метрах в 200 справа от ведущего и чуть-чуть (метров на 30—50) сзади. Именно такой строй обеспечивал лучшее наблюдение за воздухом и поиск противника. Здесь же я должен идти сзади. Видимо, Куманичкин предполагает, что ему придется совершать резкие маневры, и боится, что я его могу потерять. Мы взлетаем и на высоте метров 30—50 пересекаем Вислу. За рекой линия немецких окопов. Нам повезло – разрывы зенитных снарядов остаются сзади меня. Видимо, немцы в такую погоду не ожидали появления наших самолетов и немного замешкались. Летим мы сначала над полями, затем подворачиваем влево. Впереди дорога, и мы идем вдоль нее. Вдруг видим впереди много автомашин – это немецкая колонна. Куманичкин передает: – Атакуем автомашины! – и переводит самолет в пологое пикирование. Вот из его самолета вырывается трасса и упирается в машины, – из них выпрыгивают люди. Вслед за ним открываю огонь и я. Одна, две, три машины горят. Я проношусь метров на 20 над ними и устремляюсь вверх. Здесь облачность повыше – метров 300—400. Куманичкин делает разворот, видимо, чтобы посмотреть на результаты стрельбы или повторить атаку. И в этот момент из дымки метрах в ста впереди меня выскакивает самолет и открывает огонь по самолету Куманичкина. Я резко разворачиваю свой истребитель и даю длинную очередь по противнику, которого я опознаю как «Фокке-Вульф-190». Вижу на нем взрывы нескольких снарядов, которые попали в него, – и он резко уходит вниз. Но в эту секунду передо мной чуть выше проходит трасса. Машинально я отдаю ручку, и надо мной проносится другой «фокке-вульф». Видимо, он торопился спасти своего напарника, и это спасло меня. Моментально я разворачиваюсь за ним, но немец закладывает резкий разворот и уходит в сторону. Я устремляюсь за ним, стреляю – и он переворачивается, уходит вниз и теряется в дымке. Теперь я разворачиваюсь в сторону ведущего, но Куманичкина не вижу. Слышу его команду: – Байда, держи курс 90! Мотор трясет – видимо, подбили! Я разворачиваюсь на восток. Увеличиваю скорость, оглядываюсь вперед, по сторонам, но Куманичкина так и не вижу. Через минуту слышу команду: – Байда, развернись вправо на 90. Я недоумеваю, но команду выполняю. Затем слышу: – Развернись влево на 180, я у тебя слева-сзади. Посмотрев влево назад, я вижу самолет Куманичкина и пристраиваюсь к нему. Мой ведущий летит на небольшой скорости, а я маневрирую сзади, чтобы не пропустить новой атаки немецких самолетов. Но один из этой пары, видимо, был подбит или сбит, а другой потерял нас или просто не стал преследовать. Вдали показывается река. Немецкие зенитки молчат – видимо, считают нас за своих. Зато с нашего берега видны вспышки: нас, видимо, принимают за немцев. Куманичкин резко маневрирует, уходя от трасс снарядов, я следую за ним. Но вот огонь прекратился – видимо, нас опознали. С трудом мы выходим на аэродром и производим посадку. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/sergey-kramarenko/protiv-messerov-i-seybrov/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Здесь больше повезло летчикам 18-го гвардейского полка. На своих юрких «яках» они подловили нескольких «рам» (ФВ-189) и сбили их. Одна из них села подбитой возле речки – километрах в тридцати за линией фронта. После доклада летчиков командиру полка Голубов повторно послал к месту приземления «рамы» пару истребителей. Те, открыв огонь, сожгли «раму» и еще две легковые автомашины – видимо, приехавшие за летчиками (прим. авт.). 2 Главный маршал авиации (прим. ред.). 3 Автор употребляет уже устаревшее к этому времени название самолета: с марта 1942 г. бомбардировщик ДБ-3Ф именовался Ил-4 (прим. ред.). 4 Командном пункте.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 299.00 руб.