Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Прямой наводкой по врагу Исаак Кобылянский Автор этой книги начал воевать в 1942 году под Сталинградом. Он был тогда сержантом, командиром орудийного расчета батареи 76-мм полковых пушек, носивших прозвище «Прощай, Родина!» за их открытые позиции у переднего края. В отличие от многих военных мемуаров книга не утомит читателя описаниями баталий, в ней рассказано лишь о нескольких драматически сложившихся боях. Гораздо больше места уделено искреннему рассказу о восприятии войны поначалу неопытным городским парнем, верившим официальной пропаганде. Откровенные, с долей юмора рассказы о собственных заблуждениях и промахах, о многих «нештатных» ситуациях на войне вызывают улыбку, но чаще заставляют задуматься. Вместе с автором героями книги стали его однополчане. С неподдельной теплотой он описывает самых близких друзей, подлинных героев войны. Исаак Кобылянский Прямой наводкой по врагу Предисловие Поколению моих ровесников, которые начали воевать в возрасте 18—20 лет, принадлежит немалый вклад в победу над Германией в Великой Отечественной войне. Мне представляется, что в своем большинстве те из нас, кто уцелел к концу войны, были рядовыми, сержантами, лейтенантами – людьми, по-настоящему познавшими «окопную правду». Приступая к написанию этой книги, я решил начать ее с рассказа о моем предвоенном детстве и отрочестве в надежде, что это поможет читателю понять, как формировались личности будущих молодых фронтовиков под влиянием мощной партийной пропаганды и исторических событий, происходивших в нашей стране. Естественно, выросший в более-менее благополучных городских условиях парень – не самый типичный представитель этого поколения, но и таких, как я, на фронте было предостаточно. Небольшая заключительная часть этой книги относится к послевоенным 1946—1947 годам. Рассказывая о происходившем со мной в эти два года, я старался одновременно воссоздать картину невероятно трудной жизни в Киеве, который лишь начинал отстраиваться. Основной объем предлагаемой книги составляют ее вторая и третья части, посвященные войне. В них, естественно, описан ряд боевых эпизодов, в которых я участвовал. Вместе с тем значительное место здесь занимают размышления автора о поведении человека на войне, о взаимоотношениях между воинами. Читатель встретит также немало страниц, описывающих наш фронтовой быт, что для многих будет не менее познавательно, чем конкретный боевой опыт автора. Хочу подчеркнуть: почти все, о чем вы здесь прочитаете, основано на опыте и впечатлениях человека, воевавшего в полковой батарее конкретного стрелкового полка на определенных участках огромного советско-германского фронта. Поэтому вполне вероятно, что в других подразделениях и на других фронтах могли иметь место условия и обстоятельства, значительно отличавшиеся от тех, с которыми сталкивался я. Более того, я попал на фронт в октябре 1942 года, так что большой и очень трудный период войны остался вне моего поля зрения. Не исключаю также, что фронтовики с другим жизненным опытом воспринимали происходившее на войне иначе, чем я, двадцатилетний. И еще одна оговорка: вполне возможно, что где-то в описании того, что происходило шестьдесят и более лет назад, я буду не совсем точен, так как память человеческая несовершенна. Однако авторскую непредвзятость обещаю. Выражаю признательность руководителю интернет-сайта «Я помню» Артему Драбкину, который был инициатором написания этой книги и дал ряд ценных советов при ее подготовке к изданию. Часть перваяКАКИМ Я БЫЛ В КАНУН ВОЙНЫ Глава 1В Виннице О родителях Мой отец Григорий Исаакович Кобылянский родился в 1894 г. в небольшом селе Киевской области. Малообеспеченная еврейская семья была многодетной (шестеро выживших детей), поэтому ребенок с шести лет воспитывался вдали от родителей, в доме более состоятельной бабушки. Она была очень требовательной по части соблюдения религиозных правил и ритуалов. Какое-то время мальчик учился еврейской грамоте и молитвам у местного раввина. В четырнадцать лет он переезжает в Киев под опеку сестры, муж которой трудоустроил паренька в строительную компанию «мальчиком на побегушках». Вскоре Григорий стал помощником десятника. Обогатившись опытом на строительствах и овладев русской грамотой, он в 1915—1918 гг. уже в ранге техника представлял компанию на строительстве железнодорожной ветки под Петроградом. Здесь его застала Октябрьская революция. Я, к сожалению, никогда не спрашивал отца, как он воспринял революцию. Уверен, что, как человек, с детских лет вынужденный зарабатывать свой хлеб и познавший понятие «черты оседлости для инородцев», он с симпатией воспринял победу большевиков. Никогда в детстве не слышал я от него слов осуждения советской власти. В моей памяти он всегда был законопослушным гражданином. Когда, бывало, ему ставили в пример кого-нибудь из преуспевающих (благодаря незаконным махинациям) знакомых, отец всегда отвечал: «Не желаю я такого богатства, по ночам хочу спать спокойно». Моя мать Евгения Абрамовна Кобылянская родилась в 1896 г. в маленьком городке Житомирской области. Ее отец был мелким служащим на местном сахарном заводе. В семье было шесть дочерей. В 1913 г. мать сдала экстерном экзамены в Одесской женской гимназии. Затем закончила зубоврачебную школу в Киеве. В 1916 г. (шел третий год Первой мировой войны) работала зубным врачом в госпитале. В 1917 г. вернулась в Киев, где провела неспокойные годы Гражданской войны и многократной смены властей. В страшные дни и ночи петлюровских погромов пряталась у православных соседей. Родители вступили в брак в 1920 г. Их первый ребенок (это был я) появился на свет в 1923 г. Меня назвали Исааком в честь деда. Второго сына, Толю, мать родила в 1931 г. К моменту моего рождения и отец, и мать были безработными, жили в нужде. Комнату обогревала «буржуйка», которую топили опилками. Спустя несколько месяцев семья переехала в Винницу. Здесь отец начал работать в бухгалтерии городского хлебозавода. Постепенно продвигался по службе. В 1935 г. отец уже был главным бухгалтером «Обл-заготскот», а с 1937 г. – главным бухгалтером «Укрзаготскот» в Киеве. В годы войны отец работал в тыловой прифронтовой службе по снабжению действующей армии скотом и мясом. В начале 1944 г. вернулся в освобожденный Киев на прежнюю работу. Мать работала по специальности в Виннице, затем в Киеве. В период эвакуации с 1941 г. по 1944 г. вместе с младшим сыном находилась в глухом башкирском селе, работала стоматологом в местной больнице. Условия их жизни были труднейшие. После возвращения из эвакуации посвятила себя семье. Признанным главой семьи всегда был отец. Я всегда с благодарностью вспоминаю родителей, которые не только заботились о моем здоровье, о том, чтобы я был сыт, одет, обут, но и привили мне тягу к знаниям. Детство. Школа Когда мне было четыре года, я уже умел складывать слова из кубиков с картинками. С тех пор в доме начали появляться детские книжечки (от невинного просветительского «Мойдодыра» до политически нацеленного «Мистера Твистера»). В 1928 году я начал получать ежемесячный журнал для дошкольников «Искорка». Всю эту печатную продукцию я с интересом читал. Нравилось мне также читать газетные заголовки. (Помню курьезную историю с названием рубрики «Последние известия» в газете, которую получали родители. Прочитав однажды эти слова, я был убежден, что больше никогда в газете их не будет, ведь они последние. Каково же было мое недоумение, когда я увидел этот же заголовок в очередном выпуске газеты!) Видно, судьбой было назначено, чтобы с первых дней учебы в школе я привык занимать позицию лучшего ученика класса (теперь эту привычку иногда называют «синдром отличника»). Ситуация, которая определила мое бессменное лидерство в классе, была, в общем-то, случайной. Дело в том, что ближайшая к нашему дому русская школа в 1930 г. набирала два первых класса. В один из них принимали детей, хотя бы немного владевших грамотой, он назывался «грамотным классом», в другой принимали неподготовленных детей, это был «неграмотный класс». Из-за того что меня привели в школу лишь накануне начала учебного года, когда «грамотный» класс был полностью укомплектован, я попал в «неграмотный» (а ведь я тогда уже умел не только читать, но и писать), и это обрекло меня быть «первым учеником» в течение нескольких лет. В большинстве своем учащиеся нашего «неграмотного класса» действительно не умели читать и писать, и я долгое время откровенно скучал на уроках. Во втором классе нам объявили, что все ученики стали октябрятами. Это означало, что мы взошли на первую ступеньку политической структуры нового общества, задуманной партией в виде лесенки: октябренок – пионер – комсомолец – коммунист. В классе были образованы три звена. Как лучший ученик, я был назначен одним из звеньевых. Почему-то в памяти не сохранилось мое пионерское прошлое, хотя, как почти все ученики, в четвертом классе я уже был пионером. Зато четко помню, что с долей зависти читал в «Пионерской правде» о «пионерских центнерах» колосков, собранных школьниками после уборки колхозного урожая, о тоннах сданного металлолома и других достижениях моих ровесников. Хотелось тоже принести пользу стране. И когда в нашей школе был объявлен сбор бумажной макулатуры, мой вклад оказался самым весомым (помог отец: я собрал много ненужных бумаг в конторе, где он работал бухгалтером). Помню, как в 1934 г. я узнал о назначенном на выходной день комсомольском субботнике по уборке школьного двора. До комсомольского возраста я тогда еще не дорос, но пришел в школу и выполнял какие-то мелкие поручения комсомольцев. Убедившись в том, что учеба дается мне без труда, а мои школьные успехи стабильны, родители к окончанию третьего класса решили, что мне следует приступить к изучению немецкого языка. Был найден недорогой учитель-надомник, лет сорока немец по фамилии Бенке, обитавший с семьей в сырой полутемной комнатушке. Жили Бенке очень бедно, помню его потрепанную одежду и царивший в доме неприятный запах подгорелого рыбьего жира, на котором жена учителя готовила еду. Вероятно, Бенке не был профессиональным преподавателем. Сужу об этом по тому, как он учил меня: требовалось заучивать наизусть все формы склонений и спряжений, все времена глаголов, включая их вершину – «плюсквамперфект». Но, несмотря на казавшиеся скучными занятия, я вскоре почувствовал их плоды, и появился интерес. Около двух лет учебы, по одному занятию в неделю, заложили прочную основу знания языка. Это позволило мне в последующие годы уверенно читать, писать, переводить на русский язык немецкие тексты как в школе, так и в институте. Много раз в жизни я с благодарностью вспоминал о мудром решении родителей и об уроках Бенке. Знание немецкого языка очень пригодилось мне на фронте. О том, что я бегло читаю и умею разговаривать по-немецки, в полку знали многие. Поэтому, как только наши разведчики или пехотинцы захватывали «языка», его, прежде чем доставить в штаб полка, приводили на огневые позиции пушек моего взвода, обычно располагавшегося в нескольких десятках метров от траншей пехоты. Здесь происходил самодеятельный допрос захваченного немца, я просматривал содержимое его бумажника. Нередко там можно было обнаружить отпечатанные на тонкой «папиросной» бумаге скабрезные стишки. Слушая мой перевод «открытым текстом», наши солдаты покатывались от смеха. Знание немецкого языка особенно пригодилось мне накануне падения Кенигсберга. Об этом расскажу во второй части книги. Учеба у Бенке дала мне также новых приятелей. Одновременно со мной брал у него уроки Витя Виденский из параллельного класса. Я знал, что Виктор такой же «первый ученик» в своем «грамотном» классе, как я в моем «неграмотном». Встречаясь на занятиях у Бенке, мы больше узнали друг друга и вскоре стали приятелями. Общение с Виктором быстро избавило меня от возникавших мыслей об интеллектуальном превосходстве над сверстниками. Мы часто встречались за шахматной доской, где наши силы были примерно равны. Благодаря Виктору я познакомился и вскоре так же близко сошелся с его соучеником и приятелем Игорем Войцеховским, чистой благородной натурой, очень близоруким, худеньким, немного сутулым мальчиком, на вид совсем беззащитным. Наше общение втроем, не только за шахматной доской, было почти регулярным до дня моего отъезда из Винницы в июне 1938 года. Забегая вперед, расскажу, как сложились в годы войны судьбы Виктора и Игоря. В 1939 г. на уроке физкультуры Виктор упал с турника и сломал руку. Из-за неправильной фиксации кости он на всю жизнь стал непригодным к военной службе. В 1941 г. вместе с матерью, братишкой и бабушкой эвакуировался на восток страны (его отец в 1938 г. был арестован и вскоре расстрелян как «враг народа»). Игорь не эвакуировался, оставался в Виннице. В первые месяцы оккупации города ему, имевшему подходящие анкетные данные (национальность, происхождение и непричастность к комсомолу), удалось стать работником канцелярии городской управы. Пользуясь предоставившейся возможностью и пренебрегая опасностью, Игорь сумел переоформить документы нескольким бывшим соученицам, «превратив» их из евреек в дочерей украинского народа. Кроме того, ему на службе заранее становились известными даты предстоящих отправок местной молодежи на работы в Германию. Через друзей Игорь оповещал об этом многих парней и девушек, давая им возможность вовремя «исчезнуть». Опасная деятельность Игоря продолжалась около года, пока кто-то не донес на него полиции. Игоря схватили, и вскоре он был повешен. Когда окончилась война, юного героя посмертно наградили медалью партизанской славы. Самым страшным событием в годы моей учебы в младших классах был голод 1933 года, охвативший главным образом сельские районы Украины. Я жил в городе, поэтому расскажу только о том, что видел своими глазами. По-моему, это была поздняя весна, когда на нашей улице по утрам появлялись одетые в зимнее странные человеческие фигуры, мужчины и женщины с потемневшими одутловатыми лицами и невероятно распухшими конечностями. Они брели в сторону центральной части города молча, едва передвигая опухшие босые ноги (никакая обувь не вместила бы такие ступни). В первые день-два это были единицы, затем их стало заметно больше. Часто многие из этих людей, обессилев, садились или ложились на землю, чтобы отдохнуть. Не всем удавалось потом подняться. Будучи уверен, что от голода непременно тощают, я не сразу понял, что это изголодавшиеся люди. А узнав о причине их страданий, проникся жалостью, но, признаюсь, вид этих несчастных умирающих людей был настолько ужасен, что я, десятилетний мальчик, боялся смотреть на них, как до этого, встречая похоронную процессию, всегда страшился смотреть на мертвецов. Хотелось избавиться от страшного зрелища, как от кошмарного сна. Неизвестно, кто и когда убирал с улицы трупы, но днем, возвращаясь из школы, я не видел никаких следов утренних шествий... Другое воспоминание о периоде «голодомора» связано с тем, что я однажды увидел на небольшом базаре невдалеке от нашей школы. Молодой мужчина, босой, в оборванной одежде, выхватил из корзинки одной из торгующих горбушку темного хлеба весом с полфунта и бросился наутек, но вскоре был пойман. Помню, как жестоко избивали его окружающие, а он не сопротивлялся, не прятался от побоев, лишь жадно запихивал в рот свою добычу... Горожане в Виннице снабжались хлебом по карточкам, и я не помню свидетельств жестокого голода среди окружавших нас семей и моих соучеников. Моим родителям тоже удалось избежать острой нехватки продуктов питания. Сужу об этом по тому, что детская память не сохранила каких-нибудь периодов недоедания. Как одна из примет голодного года запомнились куски «макухи», которые носили в карманах некоторые соученики. Это были твердые, с трудом поддававшиеся зубам обломки спрессованных жмыхов подсолнечника, когда-то шедшие в корм скоту, а теперь используемые людьми как ценный продукт питания. «Голодомор» унес из жизни около семи миллионов человек, но ни в одной из газет того времени об этой трагедии украинского народа ни единым словом не упоминалось... Осенью 1934 года я пошел в пятый класс. С этого времени у нас были разные учителя, каждый преподавал свой предмет. Учителя в нашей школе в основном были «средненькие». Единственным отличным педагогом был математик. Думаю, что полученные от него знания и привитые им подходы к решению задач в значительной степени обусловили мою любовь к этому предмету и школьные успехи по всем математическим дисциплинам. В 1936 году наша школа переместилась из тесного старого помещения в просторное здание-новостройку с хорошо оборудованным большим спортивным залом. Годом раньше в «Пионерской правде» были опубликованы нормы спортивных показателей, дававших право на получение значка «Будь готов к труду и обороне». Я начал самостоятельно тренироваться, научился неплохо прыгать в высоту и подтягиваться. Футболистом я был «средненьким». А вот в волейболе благодаря хорошей игре в защите и точным пасам добился заметных успехов: несмотря на свой небольшой рост, играл за сборную школы и вторую сборную городского дворца пионеров. С пятого по восьмой класс, как и до этого, учеба давалась мне легко, и я оставался отличником по всем предметам. В эти годы, пожалуй, больше времени, чем школьным занятиям, я уделял спорту, разным кружкам и общественным делам (да и девочками начал понемногу интересоваться). В конце июня 1938 года, окончив восьмой класс, я покинул Винницу, город моего детства. Впереди был Киев, где уже жили родители и братишка. Завершая описание своего детства, расскажу о том, как воспринимал я мир на шестнадцатом году жизни. Формирование моей личности в большой степени происходило под влиянием прочитанного. Начиная со второго класса школы я регулярно посещал детскую библиотеку имени Крупской, размещавшуюся в тесной комнате Народного дома. Читал я очень быстро, так что иногда посещал библиотеку дважды в день. К пятому классу прочитал все имевшиеся там книги о путешествиях и приключениях. А затем страсть к чтению утоляли полуистрепанные приключенческие книги дореволюционного издания, передававшиеся из рук в руки. В основном это были произведения иностранных авторов – от Жюля Верна, Дюма и Конан Дойля до Марка Твена и Джека Лондона. В эти же годы читал все, что было в школьной программе по русской и украинской литературе (само собой, не пропускал газеты). Из современных советских авторов наибольшее впечатление произвела на меня повесть Николая Островского «Как закалялась сталь» (спустя год-два так же был воспринят «Овод» Войнич). Став постарше, я очень хотел унаследовать черты любимых героев произведений, быть мужественным, сдержанным в выражении чувств, честным и бескорыстным, сильным и ловким. Рисовал в своем воображении картины того, как буду вступаться за слабых и побеждать врагов. Надо отметить, что почти все публиковавшееся в нашей стране было направлено (в одних случаях открыто, в других – в подтексте) на воспитание «нового человека», полностью поддерживающего политику коммунистической партии. «Воспитывали» и взрослых, но особое внимание уделяли детям. Начинали с букварей (вот, например, текст из букваря тех времен, посвященный освоению буквы «Ы»: МЫ НЕ РАБЫ, РАБЫ НЕ МЫ. Там же на страничке для чтения были приведены воспоминания о детских годах Ленина и слова его любимой песенки: «Богачу-кулаку по ночам не спится. Бедняк гол, как сокол, пляшет, веселится»), настойчивее продолжали в «Пионерской правде», а затем и в «Комсомольской правде», регулярным читателем которых я являлся. Повседневное воздействие мастерски организованной пропаганды имело немалый успех, во всяком случае, у молодежи, а также среди недостаточно образованных людей. Я, например, не сомневался в справедливости всего, что было написано в учебниках истории и обществоведения, в молодежных и «взрослых» газетах. В эти годы я верил практически любому отпечатанному типографским способом слову, считал его истиной в последней инстанции. Я искренне верил, что интересы общества, государства выше интересов личности, что религия отвлекает трудящихся от борьбы за свои права, что классовая солидарность выше патриотизма и т. д. Разве мог пятнадцатилетний подросток, внимательно читавший газеты и слушавший передачи советского радиовещания, не любить свою страну и не гордиться ею? Ведь нам регулярно сообщали о небывалых достижениях советского народного хозяйства, о героизме наших полярников, о рекордах отечественных авиаторов, о победах молодых советских музыкантов на международных конкурсах! Напомню лишь о нескольких запавших в память событиях и фактах периода 1934—1938 годов, которые были в центре внимания печати и радио, а значит, и моего. – Досрочно выполнен и перевыполнен первый пятилетний план индустриализации страны и коллективизации сельского хозяйства. Построены или реконструированы сотни заводов, создано более тысячи машинно-тракторных станций на селе. Построена и пущена в действие крупнейшая в стране гидроэлектростанция Днепрогэс имени Ленина, сделавшая Днепр судоходным до Черного моря. Построена Туркестано-Сибирская железная дорога, соединившая удаленные среднеазиатские окраины с сетью железных дорог страны. – Отважными летчиками обнаружены и спасены десятки членов арктической экспедиции и экипаж парохода «Челюскин», раздавленного полярными льдами и сразу же затонувшего. Отмечая подвиг полярных авиаторов и умелое руководство спасением людей, правительство присвоило специально учрежденную высшую награду – звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая звезда» – группе летчиков и руководителю экспедиции, будущему академику О. Ю. Шмидту. – Впервые в истории осуществлена авиаэкспедиция на Северный полюс. Здесь на мощной льдине была создана первая в мире долговременная дрейфующая научная станция «Северный полюс» (начальник станции Папанин, ученые Ширшов и Федоров, радист Кренкель). Станция дрейфовала целых полтора года. – Экипаж одного из лучших летчиков того времени Валерия Чкалова на самолете конструкции А.Н. Туполева проложил воздушный путь в Америку через Северный полюс. И американцы, и советские люди с энтузиазмом встречали отважных летчиков, новых Героев Советского Союза. Вслед за летчиками-мужчинами Полина Осипенко, Валентина Гризодубова и Марина Раскова выполнили рекордный по продолжительности и дальности беспосадочный полет по маршруту Москва – Дальний Восток. – С особой торжественностью извещалось о выдающихся трудовых достижениях в промышленности и сельском хозяйстве. Рекорд угледобычи установил забойщик Стаханов, перекрывший норму добычи угля за смену в несколько раз (спустя десятилетия открылось, что в этом рекорде было много «липы»). Усилиями партийных органов стахановское движение было распространено по всей стране. Появились стахановцы на транспорте (машинист Кривонос), в легкой промышленности (ткачихи Виноградовы), в других отраслях народного хозяйства. На Украине было организовано движение за получение урожая сахарной свеклы не менее чем 500 центнеров с гектара. Зачинателями движения были звеньевые Мария Демченко и Марина Гнатенко. – Много сообщалось о гражданской войне в Испании. В качестве «добровольцев» на стороне республиканцев участвовало немало советских профессиональных военных. Такую же поддержку оказывали мятежному генералу Франко Германия и Италия. Несмотря на нашу помощь, война завершилась падением республиканского режима, и тогда советские пароходы доставили в СССР сотни испанских детей, чьи родители-республиканцы пали в боях, оказались в плену, в застенках или были интернированы. Испанских детей поместили в специально оборудованные детские дома, создали все условия для их учебы, досуга, профессиональной подготовки. (Традиционный головной убор испанских ребят – синяя шапочка-пирожок вроде пилотки – быстро вошел в моду у советских пионеров под названием «испанка».) – Большой успех сопутствовал молодым советским музыкантам, которые в эти годы начали принимать участие в международных конкурсах. Победителями и лауреатами конкурсов стали известные в будущем исполнители Давид Ойстрах, Эмиль Гилельс, Яков Флиер, Татьяна Николаева и другие. От имени партии и правительства ценные подарки молодым виртуозам, прославившим страну, вручал лично Сталин. – Крупными событиями культурной жизни страны стали два памятных мне юбилея – столетие со дня гибели Пушкина и 250-летие (за точность цифры не ручаюсь) поэмы грузинского поэта Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре». К пушкинскому юбилею было выпущено многотомное академическое издание произведений великого поэта, издано много сборников его поэм и стихотворений. Читались лекции о жизни и творчестве поэта. В Москве состоялось торжественное юбилейное заседание, на котором присутствовало руководство страны. В этот период предприимчивые газетчики умудрялись даже строки великого поэта использовать в пропагандистских целях. – 5 декабря 1936 года на Чрезвычайном Всесоюзном съезде Советов с докладом о новой Конституции страны выступил Сталин. Вся страна слушала радиотрансляцию этого выступления. (Он говорил с сильно выраженным грузинским акцентом, что для меня оказалось неожиданным.) Сталин объявил, что Советский Союз уже вступил в первую фазу социализма, который, оказывается, можно строить в отдельно взятой стране, не дожидаясь всемирной пролетарской революции (это было чем-то новым в марксистско-ленинской теории социалистической революции). Докладчик заявил, что новая Конституция – самая демократическая в мире. Делегаты много раз прерывали его речь долгими овациями и здравицами. Съезд единогласно утвердил новую Конституцию, которая вскоре стала называться сталинской. Была назначена дата выборов в Верховный Совет СССР. Оставался год для подготовки к этому историческому событию. Обилие значительных событий, подвигов, выдающихся успехов и рекордов поддерживало мою убежденность в превосходстве нашего общественного строя. Я искренне радовался каждому очередному достижению советских людей, будь то в народном хозяйстве, спорте, в небе или на музыкальном конкурсе. Огорчался неудачам, скорбел, когда случались жертвы. И мне всегда хотелось быть причастным к этой бурной жизни, участвовать в строительстве светлого будущего. Конечно, прокатившаяся в 1934—1938-е годы волна жестоких массовых репрессий против «врагов народа и их пособников», которая освещалась всеми средствами массовой информации с невиданным пафосом, не могла остаться незамеченной. Теперь нас учили, что главное дело советских людей – это «разоблачение врагов народа, шпионов и диверсантов». Пропагандистская машина безостановочно твердила о «коварных методах иностранных разведок» и о «замечательных примерах бдительности советских людей». Помню, например, что в «Пионерской правде» из номера в номер печаталась остросюжетная повесть «Дядя Коля – мухолов». Она рассказывала о бдительном юном пионере, едва не погибшем от рук шпиона, который под видом советского ученого-энтомолога хотел сфотографировать военный объект. «Воспитательную» макулатуру такого рода публиковали не только молодежные газеты и журналы. Информацию о почти ежедневных разоблачениях и арестах многих виднейших партийных, хозяйственных и военных деятелей публиковали все газеты. Репрессировали не только высокопоставленных лиц, «забирали» и руководителей среднего звена, и (без публикаций в газетах, поэтому казалось, что реже) простых смертных. Даже я, в то время вполне «коммунистически мыслящий мальчик», не мог понять, как и почему происходят эти метаморфозы. Однако всерьез задумываться над происходившим и сомневаться в справедливости официальных сообщений я начал по-настоящему лишь года через полтора-два, а до того верил пропаганде. Страх оказаться под набравшим обороты катком массовых репрессий заставлял многие семьи пересматривать архивы, фотоальбомы, уничтожать все, что могло бы послужить компрометирующим материалом в случае обыска. Мой беспартийный отец работал тогда бухгалтером. В начале 1937 г., когда руководителя конторы «забрали», отец достал групповой снимок сотрудников конторы и тщательно залил чернилами изображение новоиспеченного «врага народа». Пришлось и мне поступить похожим образом. Среди похвальных грамот, полученных мной «за отличную учебу и активное участие в общественной работе», была одна с портретиками украинских «вождей» Косиора и Постышева. Первым из них уничтожили Косиора (впрочем, спустя пятьдесят лет ему был установлен памятник в Киеве). Как только я узнал об аресте нашего первого секретаря, добросовестно замарал на моей грамоте овал с его портретиком. Спустя год или два такая же судьба постигла и Постышева. На этот раз я счел достаточным лишь перечеркнуть крест-накрест изображение недавнего кумира (ведь раньше говорилось о том, что это он вернул в дома граждан страны новогоднюю елку, ранее запрещенную как рождественскую, а также был инициатором создания дворцов пионеров и дворовых «пионерских форпостов»). Счастливым образом в эти ужасные годы среди наших многочисленных родственников и близких знакомых никто не пострадал и даже не был арестован... Глава 2Киев Отличник из провинции в столичной школе Почти все школы центральной части Киева размещались в хороших помещениях. Особенно гордились киевляне несколькими недавно построенными типовыми трехэтажными школьными зданиями с просторными классными комнатами и спортивными залами. На этом фоне школа-десятилетка № 98, в девятый класс которой меня зачислили, выглядела совсем убого. Школа занимала два верхних этажа старого четырехэтажного здания, здесь было тесно и неудобно. В первый день учебы никого из учеников класса, кроме соседа по парте, я толком не разглядел, но какое-то общее впечатление все же сложилось. Мои новые соученики показались мне заметно взрослее, солиднее и даже крупнее винницких ребят. В большинстве своем здешние парни и, особенно, девушки были одеты значительно наряднее моих прежних соучеников. Я сразу обратил внимание на двух соучеников, щеголявших в ладно сшитых дорогих коверкотовых костюмах (позже я узнал, что один из них был сыном профессора автодорожного института, а отец второго заведовал винным магазином). Бросалось также в глаза, что некоторые девушки носят туфли на высоком каблуке (в Виннице это рассматривалось бы как недопустимая для школьниц вольность). На третий день учебы с самого утра всех девятиклассников, состоявших в комсомоле, вызвали в учительскую и сообщили, что объявлен дополнительный набор в девятый класс средней специальной артиллерийской школы. Желающие поступить в нее должны через час прибыть в расположенную недалеко спецшколу. Решение надо было принять немедленно, советоваться было не с кем, и я, как сознательный комсомолец, вместе с пятью парнями из нашего и параллельного классов спустя полчаса оказался в назначенном месте. Киевские спецшколы О спецшколах я кое-что знал от двоюродного брата, поступившего в восьмой класс такой школы годом раньше. В Киеве, помнится, было две артиллерийских спецшколы и одна авиационная. Обучение в них продолжалось три года. Принимали туда только мальчиков, причем строго проверяли не только знания поступающих, в первую очередь по математике и физике, но также состояние их здоровья и, как легко догадаться, анкетные данные. Несомненно, что, создавая спецшколы, государство стремилось существенно повысить качество подготовки командиров Красной армии, получить через три-четыре года большой отряд всесторонне развитых, отлично знающих свою военную специальность молодых командиров среднего армейского звена. В киевских спецшколах учили хорошо, но трудиться в них учащимся приходилось несравненно больше, чем в старших классах обычных десятилеток. Наряду с изучением в полном объеме общеобразовательных предметов средней школы, здесь уделялось особое внимание физической и военной подготовке, а это удлиняло все учебные дни недели. Кроме того, один месяц летом учащиеся проходили стажировку в военных училищах или находились на лагерных сборах. Одной из самых привлекательных льгот учащимся спецшкол было бесплатное военное обмундирование. «Защитного» цвета форма (потом этот цвет станут называть «хаки»), превращавшая любого парня в стройного, подтянутого молодого военного, была предметом гордости каждого спецшкольника, символом превосходства над «штатскими» ровесниками. С каким удовольствием и как ловко эти ребята прикладывали ладонь к козырьку форменной фуражки, отдавая честь каждому встречному военному, как старательно печатали шаг, проходя мимо старших по званию! Киевским спецшколам предоставили лучшие школьные помещения, педагогический персонал набирали из числа самых квалифицированных и опытных учителей города. Нанимали инструкторов, которые обучали будущих командиров бальным и «западным» (фокстрот, танго и вальс-бостон) танцам, а также некоторым правилам этикета. Время от времени в спецшколах проводили «вечера дружбы» с обычными школами. Изюминкой этих вечеров были танцы, в которых обученные спецшкольники демонстрировали свое превосходство над штатскими парнями. (Выпускников спецшкол довоенных наборов ожидали тяжкие испытания. Почти все они, пройдя после выпуска ускоренное обучение в училищах, в первый год войны оказались на фронте, доблестно и умело сражались с захватчиками. Лишь немногие из них вернулись с войны. Спустя годы память о киевских спецшкольниках-артиллеристах, павших в боях за Родину, увековечил барельеф, установленный на фасаде здания, где они когда-то учились.) Вернусь к тому часу, когда мы явились в спецшколу. Здесь уже было человек десять ожидавших очереди. Первым делом каждого подвергли обстоятельному медицинскому обследованию. После проверки зрения со мной попрощались: со зрением —0,1 в спецшколу не принимали. По разным причинам отсеяли еще нескольких. Из нашей группы в спецшколу приняли только двоих... Проходили дни, и я все ближе знакомился со школой, учителями, ребятами, постепенно утверждался в этом коллективе. Почти всю первую четверть меня не покидал комплекс провинциала. Вслушиваясь в разговоры соучеников во время переменок, я обнаруживал, что не понимаю некоторых выражений местного жаргона, незнаком с фактами школьной жизни, которые обсуждаются, не реагирую на некоторые остроты, от которых все, кроме меня, хохочут. Я верил, что скоро стану «своим» и здесь, но поначалу мне было как-то некомфортно. А вот в учебных делах ущербности я не ощущал, чувствовал себя довольно уверенно. Киевские преподаватели были несравненно лучше винницких. Слушая ответы учеников, понимал, что средний уровень знаний и общее развитие киевских ребят заметно выше того, что было в Виннице, и поэтому мне надо много трудиться, чтобы оказаться здесь «лучшим из лучших» в классе, как было в прошлые восемь лет, или по меньшей мере стать «одним из лучших». Заниматься дома было очень непросто: наша семья из пяти человек, включая маминого отца, жила в крохотной комнатушке. Но несмотря ни на что я добился желаемого, и все мои оценки за первую четверть были «отлично». Вера В первый же месяц учебы в новой школе я подружился с двумя неразлучными Борисами, Шпильским и Голодом. Теперь свободное время мы обычно проводили втроем, чаще всего бродили по новым для меня улицам центральной части Киева. Друзья знакомили меня с городом, рассказывали о себе, о соучениках и, конечно, о соученицах. Иногда мы говорили о прочитанном в книгах и газетах, обсуждали события в мире. Во время одной из бесед с Борисами мне было доверительно рассказано о том, что в минувшем учебном году они по очереди влюблялись в Веру Маковчик, «дочь большого железнодорожного начальника», но серьезных успехов не достигли. С того дня я, еще новичок в классе, стал украдкой все больше обращать внимания на Веру, прислушиваться к ее ответам на уроках. Были в этом классе девушки ярче ее, более броско одетые, активнее и громче. Однако эта на редкость скромная, но уверенная в себе девушка, шатенка с приветливо глядящими чуть-чуть по-азиатски разрезанными серо-голубыми с коричневым глазами привлекала меня все сильнее. Как одна из форм комсомольской работы в классе время от времени после уроков ученики проводили беседы на различные темы (по искусству, истории, науке и технике). Первый доклад, который я услышал, делала Вера. Он был посвящен жизни и творчеству П.И.Чайковского. Услышанное произвело на меня сильное впечатление. Построение и содержание доклада, обилие неизвестных мне фактов, чистая речь докладчицы, ее непринужденное общение с аудиторией вызвали во мне еще больший интерес к Вере, желание поближе познакомиться с ней. Перед осенними каникулами я осмелился попросить у нее книгу о Чайковском (пожалуй, это было благовидным предлогом для того, чтобы пообщаться с Верой). Прошел еще месяц, все большее место она стала занимать в моих мыслях. Время от времени я встречался с ней в составе компании, по дороге в школу или из школы, иногда мы прогуливались втроем-вчетвером (неизменной спутницей Веры была влюбленная в нее подруга Люся). Не будучи уверен в Вериной взаимности, я осторожно пытался найти пути к сближению. До мельчайших подробностей помню знаменательный вечер 21 декабря 1938 года. Закончив приготовление уроков на завтра, я вдруг захотел непременно увидеть Веру. Придумал предлог и с уличного таксофона, робея, впервые позвонил ей домой. (В те годы квартирные телефоны в Киеве были большой редкостью. Но высокий пост Василия Александровича, Вериного отца, – он был начальник службы движения Юго-Западной железной дороги, – давал ему право на домашний телефон.) Попросил у Веры на время эскиз какого-то чертежа, который надо было выполнить спустя несколько дней. Вера сказала, чтобы я пришел за эскизом, она встретит меня в подъезде их дома. Зайдя в парадное, я увидел приветливо улыбающуюся Веру в наброшенной на плечи шубе ее матери. В Вериных руках не было никаких чертежей, и мгновенно мелькнула мысль: «Похоже, меня хотят видеть подольше!» Я последовал за Верой в их квартиру на третьем этаже. Из-за входной двери слышался патефон – кумир публики народный артист Лемешев исполнял «Метелицу». Мы вошли в гостиную, здесь были Верины младшие сестры Надя и Люба. Как-то незаметно Вера помогла мне избавиться от скованности, робости первых минут пребывания в незнакомом доме. В этот вечер она рассказала, что в детстве обучалась игре на пианино, и даже сыграла что-то из «Времен года» Чайковского. Вскоре появилась Верина мать Агриппина Семеновна. Она сразу заговорила со мной о книгах, рассказала о недавно ею прочитанном, поинтересовалась моим мнением о новых фильмах. Все было очень естественным, и я почувствовал себя как среди давно знакомых людей. После этого визита мои акции у Веры явно поднялись. Мы стали встречаться довольно часто, даже Люся перестала сопровождать нас. Я многое узнал от Веры во время наших долгих вечерних прогулок. В отличие от меня, выросшего в провинциальной, ничем не примечательной Виннице, Вера к этому времени уже побывала и в Запорожье, где видела торжественный пуск Днепрогэса, и в легендарном городе на Неве, и даже в экзотическом Ташкенте. Моя подруга была отличной рассказчицей, а все, о чем говорилось, было так ново и интересно, что время пролетало незаметно. Нередко, обнаружив, что уже перевалило за одиннадцать, мы бегом возвращались по домам, чтобы избежать гнева родителей. Временами мы посещали читальный зал центральной библиотеки, где читали книги, которых не было на абонементе. Несколько раз готовились там к сочинениям по русской литературе, подбирая цитаты в дореволюционных сборниках критических статей о творчестве классиков ХIХ века. Наша дружба становилась все крепче, и весной 1939 года мы с Верой обменялись фотографиями, которые сохранились до настоящего времени. В ответ на мою крохотную, размером 3х4 см, карточку я получил профессионально сделанный снимок, на котором удивительно живая улыбающаяся девочка Вера с неизменной скругленной челочкой в углу лба смотрит на меня добрым, веселым, с едва заметной лукавинкой взглядом. На обороте – надпись «Изе от Веры в знак дружбы. 2 мая 1939 г.». Я почувствовал себя счастливым и каждый день тайком смотрел влюбленными глазами на Верино изображение. (Этому бесценному подарку было суждено пройти всю войну в нагрудном кармане моей гимнастерки, вместе со мной он побывал и под дождями, и в речной воде, и на морозе. В результате любимый портрет оказался сильно пострадавшим, но он мне по-прежнему дорог, я его бережно храню. К счастью, в семейном архиве нашелся другой, отлично сохранившийся отпечаток замечательного снимка.) Несмотря на частые вечерние прогулки и другие отвлекающие от учебы занятия, девятый класс мы оба окончили на «отлично». Осенью того же года, уже будучи десятиклассниками, мы по-прежнему были неразлучны. Однажды в ноябре, прогуливаясь по дорожкам бывшего Царского сада, мы обсуждали какую-то конфликтную, как мне казалось, ситуацию, возникшую между нами накануне. После того как Вера объяснила, что она непричастна к причине недоразумения, я снова почувствовал себя счастливым. Через несколько минут, набравшись храбрости, признался Вере, что люблю ее. В ответ услышал сказанное вполголоса: «И я тоже...» А спустя несколько дней, поздним вечером в том же парке, сидя на скамейке, я неожиданно привлек любимую к себе и поцеловал в щеку. Мы оба замерли. Я побаивался протеста или выговора, к счастью, их не было, а Вера молча прильнула ко мне... Потом у нас было много счастливых вечеров. Иногда возвращались домой далеко за полночь. Овладевшее нами чувство не оборвало дружеских контактов с товарищами и подругами, мы по-прежнему оставались примерными учениками, при этом успевали много читать, часто ходить в кино, время от времени посещать театры, участвовать в школьных кружках, олимпиадах, спортивных мероприятиях. Зима 1939/40 г. была лютой, шла недоброй памяти война с Финляндией (я с Борисами даже обсуждал, не сбежать ли нам на фронт, чтобы помочь Красной армии). К счастью, война в марте закончилась. Наступило время выпускных экзаменов, поступления в институт. Мы с Верой давно решили поступать на спецфак Киевского индустриального института. Оба закончили школу с похвальными грамотами (в те годы медалей еще не было) и были освобождены от вступительных экзаменов, потребовалось лишь заполнить огромные анкеты и пройти короткое собеседование. В августе стало известно, что Веру приняли на спецфак, а меня – на химический. Студент Первые недели учебы в институте – это почти ежедневные удивительные открытия. Во-первых, по каждому предмету существовало несколько разных учебников, а во-вторых, лекции здешних профессоров и доцентов совершенно не соответствовали текстам учебников. Сразу стала понятной роль конспектов. Моей школьной подготовки в целом оказалось достаточно для того, чтобы, прилагая определенные усилия, овладевать институтской наукой. Заниматься дома стало удобнее: семья теперь жила в отдельной двухкомнатной квартире. Каждый получасовой перерыв между лекционными «парами» в течение всех дней учебы я проводил с Верой. Благодаря этому я был в курсе всех событий на первом курсе спецфака, познакомился с несколькими Вериными сокурсниками, которые спустя десять лет станут моими коллегами в конструкторском бюро. Из Вериных рассказов о преподавателях спецфака узнал, что самые интересные лекции им читает полуслепой профессор физики Губарев. Он часто говорил студентам, что превыше других ценит английских физиков, не раз объявлял о своей антипатии к немцам. (После окончания войны стало известно, что оставшийся в оккупации Губарев не подвергался преследованиям, а перед отступлением немцев уехал на Запад. Кстати, и мой преподаватель физики доцент Солодовников оставался в Киеве, сотрудничал с властями и был кем-то вроде министра высшего образования оккупированной Украины.) Учиться в институте было намного труднее, чем в школе, но и несравненно интереснее. Кроме того, благодаря пресловутому «синдрому отличника» и желанию получать стипендию, которую назначали только успевающим, я учился усердно и добился полного успеха: четыре пятерки из четырех возможных. Я стал заметной личностью на химфаке, и вскоре меня, несмотря на мое сопротивление, ввели в состав факультетского комсомольского бюро ответственным за учебный процесс и успеваемость студентов. Не так блестяще, как я, но вполне хорошо завершила семестр и Вера. После успешно завершенного первого семестра мы с Верой окончательно осмелели, стали часто пропускать малоинтересные лекции, менее старательно готовиться к семинарским занятиям и коллоквиумам. Тем более что наступившая весна 1941 года звала на волю из душных аудиторий, и мы не отказывали себе в удовольствии часто гулять по зазеленевшим паркам. Еще с января мы начали регулярно посещать кино, театры, концерты. А минувшей осенью я приобщил Веру к сообществу футбольных болельщиков, и теперь она часто ходила со мной на стадион «Динамо». Добавлю, что теперь мой интерес к событиям, происходившим в стране и в мире, еще более возрос: ведь мир менялся на глазах – началась Вторая мировая война. Газеты и радио были главными источниками информации. Несмотря на весьма активное участие в культурной жизни Киева, к весенней сессии, начавшейся в мае 1941 года, мы пришли неплохо подготовленными. Вот уже позади все зачеты, успешно сданы первые экзамены. С нетерпением ожидаем воскресенья 22 июня – на этот день назначено открытие нового гигантского, на 50 тысяч мест, Центрального стадиона. (Стадион, первоначально носивший имя Косиора, строили долго. За эти годы Косиора «разоблачили и ликвидировали», а еще недостроенное сооружение назвали именем недавно переведенного на Украину из Москвы Хрущева.) Билеты на принципиальную встречу киевских динамовцев и московских армейцев я купил заблаговременно. Несмотря на то что во вторник у меня экзамен по физике, начиная с субботы, все мои мысли – о предстоящем матче. В ночь на воскресенье я сквозь сон слышал звуки, напоминавшие раскаты грома. Помню, что в полусне сердился: до чего же надоели эти учебные воздушные тревоги, только спать мешают! (В те месяцы такие тревоги объявляли довольно часто.) Утром я проснулся позже обычного. Погода радует, настроение отличное – сегодня футбол! После утреннего душа вхожу в комнату, и в это время черная тарелка нашего радиорепродуктора каким-то нехорошим голосом объявляет: «Внимание! В двенадцать часов по московскому времени слушайте важное правительственное сообщение» – и повторяет эти странные слова много раз подряд. Ладно, думаю, футбол в четыре, успею послушать, а потом приоденусь и зайду за Верой. Дождался, послушал, узнал – ВОЙНА. Об этом – следующая часть воспоминаний. Часть втораяВОЙНА Глава 3Как я встретил войну Киев – первые дни войны ...И действительно, в двенадцать часов дня из репродуктора послышался голос второго лица в государстве, народного комиссара иностранных дел Молотова. Слегка заикаясь, он сообщил (цитирую по памяти): «Сегодня, 22 июня, в четыре часа утра, без объявления войны Германия вероломно напала на Советский Союз. Немецкая авиация бомбила города Киев, Севастополь, Одессу, Брест...» Короткое обращение Молотова ко всем гражданам СССР закончилось словами: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!» Это историческое выступление я слушал вместе с отцом, дедушкой и десятилетним братишкой. День 22 июня был по-настоящему летним, и я до полудня расхаживал по квартире в спортивных сатиновых трусах, обдумывая, во что оденусь, когда пойду на стадион. В таком виде я и присел к нашему обеденному столу, чтобы слушать объявленное сообщение. Помню, что после первых слов Молотова у меня задрожали колени (а ведь страха я точно не испытывал). А когда закончилась передача, вдруг громко всхлипнул отец. После услышанного мне не терпелось пообщаться с Верой, я быстро собрался и вскоре был у нее. Вера была занята небольшой стиркой. О войне она уже знала: ее отца ночью вызвали на работу. Мы с Верой не осознавали серьезности происходившего, надеялись, что «могучая и непобедимая» Красная армия в два-три дня разделается с наглым агрессором. Уверенные в этом, мы вскоре бодро зашагали в сторону стадиона. До четырех еще было довольно далеко, но братья-болельщики уже тянулись к заветной площади, что рядом с театром музкомедии. В центре площади мы увидели несколько готовых к подъему аэростатов заграждения с огромными бухтами металлических тросов, затем прочитали написанное от руки объявление на стене театра: «В связи с войной открытие стадиона переносится. Новая дата открытия будет объявлена дополнительно. Билеты действительны». До экзамена по физике оставалось всего полтора дня, поэтому вечер я посвятил чтению учебника. Одновременно прислушивался к сообщениям, доносившимся из постоянно включенного репродуктора. Увы, вместо ожидаемых победных сводок с театра военных действий передавали патриотические репортажи с митингов и собраний, выступления ветеранов Гражданской войны, заявления добровольцев. О ходе войны говорилось редко и невразумительно. Глядя в учебник, я каждые несколько минут ловил себя на том, что думаю не о физике, а о войне. Сейчас пытаюсь представить себе, что чувствовал, о чем мог думать в тот вечер. Со школьных лет я гордился успехами своей страны, к их числу прибавились недавние впечатляющие победы Красной армии на Дальнем Востоке (озеро Хасан, Халхин-Гол, где были наголову разбиты японские дивизии). Появились новые Герои Советского Союза, стали известны отличившиеся там военачальники Штерн и Жуков. (Правда, после этих побед короткая, но бесславная война с Финляндией основательно ослабила мою веру в мощь наших вооруженных сил.) Много сомнений возникло, когда неожиданно был подписан пакт Молотова – Риббентропа, круто изменивший политику СССР. К тому времени мое отношение к Германии было вполне сложившимся. Я знал о вкладе немецкого народа в мировую культуру и науку, помнил имена видных философов прошлых веков, писателей и поэтов, композиторов. Был неплохо осведомлен о достижениях немецких ученых и инженеров, особенно в областях физики, химии, электротехники. Еще в детские годы был научен родителями и запомнил навсегда: немцы – самые аккуратные, самые пунктуальные люди в мире. Со дня подписания советско-германского пакта тон нашей прессы стал неузнаваем. Исчезла критика немецкой внутренней и внешней политики. Регулярно публиковались сводки немецкого главнокомандования о победах в Западной Европе, вызывавшие невольное уважение к немецкому вермахту (запомнились блестяще осуществленные блицоперации по захвату Нидерландов, Бельгии, Дании, Норвегии). Публиковались некоторые лозунги фашистской пропаганды, напоминавшие антиимпериалистические установки нашей партии. Из того, что советская пресса не опубликовала ни слова осуждения немецкой экспансии в Европе, следовало – мы на их стороне. Но, несмотря на теперешний открыто прогерманский курс нашей пропаганды, я, как, наверное, очень многие, еще не забывшие недавние факты, все еще испытывал недобрые чувства к гитлеровской Германии. Ведь на протяжении многих лет, предшествовавших началу «дружбы» с Германией, нам регулярно втолковывали, что фашизм – это наиболее откровенная, самая оголтелая форма империализма. Агрессия Германии против Польши и других стран подтверждала то, что мне внушалось перед этим. Но не только это определяло мои взгляды. Я возненавидел гитлеризм, когда узнал о трагических событиях «хрустальной ночи» – по-немецки хорошо организованных массовых погромах в ноябре 1938 года, о лютом антисемитизме Гитлера и немецких фашистов, об их теории превосходства арийской расы, о презрительном отношении к славянам и другим «народам рабов». Успел насмотреться советских антифашистских художественных фильмов, прочитал «Семью Оппенгейм» Фейхтвангера. Все это еще было свежо в памяти. Но не только «новые» отношения с Германией смущали меня. Начали вкрадываться серьезные сомнения в правильности, в справедливости некоторых других действий руководства страны. Основательно подорвало мою веру в мудрость наших действий забытое многими событие, происшедшее в день начала бесславной войны с Финляндией. Было сообщено, что (цитирую приблизительно) «представители прогрессивных сил финского народа сформировали народно-демократическое правительство страны во главе с Отто Куусиненом, призвавшее свой народ свергнуть империалистический режим Маннергейма». (А ведь я-то отлично знал, что Куусинен был членом руководства Коммунистического интернационала, штаб-квартира которого всегда находилась в Москве. Добавлю, спустя сорок лет он вошел в состав политбюро ЦК КПСС.) Больше сообщений об этом «правительстве» Финляндии в прессе никогда не появлялось. Неоднозначно был воспринят мной вступивший в силу, кажется, в 1940 году закон о мерах по укреплению трудовой дисциплины, направленный, как в нем говорилось, против злостных прогульщиков и «летунов», часто менявших место работы. Законом предусматривалось тюремное заключение даже за незначительные нарушения. Я верил в необходимость укрепления трудовой дисциплины, но жестокость наказаний показалась мне несоразмерной проступкам (иначе говоря, я не осуждал указ, а только засомневался в частностях). И все-таки, невзирая на перечисленные сомнения в некоторых действиях власти, я оставался искренним патриотом своей страны. И теперь, вечером 22 июня 1941 года, мысли вертелись вокруг единственного вопроса: где должно быть мое место в эти дни. По законам мирного времени я назывался допризывником, как студент не подлежал призыву до окончания института. Что было делать: ожидать повестки военкомата, приказа по институту, указаний комитета комсомола? А ведь война уже идет. Оставаться в стороне не позволяли убеждения, бездействовать не позволял характер. И решение созрело. Поздним утром следующего дня, ни с кем не посоветовавшись, никого, даже Веру, не предупредив, я пошел записываться добровольцем на фронт. Написал заявление, в котором указал, что хорошо знаю немецкий язык, имею четыре оборонных значка («Ворошиловский стрелок», «Готов к труду и обороне» второй ступени, «Готов к санитарной обороне» и «Противовоздушная и противохимическая оборона»). Приблизившись к хорошо знакомому помещению военкомата, где я состоял на учете как допризывник, увидел, что просторный двор запружен сотнями людей, образовавших несколько длинных очередей. Миновав очередь прибывших с мобилизационными предписаниями, обнаружил нужную мне, в которой стояли добровольцы. Их было немало, во всяком случае, к двери военкомата я подошел через два часа. Помню, что передо мной стояли мать, медицинский работник, с дочерью лет семнадцати, желавшие работать в госпитале. Наконец подошла моя очередь, и я оказался в небольшом кабинете. Меня встретил офицер невысокого звания, поздоровался за руку, прочитал заявление, поблагодарил и велел ожидать повестки. На следующий день я прибыл в институт сдавать экзамен по физике. Вместо указанной в расписании аудитории нашу группу направили в одно из подвальных помещений, так как воздушные налеты на город продолжались. Не подготовившись к экзамену, я отвечал на вопросы доцента Солодовникова далеко не блестяще, чем явно удивил его. Он доброжелательно предложил взять еще один экзаменационный билет, чтобы «вытянуть» на пятерку, но я отказался, рассказав ему о вчерашнем посещении военкомата. Так в моей зачетной книжке появилась первая четверка. С первых же часов войны облик Киева преобразился. Следуя строгим указаниям управдомов, все жители оклеили стекла окон полосками бумаги в виде двух больших Х на каждом стекле. Рядом со многими зданиями появились мешки с песком. В вечернее время действовал режим светомаскировки: требовалось тщательно зашторить окна, чтобы ни один луч света не пробился наружу. Уличное освещение было отключено, лишь в наружные фонари трамваев и троллейбусов и в автомобильные фары были ввернуты лампы «синего света». Всех владельцев радиоприемников любой конструкции обязали немедленно сдать их в ближайшее почтовое отделение и хранить квитанцию о приеме. Были организованы ночные дежурства жильцов на случай пожара в результате бомбардировок. Появились указатели «Бомбоубежище». Под влиянием призывов власти разоблачать и вылавливать шпионов, диверсантов и пособников врага, многих киевлян охватила шпиономания. Это было вполне объяснимо: уже несколько лет нас приучали быть бдительными, для чего издавали массовым тиражом брошюры, детективные повести, пьесы, ставили фильмы (все это не только для взрослых, но и для детей), в которых опасно действовали умело скрывавшиеся иностранные шпионы и диверсанты. И вот теперь мои земляки ежедневно рассказывали друг другу то о поимке вооруженного немецкого диверсанта в форме командира Красной армии, то о неудачно приземлившемся и тут же схваченном немецком парашютисте в красноармейской форме. Задерживали любого, кто спрашивал, как пройти на какую-нибудь улицу, или обладал странным акцентом. Еше до сдачи последнего экзамена мне, как члену КСМ-бюро химфака, поручили ежевечернее дежурство в институтском общежитии на улице Полевой. В полночь меня сменяли. За пять вечеров моего дежурства здесь и в ближайших окрестностях ничего опасного не произошло. Строго следуя инструкции, по сигналам воздушной тревоги я немедленно поднимался на крышу здания и лишь иногда видел вдали лучи прожекторов, вспышки от стрельбы зениток и от взрывов сброшенных немцами бомб. Спустя десяток минут снова звучала сирена, объявляя на этот раз отбой воздушной тревоги. Видимо, немецкие самолеты имели приказ бомбить другие объекты. Как я помню, в Киеве их главной целью были мосты через Днепр. Экзаменационная сессия в нашем институте продолжалась до последних дней месяца. Мое общение с Верой в первые дни войны было довольно редким: различные расписания экзаменов и ежевечернее дежурство, на которое я уходил в шесть вечера, а возвращался после часу ночи, препятствовали частым встречам, да и телефона у нас в квартире не было. Последний экзамен Вера сдала 26 июня, а я завершал сессию тремя днями позже. В конце дня 27 июня к нам в дом неожиданно пришла Вера и сообщила, что через час их семья (исключая отца, который стал теперь начальником Юго-Западной железной дороги) покидает Киев, едут пока в Москву. Меня, находившегося в патриотическом угаре, уверенного в нашей быстрой победе, поразило это известие (я ведь не знал реального положения на фронтах, которое было известно Василию Александровичу). Меня возмутил их отъезд, и я сгоряча сказал: «Вот так начальники сами сеют панику!» Проводить Веру не мог, так как опаздывал на дежурство, да и простился с ней прохладно. Буквально через два-три дня, особенно после того, как в Киеве появились беженцы из западных областей, а на городских магистралях – раненые красноармейцы, я начал более реально оценивать происходящее на фронте и раскаивался в своем глупом поведении при расставании с Верой, но было поздно... В день последнего экзамена у входа в институт появилось объявление о том, что всех комсомольцев, закончивших сессию, просят зайти в комитет комсомола. Сдав экзамен, я подошел туда и узнал, что райком комсомола призывает нас принять участие в строительстве линии обороны Киева. Наконец-то смогу реально помочь фронту, обрадовался я. Поздним вечером того же дня мы, человек тридцать студентов, оказались у окраины села Белогородка, примыкавшего к сосновому лесу. Рядом протекала река Ирпень. Спали в сарае на душистом сене. Перед самым рассветом нас разбудил громкий гул пролетавших в сторону Киева самолетов. Где-то рядом с селом разорвалась бомба, сброшенная, видимо, по ошибке. Утро первого дня нашей работы было солнечным. С пригорка у опушки леса открывалась панорама будущей трассы противотанкового рва. До самого горизонта она была обозначена сотнями по пояс раздетых людей, орудовавших лопатами или переносивших вырытую землю на носилках. К нам подошел десятник, показал границы отведенного группе отрезка рва, объяснил, что ближняя стенка должна быть вертикальной, а дальняя – наклонной. На вопрос, каким должен быть наклон, уверенно ответил: «Пятьдесят градусов – сколько вперед, столько вглубь». Удивлялся тупости студентов, упрямо утверждавших, что при этом наклон будет сорок пять градусов. На соседнем с нашим участке рва работала группа студентов университета, а по другую сторону от нас трудились профессиональные землекопы. С завистью посматривали мы на отполированные до блеска рукоятки их лопат, на ловкость и ритмичность движений. Несмотря на все наши старания и первоначальный азарт, производительность была значительно ниже, а во второй половине 12-часового рабочего дня она и вовсе упала. Правда, в последующие дни мы как-то приловчились и успевали сделать немало. В течение всего периода работы у реки Ирпень над нами по три-четыре раза в день пролетали в направлении на Киев группы тяжело нагруженных «юнкерсов», до города им оставалось километров тридцать. Не сохранилось в памяти, как мы проводили вечера, где и чем нас кормили в эти дни (хлеб, помню, раздавали бесплатно, а перед нашим отъездом продавали клубнику по 9 копеек за килограмм). Запомнилось, что совсем рядом с нашим участком, на небольшой поляне у опушки леса находилось загадочное железобетонное сооружение, основание которого уходило в землю. Иногда рядом с ним прохаживался часовой. Это был один из узлов бывшей второй (резервной) линии обороны старой западной границы страны. К началу войны эта бывшая линия обороны была неоcмотрительно разоружена. Работая на сооружении рва, я по-настоящему сдружился с однокурсником Валерием Андриенко, мы рядом трудились, вместе ели, по соседству спали. Мой близорукий ровесник снимал очки только на ночь. Он оказался отличным веселым парнем, наши взгляды на жизнь, на войну были очень сходными, обоим хотелось перевестись на спецфак. К середине шестого дня земляных работ наш отрезок рва был подготовлен к приемке. Придирчивый десятник не обнаружил огрехов, и нашей группе было разрешено возвращаться в Киев. Уже в городе я начал с тревогой думать о родителях, о братишке. Поглядывал по сторонам, нет ли разрушений от вражеских бомб. Не терпелось узнать, что происходит на фронте, ведь все прошедшие дни мы не слушали радио, не читали газет. Явившись в дом, я побывал в объятиях матери, прослезившейся от радости, когда увидела меня в полном здравии. Узнав, что все родные живы и все у нас в целости, принял душ и поел домашней пищи. Лишь после этого мать показала мне повестку из военкомата: утром 6 июля мне надо явиться туда, имея с собой все документы. Вскоре появился встревоженный отец. Он крепко обнял меня, затем стал говорить о главном. Сводки с фронта безрадостны. Предприятия и учреждения Киева готовятся к эвакуации. На вокзале, на товарной станции, в Дарнице, в речном порту скопилось множество киевлян и нахлынувших с запада беженцев. Все они стремятся покинуть Киев. Тесня друг друга, забираются в товарные вагоны и на платформы составов, уходящих на восток, садятся на пароходы, катера, баржи, идущие вниз по Днепру. Несмотря на угрозы властей арестовывать сеятелей паники, обстановка в этих местах напряженная. Объяснив, что он по долгу службы не может оставить свое учреждение, отец с надеждой во взгляде попросил меня обратиться к Вериному отцу, авось тот поможет эвакуироваться маме и Толе без мучений, о которых я только что узнал. Окончив беседу со мной, отец умчался к себе на работу, а вернулся, когда я уже спал. Утром я пришел в военкомат, где получил предписание прибыть к месту сбора допризывников на бульваре Шевченко 9 июля к 16.00. С собой надо было иметь смену белья, теплую одежду и еду на сутки. Все стало ясно и определенно, времени на сборы было достаточно, и я пошел в управление ЮЗЖД в надежде увидеть Василия Александровича. Не помню, как я представился в приемной начальника дороги, но вскоре Верин отец приветливо встретил меня в своем кабинете. Не дослушав моих объяснений, он спросил наш домашний адрес, записал его и велел быть готовыми к шести часам вечера, когда к нашему дому подъедет его служебная машина. Придя домой, я стал помогать маме укладывать в мешки и небольшой чемодан необходимые им одежду, обувь, другие предметы. Помню, как несколько раз упрямо убеждал мать не брать того, что мне казалось лишним, и ей приходилось снова и снова переукладывать вещи. В конце концов незадолго до назначенного срока все было уложено, завязано, застегнуто, мама смирилась с ограниченным составом багажа, а я – с неподъемным для нее и братика весом мешков. Ровно в шесть прибыла машина, мы быстро погрузились и поехали незнакомым маршрутом к запасным путям, где на большом удалении от вокзала стоял под парами охраняемый от посторонних несколькими милиционерами пассажирский состав. В его вагоны заканчивали грузиться семьи сотрудников управления дороги. Мама и Толя были в числе последних пассажиров. Я погрузил их вещи, мы второпях попрощались, так как поезд уже отправлялся в путь. Счастливый оттого, что мама и братишка поехали в недоступном для большинства людей пассажирском составе, я отправился на работу к отцу, чтобы поскорее сообщить ему об этом. Еще не стемнело, город жил в тревожном режиме военного времени. В течение дня я обратил внимание на то, что среди прохожих стало гораздо больше мужчин в военном обмундировании. По улицам все чаще проезжали грузовые автомобили с группами вооруженных красноармейцев, разместившихся в кузове. На Брест-Литовском шоссе я видел несколько поврежденных, но двигавшихся своим ходом танков. Попадалось немало медленно бредущих красноармейцев в запыленной пропотевшей одежде с перевязками на голове, на руках, ногах. Видел даже обоз из трех совершивших долгий путь на восток телег, нагруженных домашним скарбом, и группы устало плетущихся за телегами беженцев с почерневшими лицами. А сейчас, направляясь к отцу, неожиданно стал свидетелем трагического происшествия. Проезжавший рядом военный грузовик, не притормозив, круто повернул, и через борт головой вниз свалился красноармеец. Он лежал на мостовой без признаков жизни, голова была залита кровью. Машина остановилась. Товарищи уложили тело в кузов, и грузовик умчался. Узнав о благополучном отъезде матери и Толи, отец был безмерно рад. Теперь оставалось надеяться, что поезд не попадет под бомбежку, и терпеливо ожидать сообщения из Башкирии, куда направлялся состав. В остававшиеся до явки в военкомат два дня я оформил зачетную книжку, получил летнюю стипендию и двухнедельное пособие по мобилизации, собрал вещи и занялся покупкой «еды на сутки». Последнее оказалось непростым делом. В соседнем продмаге покупателей не было, а все полки были заставлены пирамидами консервов из крабов, которые до войны не пользовались спросом (несмотря на рифмованную рекламу тех лет: «Всем попробовать пора бы, как вкусны и нежны крабы»). Долго ходил по городу, пока удалось купить немного еды. Местами чувствовался запах гари, это в каких-то конторах сжигали архивы, которые не следовало оставлять врагу. Все собранное я уложил в маленький чемодан, а предмет особой гордости – сшитое в прошлом году по последней моде демисезонное пальто решил нести в руках. Оставалось еще время, и я успел узнать в управлении дороги, что поезд, в котором ехали мама и Толя, благополучно покинул пределы Украины. Пришел отец, проверил содержимое моего чемодана, к купленным мною двум батонам и «палке» колбасы присовокупил брусок хозяйственного мыла, дал мне небольшую сумму денег, и мы отправились к месту сбора. Я шел, как говорится, с легким сердцем, ведь отныне не надо будет принимать собственных решений, моя судьба, как и судьбы всех ровесников, еще не служивших в армии, теперь определена государством. Вскоре мы увидели, что весь двор, куда требовалось явиться, запружен одетыми кто во что молодыми парнями. Здесь же толпились провожающие – родители, девушки, друзья. Многие из прибывших обошлись без чемоданов, за плечами у них были удобные вещевые мешки. Вместо пальто некоторые взяли теплые куртки, телогрейки, и это также было мудрее. Появились офицеры, построили собравшихся в четыре ряда и сделали перекличку. Всего нас было человек пятьсот. Военком объявил, что по приказу Государственного Комитета Обороны военкоматы угрожаемых районов обязаны эвакуировать на восток стратегический резерв Красной армии – допризывников 1922—1925 годов рождения. Наша колонна следует пешком в Сталинскую (ныне Донецкую) область, где по направлению областного военкомата мы будем работать в совхозах или на шахтах, пока не призовут в армию. До места назначения нас сопровождают три офицера, которым мы обязаны беспрекословно подчиняться. Спустя несколько минут колонна вышла на бульвар Шевченко и медленно двинулась в сторону Печерска. Папа и другие родители сопровождали нас до привала, объявленного вблизи Лавры. Здесь мы крепко обнялись, расцеловались, еще не зная, что наша следующая встреча произойдет через три года. Раздалась команда строиться, и колонна направилась к мосту через Днепр. Сопровождавших дальше не пустили. Немцы часто, но пока безуспешно пытались бомбить мосты. Нам повезло, мы перешли через мост в полной тишине. Долго оглядывались с левого берега на такие знакомые очертания золотых куполов Печерской лавры. Прощай, Киев! Я готов к любым лишениям, я сделаю все, что в моих силах, чтобы вернуться к тебе с победой! Многоэтапная дорога в армию: Киев – Сталино – Куйбышев – Ташкент Прощаясь с Киевом, я не мог предположить, что мой путь в ряды Красной армии будет таким долгим (десять месяцев) и протяженным (порядка трех тысяч километров). В первый вечер мы прошагали совсем немного и вскоре после заката заночевали в свободных складских помещениях какого-то колхоза. Я постепенно знакомился со своим новым окружением. В отряде оказалось немало парней постарше меня, они по разным причинам ранее имели отсрочки от призыва в армию. Студентов было лишь несколько человек. Большинство в отряде составляли рабочие парни с семи-восьмилетним образованием, немногие окончили десятилетку. По расчетам военкомата, шестьсот километров до города Сталино наш отряд должен был преодолеть за две с небольшим недели. Но уже второй день марша, начавшийся вскоре после рассвета, оказался очень трудным. Немилосердно жаркое июльское солнце, рытвины и ухабы грунтовых дорог, петлявших среди необозримых полей созревшей пшеницы, и редкие короткие привалы уже к полудню превратили нашу, вчера еще такую стройную колонну шагающих в ногу веселых парней в растянувшуюся на много сотен метров унылую процессию. К моменту остановки на обед в каком-то колхозе мы понесли первую потерю: один из допризывников не выдержал перегрева и потерял сознание, мы оставили его в колхозном медпункте. Сытный горячий обед и час отдыха помогли, но к концу дня усталость была смертельная, да и многие из-за неподходящей обуви основательно натерли ноги. Несмотря на очень неудобный груз (чемодан в одной руке, пальто в другой), я не чувствовал себя обессиленным и несчастным. В дни марша у многих сельских околиц к нашей колонне подходили, иногда в одиночку, иногда группами, женщины разных возрастов, в руках у одних были крынки молока, другие выносили творог, вареные яйца, иную снедь. Угощали каждого из нас, кто, покинув на минутку строй, подходил к ним. Трогательнее всего в этих коротких встречах были материнские напутствия, пожелания уцелеть на войне, которые шли от души этих простых сельских женщин, утиравших слезу уголком белой косынки. Некоторые в ответ на слова благодарности говорили: «А может, бог даст, моего сыночка перед фронтом кто-нибудь, как я тебя, угостит». Марш продолжался, но день за днем рушилась дисциплина в отряде, становилось все больше хромающих, не поспевавших за колонной, численность отряда убывала. Трудно сказать, куда исчезали отставшие. Наш маршрут проходил немного южнее железнодорожной линии Киев – Харьков, возможно, беглецы добирались до ближайшей станции, где садились в эшелон, шедший на восток, а кто-то поворачивал на запад, к родному дому. Так или иначе, к концу недели марша, когда отряд таял уже не по дням, а по часам, сопровождающие офицеры увидели выход в том, чтобы оставшееся расстояние мы преодолели в эшелоне, и повели нас вдоль железной дороги. На первом же разъезде стоял под парами готовый отправиться на восток товарный состав, и, пока офицеры обсуждали план действий, несколько наших парней забрались на платформы и прощально помахали руками. В этот момент я понял, что организованного движения отряда уже не будет. Мы прошагали еще с десяток километров и вечером достигли станции, на которой стояло несколько составов. Здесь отряд окончательно «растворился». С этого вечера я двигался «на перекладных», каждый раз пересаживаясь из останавливавшегося эшелона в другой, который должен был вскоре отправиться. На четвертые сутки такой езды с пересадками я уже был в пределах Донбасса. Здесь все выглядело как до войны, ходили по расписанию пригородные поезда. Доехав до Ясиноватой, пригорода Сталино, я 20 июля оказался в просторной квартире семьи моей тети, маминой сестры. В грязной одежде и разбитых туфлях, неумытый и небритый, усталый и голодный, я стеснялся сесть за стол, пока не умылся и не сменил футболку. В областном военкомате, куда я явился на следующий день, рассмотрели мои документы, поставили на учет и велели, не откладывая, поступить на работу или же на учебу в местный институт. К концу недели я уже работал инструментальщиком-маркировщиком в мастерской при шахте. По утрам выдавал рабочим инструменты, в конце дня принимал их обратно, а весь день маркировал готовую (военную!) продукцию мастерской – металлические фляги для доставки горячей пищи солдатам на передовую. Прошло примерно две недели, и тетя получила письмо от моей матери, которую вместе с Толей занесло в башкирскую глушь (село Инзер Белорецкого района). Ее направили в сельскую больницу на должность зубного врача и предоставили комнату в бревенчатом доме рядом с больницей. Поступило сообщение и от отца, его контора в составе нескольких сотрудников теперь располагалась в Харькове. Я был рад этим известиям, но покоя мне не было – где же моя Вера? Пытаясь найти любимую, я, рассчитывая лишь на чудо, написал и отправил с десяток почтовых открыток в города, куда, по слухам, направляли эвакуированных. На всех открытках указывал адрес: «...(город), главпочтамт, до востребования, Маковчик Вере Васильевне». И чудо свершилось! В середине августа я получил открытку, написанную таким дорогим для меня почерком, с обратным адресом: «Куйбышев-5, до востребования». Вера сообщила, что они находятся в Куйбышеве (нынешняя Самара), живут недалеко от вокзала в служебном вагоне номер ЮЗ-5, в котором семья уехала из Киева. Неописуемо счастливый, я сразу же написал Вере подробное письмо, и больше никогда наша переписка не обрывалась. В этот же день я прекратил работать в мастерской, так как стал студентом-электромехаником индустриального института. Прошло всего две недели учебы, когда неожиданно встретился киевлянин, студент спецфака из Вериной группы по фамилии Карпинский. Он сообщил мне важную новость: наш институт эвакуирован в Ташкент, надо поскорее ехать туда, так как вот-вот начнутся занятия. Сказал, что собирается через два дня отправиться в путь, и предложил составить ему компанию. Ранним утром следующего дня я отправился в облвоенкомат, дождался начала рабочего дня и оказался в каком-то кабинете. Дежурный офицер никак не мог понять, зачем ему моя киевская зачетная книжка, при чем здесь Ташкент и о каком письменном разрешении я прошу, смотрел на меня подозрительно, видимо, сомневаясь, все ли в порядке с моей головой. «Мы студентов вторых курсов пока не берем, можете ехать в свой институт, там встанете на учет. Никаких справок не выдаем. Счастливого пути!» – сказал он, выпроваживая меня из кабинета. Сборы были недолги, и, если не ошибаюсь, 17 сентября мы с Карпинским разместились на открытой платформе состава со станками, отправлявшегося на восток. Так начался второй этап моего долгого пути в армию. На этот раз нам предстояло добраться до Ташкента (причем непременно через Куйбышев!). В пути, набравшись опыта, мы быстро угадывали, какой из многочисленных товарных составов, скопившихся на узловых станциях, уйдет первым, где следует его покинуть, чтобы не слишком уклониться от нужного направления, когда можно задержаться ради приема пищи. В это время железные дороги страны, особенно в ее европейской части, испытывали непомерную нагрузку. В пути находились сотни военных эшелонов, санитарных поездов, составов с оборудованием эвакуируемых промышленных предприятий. Западнее Волги пассажирское движение практически прекратилось. Но в этот же период в пути находились десятки тысяч эвакуированных. Большинство этих людей, измученных многодневной дорогой в товарных вагонах или на открытых платформах, составляли женщины, старики и дети. Выглядели они ужасно: в грязной одежде, неумытые, с потемневшими измятыми лицами и нечесаными головами. Много было завшивленных и больных. А ведь до Урала, Сибири, Средней Азии, куда следовали беженцы, еще было так далеко! С состраданием смотрели мы на эти несчастные семьи, томившиеся на станциях долгими часами, не зная ни времени отправления состава, в который им удалось где-то погрузиться, ни названия очередной станции. Составы отходили без объявлений. Из-за этого сплошь и рядом сразу после остановки из вагонов высыпали десятки людей и здесь же, рядом с поездом, на глазах многих невольных свидетелей торопливо совершали все свои отправления. Случалось, кто-нибудь бежал к вокзалу, чтобы раздобыть еду, набрать воды или воспользоваться туалетом, а вернувшись, с ужасом обнаруживал, что его состав за это время ушел. Бесплатное питание эвакуированных на железной дороге осуществляли открывшиеся на всех узловых станциях «эвакопункты». Здесь почти круглосуточно можно было получить несколько порций хлеба, горячей каши, немного сахару, соли, кипяток. Время от времени вместо каши ненадолго появлялся борщ или суп с вермишелью, в которых можно было обнаружить присутствие мяса. В отличие от большинства эвакуированных мы с Карпинским, молодые крепкие парни, не обремененные ни домашним скарбом, ни тяжелой поклажей, часто меняли составы, успевали раздобыть кой-какую еду и относительно быстро продвигались на восток. Добравшись до Саратова, купили билеты на палубу речного парохода (проезд в каюте был нам не по карману), отправлявшегося вверх по течению Волги. Плыли мы очень медленно, и я успел налюбоваться неповторимыми волжскими пейзажами, о которых столько читал. Почти все многодневное плавание мы страдали от голода, так как второпях сели на пароход без запаса еды. Наконец мы у цели – прибыли в Куйбышев. На привокзальных запасных путях довольно долго искали служебный пассажирский вагон ЮЗ-5. Была вторая половина дня, когда я с замиранием сердца вежливо постучал в запертую изнутри дверь заветного вагона. Реакции не последовало. Пришлось стучать громко и долго. Наконец дверь приоткрылась, и я увидел Агриппину Семеновну, она узнала меня, обрадованно пригласила входить и громко позвала Веру. Тут же появилась счастливо улыбающаяся Вера. Стесняясь прилюдно проявить наши чувства, мы ограничились крепким рукопожатием и вчетвером прошли в вагона. Карпинский следовал за мной. В салоне нас приветливо встретили трехлетний Алик, Надя и Люба. Через несколько минут был накрыт стол, и изголодавшиеся гости наелись вволю. Радость встречи омрачало известие о том, что, пока мы путешествовали, наши оставили Киев. Все сильно волновались из-за отсутствия сведений о Василии Александровиче, остававшемся в городе до самых последних дней. После обильного угощения гости отправились в городскую баню, при которой действовал обязательный в то время санпропускник. Пока мы смывали с себя дорожную грязь, наша одежда прошла высокотемпературную обработку. Вернувшись в вагон, поужинали с Верой и Агриппиной Семеновной, а когда стемнело, нам соорудили удобные постели на полу салона. В этот вечер мы с Верой несколько раз украдкой обнимались и целовались, но, как только слышался звук чьих-нибудь шагов, мгновенно отстранялись друг от друга. Наступило следующее утро, и надо было решать, что делать дальше. Карпинский купил билет на поезд в Ташкент, а я сделал безуспешную попытку поступить на электрофак здешнего индустриального института, где училась Вера. Без местной прописки в Куйбышеве, ставшем теперь второй столицей страны, в институт не принимали. Расставаться с Верой очень не хотелось, и я решил побыть здесь два-три дня, затем съездить в Башкирию, чтобы повидать маму и Толю, а оттуда через Куйбышев отправиться в Ташкент. Накануне моего отъезда в Башкирию мы с Верой посетили оперный театр, где состоялся концерт мастеров искусств Москвы. Средства от концерта направлялись в фонд обороны. Большинство зрителей было одето по последней моде, в некоторых угадывались иностранцы. Вера рассказала, что сюда перебазированы правительство страны и иностранные посольства, здесь видели Молотова, а по улицам разъезжают правительственные «ЗИС-110» и автомобили иностранных марок. Короткие дни пребывания в Куйбышеве были насыщены общением с моей любимой, мы не расставались ни на минуту, и я чувствовал бы себя счастливым, если бы не преследовавшее меня ощущение человека без статуса и постоянного места жительства, не состоящего на военном учете. Запомнилось: когда нам с Верой встретилась колонна молодых солдат, я подсознательно испытал ощущение какой-то вины перед ними... Повидавшись с матерью и братишкой, я вернулся в Куйбышев. На следующий день отправляюсь в Ташкент. Вера провожает меня, волокущего тяжеленную сумку с едой, которую заботливо приготовила на дорогу моя любимая. И вот прощальный поцелуй у подножки вагона... Дорога до Ташкента продолжалась десять дней. В Ташкенте Наконец наш поезд замедляет движение, в окно видны пристанционные сооружения, невысокое здание вокзала и огромные надписи на русском и узбекском языках: ТАШКЕНТ ТОШКЕНТ. Кончается октябрь, а здесь по-летнему тепло, все вокруг цветет и зеленеет, нет никаких признаков осени. Среднеазиатский индустриальный институт (САИИ), ставший пристанищем эвакуированных преподавателей и студентов КИИ, я нашел без особого труда, но время было предвечернее, институтские службы закрыты, и я мечтал разыскать кого-нибудь из знакомых киевских студентов, чтобы приютили на ночь. Мне повезло: одним из первых я встретил доброго приятеля Бориса Шпильского. Мы так обрадовались, увидев друг друга, что расцеловались, как родные. Встречу по моей инициативе (и на мои средства, так как Боря давно был «на мели») отметили в близлежащем кафе. Во время ужина обменялись новостями, после чего отправились в общежитие, где жил Борис. Мужское отделение этого «общежития» представляло собой большую комнату, в которой было всего три предмета мебели: небольшой стол в центре комнаты, казарменного типа кровать в углу и убогий платяной шкаф, частично загораживавший кровать от посторонних глаз. На полу вдоль стен – скромные пожитки обитателей. Здесь постоянно жили двадцать с лишним студентов, не только киевлян, но и прибывших в Ташкент из других оккупированных городов Украины. Кроме постоянных жильцов, среди ночующих всегда были «нелегалы», еще не оформившие законным образом свое пребывание в городе (иногда на таких производились облавы). Готовясь ко сну, жилец полысевшей шваброй сметал пыль и мусор со своего пятачка и разворачивал на нем «постель» (несколько газет, реже – старый половичок или порожний мешок, а портфель или книги, накрытые пиджаком, служили подушкой). Почти все спали в верхней одежде. Самым привилегированным спальным местом был стол, его занимал тридцатилетний «вечный студент» из Одессы. Иногда утром под столом можно было увидеть очередного «нелегала», появившегося, когда все уже спали. Единственную в комнате кровать занимали «молодые» (все остальные вели себя деликатно, никаких двусмысленных реплик по поводу новобрачных не отпускали). Следующим утром, наскоро умыв лица и собрав «постели», мы направились в институт. В нескольких метрах от общежития начинались ряды Алайского базара, поразившего меня изобилием и гигантскими размерами даров солнечной природы Узбекистана. Итоги похода в институт были характерными для того времени. Лишь через несколько дней удалось получить справку, с которой начиналось хождение по инстанциям (вот ее подлинный текст: «Студент Кобылянский И.Г., прибывший из Киева, может быть принят в С-АИИ с предоставлением угла, если он будет прописан в г. Ташкенте не позднее 6 ноября 1941 г.»). Все посещения инстанций оказались безрезультатными, деньги были на исходе, и я уже начал отчаиваться, когда на почтамт прибыло письмо «до востребования» от мамы с адресом ее очень дальней родственницы, жительницы Ташкента. Не откладывая, я пошел к этой женщине, к счастью, помнившей маму, хотя они не виделись больше двадцати лет. На следующий день у меня в руках была справка родственницы о предоставлении мне жилья и согласии на постоянную прописку. В начале декабря я официально стал студентом второго курса спецфака, однако на учебу времени оставалось чуть-чуть – надо было зарабатывать на пропитание. Я начал работать контролером ташкентского Энергосбыта (устанавливать лимиты расхода электроэнергии и пломбировать розетки в домах бытовых потребителей. Это было необходимо для обеспечения энергией перевезенных в Ташкент предприятий). Приходил в чужие дома и приносил людям неприятности. Вспоминаю, как в доме, где жила состоятельная узбекская семья, меня, голодного до болей в животе, приглашали разделить обед, лишь бы не опечатал сургучом розетку. Я все же устоял от соблазна: слюну глотал, но свою обязанность выполнил. Много неприятностей на этой работе доставляли мне злые дворовые собаки. Мои воспоминания об учебе в Ташкенте очень скудны. Наука была на втором плане, так как деньги кончились, стипендии я поначалу не получал, а голодный желудок непрестанно напоминал о себе. По-настоящему овладевать знаниями могли лишь те из нас, кто регулярно получал поддержку от родителей, или студенты, которым удалось устроиться на хорошо оплачиваемую и не слишком изнуряющую работу. С 1 декабря хлеб начали продавать только по «хлебным карточкам» (число талонов в них соответствовало числу дней данного месяца). Студенческая норма составляла 400 г в день. Молодому организму, не получавшему достаточного питания, нормированного хлеба не хватало. Помню, как упрашивал продавщиц отпустить мне сегодня хлеб по завтрашнему талону, по талонам на последующие дни. В результате к концу месяца наступал «хлебный голод» (а как я изворачивался в такие дни, припомнить не могу). Работу в Ташэнерго вскоре оставил, короткое время вместе с группой студентов разгружал вагоны со станками, однажды, изголодавшись, сдавал за деньги кровь в качестве донора (а через час на улице потерял сознание). Наконец в марте в составе бригады из десяти студентов я приступил к работе, которая запомнилась больше всего – это были первые дни в Ташкенте, когда я не голодал. Работа на загородном складе эвакуированной из Харькова канатной фабрики состояла в том, что мы вытаскивали из копен для просушки на солнце гниющую джутовую паклю, температура которой доходила до 50—70°. Горячая пыль забивала все поры тела и дыхательные пути. Все время чихали. В таких условиях можно было продуктивно работать не более трех часов. Потом принимали душ. Завскладом выдавал каждому по нескольку талонов на обед, и после полудня нас отвозили в город, в заводскую столовую. Здесь к каждой порции крайне скудного обеда полагалось двести (!) граммов хлеба, и это было главным. Следующим утром на летучем базаре я выменивал сэкономленный хлеб на яйца, творог, простоквашу, сытно завтракал и в 6.30 отправлялся на работу. Занятия в институте начинались в пять вечера, но к концу первой пары мои глаза начинали слипаться. И я вскоре уходил спать, чтобы завтра подняться в 5.30 утра. Студентов часто привлекали к неоплачиваемым общественно полезным работам, заработок перечислялся в фонд обороны. Мы убирали территории, чистили арыки, складировали какие-то материалы. Самым значительным трудовым вкладом студенческого коллектива была работа по сооружению магистрального оросительного канала в нескольких десятках километров от Ташкента. Здесь я впервые взял в руки орудие труда узбекских земледельцев – кетмень, нечто вроде огромной тяпки, которая в руках умелого землекопа была не хуже привычной лопаты. Освоил этот инструмент и я. В таких условиях о полноценной учебе не приходилось даже мечтать. Большую часть лекций пропускал, в марте – апреле 1942 года шел на зачеты и экзамены, не подготовившись, что меня сильно угнетало (удивительно, что полученные тогда оценки оказались вполне сносными). Все месяцы жизни в Ташкенте не прерывалась моя переписка с Верой, сохранившей мои письма на долгие годы. Изредка мне удавалось заказывать междугородные телефонные разговоры с ней, после каждого из них ходил переполненный радостью. Несколько старшекурсников нашего факультета были приняты в военные академии, и я надеялся, что после окончания второго курса тоже стану курсантом академии. Но судьба предложила иное развитие событий. Напомню, что я был прописан у родственницы и состоял на учете в тамошнем райвоенкомате. Ранней весной я получил оттуда предписание пройти курс военной подготовки по программе всевобуча. Хотя других моих однокурсников, живших в общежитиях, к всевобучу не привлекали, я аккуратно посещал эти необременительные, но и малополезные занятия на открытом воздухе. И вот теперь, в конце апреля, на мое имя прибыло предписание военкомата: «Произвести полный расчет по месту работы в связи с мобилизацией в ряды Красной Армии. Явиться в военкомат такого-то числа». Я твердо решил не объявлять в военкомате о своем студенческом статусе. Пришло время распрощаться с опостылевшими условиями существования и неэффективной учебой в институте. Вот строки из моего письма Вере накануне явки в военкомат. «14 мая 1942 г. Завтра в 11 утра я ухожу в военкомат, откуда меня отправляют в военное училище. Так закончится моя гражданская жизнь, а начнется новая, полная деятельности, предопределенная уставом и приказом командира военная жизнь. Без намека на недовольство я переступаю черту, которая разделяет эти две жизни. Ты ведь знаешь, как меня коробили разговоры, в которых касались моего отношения к военной службе. Я рад, что теперь никто не сможет меня упрекнуть этим, хотя и раньше к этому не было оснований. Да и, кроме всяких чужих разговоров, я не любил даже мысленных разговоров на эту тему с самим собой. Очень хорошо, что с этим все покончено... Трудно угадать, когда мы встретимся вновь. Но я, конечно, верю и надеюсь, что все окончится хорошо, потому что любовь сильнее смерти, и мы встретимся, причем в недалеком будущем... В институте я уже почти все сделал, оформил полностью зачетную книжку, чтобы впоследствии не начинать учебу заново; деньги сегодня получу... Я дал себе зарок: изучать, не жалея сил и старания, военное дело, чтобы не быть отстающим и на этом фронте. Хочу отомстить немецкой нечисти, которая столько зла причинила мне и миллионам таких, как я...» Так закончился мой долгий путь в армию. Глава 4Три месяца в военномучилище и два на формировании Курсант 15 мая 1942 года я оказался в составе небольшой команды, отправившейся пассажирским поездом «Ташкент – Алма-Ата» в Рязанское артучилище, которое тогда размещалось в станице Талгар, что в двадцати километрах от тогдашней столицы Казахстана. Большую часть пути за окном вагона виднелась безграничная степь, зеленый простор которой был расцвечен гигантскими алыми пятнами цветущих тюльпанов – удивительно красивый пейзаж. Прибыл в Алма-Ату (я склоняю название этого города, потому что именно так мы говорили в те годы). Город, совершенно не похожий на Ташкент, произвел прекрасное впечатление: прямые, как стрела, широкие проспекты, обсаженные цветущими деревьями, красивые здания недавней постройки и замечательный фон – возвышающиеся над облаками горы, далекие вершины которых едва угадывались в полупрозрачной дымке. Команда наша прибыла в училище около девяти вечера и была размещена в помещении сенного склада. Принимавший нас дежурный запретил выходить наружу, пока не пройдем санобработку, погасил освещение и велел отдыхать до ужина. Утомленные долгим путешествием, мы расположились на сене и мгновенно уснули крепким сном. Во втором часу ночи нас разбудили на ужин: картофельное пюре и белый хлеб. Каждый получил четверть буханки хлеба и заполненный почти доверху солдатский (емкостью около двух литров) котелок горячей мятой картошки, в которой явно присутствовало много сливочного масла, видимо, в качестве компенсации за несъеденные накануне завтраки и обеды. Я до сих пор поражаюсь, как сумел спросонку одним духом «умять», ничем не запивая, такую огромную порцию, а затем тщательно выскрести котелок и облизать ложку. Обычный срок подготовки лейтенантов в военных училищах с началом войны был сокращен вдвое, до одного года, поэтому период нашего карантина был коротким, и очень скоро мы были приведены к присяге. Еще в мае начались интенсивные занятия. Команда прибывших из Ташкента была целиком зачислена в третью (звукометрическую) учебную батарею первого учебного дивизиона. В первой батарее готовили командиров огневых взводов, во второй – командиров взводов управления. Наша специальность считалась самой сложной, так как требовала хорошего знания тригонометрии. Кроме того, большинство личного состава звукометрической батареи располагается довольно далеко от переднего края. (Кстати, известный писатель А.И. Солженицын был на фронте командиром такой батареи.) В первые месяцы учебы все три батареи занимались по единой программе. О том, как мы жили и учились, свидетельствуют строки из моего письма Вере, написанного 6 июня 1942 года. «Как мы живем? Подъем в 5 часов утра, зарядка, умывание в горной речке. После завтрака начинаются занятия: семь часов до обеда, два – после. Положен и час отдыха днем, который редко используется по назначению. Обещают по воскресеньям водить в кино, на концерты... Взводными в наших классных отделениях являются лейтенанты, недавние выпускники этого же училища. Все, с кем встречался, хорошие люди, хорошие воспитатели. О старшине и младших командирах из числа курсантов этого сказать не могу...» Небольшой комментарий по поводу старшины. Вся наша учебная батарея недолюбливала старшину-сверхсрочника Зинчука, которого в первые же дни прозвали «Запевай-Отставить». Команду «Запевай» я впервые услышал на второй день пребывания в училище. Ее очень своеобразно, с ударениями на обоих «А», выкрикнул Зинчук. Не успели курсанты затянуть какую-то песню, как еще громче раздалось: «Отставить!» Как мы ни старались, несколько дней вторая команда незамедлительно следовала за первой. Наконец мы кое-как спелись, и старшина признал это пение приемлемым. Наш репертуар – три строевые песни времен Гражданской войны. Думаю, что их пели подчиненные Зинчуку курсанты многих поколений. (Слышали мы строевые песни соседних учебных батарей. Их репертуар тоже состоял из старых песен. Самой «свежей» у них была песня о трех танкистах.) Пели мы до десяти раз в день (из них шесть раз по дороге в столовую и обратно), и это всем изрядно надоело, но приходилось терпеть. Вот наши песни. Впервые я слышал их еще мальчишкой в начале тридцатых годов, когда в небольшом городе, где я жил, маршировали красноармейцы. Эй, комроты, Даешь пулеметы, Да ленты поскорее, Чтоб было веселее. Железным шагом, Врагов сметая, Под красным стягом, Двадца-ать седьмая. По долинам и по взгорьям Шла дивизия вперед, Чтобы с боем взять Приморье, Белой армии оплот. Месяца через два после начала учебы терпение наше лопнуло. Это случилось в тот злополучный день, когда Зинчук начал откровенно издеваться над нами. Батарея направлялась в столовую с работ по заготовке дров в лесу, расположенном в пяти километрах от училища. Мы шли с двух-трехминутным опозданием к началу обеда. Когда до заветной цели оставалось не более километра, раздалось привычное: «Запевай!» То ли наш запевала был не совсем в голосе, то ли усталые и голодные курсанты на этот раз начали петь менее стройно, чем обычно, а скорее всего Зинчук был не в духе, во всяком случае, через полминуты прозвучало ненавистное: «Отставить!», от которого мы уже успели отвыкнуть. Вторая попытка спеть ту же песню была так же забракована. Вероятно, все мы страшно обозлились, так как после третьего «Запевай!» и вступления запевалы ни один из нас не подхватил песню. Это было серьезным нарушением армейского устава, но, видимо, старшина понял, что перегнул палку: он остановил батарею и объявил, что на вечерней поверке строго разберется с нарушителями устава. В итоге мы опоздали в столовую минут на десять, и когда прозвучала команда: «Батарея, встать! Выходи строиться!», в тарелках у многих еще оставалось изрядное количество еды. На вечерней поверке многословный Зинчук долго распекал «бунтовщиков» и предупредил, что при повторении подобного мы предстанем перед трибуналом. Со следующего дня все «вернулось на круги своя». Второй причиной антипатии к старшине были его бесконечные нудные наставления, которые он провозглашал во время вечерних поверок. Это происходило на плацу в темноте, когда у многих после трудного дня уже слипались глаза, а кое-кто переминался с ноги на ногу, с нетерпением ожидая, когда можно будет побежать в туалет. А старшина все поучал да поучал... Однажды, когда он завершил свою проповедь, я громко, так что всем было слышно, произнес: «Аминь!» Курсанты едва сдерживали смех, а разъяренный старшина долго пытался выявить нарушителя воинской дисциплины. К чести моих соседей по строю, ни один не выдал меня. Должен сознаться, в том письме любимой девушке я не рассказал о некоторых трудностях моего вхождения в жизнь военнослужащего. Речь идет о двух проблемах, возникших при освоении военного обмундирования. Во-первых, оказалось, что совсем непросто обмотать ноги портянками так, чтобы, обув сапоги, почувствовать полный комфорт. Более того, после команды «Подъем!» эту операцию надо было выполнить за несколько секунд, иначе опоздавшего к утреннему построению ожидал наряд вне очереди (как правило, самый неприятный – круглые сутки дневалить в казарме, следить за порядком во всех помещениях, неоднократно мыть полы везде, включая туалет). Поэтому все курсанты, разувшись перед сном, аккуратно раскладывали портянки поверх выставленных рядом с койкой сапог. После побудки оставалось просунуть ногу с портянкой внутрь сапога, с тем чтобы потом, по команде «Вольно, разой– тись!», тщательно перемотать портянки. Мне, городскому парню, никогда до этого не носившему сапог, пришлось осваивать всю эту незнакомую технологию в основном «методом проб и ошибок», добавлю – довольно болезненных. Второй проблемой был также незнакомый мне элемент курсантского обмундирования – подворотничок (узкая полоска белой ткани, которую полагалось пришить к внутренней стороне воротника гимнастерки). Здесь меня, маменькина сыночка, подвело неумение пользоваться иголкой с ниткой. Не забуду, как я в составе группы курсантов-новичков получил первую двухчасовую увольнительную в город. Дежурный офицер, стоявший у ворот, прежде чем выпустить курсанта за пределы училища, придирчиво осматривал его внешний вид. Некоторым пришлось подтянуть ремень, другим – возвращаться в казарму, чтобы наваксить сапоги. Мне было велено отпороть косо-криво пришитый подворотничок и пришить его «как положено». Со стыдом вспоминаю, что добиться более-менее приемлемого результата мне удалось лишь за несколько минут до истечения срока увольнительной, так что мой первый выход за пределы училища, увы, не состоялся. (И все-таки довольно скоро я научился мастерски накручивать портянки и почти идеально пришивать подворотнички.) Нашим главным учебным предметом была, естественно, артиллерия. Мне она давалась очень легко. В отличие от большинства курсантов я был силен в тригонометрии, очень быстро считал в уме. Поэтому мне не составляло труда мгновенно пересчитывать расстояния в деления артиллерийского угломера и наоборот, в то время как остальные курсанты нашего взвода долго возились с арифметическими выкладками. Легко разобрался с новыми терминами: «эллипс рассеивания», «репер», «деривация» и др. Имея опыт работы с приборами в институтских лабораториях, быстрее других курсантов научился пользоваться стереотрубой и буссолью, наводить орудие прицельным устройством – панорамой. В общем, за несколько первых недель я уже хорошо понимал основы артиллерийской стрельбы. Помимо артиллерии нас учили военным уставам, особенно налегали на новый боевой устав пехоты, который, судя по манере изложения, был написан (или, по меньшей мере, отредактирован) лично Сталиным. Многое в уставах приходилось заучивать на память, здесь мои успехи были менее заметны. Вспоминаю почти комическую, но обидную для меня ситуацию, в которую я попал, направляясь по какому-то делу в штаб училища. Мне не повезло: перед входной дверью сидели на скамеечках два офицера одинакового звания, но с разными символами рода войск. Согласно уставу, чтобы пройти, я должен был спросить разрешения у старшего по званию. Приблизившись, остановился по всем правилам, отдал честь и обратился наугад к тому, что сидел справа: «Товарищ лейтенант химической службы! Курсант Кобылянский. Прошу разрешения пройти». Увы, в ответ прозвучало: «Отставить!» Во второй попытке я обратился к тому, что слева, и опять «Отставить!». Называл другие рода войск – безуспешно. После пяти или шести попыток офицеры перестали издеваться и раскрыли названия родов войск, которые я не сумел отгадать. Один из них был, кажется, лейтенантом административной службы, кем был второй, не помню. Хорошую службу в училище сослужили мне очки, которые носил, никого не стесняясь, от подъема до отбоя. Они позволяли мне, близорукому, своевременно увидеть начальство и подготовиться к встрече или, если требовалось, избежать ее. Во-вторых, благодаря очкам я оказался метким стрелком. Третье, тоже очень важное преимущество давало ношение очков в учебном классе. Здесь они играли роль средства маскировки: подперев одной рукой подбородок, я мог спокойно дремать на занятиях. Других засыпающих курсантов (а ведь каждому из нас так хотелось поспать!) преподаватель «засекал» мгновенно. Вспоминаю забавную историю, случившуюся в нашем взводе. В этот день дежурным по классу был курсант Гурген Мовсесян. Когда вошел преподаватель артиллерии, Мовсесян, как положено, громко скомандовал: «Взвод, встать! Смирно!» – и затем доложил о готовности взвода к занятию. Минут через десять Гурген уснул, и заметивший это преподаватель, указывая на него пальцем, спокойно сказал: «Разбудите-ка этого». Сидевший рядом курсант локтем подтолкнул Мовсесяна, тот, проснувшись, долю секунды соображал, что происходит, затем быстро встал из-за стола и во весь голос объявил: «Взвод, встать! Перерыв!» Все захохотали, а пожилой полковник, читавший нам артиллерию, даже прослезился от смеха. Размеренную жизнь курсантов разнообразили дежурства, наряды, караулы, походы на хозяйственные работы для училища или в помощь колхозам, а также, очень редко, посещение вечерних зрелищ в гарнизонном клубе. Всего один раз пришлось мне нести караульную службу, но до сих пор помню, какими трудными были эти сутки из-за нарушенного режима сна. Спали по два часа с четырехчасовыми перерывами. Я караулил склад горючего в смену, начинавшуюся после полуночи. Вокруг сплошной мрак, полная тишина, ни присесть, ни расслабиться, ни словом перемолвиться. За два часа дежурства немеют ноги (а если опереться на винтовку, тут же засыпаешь, что очень опасно: в любую минуту может появиться начальник караула или его помощник). Я тогда еле дождался разводящего со сменой. Ненамного легче было дежурить днем под палящим солнцем, глаза, почти как ночью, слипались ежеминутно. Незабываемые воспоминания оставило дежурство нашего взвода в столовой училища. Это случилось в первые недели пребывания в Талгаре, когда изголодавшиеся «на гражданке» курсанты, несмотря на то что кормили нас в училище превосходно, по нормам мирного времени, продолжали жадно смотреть на все съедобное. У некоторых жадность проявлялась так откровенно, что это вызывало презрение остальных. (Один из моих троих соседей по столику в столовой всегда упорно ожидал, пока остальные снимут с общей тарелки свои порции масла, разберут хлеб с хлебницы и насыплют себе сахару из сахарницы. После этого он хлебной мякотью тщательно вытирал оставшиеся на тарелке следы масла, высыпал в свой стакан оставшийся сахар из сахарницы, а в кашу – крошки хлеба из хлебницы.) Дежурство по столовой начиналось сразу после ужина. Первой работой, которая мне досталась, была очистка котлов от остатков рисовой каши с изюмом. Деревянными лопатками мы соскребали со дна и стенок котлов еще теплую жирную хрустящую корочку, вкуснее которой, казалось, не было ничего на свете. Насытившись выше всякой меры, остальное укладывали в эмалированные ведра. В полночь дежуривший по кухне офицер ушел к себе домой (прихватив при этом с полкило сливочного масла, а я, случайно заметив это, не мог поверить своим глазам: офицер обворовывает курсантов!). Оставшись без надзора, мы с напарником понесли четыре ведра корочки в палаточный городок, где спали свободные от наряда курсанты нашего взвода. Тихонько, чтобы не услышали дежурные, мы пробрались к палаткам и растолкали спящих товарищей, оставив по ведру в палатке. Прошло несколько минут, и ведра были опустошены. За сутки дежурства пришлось немало потрудиться, но главным, что запомнилось, было жадное поглощение гигантского количества всевозможной еды. Последствия обжорства не заставили себя долго ждать: почти весь состав дежуривших несколько дней страдал животом. Несколько раз по воскресеньям мы ходили в предгорные колхозы, работали всего по нескольку часов, так как много времени занимала дорога. Дважды ходили в клуб, расположенный в восьми километрах от училища. Смотрели спектакль, главную роль в котором исполнила тогда еще молодая замечательная московская актриса Мария Бабанова. В другой раз в клубе состоялся прекрасный концерт знаменитого столичного хора под управлением Свешникова. На фронте в эти месяцы было очень тревожно. Пал Ростов, немцы форсировали Дон, нацелились на Сталинград, рвались на Кавказ и были близки к успеху. А мы в Талгаре размеренно продолжали учебу. Вот мысли, которыми я поделился с Верой 22 июля 1942 года: «...понемногу начинает надоедать жизнь школяра, боюсь, что всю войну проучусь, так и не приняв участия в решающих операциях 42 года. А мне хочется, чтобы на обломках фашистского „порядка“ было написано и мое имя, как одного из участников войны 41—42 гг.». Жизнь в училище текла своим чередом. На середину августа были назначены первые стрельбы из пушек. Совершенно неожиданно в конце дня четырнадцатого августа нас по тревоге построили на плацу для зачтения приказа по училищу. Было объявлено, что во исполнение приказа № 227 Верховного Главнокомандующего (этот грозный приказ вошел в историю под названием «Ни шагу назад!», его написал лично Сталин) нижеследующие курсанты направляются на формирование частей действующей армии. В очень длинном списке фамилий была и моя. После напутственных слов начальника училища и командира дивизиона мы отправились получать новенькое обмундирование, в том числе шинель и кирзовые сапоги, крошечное денежное пособие и туго набитые продовольствием солдатские вещевые мешки (из содержимого запомнились копченая колбаса, ржаные сухари и сахар). Утром следующего дня нам предстояло выступить маршем в Алма-Ату для посадки в эшелон. Как на грех, накануне у меня под коленом разбух фурункул, пришлось пойти в санчасть, где его вскрыли, а мне дали направление для посадки в грузовик с больными, отправлявшийся не с самого утра. До отъезда из училища успел написать и опустить в почтовый ящик прощальное письмо Вере. Оно заканчивалось словами поэта Константина Симонова: «Жди меня, и я вернусь!» Моим соседом в кузове грузовика оказался старшина-писарь училища, в руках которого был пакет в большом конверте. Незаметно для писаря удалось прочитать адрес пункта, куда нас повезут: Татарская АССР, Туймаза. Теперь у меня появилась робкая надежда на возможную встречу с Верой, с мамой. Я знал, что Туймаза находится очень далеко от полей сражений, но понимал, что пробуду там недолго и скоро попаду на фронт. Итак, 15 августа, ровно через три месяца после отъезда из Ташкента, я оказался на алма-атинском вокзале и вместе с другими разместился на аккуратно сколоченных нарах теплушки. Невесть откуда появилось свежее сено, которым мы застелили нары. В этой теплушке нам предстояло ехать до загадочной Туймазы. Перед самым отправлением эшелона я сообразил, что наш путь пройдет через узловую станцию Кинель, а это рядом с Куйбышевом. Не мешкая послал Вере телеграмму: «Встречай Кинеле 19 августа». По дороге на многочисленных остановках мы выскакивали из теплушек и покупали удивительно дешевые дары Средней Азии – ароматные дыни. Гигантскую красавицу-дыню я купил для встречи с Верой, о чем объявил соседям по теплушке. Эшелон наш продвигался по маршруту с долгими непредвиденными остановками, так что вскоре пришлось отправить Вере вторую телеграмму с датой встречи 20 августа. Увы, подобные телеграммы с новыми датами я отправлял еще трижды, последнюю из Оренбурга. Но вот уже наступило 24-е число, наш эшелон, не доехав 30 км до станции Кинель, стоит на безымянном разъезде. Я упрямо отвергаю предложения ребят «пустить в расход» оставшуюся единственной дыню и нетерпеливо ожидаю отправки нашего состава. А он стоит уже третий час подряд. Вдвоем с приятелем, ленинградцем Димкой Репиным, сидим в дверном проеме теплушки и рассматриваем грузовые платформы эшелона, давно стоящего на соседнем пути. На них станки и семьи эвакуируемых. Наконец этот состав трогается на юг, платформы медленно проходят мимо нас, в хвосте эшелона пассажирский вагон. Читаю его маркировку и не могу поверить глазам: ЮЗ-5! На заднем тамбуре вагона железнодорожница с сигнальными флажками в руках. Я мгновенно соскакиваю на насыпь, бегу за убыстряющим ход поездом, жестами прошу женщину позвать кого-нибудь из вагона. Через несколько секунд, когда я уже начинаю отставать, там появляются Агриппина Семеновна и Надя. Машем друг другу руками, я успеваю услышать: «Вера ждет в Кинеле!» Как потом рассказывала Надя, они обе долго не могли сдержать слез волнения от этой чудом состоявшейся встречи. А через час с небольшим наш состав прибыл в Кинель. Объявлено, что стоянка будет недолгой, около получаса. Я обегаю вокруг небольшого одноэтажного здания вокзала, затем торопливо разглядываю всех находящихся во внутренних помещениях, заглядываю в лица спящих на полу, на скамейках, на траве рядом с вокзалом. Несколько минут рассматриваю в упор всех выходящих из дамского туалета. Веры нигде нет. Упрашиваю дежурного по станции сделать объявление по радио, проходит еще несколько минут, но к дежурному никто не подходит. Время стоянки истекает, но стало известно, что эшелон задерживается – еще не привезли для нас хлеб из Куйбышева. Отчаявшись увидеть Веру, я купил в пристанционном киоске конверт с маркой и на листочке написал грустные слова сожаления о несостоявшейся встрече, которая очень вероятно могла оказаться последней (спустя много лет было опубликовано, что из каждых ста моих ровесников с войны вернулись лишь двое). Подойдя к почтовому ящику, чтобы опустить письмо, вдруг сообразил, что оно быстрее достигнет адресата, если его опустить в Куйбышеве. Направился к кассе пригородного сообщения, надеясь увидеть кого-нибудь, отъезжающего в город. У кассы – ни души. Еще раз обошел вокзал. Уже стемнело, и я снова направляюсь к пригородной кассе. Из репродукторов слышится «Метелица», и я вспоминаю 21 декабря 1938 года, нашу первую встречу в Верином доме. Вдруг слышу звуки женских шагов и в полумраке замечаю приближающуюся фигуру. Всматриваюсь: это Вера! Как мы счастливы! Оказалось, она ожидает меня здесь уже двое суток. С начала августа была на сельскохозяйственных работах. Приехав на денек в город, застала три мои телеграммы. Быстро собралась, оделась понаряднее, соорудила огромный пакет снеди, включая бутылку водки и пирог собственного изготовления, и отправилась в Кинель. Здесь выходила на пути к прибытию каждого воинского эшелона (а их проходило через Кинель не менее двух десятков в сутки). Перед каждой теплушкой остановившегося эшелона справлялась у солдат, нет ли здесь Кобылянского. Как можно было не полюбезничать с милой, красиво одетой девушкой? Конечно же, в каждой теплушке находился свой «Кобылянский», и Вера, убедившись в очередном невинном розыгрыше, переходила к следующему вагону. Воинские эшелоны двигались днем и ночью, не оставляя и минуты на сон. К исходу вторых суток ожидания Вера, обессилев, присела на миг в сторонке от вокзала и тут же уснула мертвецким сном. Вдруг от какого-то внутреннего толчка проснулась и в ужасе оттого, что, возможно, пропустила мой эшелон, пошла к вокзалу... Нам повезло: мой эшелон был задержан до рассвета. Расположившись в отцепленном товарном вагоне недалеко от нашего состава, мы с Верой и приглашенным мной Димой Репиным выпили за встречу, плотно и вкусно закусили, насладились чудесной дыней. Потом Дима оставил нас, и остаток ночи мы провели вдвоем, никак не могли наговориться, обнимались, целовались. Оба понимали, что это, быть может, наша последняя встреча. К счастью, она оказалась не последней, но следующая состоялась лишь через три с половиной года... А на рассвете 25 августа наш эшелон отправился из Кинеля на восток. До станции разгрузки ехали еще трое суток. Здесь представители разных подразделений дивизии, в которую мы прибыли, отбирали каждый себе приглянувшихся им курсантов-недоучек. Бойкий белокурый лейтенант-артиллерист отобрал меня и еще пятерых: Василия Пантелеева, Дмитрия Репина, Николая Киселева, Георгия Сенченко, Александра Ищенко. Так мы вместе стали служить в 1049-м стрелковом полку 300-й стрелковой дивизии, которая начала воевать под Кременчугом в августе 1941 года, а сейчас находилась на формировании. Лейтенант – представитель полковой батареи 76-мм пушек – повел нас в Туймазу. В Туймазе В короткий период доукомплектования полка, получения пушек, личного оружия, повозок, боеприпасов и практического изучения военного дела мы жили в землянках на окраине Туймазы. Рядом с землянками артиллеристов стоял домик, где ночевали наши офицеры, их было семеро. Батареей командовал старший лейтенант Лошаков, рослый мужчина, уравновешенный, но в общении с подчиненными грубоватый. Он, видимо, давно отслужил в армии, много лет находился в запасе и лишь недавно был мобилизован. Заместителем Лошакова по строевой части был лейтенант Алексей Акимов, невысокий голосистый «пижон». Щеголял хромовыми сапогами, двумя золотыми «фиксами» на передних зубах и носовыми платками красного цвета. Круг обязанностей Акимова был неясен, на фронте он оказался отчаянным трусом, и через несколько месяцев за ненадобностью его куда-то перевели. Заместителем командира батареи считался также политрук Степан Сысолятин, краснощекий коренастый лейтенант лет тридцати пяти, с пышной шевелюрой цвета спелых пшеничных колосьев. Член партии (единственный в батарее), бывший старший участковый милиционер из сельского района Башкирии, он оказался добродушным человеком, его любили. Позже, на фронте, чувствовалось, что Степан испытывает неловкость, не участвуя непосредственно в бою. Летом следующего года должность политрука батареи упразднили, Сысолятин попал в стрелковый батальон и вскоре погиб в бою. Батарея состояла из четырех взводов: управления, боепитания и двух огневых. Взводом управления (разведчики и связисты) командовал лейтенант Лев Винокуров, на вид ему было под тридцать. Огневой взвод – это четырнадцать солдат и две полковые пушки образца 1927 года с коротким стволом и большими колесами (шины были не надувные, а из гусматика – резины с наполнителем). Для передвижения лафет пушки прицепляли к передку, который тянули две пары лошадей, коренные и пристяжные. В бою, когда требовалось перемещать пушку вслед за пехотой, это, как правило, делали солдаты орудийного расчета, и большой диаметр колес пушки немного облегчал «лошадиный» труд артиллеристов. Командиром первого огневого взвода был еще не обстрелянный выпускник артучилища мой ровесник лейтенант Молдахметов. Вторым огневым взводом командовал двадцатилетний лейтенант Иван Камчатный, прибывший из того же училища, что и Молдахметов. Взвод боепитания – это старшина батареи с помощником, повар, артмастер, кузнец и повозочные при четырех конных повозках и полевой кухне. Командовал взводом Григорий Бречко, тот самый лейтенант, что отобрал нас, новичков, на станции. Он был ветераном батареи, воевал в ней с прошлого года. До войны Бречко жил на Харьковщине, работал при железнодорожной станции, был женат. Говорил на «суржике», безграмотной смеси украинского и русского. Великолепно пел украинские народные песни. Был привлекателен, охоч до женского полу. При всех своих молодецких качествах Григорий был патологическим трусом. За все годы, что я был на фронте, ни одному командиру не удалось вызвать его на командный пункт, если тот располагался недалеко от передовой. Личный состав сформированной в Туймазе батареи насчитывал около семидесяти человек и оказался смешанным во всех отношениях. Возраст колебался от 18 до 47 лет (во взводе боепитания почти все повозочные были «деды»). Молодежи до 20 лет было человек десять. Пестрым был и национальный состав батареи: русские, украинцы, казахи, узбеки, татары, башкиры, один туркмен и один еврей – я. Почти все батарейцы происходили из сел и кишлаков, только пятеро были горожанами. Сразу же после прибытия недоученных курсантов в Туймазу Лошаков «произвел» нас в старшие сержанты и велел пришить к петлицам по три треугольника. Одновременно мы были назначены командирами орудий и отделений взвода управления, наводчиками. Несколько дней я походил в наводчиках, затем, уже надолго, меня назначили командиром первого орудия во взводе Молдахметова. Наводчиком стал мой ровесник Павел Калкатин, выросший в Кара-Калпакии, заряжающим – 30-летний узбек Исмайлов, хорошо понимавший русскую речь. (Несколько выходцев из среднеазиатских республик поначалу с трудом общались с остальными батарейцами. Постепенно языковый барьер был преодолен.) Мы изучали матчасть, осваивали прямую наводку, особенно много учились прицеливанию с закрытых позиций. При этом оказалось, что наши юные лейтенанты слабоваты в артиллерийских расчетах, и мне часто приходилось выручать их. Это было замечено Лошаковым. Однажды во время полевых учений мы попали под ливень и спрятались в копне соломы. Там я потерял очки, это была серьезная неприятность. На фронте пришлось обходиться биноклем. За трое суток до отправки дивизии на фронт ко мне приехала мама. Это был настоящий подвиг маленькой хрупкой женщины, совершившей поездку со многими пересадками в переполненных вагонах и теплушках. Мать привезла мне немного снеди и теплый жилет на меху, обрадовала сообщением о том, что отец, чудом выбравшись из окружения в Ворошиловградской области, сейчас работает в центральной России в полевой службе снабжения армейских частей мясом. Глава 5Левый берег Волги.Здесь я начал воевать На фронт мы отправились в теплушках и десятого октября выгрузились в городе Камышине на берегу Волги. В дивизии еще не было ни одной лошади, к линии фронта нас вместе с пушками и остальным добром доставили новенькие, недавно прибывшие из Америки по ленд-лизу «Доджи» и «Студебеккеры». Перед закатом, когда мы приближались к большому селу Верхне-Погромное, откуда-то сверху начал доноситься непрерывный рокот, это были отголоски боя, что шел на правом берегу Волги. Стало по-настоящему тревожно. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/isaak-kobylyanskiy/pryamoy-navodkoy-po-vragu/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 299.00 руб.