Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Иван Царевич и Серый Волк Сергей Шведов И дернул же какой-то леший за язык Ивана Царевича, автора бестселлеров «Хроника Берендеева царства» и «Жеребячье копыто», пообещать жене Верке дворец Кощея Бессмертного с садом и молодильными яблоками. Ну, дворец это еще так-сяк, а вот на молодильные яблоки появился спрос. Рынок, господа, ничего не поделаешь. А спрос породил не только предложение, но и способы контрабандной доставки товара из мест сказочных в места, где шелестят купюрами. Простодушный писатель-либерал оказался втянут в фантасмагорическую историю, где на равных начали шустрить как уголовные элементы, так и сказочные отморозки, вроде упырей, вурдалаков, гоблинов и тому подобной нечисти. Добавьте сюда вакханок и фурий, и получится то ли бедлам в борделе, то ли бордель в бедламе. И винить бедному Царевичу некого, кроме самого себя. Жил бы как все люди, так нет, пишет. Сергей Владимирович Шведов Иван Царевич и Серый Волк Царевич вышел из серого малоприметного здания в сильно расстроенных чувствах, можно даже сказать в отчаянии. Отчаяние вылилось в злой плевок и неразборчивое бормотание, в котором ненавистные фамилии густо посыпались ненормативной лексикой, проще говоря, Иван ругался матом, но, как человек интеллигентный, старался не плескануть ненароком накопленной по издательским кабинетам горечью в неповинных прохожих. Среди коих, кстати, могли оказаться решительные особи, способные на случайно сорвавшееся слово ответить неслучайной зуботычиной. Во всяком случае, прежде чем сесть на лавку в соседнем скверике, Царевич скосил глаза на соседа, сбавив как накал произносимых слов, так и их интенсивность. – Чёрт-те что у нас творится, – сказал он с вздохом. – Прямо какое-то Берендеево царство, а не цивилизованная страна. Иванов сосед промолчал, разве что чуть пожал плечами. Жест, который, в сущности, не означал ни одобрения, ни порицания. При желании его можно было принять и за готовность к диалогу и за попытку уклониться от обсуждения чужих проблем. Ивану же очень хотелось выговориться, причём лучше всего не слишком стесняясь в выражениях. Для этого нужна была как минимум чуткая, всё понимающая, по возможности интеллигентная душа, вот только где найти такую душу в городе совершенно к Царевичу равнодушном. На интеллигента сосед не тянул. Во всяком случае, не вписывался в образ, созданный, к слову, неизвестно кем, с целью, как подозревал Иван, дискредитации прослойки в глазах народа. Сам Иван, между прочим, хлюпиком не был, очки никогда не носил, виртуозно ругался матом, имел высшее образование, но не был допущен во власть и потерял право называться народом, а потому, и застыл между двумя этими могучими слоями как прокладка. А то, что прокладка эта с крылышками творческого воображения, никого особенно не волновало. Царевич не нужен был ни власти, ни народу, сегодня он осознал это с особой отчётливостью, и вопрос «что делать?», потеряв свою общественную значимость, встал перед ним во всей своей индивидуальной наготе. Более того, он заострился уже до катастрофического вопля «чем жить?», как в плане духовном, так и материальном. А сосед по лавке, скорее всего, военный. И даже не потому, что одет в камуфляж, а просто чувствуется в его позе основательность человека бывалого и много чего повидавшего. Фигура, между прочим, тоже внушала уважение, так же как и лицо, с правильными чертами, но довольно жёсткое. Глаза были небольшими и смотрели из-под широкого выпуклого лба на Ивана с любопытством. – Волк, – назвал себя незнакомец. – А по имени-отчеству? – поинтересовался вежливый Иван. – Волк – это не фамилия, это профессия, – спокойно отозвался незнакомец. Царевич почувствовал прилив гордости: что значит писательский глаз! Вот так, с полувзгляда, точно определить профессию человека не каждый сможет. Ну, ясно же – спецназ. Тем более что и на рукаве камуфляжа волчья морда. – Царевич, – представился Иван. – Профессия? Царевич засмеялся. Ему нравились люди с чувством юмора. Настораживало, однако, что в серых глазах незнакомца не было и тени веселья, скорее уж там стыло недоумение. – Фамилия, – смущённо откашлялся Иван. – Многие, знаете ли, думают, что это писательский псевдоним. Журналисты даже посмеиваются. Но это действительно моя фамилия, наградили папа с мамой. Я и паспорт могу показать. А как вас все-таки зовут? – Вадим, – назвал, наконец, себя незнакомец. – Матерый. – А меня – Иван. Давай уж тогда без отчеств и на «ты». Царевичу очень хотелось узнать: «Матёрый», это фамилия или прозвище, но спрашивать было неловко, а потому он решил отложить выяснение этого вопроса до лучших времён. Если, разумеется, знакомство будет иметь продолжение. Во всяком случае, Иван спецназовцем заинтересовался: наверняка человек много пережил и много знает, возможно, удастся выудить у него материал на приличную книгу. Ну, сколько же можно писать про всякую чушь, когда реальная жизнь буквально бьёт ключом в двух шагах. Царевич склонялся к реализму, редакторы и издатели тянули его в болото фантазий, мотивируя это потребностями рынка. Иван изнемогал в борьбе. Да и голова, честно говоря, отказывалась работать в этом направлении. Писал он всё хуже и хуже, и сам это отлично понимал. – «Хроника Берендеева царства» – это ведь твоя книга? – полюбопытствовал Матёрый. – Моя, – кивнул головой Иван, которому, к слову, было приятно, что явно занятой человек не только прочитал его книгу, но и запомнил название. – Хочется что-нибудь создать и для вечности, а тут – рынок. Матёрый нахмурился, и в глазах его появился стальной блеск, не понравившийся Ивану: – Значит, вурдалака Сеню создал ты? – Не береди душу, – махнул рукой Царевич. – Плюнь и забудь. – И рад бы, да не могу. Работа у меня такая. Если честно, то вурдалак Царевичу не слишком удался – примитивный, тупой и кровожадный. Упырь Михеич, тот был явно посимпатичнее и поживее. – Не сказал бы, что посимпатичнее, но что живее, это точно. Я ведь тебя здесь поджидал, Царевич. Проконсультироваться хотел. – А по какому поводу? – растерялся Иван. – Объясни мне, друг любезный, зачем твоей ведьме молодильные яблоки? Она ведь вроде у тебя не старая? Нет, с юмором у Матёрого всё в порядке. Своеобразный, правда, юмор, но, видимо, специфика профессии накладывает на человека свой отпечаток. На Царевиче писательство отразилось. Верка, например, не постеснялась высказать ему это в лицо и для наглядности покрутила у виска пальцем. Психом Иван себя, к слову, не считал, хотя отдельные недостатки, конечно, имели место. Но, между прочим, если ту же Верку брать, то там и вовсе клиника. Ведьму Веронику Царевич писал со своей бывшей благоверной, так что и придумывать ничего особенно не пришлось. – Два трупа на ней, – вздохнул Вадим. – На Верке, – ахнул Царевич и тут же спохватился: – Брось, ты меня нервировать, серый волк, я ведь натура творческая, впечатлительная. Бывшая моя супруга хотя и стерва, но не до такой же степени агрессивности. – Речь идёт о Веронике, – пояснил Матёрый. – И Волк я не Серый, а Белый. Я же тебе сказал, профессия у меня такая. Так зачем ей молодильные яблоки? А чёрт его знает, зачем Царевич вставил туда эти яблоки. Роман задумывался с продолжением, но продолжение у Ивана не заладилось, он на него плюнул, взялся за другой роман, а об этом, кажется, уже забыли и читатели и издатели. А сам Иван, от души благодарный им за это, тем более не был расположен возвращаться к сюжету, ничего уже в нём не вызывающем, кроме головной боли. Но вот, оказывается, нашёлся читатель, который напомнил забывчивому писателю о его долгах и, надо признать, напомнил весьма оригинальным способом. Этот спецназовец явно не лишён воображения и известной доли артистизма. Разыграл он всё как по нотам и даже слегка смутил Ивана, не привыкшего путать выдуманный мир с убогой реальностью. – Я понимаю, что тебе как читателю любопытно, чем там дело кончилось, но, извини, моя творческая фантазия иссякла. – Зато она не иссякла в Веронике. Я ведь не шучу с тобой, Иван Царевич. Дело слишком серьёзное. Если судить по лицу и глазам, то действительно не шутил. На психа он тоже вроде не тянул. Тогда какого рожна ему нужно? Какие, собственно, трупы могут оставлять после себя литературные персонажи? Бред свинячий! – Прочти вот записку, – протянул Вадим Ивану бумажку, исписанную мелким бисерным почерком. Записка была в стиле упыря Михеича, а точнее в стиле писателя Царевича. Да и привет автор послания передаёт ни кому-нибудь, а своему создателю. – А где нашли записку? – На трупе. Царевич даже крякнул от огорчения: вот влип, так влип! Наверняка какие-нибудь шутники, а то и просто маньяки прочитали по случаю его разнесчастный роман и теперь изгаляются в своё удовольствие. Вот времена настали! В натуре Берендеево царство. Царевич оглядел не слишком многолюдный в послеобеденную пору небольшой сквер, но ничего примечательного, а тем более необычного не обнаружил. Сквер как сквер, и люди вокруг нормальные: две молодые мамаши катят по дорожкам коляски, три старушки судачат о чём-то на соседней лавочке. Голуби и те спокойно выискивают что-то своё и очень важное в подсолнечной шелухе, не пугаясь лениво бредущих мимо людей. Троллейбус вон проехал, посверкивая рогами. Так при чём здесь упырь Михеич, и кому это вообще понадобилось? А ведь затаскают, пожалуй. А то ещё в газеты попадёт. Иван даже поморщился, представив грядущие неприятности. Уж эти распишут. А рубоповец, чего доброго, заподозрит Царевича в соучастии. Верку тут ещё не к месту помянул Иван, а этот уже конечно на ус намотал. Начнут её тормошить невесть за что. А уж эта стерва отыграется на Иване по полной программе. Отвалить бы куда-нибудь, да денег нет. Беден ныне Царевич, нищ и убог. Отказали ему издатели, будь они неладны. Реализм ныне не в цене. А Иван на роман год убил. – Не могу же я за всех городских психов отвечать, – Иван вернул записку Матёрому. – Не пойму я, что ты от меня хочешь? – Хотел узнать, зачем ведьме Веронике понадобились молодильные яблоки, – спокойно ответил рубоповец. Царевич собрался уже было выругаться в полный голос, но неожиданно мелькнувшая мысль заставила его сдержать эмоции: – Слушай, Вадим, а у тебя документы есть? Сказал вроде бы между прочим, но спецназовец понял его правильно. Достал из кармана корочки федеральной службы безопасности и протянул писателю. Документ был солидным, ничего не скажешь. Фотокарточка, печать, всё честь по чести. – Отчество у тебя примечательное – Гораздович. Вадим пожал плечами и положил корочки в карман. – Я не прощаюсь, – сказал он, поднимаясь с лавки. – Увидимся ещё. Царевич проводил глазами удаляющуюся солдатским шагом по аллее сквера массивную фигуру и вздохнул. Томили предчувствия. Появился даже нехороший холодок в области желудка. Захотелось почему-то напиться и тем актом отринуть от себя кучу навалившихся на голову проблем. Вообще-то по жизни Иван был оптимистом, в том смысле, что придерживался популярного в интеллигентской среде правила – хуже, чем есть, всё равно не будет. Жизнь, текущая вялой шизофренией, раз за разом опровергала этот дышащий вечной надеждой бодрый лозунг, но наша интеллигенция, как известно, тем и сильна, что твёрдо придерживается принципов, даже если эти принципы не укладываются в прокрустово ложе грубой реальности. На бутылку водки Царевичу денег хватило. И получив из рук продавщицы тару, заполненную веселящей жидкостью, Иван приободрился и к дому направился почти что с лёгким сердцем. Даже взбаламутившая было нервы встреча с фсбшным волком показалась забавным эпизодом, раскрасившим яркими красками серые будни. Ну, пошутил человек. И, надо сказать, пошутил удачно, вполне в духе Ивановых писательских фантазий, продемонстрировав очень хорошее знание романов Царевича, в которых сам автор давно уже путался. Вот и сейчас, заметив посреди двора знакомую фигуру Васьки Кляева, Царевич стал мучительно припоминать, в какой из своих романов он его вставил, а главное, какими сказочными чертами наделил. То, что Кляев не годился ни в вурдалаки, ни в упыри, и сейчас было видно невооруженным глазом. Кроме всего прочего Иван относился к Ваське с большой симпатией: в детстве они были друзьями не разлей вода, да и в годах зрелых проводили много времени вместе за бутылкой водки или за банкой пива. Выйдя в интеллигенты, Царевич связи с народом не потерял, и не мог потерять по той простой причине, что практически всю жизнь прожил в одной и той же, перешедшей к нему по наследству, квартире, среди с детства знакомых образин, которые под его пером, а точнее, клавишами компьютера становились литературными образами. Нельзя сказать, что Иван специально, из чувства мести или из чувства симпатии, наделял своих персонажей чертами и именами знакомых ему людей, нет, всё выходило как бы само собой, без всякого участия его сознания, и если бы не указующий перст со стороны, Иван сам бы, пожалуй, никогда не догадался, что использует соседей в собственных далеко не бескорыстных целях. А указующий перст принадлежал Семёну Шишову, который опознал себя в вурдалаке Сене и закатил по этому поводу жуткий скандал с угрозами подать в суд за оскорбление личности. Причём мало того, что закатил, так ведь действительно попытался судиться. Добился даже интервью в городской газете. В суде над Шишовым посмеялись, зато газетчики оторвались на Сене по полной программе. И Царевич подозревал, что в деле с этим интервью не обошлось без Шараева, который использовал затеянную Шишовым шумиху для рекламы очередного Иванова бестселлера. Семён, в конце концов, разгадал Шараевскую тактику, но обиду за поражение затаил почему-то не на коварного издателя, а на ни в чём не повинного Царевича. Иван попытался было уладить дело, но Шишов от литра водки гордо отрёкся, удивив двор и глубоко оскорбив ближайших корешей, Михеева (он же упырь Михеич) и Пашку Вепрева (он же чудище лесное Берендеева царства Вепрь). Вепрев и Михеев плату с Царевича взяли охотно, более того дали добро на дальнейшую эксплуатацию собственных образов в рамках писательских фантазий. Кажется, обоим даже льстило чувствовать себя героями литературного произведения. Зарядивший мелкий осенний дождичек заставил Царевича ускорить шаги, но, похоже, никак не повлиял на Кляева, стывшего перед дверью второго подъезда нахохлившимся воробышком. Васька был чем-то сильно расстроен и на приветственный жест Царевича ответил грустным кивком: – Закурить есть? – И не только закурить, но и выпить, – оптимистично отозвался Иван. К удивлению Царевича, Кляев никак на его предложение не откликнулся. Взял протянутую сигарету подрагивающими синими пальцами и жадно затянулся. – Ты что это сегодня как пришибленный? – Пришибли, но не меня, – шмыгнул носом Васька. – Шишова гробонули на пустыре сегодня по утру. Такие вот дела, Иван. – Ты что несёшь! – ахнул Царевич. – Что видел, то и несу. Мы его за водкой послали через пустырь. Ждем, ждем. Я, Вепрь и Михеич. А его всё нет и нет. Послали вдогонку Вепря. Через пять минут Пашка возвращается. Рыло на сторону, зуб на зуб не попадает. Короче, лежит на том пустыре наш Сеня, а из груди кол торчит. Мент, который кол вытаскивал, сказал, что он осиновый. Такие дела. Вепрева с Михеевым ещё допрашивают, а меня отпустили. Да весь дом видел, что мы тут на лавочке сидели. Царевич был потрясён. И это ещё мягко сказано. Нет, убийство по нынешним временам не такая уж редкость, а про Шишова никак не скажешь, что он человек мирный и мухи не обидит. Первый скандалист во всём доме. Выпить не дурак. И если бы его чисто по-русски бутылкой по голове пристукнули, то Царевич не шибко бы удивился. Се ля ви, что тут поделаешь. В смысле мементо море. Но осиновый кол, это слишком, это ни в какие нашенские ворота не лезет. Как в Берендеевом царстве… При воспоминании о Берендеевом царстве Царевича прошиб холодный пот. Ибо в том царстве осиновые колья были как раз в ходу. Но ведь это бред, чистый бред. – А когда Семёна убили`? – Эксперт сказал, что около девяти часов утра. Но я и без эксперта скажу. Аккурат без десяти девять было, когда мы его отправили. Сегодня же суббота. Посидеть хотели. Михеич, значит, побежал за пивом в соседний ларёк, а Семён – в магазин. – Михеев пиво принес? – А как же, – удивился Васька. – Всё честь по чести. Мы успели уже по банке раздавить. Главное, водка цела. Литр водки в целлофановом пакете рядышком лежал. – Ну и что? – Как что? Выходит, не грабёж. И следователь говорит – не грабёж. Шпана там, алкаши, эти бы водку взяли. А больше у Сени и брать-то нечего. Куртка ношенная да сапоги резиновые. Денег при нём как раз на две бутылки было и не целковым больше. Мы же по сусекам скребли. Водка теперь пропала – вещдок, говорят. – Так пошли ко мне, – сказал Иван. – Налью для согреву. Ты уж синий весь. – Люське надо сообщить про Шишова. Мне мент сказал, чтобы я, значит, деликатно… Чтобы не как обухом по голове. – Ну и… – Вот тебе и «нуи», – рассердился Кляев. – Следователь Люськи не знает, а я знаю. Этим обухом она мне и врежет про меж глаз. Она меня с детства терпеть не может. А уж с такой-то вестью!.. Доносчику – первый кнут, в смысле за плохую весть – секир башка. Царевич Люську знал хорошо и опасения Кляева признал обоснованными. – Может, ты со мной зайдёшь, а Иван: всё-таки она к тебе хорошо относится. – Это ещё вилами по воде писано. – Да брось ты, – махнул рукой Кляев. – Старая любовь не ржавеет. С чего бы это Сеня на тебя волну погнал. – Не было у меня ничего с Люськой ни в молодости, ни потом, – нахмурился Царевич. – Темнила, – хмыкнул Васька. – А ведьма Мила в «Жеребячьем копыте», это не Люська, что ли? – При чем тут Люська?! – возмутился Царевич. – Это плод воображения, не более того. – Плод воображения! – полез в бутылку Кляев. – Знаем мы эти плоды. Так расписал Люську с головы до пяток, что Сеня её вмиг опознал и грозился тебя придушить собственными руками. Всё-таки сволочь ты, Ванька, интеллигентская. Но было у тебя что-то с бабой, так молчи. Баба-то замужняя. – Да не писал я ничего про Люську, – взъярился Царевич. – И в мыслях ничего подобного не держал. – Темни дальше, – махнул руной Васька. – Теперь всё это уже не важно. Сеня в сырой земле, в смысле в морге, и никто не помешает твоим жеребячьим копытам стучаться по ночам в Люськины двери. У Ивана появилось сильнейшее желание врезать по ухмыляющейся Васькиной морде, но он сдержал чувства, распирающие грудь и мышцы. Ситуация не располагала ни к скандалу, ни тем более к драке. Человек всё же умер. И хоть при жизни Царевич этого человека не слишком жаловал, но, по русскому обычаю, о покойнике либо хорошо, либо ничего. Тем более что умер Шишов до жути нелепой смертью. Между прочим, Царевич сидел на лавочке с фсбшником где то около трёх часов пополудни, и Вадим Матёрый наверняка уже знал и о смерти Сени, и о непростых отношениях убитого с писателем Царевичем. Знал, конечно, и о том, что поскандалили они именно из-за романа. Романа не в смысле житейском, а в смысле литературном. Но о Люське фсбшник ни словом не обмолвился, спрашивал больше о Веронике и молодильных яблоках. При чём тут яблоки, скажите на милость? А с Люськой ничего у Царевича не было. Ну, почти ничего. Можно сказать, мелкое недоразумение по младости лет, о котором ни он, ни она никогда не распространялись. Люська и вовсе потом куда-то умотала, а вернулась лет через десять с разлюбезным Шишовым, которого надыбала где-то на комсомольских стройках. И на протяжении последних пяти лет всё их общение сводилось к «здравствуйте» и «до свидания». – Пошли, – решительно сказал Царевич. – Ты стой, вздыхай сочувственно и помалкивай. – Буду нем как рыба об лёд, – вздохнул с облегчением Кляев. – Но и ты как-нибудь поделикатнее. Всё-таки такое горе. Люська хоть и заполошная баба, но сердце-то у неё не железное. Дверь второго подъезда жалобно пискнула в ответ на мощный Иванов рывок. Шишовы жили на пятом этаже, так что у Царевича было время раскаяться в своём намерении, пока они вдвоём с Кляевым пересчитывали истёртые за сорок лет эксплуатации ступеньки. Со стен подъезда местами облетела краска, на лестничной площадке между вторым и третьим этажом какие-то бяки разбили окно. Вепрь с Михеичем всё собирались его застеклить, но так и не собрались. Словом, заслуженная хрущоба. И именно под этой проржавелой крышей писатель Иван Царевич был зачат каких-нибудь тридцать семь лет тому назад. – Звони, – распорядился Царевич, набирая побольше воздуха в захолодевшую грудь. Кляев не заставил себя упрашивать, однако, в ответ не последовало никакой реакции, хотя оба слышали женский смех из-за плотно закрытой двери. И, между прочим, это отметили оба, кроме женского смеха отчётливо доносился грубый мужской голос, бубнивший что-то нечленораздельное, но явно дружественное по отношению к заходившейся в смехе женщине. – Телевизор, что ли, работает? – предположил Царевич. – Какой телевизор, – рассердился Кляев. – Люськин это голос, гром меня порази. Если честно, то Ивану голос женщины тоже показался знакомым. К тому же за дверью происходила возня, то ли шкаф с места на место передвигали, то ли боролись шутейно. На Кляевские манипуляции со звонком никто, похоже, откликаться и не думал. Рассердившийся Васька пнул дверь ногой. Дверь неожиданно оказалась покладистой, в том смысле, что отворилась в ответ на невежливое обращение. Стоять на пороге было глупо, а потому Царевич решительно шагнул внутрь квартиры, громко оповестив её обитателей о своём появлении: – Эй, хозяева, есть кто-нибудь? Наверное, в этой квартире жили глухие, но уж точно не немые. Кляев уловил звуки похожие на хрюканье и вслух удивился по этому поводу. Он же первым вошёл в комнату. Шедший следом за ним Царевич успел увидеть немногое: его сначала припечатали дверью, а после вынесли из квартиры на кулаках. Иван, смачно вляпавшийся в каменную стену, увидел обросшую шерстью образину, маленькие, налитые кровью глаза и чуть ли не клыки в дохнувшей смрадом пасти. Не исключено, конечно, что ему всё это только почудилось. Кляеву, лежащему рядом на холодных каменных плитах, похоже, ничего не чудилось, Васька пребывал в прострации по случаю столкновения с железобетоном. – Армянин, что ли? – спросил сам у себя Царевич. – Два армянина, – поправил его обретающий дар речи Кляев. Не сговариваясь, оба поднялись на ноги и в темпе ссыпались с пятого этажа во двор, под набирающий силу осенний дождичек. Царевич не то, чтобы окончательно пришёл в себя при виде знакомого пейзажа, но почувствовал облегчение. И даже вежливо кивнул головой в ответ на приветствие проходящего мимо с сумкой Селюнина из третьего подъезда. Селюнин долго косил глазом на оглушённых событиями двух друзей, но верный своей извечной тактике никаких вопросов не задавал. Тихушник был ещё тот. Недаром же Михеев подозревал, что именно Селюнин стучит на него участковому. За холодными стёклами круглых Селюнинских очков посверкивали серенькие недоброжелательные глазки, а на тонких губах стыла кривенькая усмешка. Царевич терпеть его не мог, но при встрече, по дурацкой интеллигентской привычке, всё-таки здоровался. Селюнин вошёл в свой подъезд, а приободрившийся Кляев зашипел обиженным гусем: – Ты посмотри, что делается: муж в морге, а она с армянином развлекается. Царевич обеспокоено похлопал себя по груди и вздохнул с облегчением: бутылка водки, несмотря на все выпавшие на её долю трагические перипетии, всё-таки была цела. Иван извлёк её на свет божий и торжествующе побулькал содержимым перед носом сделавшего стойку Кляева. – Ты же говорил, что их было двое? – уточнил Царевич, направляясь к своему подъезду. – Разве? – удивился Кляев. – Помню, что волосатый. Нос ещё такой, гнутый бананом, с синими прожилками. – Если синий, то не банан, а баклажан, – машинально поправил Царевич, открывая двери квартиры на втором этаже. – Пусть будет баклажан, – согласился покладистый Кляев, вытирая ноги о коврик в прихожей. – Слушай, может мне разуться? – Разувайся, – распорядился Царевич. – Мыть за тобой пол, сам знаешь, у меня некому. Клев был в курсе неприятностей, постигших Царевича на семейном фронте, а потому подчинился безропотно. Нельзя сказать, что пол в квартире Ивана блистал чистотой, но носки на Ваське были ещё грязнее. Кляев смущённо покосился на следы и вздохнул: – Ботинки промокли зараза. Царевич благодушно махнул рукой, приглашая гостя на кухню. Выпили молча, поспешно и без закуски, дабы сбить дрожь, которая охватила обоих то ли от осенней промозглой погоды, то ли от ужаса, пережитого в чужой квартире. Скорбная миссия, которую они столь неосторожно на себя взяли, закончилась слишком уж непристойно, можно даже сказать похабно, а потому чуткая интеллигентная душа Царевича изнывала от чувства неловкости. Кляев тоже пребывал не в своей тарелке: сухое, с резкими чертами лицо его хранило печать недоумения, словно он пытался что-то припомнить и не мог. – Где-то я его видел, – сказал он, занюхивая двести грамм водки рукавом. – Уж больно внешность примечательная. Царевич никакой такой внешности не запомнил, но ему было чисто по мужски обидно, что его, человека нехлипкого, выкинули из квартиры, как нашкодившую собачонку, да ещё так смачно приложили к стене, что у него до сих пор болели спина, шея и затылок. – Сколько же их было? – Может трое, может четверо. И все в шерсти. Но тогда Люська тем более стерва, согласись. Корчила из себя недотрогу, а не успел муж дуба дать, как она навела любовников полную горницу. Слышь, Иван, а может эти волосатые бугаи Сеню и пришили. Из-за жилплощади. А может, Шишов Люську приревновал, а она киллеров наняла? Царевичу подозрения Василия показались не лишёнными основания. Конечно, Люська, это вам не мафия какая-нибудь, но семейная жизнь без конфликтов не обходится, Иван это знал по собственному опыту. Та же Верка, несмотря на два своих высших образования, так иной раз заводилась, что Царевич всерьёз опасался если не за свою жизнь, то, во всяком случае, за здоровье. И уж если покладистый Иван не всегда мог угодить собственной жене, то, что говорить о Сене Шишове, зануде из зануд, способном и терпеливого человека вывести из себя. Не то чтобы Царевич одобрял крайности даже в отношении неприятных ему лично людей, но и в положение женщины он готов был войти, принять, так сказать, во внимание сопутствующие делу обстоятельства, но, разумеется, только в том случае если женщину зовут Люська, а не Верка. – Деньги, будь они прокляты, – сказал вдруг сильно захмелевший после принятого стакана водки Кляев. – Природного русака отвергла, а на волосатого армянина польстилась. – Ты мне этот национализм брось, – запротестовал Царевич. – Я не про нацию, я про деньги, – возразил Кляев. – Жадная она, Люська. Сквалыга. Шишов-то вечно ходил без рубля в кармане. Хотя получал в своей конторе немало. А эта спекулянтка знай слюнявила купюры на своём базаре. – Не спекуляция это, Вася, а малый бизнес, – поправил гостя Царевич, разливая остатки водки по стаканам. – Знаем мы этот бизнес, – ядовито прошипел Кляев. – А баклажаны вокруг Люськи давно трутся. Мне Кузин говорил, что её на днях подвозил какой-то чернявый. Сумки выносил с барахлом. И всё под локоток Люську, под локоток. – Сорвал, наверное, этот чернявый с Люськи не одну сотню за столь вежливое обхождение. – Да уж, конечно, сорвал, – хмыкнул Васька. – Даром только мы, лапотники, баб обхаживаем. Хоть бы твою Верку взять: она при новенькой квартире, а ты, дурак, как жил в хрущобе, так в ней и остался. А ведь на твои кровные квартира покупалась. Ну и кто ты после этого, как не лох. Сидишь у разбитого корыта, а Верка… – Ты это брось, – прорычал Царевич, наливаясь злостью. – Ты в мои дела с Веркой не лезь. Понял, Василий. – А кто лезет-то, – немедленно пошёл на попятный Кляев. – Я это к тому, что все они бизнесменки. А в том бизнесе, между прочим, и Михеев с Вепревым крутятся. – Нашёл бизнесменов, – засмеялся Царевич. – Может, сотку они с той Люськи поимели за переноску грузов. Сам же говоришь, что вам едва на литр водки хватило. Кляев ответил не сразу, долго смотрел в чёрный провал за Ивановой спиной, который в просторечии именуется окном. Царевич тоже глянул туда, но ничего интересного не обнаружил. Дождь, кажется, прекратился, а предвечерние сумерки сгустились уже до уровня беспросветности. В стародавние времена в эту пору зажигали фонари, но ныне со светом были перебои, поскольку городские власти экономили электроэнергию. Царевич тоже не спешил щёлкать выключателем, правда, отнюдь не из экономии, а просто лень было подниматься. Лица Кляева он почти не различал в темноте, да в этом не было особой необходимости, ибо за тридцать шесть лет знакомства он изучил своего приятеля если не на все сто процентов, то процентов на восемьдесят наверняка. Кляев был неравнодушен к Люське, это Царевич знал. Новостью было только то, что Васька осмелился заговорить о своих чувствах вслух, и, судя по всему, был отвергнут с треском. Банальная, в общем, история, но многое объясняющая и в прорезавшемся Кляевском национализме, и в его классовой ненависти к малому бизнесу. – Кузин видел у Вепрева пачку зелёных. Можешь себе представить, целая пачка стодолларовых купюр. – Кузин тебе порасскажет, – засмеялся Царевич. Кляев в ответ на его смех сердито сверкнул из полутьмы глазами: – Шишов тоже видел у Михеева доллары. Буквально за двадцать минут до смерти они на моих глазах перепирались. Михеев-то всё пересмеивался да отнекивался, но на десять банок пива Сеня его раскрутил. Ты ведь Михеева знаешь, за целковый удавится, жмот. А тут десять банок пива выставил и глазом не моргнул. – Ну, перепало где-нибудь, – пожал плечами Иван. – Может, он нашёл бумажник с долларами. – Может, и нашёл, – согласился Кляев. – Только за что тогда убили Сеню Шишова? Вопрос был задан в лоб, но Царевич не стал спешить с ответом. Хотя мог бы, конечно, на Кляевские рассуждения бросить с покровительственной усмешкой что-нибудь вроде «в огороде бузина, а в Киеве дядька». А не спешил он по той простой причине, что Васькин рассказ вполне согласовывался с полученными от фсбшника сведениями. Хотя вроде бы ничего криминального и порочащего честь своей бывшей супруги ни от Кляева, ни от Матёрого Иван не услышал, но почему-то обеспокоился. В Верке, что там ни говори, всегда присутствовал дух авантюризма, который Царевич терпеть не мог и пытался вытравить за годы совместной жизни, но безуспешно. Бывшая жена вполне могла вляпаться в тёмную историю по легкомыслию и из любви к шальным деньгам. Матёрый вскольз упоминал о двух трупах, правда, в связи с ведьмой Вероникой, а не в связи с Верой Михайловной Царевич. – Михеев сказал в ответ на подначки Шишова – вот доберёмся до молодильных яблок, тогда и гульнём с коньячком и икоркой. – Что? – Царевич аж подпрыгнул на жёсткой табуретке. – Какие молодильные яблоки? Ты в своем уме? – Я-то в своём, – обиделся Кляев. – А вот ты дёргаешься, словно тебя шилом в зад колют. Где у тебя тряпка? – В ванной, – машинально отозвался расстроенный Иван. Кляев включил свет, недовольно покосился на следы своих ступней на линолеуме и отправился за тряпкой. Вернулся он неожиданно быстро и почему-то красный, как вареный рак, с прищуренными от смущения глазами. – Там это… – сказал он, расстроенно потирая щёку. – Предупреждать же надо. – О чём предупреждать? – Ни о чём, а о ком, – поправил хозяина гость. – Баба голая у тебя в ванной. Царевич, разумеется, не поверил. То ли Васька шутит неудачно, то ли у него глюки начались от переживаний и потрясение сегодняшнего дня. Иван и сам был, можно сказать, на грани нервного срыва. И кабы не водка, то наверняка тоже увидел бы небо в алмазах. – Показывай свою русалку, – не стал он спорить с Васькой. Кляев в ванную, однако, не торопился, но дорогу хозяину дал. Царевич рванул дверь и застыл на пороге с открытым ртом. – Это ничего, что я так по-свойски, – распахнула гостья навстречу Царевичу глубокие как омуты зелёные глаза. – Да нет, ничего, пожалуйста, – залепетал Царевич. – Я в том смысле… Спасибо, что зашли, Лариса Сергеевна. Иван растерянно закрыл дверь и оторопело уставился на скромно поступившегося Кляева. – Дело житейское, – прокашлялся Васька и стал обувать свои разбитые вдрызг ботинки. – Темнила ты, Царевич, – сказал он уже в дверях. – А бабы все стервы. Дверь за Кляевым закрылась, и стоявший столбом Царевич вздрогнул от звука щелкнувшего автоматически английского замка. Точно так же он щёлкнул за вошедшими в квартиру Царевичем и Кляевым, это Иван помнил совершенно точно. А у Ларисы Сергеевны нет и не могло быть ключей от Ивановой квартиры. Допустим даже, что дверь была открыта, допустим, что Царевич зачем-то понадобился Ларисе Сергеевне, но при чём здесь ванна? Пришла, разделась и сразу туда, так что ли? Царевич и сам не заметил, как оказался в комнате, все его мысли были сосредоточены именно на ванной, где плескалась интеллигентная женщина, с явно неадекватным поведением. Собственно, Царевич знал Ларису Сергеевну постольку, поскольку она учила его оболтуса, но оболтус сейчас посещает совсем другую школу и по случаю развода родителей живёт у бабушки с дедушкой. Не то чтобы Царевич боялся женщин вообще, а обнажённых в частности, но, согласитесь, свобода нравов свободой нравов, а вот так вваливаться в квартиру полузнакомого мужчины… Добро бы Царевич делал в её сторону какие-нибудь поползновения, но ничего подобного он и в мыслях не держал. Вот история. Может эта Лариса Сергеевна психопатка? Ничего себе педагог. Нимфоманка чистой воды. Может санитаров вызвать? Мысль эта показалась вдруг Царевичу дико смешной, и он действительно заржал жеребцом, но тут же и оборвал смех. Уж очень жутковато разносилось ржание по пустой трёхкомнатной квартире. А в ванной, кажется, пели, во всяком случае, Иван отчётливо слышал женский голос и даже улавливал отдельные слова. Разумеется, не была ничего удивительного в том, что молодая тридцатилетняя женщина пришла в гости к нестарому и довольно таки приличному на вид мужчине. К тому же мужчине разведённому, а значит свободному в выборе очередных пристрастий. Не было ничего страшного и в том, что женщина воспользовалась его ванной. Ну, замёрзла на пронизывающем осеннем ветру, захотела погреться. Да мало ли… Может, она от природы чистоплотная. Царевич, как мог, пытался себя убедить в том, что всё идёт нормально. Что так и должно быть. Ну, экстравагантная женщина, что тут поделаешь. Однако в глубине души он понимал, что концы с концами в его логических построениях не сходятся. И вообще после встречи со спецназовцем всё в его жизни пошло наперекосяк. Хотя нет, наперекосяк всё пошло после развода с Веркой. Эта ведьма грозила свести с ним счёты. И это после того, как Царевич отдал ей буквально всё, ну только что штаны с себя не снял. Скажите на милость, какие мы ревнивые. Ведь не было же у него ничего с Наташкой. Так, приобнял слегка. А уж эта дура в него всосалась своими намазанными губами. Пока Царевич искал пути отступления, ввалилась Верка с воплями и визгами, понабежали гости очумевшего от произошедшего Валерки Бердова, в общем, вспыхнул скандал до небес, в результате которого Царевич потерял и жену и друга. Воспоминание о дурацком происшествии трёхмесячной давности окончательно выбило Ивана из колеи, и он заметался по залу, натыкаясь на мебель. Надо же так по-глупому рухнула семья, которая просуществовала худо-бедно почти семнадцать лет. Ну, принял тогда Иван, конечно, с избытком, что, между прочим, в данных обстоятельствах скорее облегчало его вину, чем отягощало. Трезвым он точно не стал бы уединяться с Наташкой, зная её вздорный, а во хмелю и вовсе неуправляемый нрав. А Валерка тоже хорош. Знает же каким сокровищем владеет, так нет же, корчит из себя оскорблённую в лучших чувствах невинность. По коридору зашлёпали мокрые ступни, застигнутый врасплох Царевич метнулся в угол и почти упал в кресло. – А почему в темноте сидим? Иван, честно говоря, забыл о свете, да в комнате и без того было достаточно светло от уличного фонаря, зажжённого таки в свой срок рассеянными городскими властями. Во всяком случае, обнажённое женское тело Царевич видел очень хорошо. Лариса Сергеевна почему-то не озаботилась одеждой, хотя в квартире было прохладно по случаю осенней погоды и бережливости всё тех же городских властей, которые не спешили одаривать теплом своих замерзающих избирателей. Царевич, во всяком случае, почувствовал озноб, когда Лариса Сергеевна, прошествовав через зал, опустилась в кресло напротив. Нельзя сказать, что Царевич в своей не такой уж короткой жизни был обделён женскими ласками, но надо честно признать, что женщины таких совершенных пропорций ещё не посещали его ни во сне, ни наяву. Вот уж действительно нимфа. – Рад, что вы нашли время и забрели на огонёк. В том смысле, что я всегда… – Я тоже рада, – оборвала косноязычный комплимент хозяина гостья. – У вас закурить не найдётся. Царевич испуганно захлопал ладонями по карманам. Сигарет не было, кажется, они остались на кухне. – Я сейчас, – пробормотал Иван, подхватываясь с кресла. – Одну минуту. Лариса Сергеевна подтянула длинные ноги, давая Царевичу проход, и он поспешно зашлёпал по паласу рваными тапочками, натыкаясь на всё ту же, будь она неладна, мебель. Иван хотел включить свет, но в последний момент передумал и, больно ударившись коленом о сервант, выбрался из зала в коридор. Здесь он всё-таки включил свет, по той простой причине, что пребывать далее в темноте было выше его сил. Почти машинально Царевич бросил взгляд на вешалку, но ничего примечательного на ней не обнаружил, кроме собственной кожаной и ещё довольно новой куртки. Это обстоятельство настолько поразило Ивана, что он, недолго думая, заглянул в ванную комнату. Но и там не было и признака женской одежды. Совершенно сбитый с толку, Царевич добрался до кухни, нашёл искомую пачку и с замиранием сердца отправился в обратный путь. Сил на размышления уже не осталось, а решимости хватило только на то, чтобы щёлкнуть выключателем. В зале никого не было. Царевич на цыпочках прокрался к спальне, рассчитывая застать гостью на семейном ложе, но, увы и ах, спальня тоже пустовала. Царевич добросовестно в течение получаса метр за метром обшаривал квартиру, но никаких следов загадочной женщины так и не обнаружил. Обессиленный Иван рухнул в кресло и нащупал дрожащими пальцами сигарету. Бред, полный бред. Нет, будь Иван пьян или обкурен, всё это было бы еще куда ни шло. Но, во-первых, выпита была только бутылка водки, да и та на двоих, а во-вторых, наркотой Царевич никогда не баловался и о глюках знал только понаслышке. Такая вот получалась поганая история. Оказывается, в определённых обстоятельствах лучше быть алкоголиком и наркоманом, чем морально устойчивым трезвенником. Остатками испуганного разума Царевич всё-таки попытался выстроить логическую схему необъяснимого происшествия. Теоретически Лариса Сергеевна могла, конечно, одеться и уйти за те полторы-две минуты, что Иван шарился в ванной и на кухне. Но, увы, это только теоретически. Да и то если бы Лариса Сергеевна была солдатом срочной службы, натасканным на команду «подъем». Всерьёз предполагать, что женщина способна одеться и привести себя в порядок за полторы минуты, Царевич, имевший кое-какой опыт общения с противоположным полом, категорически отказывался. А потом – не во что ей было одеваться. По всему выходило, что Лариса Сергеевна заявилась в гости к Царевичу абсолютно голой и такой же голой от него ушла, поскольку в квартире не было ни единой женской тряпки, а вся одежда самого Царевича оставалась на месте. Иван решил, наплевав на логику, довериться безудержной фантазии. И, надо сказать, ступив на привычное поприще, Царевич почувствовал облегчение. Даже без труда сформулировал две достаточно реалистические версии происшествия. По версии первой, Лариса Сергеевна сговорилась с Веркой, и та внедрила её в квартиру Царевича в его отсутствие, дабы окончательно истрепать ему нервы и спровадить в психушку. Совсем уж абсурдной эта версия могла показаться только человеку, не знающему Верку с её коварством, близким к клиническому. По версии второй, Лариса Сергеевна, сговорившись с кем-то из Ивановых соседей, сама решила подшутить над одиноким мужчиной, пребывающим в меланхолии, дабы завязать с ним более тесное знакомство. Способ сближения, что ни говори, страдает излишней оригинальностью, но ведь и Царевич не дундук какой-нибудь, а писатель. Художественная натура, способная оценить неординарность поступка. Оставалось только установить, кто из соседей мог быть соучастником женщины, мыслящей и поступающей нестандартно. Маловероятно, чтобы Лариса Сергеевна болталась в голом виде по подъезду, пугая несовершеннолетних, значит, убежище у неё было на лестничной площадке второго этажа, где и располагалась Иванова квартира. Соседи справа были отброшены Царевичем сразу же – не те люди, чтобы участвовать в подобных сомнительных авантюрах. Оставалась Кабаниха, то бишь Мария Егоровна Кабанова, у которой был на Царевича давний и надёжно загнивший зуб. Иван чуть ли не в глаза называл её бабой Ягой, а она его – прощелыгой и тунеядцем. Причём если Иван высказывал своё мнение приглушенно, сквозь зубы и в сторону, то Кабаниха орала на весь двор и подъезд, употребляя выражения как литературные, так и специфические. Под стереотипное описание бабы Яги Кабаниха никак не подходила. Было в ней не менее шести-семи пудов веса, и когда она, вперив руки в боки, пёрла буром на предполагаемого противника, с ринга бежал не только Царевич, но и такие закалённые в дворовых баталиях люди, как Михеев с Вепревым. Разумеется, Царевич не удержался от соблазна и ввёл на роль бабы Яги в своём «Берендеевом царстве» именно Кабаниху, наплевав на все стереотипы. Образ получился объёмным и запоминающимся. Верка очень смеялась, с удовольствием перечитывая полюбившиеся страницы, после каждого столкновения с Кабанихой на лестничной площадке. Верку домовая баба Яга ненавидела даже больше, чем Царевича, но, между прочим, и уважала больше, а может, даже и побаивалась. Во всяком случае, споры и стычки между двумя этими особами отличались взаимной вежливостью, пугающей Ивана. Царевичу всегда в такие минуты казалось, что эти гадюки друг на друга только пошипят, а весь яд достанется ему. И, в общем, так оно и выходило. В значительной мере Кабаниха ненавидела Ивана именно из-за супруги и страшно обрадовалась, узнав о развале семьи Царевичей. Дурацкие происшествия вчерашнего дня и собственные ночные размышления подействовали на Царевича до такой степени, что он проспал едва ли не до обеда. Наскоро набив желудок колбасой и хлебом и залив всё это изрядной порцией кофе, Иван бодрым шагом отправился на поиски Васьки Кляева, который по случаю воскресенья наверняка томился жаждой, и уж, разумеется, не духовной, где-то во дворе. Кляев нужен был Ивану для того, чтобы ещё раз убедиться в собственном психическом здоровье и получить от свидетеля дополнительные подтверждения тому, что Лариса Сергеевна не была плодом его сексуальных фантазий, Царевич не ошибся в расчётах. Кляев всё тем же ощипанным воробьём сидел на краю песочницы, уныло ковыряя землю драным башмаком. На Царевича он взглянул безнадёжно и так же безнадёжно махнул рукой на дружеское пожелание доброго утра. – Это у тебя после вчерашнего? – указал Царевич на фингал под Васькиным глазом. – Нет. Это – после сегодняшнего. У меня белая горячка, Иван. Такие вот дела. Кляев в этой жизни почему-то больше всего боялся именно белой горячки и от страха, наверное, пил без удержу. Царевич ему посочувствовал: в том смысле, что бабы стервы, а законные жёны тем более. – Это и не Галька вовсе, – осторожно потрогал пальцем фингал Кляев. – Это – Люська. – Как Люська, – ахнул Царевич. – Ты что же, ходил к ней сегодня? – А что мне оставалось делать?! – Кляев аж подпрыгнул от возмущения. – Ты сам посуди, Сеня мне не чужой, как никак вместе пили. А тут, понимаешь, такое дело, человек в морге. Надо жене сообщить или не надо? – Ну, надо, – пожал плечами Царевич. – Скорбный долг, ничего не поделаешь. – Вот я с утра побрился и как последний дурак пошёл тот долг исполнять. Всю ночь мучился. Не по людски это, когда муж в морге, а жена хороводится с любовниками. – Понимаю, – сочувственно вздохнул Царевич. – Вошел как человек. Мина на лице скорбная. Так, мол, и так, извини, Людмила, но твой дорогой муж Семён Иванович Шишов пребывает ныне в горних высях, в том смысле, что лежит он сейчас в морге и надо бы его оттуда забрать. А она как даст мне в глаз. Как заверещит похабными словами. Волосья у неё встали торчком, бигуди по сторонам разлетелись – ну, чисто твоя ведьма Мила из «Жеребячьего копыта». А я застыл как паралитик и слова вымолвить не могу. – Рука у Люськи тяжёлая, – посочувствовал в очередной раз Царевич. – Да при чём здесь Люська, – отмахнулся Кляев. – Сеня Шишов стоит в проёме в трусах и зубы скалит. – Кто скалит?! – отшатнулся Иван. – Покойник?! – Живой, понимаешь, как последняя сволочь, – Кляев даже сплюнул от огорчения. – Не помню, как я от Шишовых ушёл. Очухался уже на улице, руки трясутся, ноги не держат. Селюнин вокруг меня крутится, а я молчу, как рыба об лёд. И даже не потому, что партизан, а просто все мысли из головы выдуло. Я же его, гада, собственными глазами видел с осиновым колом в груди, а тут – живёхонек, разве что с похмелья. – А почему с похмелья? – растерянно произнёс Царевич. – Селюнин мне сказал, что они вчера вечером с Шишовым литр водки выдули. Нашей водки, понимаешь, Ванька. По сусекам скребли. А этот аферист вон что затеял. Пусть у меня белая горячка, Царевич, но я эту их мафию на чистую воду выведу. Я им покажу, как изгаляться над приличным человеком. Следователь на беду ещё исчез, как в воду канул. – Какой следователь? – Тот самый, который осиновый кол из Шишова извлекал. Я ведь от Селюнина к Михееву рванул. А этот сантехник хренов прикинулся лохом: мол, перепил вчера, ничего не помню. Тогда я в милицию побежал. На свою голову. Нет, говорят, у нас такого следователя и никогда не было. Вот там мне и посоветовали к психиатру обратиться. Никто-де в нашем районе никого не убивал и нечего тень на плетень наводить. Царевич тоскующими глазами оглядел до боли родной двор с его покосившимися ещё с доперестроечных времён хилыми деревянными грибками, и пнул подвернувшийся под ноги кусок резины, который когда-то давно был мячом. Конечно, диагноз, поставленный Кляеву в отделении милиции, мог оказаться верным, но интуиция подсказывала Царевичу, что дело здесь не совсем чисто. И прежде чем идти вместе с Кляевым сдаваться в клинику, надо бы выяснить кое-какие обстоятельства. – А как выглядел следователь? – Здоровый бугай в камуфляже. Лоб широкий выпуклый, и глаза из-под этого лба так и посверкивают. – А на рукаве волчья морда, – подсказал Царевич. – А ты откуда знаешь? – недоверчиво покосился Кляев на Ивана. – Зря ты в ментовку бегал, – сказал Царевич. – ФСБ этим делом занимается. Матерый Вадим Гораздович, так зовут твоего следователя. Я уже имел удовольствие с ним беседовать. – Так, – грозно протянул Кляев, поднимаясь во весь рост и расправляя нехилые плечи. – Вот они, значит, как. Я думал, что здесь уголовка, а они, гады, Родиной торгуют. Не прощу. С врагами народа, как с врагами народа. Шпионское гнездо здесь свили. – Окстись, – притормозил его Царевич, – что ты распалился как Штирлиц на допросе у Мюллера. Герой невидимого фронта. Какие в нашей хрущобе могут быть военные секреты. – А если нет секретов, что здесь баклажаны делают? – Ты мне Армению не тронь, – взвился в свою очередь Царевич. – Это наш единственный союзник на Кавказе. – А кто её трогает? Просто я этих Люськиных ухажёров опознал. Весь вечер вчера голову ломал, почему мне эти образины знакомыми показались. И вспомнил, Царевич! Достаю «Жеребячье копыто», которое ты мне подарил, и вот они, как миленькие, на обложке. Иван засмеялся. С Кляевым точно не соскучишься. Обложку «Жеребячьего копыта» Царевич, разумеется, помнил. Как помнил и нарисованных там гоблинов. Существ крупных, скандальных, но явно сказочных, которым в цивилизованной России делать нечего. – Не держи меня за идиота, – обиделся на Царевичев смех Кляев. – Я, может быть, псих, но не дурак. А художник мог гоблинов с конкретных людей нарисовать. Вот тех людей я и видел у Люськи. Вообще-то Кляев попал в самую точку. Современные иллюстраторы во всю использовали компьютерную технику, но исходным материалом для их манипуляций служили всё-таки конкретные человеческие лица. Самоедов в этом смысле от других не отличался и даже придал ведьме Веронике сходные с Веркой черты, что не понравилось Царевичу, но страшно польстило его супруге, которая тогда не помышляла о разводе. – Допустим, Люська завела роман с одним из Самоедовских «гоблинов», – задумчиво произнёс Царевич, – но, согласись, это ведь не криминал, а измена Сене Шишову, эта ещё не измена Родине. – Всё начинается с малого, – твёрдо сказал Кляев. – Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст. – Где тот джаз? – возмутился Царевич. – А где та Родина? – ехидно перебил его Кляев. – Прогуляли страну, интеллигенты. Сам-то ты не успел законную жену спровадить, а уже учительницу в дом привёл. А ведь она, между прочим, баба семейная. Устои подрываешь, Царевич. А твой дружок Бердов и вовсе сексуальный извращенец. Писатели. Сексопатолога на вас нет. – При чём тут сексопатологи? – несказанно удивился Царевич. – А ты читал новый роман Бердова «Камасутра в гробнице фараона»? – Делать мне нечего, – хмыкнул Царевич. – Остаётся только Бердова читать. – А народ читает, – повысил голос Кляев. – И развращается до полного безобразия. – Ты себя имеешь в виду? – невинно спросил Царевич. – С чего ты взял? – густо покраснел Кляев. – Я вообще говорю. В общем, разрезе. – Я в разрезе конкретном тебя спрашиваю, – нахмурился Царевич, – что у тебя с Люськой было? – А ничего не было, – плюнул расстроенно Васька. – Соблазняла, соблазняла, а потом сделала невинные глазки. Ну, ты скажи, не стерва она после этого? – Стоп, – заинтересовался Царевич. – Ты о соблазнении давай поподробнее. – Да чего там, – махнул расстроенно рукой Кляев. – Встретились в подъезде потемну. Я с мусорным ведром, она с солью. То, сё, пятое, десятое. Она давай соблазнять. Ну, я что, железный, что ли. Ведро пустое в дом отнёс и к ней. А там Сеня дверь открывает. Можешь себе представить. Шутила она, видишь ли. – А ты гусь, – засмеялся Царевич. – Джазмен. – Ну, это ты брось, – обиделся Кляев. – Кругом разврат, в какую кнопку не ткни, а я, выходит, один за мораль отвечать должен. А твой Бердов до того свою жену развратил, что она голышом к Самоедову бегает. – Подожди, – насторожился Царевич, – а ты откуда знаешь? – Случайно засёк, – вздохнул Кляев. – Заказы продуктовые я развожу на своей лайбе. Вот и к Самоедову завёз. А они там купаются на пару в ванне. Такая вот гробница фараона. Сплошной разврат. А хотите, чтобы народ устоял. Ты мне скажи, зачем для этого дела обязательно в воду лезть, что это ещё за новое извращение? К Самоедову захожу – русалка в ванне, к тебе захожу – русалка, к Михееву заглянул – и там кикимора какая-то хихикает. Бред. Как с ума все посходили. – А у Михеева откуда? – От верблюда, – огрызнулся Кляев. – Тоже мне, Казанова сантехнического профиля. Что-то с русалками было не так. Во всяком случае, Царевича рассказ Кляева встревожил. Нет, от Наташки Бердовой всего можно ждать, а уж от Мишки Самоедова тем более. Смущала Царевича ванна. Та самая ванна, в которой плескалась Лариса Сергеевна, ушедшая по-английски, не попрощавшись с хозяином. – У тебя машина на ходу? – Ездит, – кивнул головой Кляев, – А ты куда намылился? – Поедем к Самоедову. Охота мне на его ванну взглянуть. Кляевский «Москвич» хоть и был годами почтенен, но находился в весьма приличном состоянии. Васька, при всех своих видимых недостатках, отличался одним бесспорным достоинством: с закрытыми глазами мог собрать и разобрать любую машину, что нашу, что забугорную. Имея под рукой такого слесаря, Царевич многие годы не знал горя с сервисом, к зелёной зависти всех своих знакомых. Зря он продал «Волгу». Тем более что деньг и были небольшие, а в квартире, на которую он их потратил, ему не пришлось пожить и дня. Большой губернский город готовился к зиме и явно запаздывал с этой подготовкой, ибо Кляевский «Москвич» раза три объезжал рвы, которые для метростроя мелковаты, а для канализации вроде бы избыточны. Впрочем, Царевич не был знатоком в коммунальных вопросах и на раздолбанный отбойным молотком асфальт смотрел с сердечным сокрушением. Кляев привычно ругался сквозь зубы, виляя куцым москвичовским задом среди солидных и важных лимузинов. Опять зарядил нудный дождь, мешающий Царевичу любоваться красотами родного города, которые он, впрочем, и без того знал наизусть. Самоедов жил в новом, построенном всего лишь год назад доме, который на первый и даже придирчивый взгляд внушал уважение. Среди серых блочных домов он смотрелся белым лебедем, случайно угодившим в утиную стаю. Впрочем, белого лебедя окружали всё те же рвы, похожие на окопы проигранной войны, из которых торчали орудийными дулами проржавелые трубы. «Москвич», шлёпая измазанными в глине резиновыми подошвами, подрулил к подъезду и пристроился в хвост роскошному «Мерседесу», предупредительно распахнувшему дверь навстречу даме, которая уверенной в себе королевой спускалась с красного крыльца. Забрызганные грязной водой стёкла «Москвич» не позволили Царевичу с первого взгляда опознать в даме, затянутой в черную кожу, жену Верку. И пока он поправлял отпавшую челюсть, роскошный «Мерседес» вобрал в себя важную пассажирку и торжественно покатил за угол, где и скрылся под шипение огорошенного Кляева: – Ну, вся в коже с ног до головы, как та, скажи, гадюка. Ошарашенный зрелищем Царевич оценку Василия оспаривать не стал. Кожаный комбинезон действительно напоминал змеиный наряд и до того плотно облегал Веркино тело, что, пожалуй, готовился с ним срастись. Иван такого наряда у своей бывшей супруги не помнил, зато именно так одевалась ведьма Вероника в романе «Жеребячье копыто». – Шофёра видел? – зашипел Кляев. – Ну, чистый гоблин. Тот самый, что тебе в ухо заехал в Люськиной квартире. – Выть того не может! – Ты куда смотрел-то? – возмутился Кляев. – Этот волосатый баклажан чуть не минуту здесь перед нами крутился. Шофёр действительно был, это Царевич готов был признать, но вот внешность его он не запомнил, точнее, не обратил внимания, занятый целиком бывшей женой. – Очки тебе надо выписать, Царевич, – посоветовал Кляев. – Специальные, защищающие от баб. Может, тогда ты станешь настоящим писателем-реалистом. И поймёшь, наконец, что кроме проблем сексуальных у погибающего Отечества есть ещё и другие, требующие пристального писательского внимания. Глаголам надо жечь сердца людей, интеллигент. Понял, глаголом! Царевич не возражал и даже не потому, что был согласен с Кляевым, а просто мысли его сосредоточились на проблемах весьма далёких от творческих. Поднимаясь в лифте на двенадцатый этаж, Иван мучительно размышлял, дать Самоедову по морде прямо с порога или, проявив выдержку бойца невидимого фронта, выведать у него сначала все подробности прошедшего свидания. В морду он Мишке с порога не дал, но вопрос задал самым, что ни на есть, гестаповским тоном: – Колись, гад, каких гостей ты здесь принимаешь? Мишка был в махровом халате и шлёпанцах, с мокрыми волосами, видимо, только что вылез из ванны. Улик набралось достаточно, чтобы брать лицемера за жабры, перекрывать кислород и пытать до полного посинения. Грозный вид Царевича сильно Самоедова встревожил, во всяком случае, он засуетился по квартире и задал совершенно дурацкий вопрос: – Пива хочешь? Пива Иван сейчас выпил бы с удовольствием, но только не из рук гидры капиталистического искусства. Царевич по-хозяйски расположился на диване, положив ноги в грязных ботинках на журнальный столик. Кляев сел в кресло, заляпав мимоходом белоснежный палас. Самоедов был настолько встревожен появлением грозных гостей, что даже внимания не обратил на произведённые ими разрушения. Царевич, разглядывая суетящегося хозяина, никак не мог понять, за что бабы любят этого сукина сына. Самоедов ростом не удался, зато успел обзавестись к сорока годам большим пузом, волосы же он растерял годам к тридцати и сейчас удивлял мир обширной лысиной в ореоле редких чёрных кудряшек. По мнению Ивана, Мишка брал женщин исключительно неиссякаемым жизнелюбием. И полным отсутствием склонности к меланхолии и самоедству, опровергая тем самым свою пугающую фамилию. Однако сейчас Самоедов был явно чем-то встревожен и даже напуган. И уж конечно напугали его не Царевич с Кляевым. Кого-кого, а Ивана Мишка знал как облупленного и наверняка догадывался, что раскалённым утюгом тот его пытать не будет. Просто не Царевичев это стиль. – Гадом буду, – стенал Самоедов. – С Веркой у нас исключительно деловые отношения. – Молодильные яблоки ищите? – жёстко спросил Царевич. Самоедов едва не захлебнулся пивом и долго потом откашливался, утомив не только Ивана, но и Кляева, который, не выдержав паузы, принялся рассматривать эскизы, кипой лежащие на столе. – Знать ничего не знаю, – клятвенно приложил руку к сердцу Самоедов. – Затерроризировали они меня. – Кто это они? – Верка с Наташкой, – вздохнул Самоедов. – Как с ума посходили: одной гоблинов подавай, другой – киллеров. – Каких ещё киллеров? – растерялся Царевич. – А вот полюбуйся, – Кляев снял с полки книгу, – «Гробница фараона». Иван взял Бердовский опус брезгливо, двумя пальчиками, и с интересом уставился на обложку, где была изображена роскошная особа в окружении морд не то чтобы уж совсем протокольных, но с явным криминальным душком. На особе не было практически ничего кроме ремней, зато все мужчины были в чёрных плащах, тёмных очках и широкополых шляпах. – В романе банда киллеров терроризирует целую страну, вымогая фараоново золото, а руководит бандой некая Натали, свихнувшаяся на сексуальной почве, – дал справку Кляев. Блондинка была действительно похожа на Наташку Бердову, однако, художник Самоедов, вздумавший посостязаться с Творцом, наградил её грудью такой устрашающей величины, что шокировал даже Царевича, немало повидавшего разухабистых иллюстраций. – Сама потребовала, – попробовал оправдаться Самоедов. – А мне что, жалко, что ли. – А зачем ты им поставляешь гоблинов и киллеров? – по-прежнему не врубался Царевич. – Не говоря уже о том, где ты их берёшь? – Как где беру? – удивился Мишка и даже отставил в сторону банку с пивом. – Рисую, конечно. Верка приносит мне фотографии мужчин, и я рисую с них гоблинов. Наташка приносит мне фотографии других мужчин, и я рисую с них киллеров. – Но зачем? – А откуда мне знать, Иван? – даже взвизгнул от возмущения Самоедов. – Для Верки я уже до сотни всякой нечисти нарисовал и для Наташки не меньше. – А сегодня Верка что у тебя делала? – Забрала заказ, макнула меня в воду и ушла. – А в воду-то для чего? – не понял Кляев. – Ритуал какой-то колдовской, – развёл руками Мишка. В иной ситуации Царевич Самоедову ни за что бы не поверил, но нынешняя диктовала свои правила восприятия, и то, что раньше являлось бредом сивой кобылы, сегодня претендовало на роль истины в последней инстанции. Другое дело, что Мишка явно что-то не договаривал. Уж очень он нервничал, прыгал беспрестанно с места на место и пил пиво банку за банкой. – А чем они с тобой расплачиваются? – вперил Царевич в хозяина строгие глаза. – Долларами? – В принципе я готов и за рубли, – неуверенно отозвался тот. – Лишь бы платили. – Врёшь. Молодильными яблоками ты с них плату берёшь. Чёрт его знает, с чего это Ивану пришло на ум поминать молодильные яблоки, но как ни дико это звучит, попал он, похоже, в самую точку. Самоедов подпрыгнул, взвизгнул и бросился к выходу. Однако далеко убежать ему не удалась. Кляев успел подставить нерасторопному художнику ножку, и тот колобком покатился на палас, где нерастерявшийся Царевич заломил ему руку. Самоедов взвыл дурным голосом. – Посмотри в холодильнике, есть там у него яблоки? – предложил Царевич Кляеву. Эта невинная по своей сути просьба привела Самоедова прямо-таки в неистовство, он едва не опрокинул на ковёр Царевича, превосходившего его и в весе, и в росте, и в силе. А уж визжал он как поросёнок, которого собираются кастрировать. – Два яблока, – показал фрукты Ивану вернувшийся из кухни Кляев. – Будем есть? – Отдайте яблоки, – заскулил Самоедов. – Я всё скажу. – Ладно, – согласился Царевич, отпуская Мишку и поднимаясь с паласа. – Слушаем вас, подсудимый. – А почему подсудимый, – запротестовал слегка успокоившийся Самоедов, не спускавший, однако, глаз с яблок, которые по-прежнему были в руках у Кляева. – Я ничего криминального не совершил. А брать в уплату фрукты за проделанную работу, законом не возбраняется. Зато ваши действия подпадают под статью грабёж с взломом. – Побежишь жаловаться в милицию? – прищурился Кляев. – Ваша взяла, – вздохнул Самоедов. – Спрашивайте. – Сразу бы так, – сказал Царевич тоном опытного следователя, только что расколовшего матёрого преступника. – Значит, вы, гражданин, балуетесь наркотиками? – Это не наркотики, а стимуляторы жизненной активности. – В том числе и сексуальной, – уточнил Царевич. – В общем да, – не стал отпираться Самоедов. – Кроме того, они производят омолаживающий эффект. – Но к ним привыкают? – спросил Иван. – Привыкают, – развёл руками Самоедов. – Но я же не знал. Они меня обманули, а теперь терроризируют, в смысле шантажируют. Я к Бердову как к другу обратился полгода назад. Возникли, мол, проблемы. Похоже, порчу навели. Он меня свёл с одной ворожеей. – Старушкой? – насторожился Кляев. – Ей, по-моему, и сорока нет, – возразил Самоедов. – От неё я и получил первое яблоко. Потом второе. Но эта ворожея долларами брала. А где я столько долларов напасусь, если каждое яблоко тысячу стоит. И когда Верка предложила за рисунки платить яблоками, я, естественно, согласился. А потом и Наташка пришла с тем же предложением. За одно яблоко – десять рыл. – А почему икру заметал? – строго спросил Царевич. – Ничего я не метал, с чего ты взял? – Василий, – повысил голос Иван, – у тебя с сексуальной активностью всё в порядке? – Я бы съел, лишней активности не бывает, – отозвался Кляев, задумчиво разглядывая яблоки. – Ну не съел бы, так хоть понадкусывал. – Разборка у них намечается, – окончательно потёк Самоедов. – Я случайно слышал, как Верка по мобильнику разговаривала. И через каждое слово – стволы, стволы, стволы. – Когда и где? – сухо спросил Царевич. – Сегодня, в двенадцать ночи, где-то на пустыре в вашем районе. Какая-то зона там, не то натяжения, не то притяжения. Слушай, Царевич, не лез бы ты в это дело. Радуйся, что тебе удалось уйти из рук Верки невредимым. – Много ты яблок съел? – Почти три десятка. – Что-то не слишком они тебе помогли, – покачал головой Царевич, критически оглядывая Самоедова. – Ну, это ты брось, – возмутился художник. – Тут, брат, без обмана. На пять кило за два месяца похудел. Волос, смотри, как густо полез. – Не вижу я волоса, – сказал Кляев, оглядывая Самоедовскую лысину. – Не туда смотришь, – обиделся Мишка. – Ты на ноги смотри. Ну, и на теле тоже будь здоров. Наташка говорит, что это побочный эффект, ещё полкило и волосатость перекинется на голову. Полученная от Самоедова информация с трудом переваривалась вроде бы ко всему приученными мозгами Царевича. В омолаживающий эффект яблок он, разумеется, не верил. Мишка явно обольщался на свой счёт: волосатости на его ногах, может, и прибавилось, но выглядел он никак не свежее своих сорока лет. Во всяком случае, Царевич не рискнул бы выставлять этого пузана в качестве живой рекламы молодильных яблок. Скорее всего, яблоки пропитаны наркотиком, и шайка ловких преступников заманивает в свои сети лохов, обещая им излечение от импотенции и прочих психозов-неврозов. Тысяча долларов за одну дозу, это я вам скажу, не хило. Если прибросить эту сумму на количество российских лохов, жаждущих помолодеть и со вкусом потратить свалившиеся на голову денежки, то, надо признать, что какая-то расторопная группа людей надыбала прямо – таки золотую жилу. Пугало Царевича только то, что к этой без сомнения мафиозной группе имели отношение и его бывшая жена, и его давние друзья и знакомые. Более того, в сферу деятельности преступной группы был втянут помимо своей воли и сам Царевич, хотя и непонятно с какой целью. – Адрес ворожеи можешь назвать? – В твоём доме она живёт. – Люська, – сразу же догадался Кляев. – Одевайтесь, гражданин, – распорядился Царевич. – Поедете с нами. – Но позволь, – взвился Самоедов. – С какой же стати? – Василий, – повысил голос Царевич, – готовься к трапезе. Сбросить пару лет с могучих плеч тебе не повредит. – Лишь бы не до ясельного возраста, – согласился Кляев. – Я манную кашу не люблю. – Гад ты, Царевич, – ругнулся Самоедов, натягивая штаны. – А я тебя за путного держал. Царевич на оскорбления художника-импотента не обиделся. Вот ведь люди, прости господи, ну возникли у тебя проблемы со здоровьем – сходи к врачу, так нет, прутся к ворожеям, магам, экстрасенсам, чёрт-те к кому. А ещё интеллигентами себя называют. Что, спрашивается, требовать с народа, если у нас такая интеллектуальная элита. Надо же, нашёл Самоедов врачевателя душевных и сексуальных ран. Люська Шишова. Царевич помнил её ещё с тех пор, когда она была не Шишова, а Бабакова, но и тогда она, между прочим, умом не блистала, а норовила списать решения математических задач у добродушного Вани Царевича. Экзамены она сдавала исключительно по шпаргалкам, которые писал для неё всё тот же Царевич. А теперь, скажите на милость, – экстрасенс. Правильно сказал про неё Кляев – базарная торговка. Но даже молодильные яблоки она опять списала у Царевича. Иван никак не мог вспомнить, за каким чёртом он вообще всунул в роман эти молодильные яблоки и что собирался с ними делать дальше. Помнил только, что росли они в заколдованном саду, который стерегла всякая нечисть под водительством Кощея Бессмертного, гадкого субъекта преклонного возраста. А в ближайших подручных у известного сказочного персонажа ходил скользкий и отвратительный тип, наушник, интриган и вообще сволочь Малюта Селютинович, списанный, естественно, с соседа Селюнина. Этот Малюта Селютинович кроме всего прочего приворовывал яблоки из сада своего патрона и продавал их на сторону. – Не полезу, – заартачился вдруг Самоедов, прервав тем самым мучительное течение Ивановых мыслей. – Что я вам собака, чтобы в будке ездить. – Собаки в будках не ездят, – мудро возразил Кляев, – они в них живут. – Не серди меня, Самоедов, – вмешался Царевич. – Откуда такая несознательность и комчванство в потомке пролетариев. Скромнее надо быть: интеллигентов в России с избытком, на всех «Мерседесов» всё равно не хватит. Однако скромность художник согласился проявить лишь за взятку в виде молодильного яблока. Кляев соглашался отрезать всего половинку, чем вогнал художника в истерику, привлёкшую внимание соседей и прохожих. Перепирались минут пять. Наконец, Царевич не выдержал и велел Клюеву заткнуть пасть извращенца порченым фруктом. – От извращенца слышу, – огрызнулся Самоедов, надкусил яблоко и полез в фургончик. Пока выезжали с Самоедовского двора, Царевич прикидывал в уме, как с помощью всё того же Мишки так прижать Люську, чтобы она раскололась и назвала фамилию снабженца, который поставляет ей молодильные яблоки. – Испугаешь ты её, как же, – пробурчал Кляев. – Как бы она нас с тобой не расколола. В милицию ты с яблоками не пойдёшь, там тебя засмеют. А кормить идиотов фруктами, у нас законом не возбраняется. В общем-то, Васька прав, но это только в том случае, если яблоки эти не червивые, в том смысле, что не содержат в себе наркотических примесей, привнесенных расторопными людишками. Царевич взял яблоко и посмотрел его на свет. Фрукт как фрукт. Можно было проверить его действие на себе, но Ивану этого делать почему-то не хотелось. – Зачем твоей Верке понадобились гоблины? – задумчиво проговорил Кляев, выворачивая на центральную магистраль. – Самоедов говорил всего лишь о рисунках, – возразил Царевич. – Которые он делает, используя фотографии. У него там, на столе, масса всякой нарисованной жути. По-моему, этот сукин сын не только на Верку с Наташкой работает. Я у него позаимствовал кое-что, вот посмотри. Царевич взял из рук Кляева несколько фотографий и листов бумаги, изрисованных шкодливой Самоедовской рукой. Мишка, похоже, совершенно впал в маразм и пытался создать то ли пса Цербера, то ли Змея Горыныча, в общем, нечто о трёх головах и совершенно омерзительной наружности. Попадались в эскизах и одноголовые экземпляры, что отнюдь не делало их симпатичнее. Общим в рисованных персонажах было то, что в них, так или иначе, прослеживались человеческие черты. – Зооморфизм какой-то, – не удержался Царевич от комментариев. – Чего? – не понял Кляев. – Во времена оны люди кланялись странным божествам, наделяя их как звериными, так и человеческими чертам. – Зачем? – удивился Кляев. – Мозги у них были так повернуты. – А зачем зверолюди или зверобоги понадобились Самоедову? – Очередной роман иллюстрирует, – пожал плечами Царевич. Кляев хмыкнул, но ничего не сказал. За Кляевским хмыканьем Царевичу почудилось подозрение и недоверие. И, надо признать, пищу для недоверия Самоедовские творения давали с избытком. Подозрение вызывало то, что Мишка зачем-то добивался портретного сходства сказочных персонажей с конкретными людьми на фотографиях. – Слушай, Василий, а зачем ты читаешь Бердова? – Интересно. После таких романов смешнее жить. Пивка выпил, кайф поймал и вперед в Берендеево царство и гробницу фараона. Царевич критически оглядел серенькую хрущобу, которую реальная жизнь вдруг нарисовала в «Москвичовском» окне, и пришёл к выводу, что это действительно не гробница фараона. Тридцать шесть лет – это большой срок, чтобы присмотреться к родному дому, но Царевич почему-то не присматривался. И не присматривался, быть может, потому, что старый панельный дом, начавший расходиться по швам, был данностью, которую он не в силах изменить. Швы коммунальщики пытались замазать какой-то гадостью, но безуспешно: пятиэтажный дом расползался, хотя почему-то ещё стоял и стоял глыбой, куда более нерушимой, чем вся окружающая Царевича жизнь. Рухнула страна, рухнула идеология, рухнул привычный способ жизни, всё стало мимикрировать и приспосабливаться, в том числе и сам Иван, а хрущоба стояла. И было в этом что-то жуткое и неестественное. А кругом стояли такие же дома, в которых мыкались люди, стремившиеся их покинуть. Одним хватало денег на замки реальные, другим только на замки виртуальные. Царевич был специалистом по виртуальному строительству, за что ему платили, хотя нельзя сказать, что слишком щедро. – Вылезай, извращенец, – сказал Иван, открывая будку. Самоедов вывалился из «Москвича» бодрым кобельком, которого заботливые хозяева вывели в урочный час на прогулку. Такая живость поведения в солидном, в смысле пуза, сорокалетнем мужчине не могла не вызвать законных подозрений в применении жизнеутверждающих стимуляторов. Водки при Самоедове не было, зато было яблоко, что и требовалось доказать. – Скажешь своей ворожее, что у меня те же проблемы, что и у тебя, – проинструктировал художника Царевич. – Ты же меня сюда и притащил, не смотря на моё смущение и сопротивление. – Сделаю, – жизнерадостно заверил Самоедов. – А доллары у тебя есть? – Топай, – скомандовал Иван. – Деньги – не твоя забота. Самоедов бодрым козликом поспешал на пятый этаж. Царевич с натугой пыхтел следом. Дело впереди предстояло нешуточное, а Иван был посредственным актёром и вряд ли годился даже для самодеятельности. Пока Самоедов заговорщически перемигивался с хозяйкой, Царевич смущенно покашливал у него за спиной. Люська отнеслась к гостям не то чтобы нелюбезно, но без большой теплоты. В комнату, однако, пустила, заставив предварительно снять грязные ботинки в коридоре. К облегчению Царевича, в квартире не было ни Сени Шишова, ни даже необходимых атрибутов колдовского искусства. Какими должны быть эти атрибуты Царевич не знал, но почему-то был уверен, что их ему непременно предъявят. Но Шишова пренебрегла даже картами, не удосужившись предсказать гостю его судьбу. Впрочем, кое-какие тайны своего прошлого и будущего он узнал, но лишь после того, как сводник Самоедов был выставлен за порог. Царевича пригласили за стол на чашку чая, и пока он разглядывал нехитрые пожитки хозяев в виде мебели в стиле ампир, Людмила с интересом его изучала. – Постарел ты, Ванька, честно надо сказать, а суть твоя кобелиная не поменялась. Говорила Люська почему-то нараспев, а глаза её настороженно следили за каждым движением гостя. Царевич тоже перевёл глаза с мебели на хозяйку. Люська была в роскошном алом халате, расписанном то ли китайскими драконами, то ли еще какой-то подобного же сорта нечистью. Между прочим, про её внешность Царевич тоже доброго слова не сказал бы. В том смысле, что Люська за двадцать лет не помолодела и, приобретя жизненный опыт, сильно потеряла в стройности фигуры и свежести лица. – Дальше будет ещё хуже, – вздохнула она. – Это ты о моих проблемах? – насторожился Царевич – Нет, о своих, – усмехнулась Люська. Пожалуй, только глаза у неё остались прежними. Большие коровьи глаза. В литературе высокого стиля таких женщин называют волоокими, но если кто-то станет искать в их обладательницах телячью нежность, то рискует здорово ошибиться. Нет, Люська явно не собиралась покоряться ни любящим мужчинам, если таковые были, ни судьбе. И мебель, и роскошный наряд хозяйки указывали на то, что эта женщина решила вырваться из унылой хрущобы и сделает всё от неё зависящее, чтобы исполнить свою мечту. – Не дам я тебе, Царевич, яблок. Даром не дам, и за деньги не продам. – Почему? – удивился Иван. – Из вредности, – хитренько засмеялась Люська. – А если честно, то тебе яблоки не помогут. Ты в них не веришь. – Яблоки, значит, самые обычные? – А то, какие ещё: где я тебе сказочные возьму? – Сильна ты, Людмила. Продала обычное яблоко художнику за тысячу долларов. Это, между прочим, называется мошенничеством. – Если бы я их продала по дешёвке, то твой художник не поверил бы в их исцеляющую суть. – Психолог ты, однако, – слегка удивился Царевич. – На базаре чему только не научишься, – махнула рукой Людмила. – Будь у меня молодильные яблоки, я бы их сама все съела, другим бы ни капельки не дала. Сеню выперла бы в шею да гульнула так, что чертям тошно стало бы. – Гоблинам, – поправил Царевич. – Каким гоблинам? – удивлённо уставилась на него Людмила. Удивление на её лице было настолько искренним, что Царевич даже растерялся. Либо эта женщина была великою актрисою, либо это у Ивана вчера что-то творилось с глазами или, точнее, с головой. – Мне показалось, когда мы были у вас с Кляевым вчера… – Ты что-то путаешь, Иван, – прервала его Людмила. – Вчера мы с Семёном с раннего утра до позднего вечера толклись на рынке. Вы что, перепили вчера с Кляевым? – Были трезвые, как стёклышко, – не очень уверенно возразил Царевич. – Значит, дверью ошиблись, – усмехнулась Людмила. – Семёновы с четвёртого этажа пустили постояльцев. Уж не знаю, те ли это армяне, о которых мне Василий говорил, но у меня гостей не было, и быть не могло. Царевичу ничего не оставалось делать, как раскланяться и покинуть квартиру давней знакомой. Если Люська врала, то врала очень складно. Ивану и самому теперь казалось, что они с Кляевым ошиблись дверью. В этом случае реакцию кавказцев на их неожиданное появление никак нельзя назвать неадекватной. Самоедов ждал Царевича на площадке и при его появлении сделал стойку: – Договорились? – Договорились, – вяло махнул рукой Иван. – Спасибо тебе за помощь. Пока шли вниз, Мишка на все лады расхваливал дорогостоящее средство. По его словам он теперь совмещал Казанову и Дон-Жуана в одном флаконе. Количество его побед, одержанных с помощью молодильных яблок, перевалило уже за десяток, когда они, наконец, вывалились из второго подъезда на улицу. – Отвезёшь извращенца домой, – сказал Царевич Кляеву. – И поднимайся ко мне, есть разговор. После встречи с Шишовой Иван пребывал в некоторой растерянности. Замаячивший было на горизонте грандиозный мафиозный заговор, оборачивался заурядным мошенничеством, которое даже не тянуло на сколько-нибудь приличную афёру. Не говоря уже о том, что Самоедову Люська действительно помогла, если верить его же собственным словам. Очень может быть, что к мошенничеству, перерастающему в откровенно дружеский розыгрыш, присоединились Верка с Наташкой, которые смеха ради пудрят мозги простодушному Мишке. Не исключено, что в розыгрыше участвует и Валерка Бердов. Не исключено так же, что вышеперечисленные лица решили разыграть и Царевича, и даже не просто разыграть, а выставить в глазах окружающих полным идиотом, а то и опасным психопатом, место которому в клинике. И в общем, надо признать, это им во многом удалось, поскольку в какой-то момент Царевич действительно заметал икру и почти поверил в присутствие сил если не потусторонних, то, во всяком случае, не совсем обычных на нашей грешной земле. Кляев, вернувшийся из ближней командировки, выставил бутылку на стол и подсыпал соли на свежие раны Царевича: – Сеня вернул долг. Клялся, что задержался всего минут на сорок из-за Люськи, прихватившей его в магазине. А когда, наконец, вырвался из-под её опёки, нас во дворе уже не было. Про осиновый кол я при нем даже не заикался. Выходит, всё зря, а Иван? – А что зря? – Да вот яблоко я подменил Самоедову, – Васька достал из кармана молодильный фрукт и положил на стол. – Ну почему же зря, – усмехнулся Царевич. – Будет чем закусить. Наливай, коли подешевело. Яблоко, к слову, показалось Царевичу невкусным. Да и хмель слишком уж сильно ударил ему в голову. Сердце жгла обида на весь мир и на вполне конкретных лиц в частности. Чудился заговор если не против всего человечества, то против Ивана Царевича во всяком случае. Хотелось мстить. Пусть это всего лишь розыгрыш, но кто сказал, что Царевич позволит шутить над собой так изощрённо и подло?! – Я на твоём месте вставил бы им всем фитиль, – подзуживал Ивана захмелевший Кляев. – Раз у нас белая горячка, то и вести мы себя должны соответственно. – При чём тут белая горячка, – отмахнулся Иван. – Нет, брат, шалишь, это вызов на творческое состязание. Дуэль интеллектов. Буйство фантазии. Врёшь, Царевича голыми руками не возьмешь! – Вот я и говорю: как они, значит, с нами, так и мы с ними. – По-твоему, надо на пустырь идти? – слегка опамятовал Иван. – А почему бы и не сходить? – пожал плечами Васька. – Можем мы перед сном погулять в своё удовольствие? Пойдём на пустырь в двенадцать часов, тем более что до него рукой подать. Из этого вскольз сделанного предложения Царевич заключил, что Кляева всё-таки гложут сомнения. У самого Ивана сомнений практически не осталось, но, как человек просвещённый и гуманный, он должен, безусловно, помочь своему суеверному и впечатлительному другу. – Ладно, – решительно рубанул ладонью воздух Царевич. – Пошли. Ночь выдалась ветреной и лунной. Дождь прекратился, но под ногами чавкало и хлюпало. А уж когда сошли с тротуара, то и вовсе едва ли не по щиколотки утонули в грязи. До пустыря была добрая сотня метров по земле, которая со дня творения не знала, что такое асфальт. Царевич скользил и спотыкался, то и дело теряя ориентацию в слабоосвещённом пространстве. Зато Кляев чувствовал себя здесь, как рыба в воде, и уверенно вилял меж железных гаражей и погребов, нарытых старательными гражданами в обход грозных постановлений властей. Царевич больно ударился коленом о торчащую из земли железяку и взвыл в полный голос. Иванов вой не пропал втуне, с разных концов пустыря ему вразнобой ответили бродячие собаки. Царевичу стало не по себе. Нечистой силы он не боялся, но злобные псы могли чего доброго покусать добродушных прохожих, вздумавших вторгнуться в их владения в неурочный час. – Есть здесь одно местечко, – прошипел Кляев. – Мы там будем как у Христа за пазухой. До безопасного местечка пришлось ещё минут пять месить грязь ногами, подрагивающими от напряжения. Царевич похвалил себя за то, что предусмотрительно обул резиновые сапоги, а больше хвалить себя было не за что, поскольку только законченный идиот мог среди ночи отправиться на забытый Богом пустырь ради сомнительного удовольствия заработать простудное заболевание с возможным прострелом в поясницу. Ибо свежий осенний ветерок чувствовал себя на пустыре более чем вольготно, и Царевич, разгорячившийся было после выпитой водки, очень быстро осознал, что погодные условия ныне гораздо хуже, чем он о них думал. Даже застёгнутая на все замки куртка не спасала, увы, охотника за привидениями от сырости и холода. «Безопасное местечко» оказалось канализационным колодцем, от которого к тому же пованивало то ли псиной, то ли еще чем-то, того же уровня ароматности. Царевич, было, заартачился лезть чёрт-те знает куда, но Кляев уже нырнул под землю и шипел оттуда рассерженным селезнем. Спускаться в городскую клоаку было глупо, но стоять на ветру ещё глупее, а главное холоднее. Иван, поругиваясь сквозь зубы, начал спуск. Кляев услужливо подсвечивал ему фонариком. «Бункер» оказался куда более удобным и оборудованным местом, чем Царевич ожидал. Запашок, конечно, имелся, но под ногами не хлюпало, выложенные кирпичом стены были на первый взгляд чистыми, да и не дуло здесь, как не без удовольствия отметил Иван, присаживаясь на предложенный Кляевым ящик. – Если нам перекроют путь наверх, то уйдём подземными коммуникациями, – обнадежил Василий. Царевич никуда бежать не собирался, но и возражать Кляеву не стал: ну хочется человеку поиграть в сыщики разбойники, так пусть себе. Иван с удовольствием припомнил, как лет двадцать пять назад шастал по пустырю и под ним в поисках приключений. Ещё до Иванова рождения на этом пустыре собирались что-то строить. Одни говорили – военный объект, другие – овощехранилище. В результате не вышло ни того, ни другого, к радости бродячих собак и мальчишек с окрестных улиц. Царевич взглянул на часы, время «ч» приближалась, но никакого азарта он не почувствовал, зато почувствовал облегчение. Долго ему в подземелье сидеть не придётся, ещё минут пятнадцать от силы и можно будет с чистым сердцем отправляться домой. – Люк закрывать будем? – спросил Кляев. – Зачем? – удивился Царевич. – Ещё задохнемся, чего доброго. – Не задохнёмся, здесь есть обзорное оконце. Бункер был оборудован что твой дзот, только пулемёта не хватало. Похоже, мальчишки постарались. Иван, от нечего делать, уставился в это оконце, но ничего примечательного не увидел. На пустыре явно никого не было, иначе собаки подняли бы громкий лай. Царевич вновь присел на ящик, а Кляев остался стоять часовым у открытого люка. Иван ему не препятствовал. Прислонившись спиной к кирпичной кладке, он, кажется, задремал, во всяком случае, громкий Кляевский шепот не сразу дошел до его сознания: – Вот они. Между прочим, это могли быть вовсе не «они», а просто праздношатающиеся придурки, озабоченные поисками пристанища для ночи любви под жестяной автомобильной крышей, однако Царевич все-таки поднялся с нагретого места и приник к щели. Машина остановилась, не доезжая буквально двадцати метров до открытого люка. Фары ее светили чуть в сторону, и Кляев мог чувствовать себя почти в полной безопасности, о Царевиче и говорить нечего – его подъехавшие обнаружить никак не могли. Следом за первой машиной подкатила вторая, потом третья, возможно была и четвёртая, но Царевич её видеть не мог по причине ограниченности обзора. Зато он очень хорошо видел, как с противоположного конца пустыря втягивается целый табун железных коней. Такое обилие средств передвижения в месте необорудованном для стоянки могло показаться странным кому угодно, и Царевич не был исключением в этом смысле. По тому как машины выстроились друг против друга натасканными шавками, можно было предположить, что драка, если таковая случится, будет нешуточной. Дверцы машин устрашающе хлопали, выплёвывая одного за другим пассажиров, лиц которых Царевич не различал, зато он отчётливо видел стволы в их руках, и не только пистолетные, но и автоматные. – Крутая разборка намечается, – Кляев на всякий случай прикрыл люк и теперь озабоченно сопел носам в плечо Царевичу. – Того и гляди, гранатами швыряться начнут. От враждующих лагерей отделилось по силуэту. После того как силуэты сблизились буквально в нескольких метрах от обзорного окошка, Царевич без труда опознал женщин. Обе были затянуты в кожу и обуты в сапоги с ботфортами до самых бёдер. Кожа блестела и переливалась в свете автомобильных фар, а сапоги устрашающе брызгали грязью в сторону незадачливых наблюдателей. Диалог милые дамы начали с отборного мата, не содержащего в себе практически никакой информации, но шокировавшего интеллигентного Царевича, который никак не предполагал обнаружить чудовищный цинизм в роскошных и ещё недавно желанных телах. Ругались Верка с Наташкой, и уж, конечно, Царевич, прекрасно знавший обеих, никак не мог обознаться на их счёт. Беседа протекала столь напряжённо, а эмоции выражались столь визгливо, что Иван не сумел уловить суть разногласий, разведших милых женщин по разные стороны баррикады. Речь шла всё о тех же молодильных яблоках и способах их доставки. Кажется, Верка упрекала Наташку, что та перехватывает её поставщиков, а Наташка яростно отругивалась, грозя взнуздать какого-то Веркиного жеребца и заставить его живую воду возить. Что это за жеребец и откуда он должен возить воду, Царевич так и не понял, ему помешали молнии, хлестнувшие едва ли не по глазам. Иван невольно зажмурился и отшатнулся, а когда вернулся к щели, вокруг уже царил ад кромешный. Враждующие стороны палили друг в друга из автоматов и пистолетов с такой интенсивностью, что смолкли даже собаки, вой которых сопровождал действо с появления первой машины на арене битвы. Кто-то куда-то бежал, кто-то вскрикивал и падал, прошитый очередью, а Царевич никак не мог поверить, что все это происходит на самом деле, а не в дурацком боевике из тех, что показывают по телевидению на сон грядущий. Стоявшие в хвосте иномарки, притушив фары и жалобно урча моторами, выходили из боя, стрельба затихала. Три машины пылали факелами, освещая пустырь. Ошалевшие зрители долго молчали, пытаясь привести в порядок чувства, раздрызганные жестоким зрелищем. – Вот стервы, – обрел, наконец, дар речи Царевич. – Более чем, – подтвердил вывод старого друга Кляев. В подземном бункере отчетливо пахло гарью. Царевич попробовал открыть люк, но тот не поддавался. Помощь Кляева не повлияла на общую ситуацию, люк заклинило до полной безнадёжности. В довершение всех бед послышался вой милицейской сирены буквально в сотне метров от бункера, после чего у Царевича напрочь отпала охота выбираться на свет божий, и он вернулся к смотровому оконцу. Милиции понаехало с избытком, Иван насчитал пять Уазиков канареечного цвета но, возможно, их было больше. Люди в камуфляже заполнили весь пустырь и принялись сноровисто грузить ещё не остывшие трупы в подлетевшие фургоны скорой помощи. Если судить по звуку, то над пустырём кружили вертолёты. Правоохранители действовали с размахом, вполне сопоставимым с произошедшим несколько минут тому назад побоищем. Горевшие машины были погашены в мгновение ока, после чего остатки забугорной роскоши были погружены с помощью вертолётов в КАМАЗы и вывезены с пустыря в неизвестном направлении. – Умеем работать, когда захотим, – одобрил действия камуфляжей Кляев. Руководил правоохранителями здоровый мужик, в котором Иван не сразу, но опознал недавнего знакомца Вадима Гораздовича Матерого. Надо сказать, что дело свое фсбшник знал: не прошло и получаса, как заваленный трупами и покорёженным металлом пустырь обрел первозданно-невинный вид. Пocлe чего с пустыря укатили и камуфляжи. – А как же следственные действия? – задумчиво проговорил Кляев. – Замеры грунта, опросы свидетелей. – Где ты видишь свидетелей? – удивился Иван. – А хоть бы мы с тобой. Царевич в свидетели не стремился, давать показания против жены, пусть и бывшей, ему не хотелось. Кляев же, опознавший в амбале своего следователя, рвался исполнить гражданский долг. Ваську прямо-таки распирало от возмущения. В принципе Царевич его чувства разделял. Действительно, чёрт знает что делается: две стервы устроили форменный бой в центре города, ну пусть не совсем в центре, но всё равно. Кляев насчитал два десятка трупов. Царевич настаивал на пятнадцати, но как ни крути, вина Верки тянула на пожизненное заключение, по меньшей мере. – Как хочешь, Иван, а я это безобразие вот так просто оставить не могу. Царевич с другом не спорил: одно дело, если две молодящиеся дамы, вцепившись друг другу в волосы, выясняют отношения во дворе или в подъезде, и совсем другое, когда в результате этих выяснений остаётся гора трупов. Впрочем, трупы-то как раз вывезли. Вот только вывозили их столь поспешно, словно следы заметали. Васька-то был прав в оценке действий правоохранителей: если брать масштаб преступления, то следователи должны были тут, по меньшей мере, сутки землю рыть. А эти уложились в полчаса. Какие-то не наши темпы. Конечно, следователи могут сюда ещё вернуться с рассветом, но Царевича не покидало ощущение ненормальности происходящего. Всё вроде бы происходило как в жизни, и стрельба была вроде натуральной, и запах гари ощущался до сих пор, и милицейские сирены выли как на солидных похоронах, но было и ещё что-то трудноуловимое, мешавшее Царевичу поверить в только что увиденный кошмар как в реальность. – Ты новости по телевизору посмотри, – посоветовал Кляев. – Там и не такое увидишь. Живём как в Голливуде. Наверное, Кляев был прав, но сомнений Ивана он не развеял. Царевич мучительно напрягал мозги, пытаясь ухватить очень важную, но все время ускользающую из поля зрения деталь. – Бюст, – наконец дошло до него. – Какой еще бюст? – не понял Кляев. Люк они всё-таки сорвали с места и, выбравшись на волю из заточения, теперь вдыхали полной грудью свежий осенний воздух. – Бюст у Наташки невероятных размеров. Да и у Верки фигура не совсем такая. Раньше она потолще была. – Бюст, фигура, – разочарованно протянул Кляев. – Я голос твоей Верки не с чьим другим не перепутаю, особенно когда она не в настроении. Сколько раз эта стерва меня от ваших дверей гнала. Отмазать хочешь супругу, Царевич, но я тебе в этом деле не потатчик. Тем более что Верка с Наташкой убрались с пустыря в добром здравии и много ещё чего натворить успеют. И в этом Кляев был прав: разборка на пустыре вряд ли будет последней, уж очень много претензий накопилось друг к другу у милых дам, если судить по случайно подслушанному Царевичем диалогу. – Ты уже один раз выполнил свой гражданский долг, – напомнил Царевич Кляеву. – Это ты о чём? – Васька даже остановился, словно с размаху налетел на непреодолимое препятствие. – Это я о Сене Шишове, убитом на этом же пустыре осиновым колом, а потом благополучно воскресшем. Луна исчезла с небосвода, на улице, куда приятели выбрались, наконец, после долгих мытарств на пустыре, было темно, хоть глаз коли. Но Царевич и без света определил, что у Васьки сейчас отпала челюсть. – Может, не Сеню убили, а кого-то другого, на него похожего? – А труп куда делся? – Прячут менты, – не очень уверенно возразил Кляев. – Статистику не хотят портить. – Труп так просто не спрячешь, даже ради статистики, – возразил Царевич. – Но если они зачем-то спрятали один, то почему им не спрятать двадцать. Придёшь ты завтра в милицию, а тебя за шиворот и в психушку. Мол, заговаривается гражданин. – Я же свидетель, – возмутился Кляев. – Именно поэтому и отправят. В клинике ты будешь объяснять врачам, что у тебя не белая горячка. Расскажешь им и про Сеню с колом в груди, и про волосатых гоблинов, и про молодильные яблоки, из-за которых Верка с Наташкой устроили кровавую разборку. Диагноз врачей очевиден: крыша поехала у человека после чтения литературы специфических жанров. Я думаю, в той клинике уже немало подобных чудиков лежит. Кляев молчал, только сопел недовольно носом. Надо полагать, картина, нарисованная опытной Ивановой рукой, произвела на него сильное впечатление. – По-твоему выходит, что камуфляжи на пустыре следы заметали? – А чёрт его знает, что из этого выходит, – расстроенно плюнул на асфальт Царевич. – Может операция какая-то суперсекретная проводится, а ты ломаешь игру компетентным органам. – Ну и что ты предлагаешь? – Самим надо шевелить извилинами, Вася. Дело это странное и запутанное. Тут есть шансы угодить не только в клинику, но и под пулю, а то и под осиновый кол. Расстались у дверей первого подъезда. Васька нехотя побрёл домой, шаркая по каменным ступенькам лестницы стертыми подошвами, а Царевич еще минут пять курил на улице, задумчиво глядя в густеющую черноту ночи. Назвать это стояние размышлениями, было бы слишком смело, ибо в голове у Ивана перепутались все извилины, оставалось только ждать короткого замыкания с последующим отказом обоих полушарий служить инструментами анализа и фантазий. В квартире было тихо, как в гробнице фараона. Вот только камасутрой Царевичу заняться было не с кем. Иван на всякий случай заглянул в ванную комнату, но, увы, там было пусто. Ничего не оставалось делать, как провести ночь в одиночестве и хорошо бы без сновидений. Желание Ивана Царевича не было, к сожалению, учтено вышестоящими инстанциями, отвечающими за ночное времяпрепровождение, ибо сон писатель, измученный реалиями, всё-таки увидел. Сначала Царевич долго, целую вечность, брёл по выжженной солнцем степи, изнывая от жажды. Все его попытки напиться пресекались Сан Санычем Шараевым, который исполнял в этом дурацком сне роль сестрицы Аленушки. Сам Шараев жажды почему-то не испытывал и бодро шагал за измученным Иваном, раздавая руководящие и направляющие указания. Вопреки всем сказочным стереотипам Царевичу было запрещено пить чистую родниковую воду, ибо, по словам Сан Саныча, организм Ивана не был к ней приспособлен. Шараев предложил Царевичу напиться из козлиного копыта, но тот гордо отказался. Следующим было копыто свинячье. Измученный жаждой Царевич уже почти убедил себя в том, что кабаном быть всё-таки приличнее, чем козлом, но, к счастью, они набрели на копыто жеребячье. Царевич заржал от восторга раньше, чем успел испить затхлой водицы. А уж когда напился, то почувствовал неслыханный прилив сил и, бросив надоевшего Сан Саныча, сивкой-буркой помчался по изумрудному полю. Почему выжженная земля вдруг стала изумрудной, Царевич не знал, а спрашивать было не у кого. Он просто скакал по этому полю, бодрым ржанием подзывая кобыл. Кобыл жеребец Царевич так и не обнаружил, зато накликал аркан себе на шею. Брошенная чьей-то твёрдой рукой петля настолько туго перехватила горло, что оставалось только или умирать, или сдаваться. Царевич предпочёл сдаться. Жеребца Царевича доставили ко двору царицы Семирамиды, где, вопреки легенде, он не был обласкан. Царица оказалась почему-то Наташкой Бердовой, которая стала пенять Ивану на недостаток любовного пыла во время последней встречи. Царевич оправдывался тем, что был он тогда в образе человеческом, а не жеребячьем, в том смысле, что какой может быть спрос с женатого писателя. Семирамида-Наташка с Иваном не согласилась, заявив, что спрос будет и с разведенного писателя и с сиво-бурого жеребца, которого она таки заставит показать дорогу к живой воде. А если тот заартачится, то быть ему мерином до конца дней. От столь удручающей перспективы Царевич проснулся в холодном поту и спросонья даже попытался нащупать рукой копыто. Копыто он не обнаружил, но все остальное было на месте. Установив сей радостный факт, Царевич окончательно пришёл в себя. Время было позднее, в том смысле, что раннее утро Иван уже проспал. Жажда, мучившая его во сне, была утолена водой из-под крана, водой отнюдь не родниковой, но, во всяком случае, не заколдованной. За что Царевич немедленно поблагодарил городские власти. Какое всё же счастье, что нашей замечательной страной управляет не царица Семирамида. И на кой чёрт этой дуре понадобилась живая вода? Пока Царевич, жуя бутерброд с колбасой, обдумывал этот сложный вопрос, зазвонил звонок. Иван нехотя открыл дверь и впустил возбужденного Ваську Кляева, который, ни слова не говоря, сразу же бросился к крану. – Тоже жеребцом всю ночь работал? – зачем-то полюбопытствовал Царевич. – Каким жеребцом? – удивился Кляев, – Ты что, умом тронулся? В принципе Иван не стал бы отвергать это предположение. Сумасшедшим он себя пока ещё не чувствовал, но поврежденным в уме мог уже назваться. – Я их нашёл, понял, Ванька. Я их, гадов, вывел на чистую воду – Тпру, – притормозил Кляева Царевич. – В смысле, погоди. Ты, собственно, о чем? – О Селюнине с Шишовым, – небольшие Васькины глаза смотрелись прямо-таки прожекторами от раскочегарившего их внутреннего огня. – У них там склад. – Где склад? – растерялся Царевич. – Какой склад? – В подземелье, – пояснил Васька. – Там, где мы вчера с тобой были. Я сегодня чуть свет подхватился и туда. Хотел со следователями, поговорить, которые место преступления будут осматривать. Лужи крови и всё такое. – Поговорил? – Нет там ни крови, ни следователей, – безнадёжно махнул рукой Васька. – Как нет крови? – не поверил Царевич. – Ведь буквально куски мяса летели. – Нет не только крови, но и следов от сгоревших машин. – А от протекторов? – От протекторов есть. Такое впечатление, что на пустыре выгуливали целое автомобильное стадо. И гильзы стреляные кругом. – Дела, – почесал затылок Царевич. – Если всё эта нам с тобой померещилось, то откуда гильзы? – Так и я о том же, – охотно согласился Кляев. – Какая-то непоследовательная белая горячка. – А Селюнин с Шишовым здесь при чем? – вернулся к началу разговора Царевич. – При яблоках они, Иван, при молодильных яблоках! Сам видел, как Селюнин в подземелье спустился и вынес оттуда сетку молодильных яблок. А следом Сеня появился и тоже не пустой. – Так, может, яблоки не молодильные, а самые что ни на есть обычные. А Селюнин вполне мог в подземелье оборудовать себе погреб. – А зачем тогда Валерка Бердов приперся к Шишовым? – Думаешь за яблоками? – удивился Царевич. – Да уж, наверное, не за мандаринами, – огрызнулся Васька. – Тем более что и Михеев с Вепревым к Люське подались и у обоих в руках сетки с фруктами. Дались Ваське эти чёртовы яблоки! Царевич, съевший вчера на закуску загадочный фрукт, никаких перемен в себе не почувствовал, ни позитивных, ни негативных. Если не считать дурацкого сна, то спал он как обычно. Но снами писателя Царевича не удивишь, снились они ему и прежде, ещё покруче нынешнего. К тому же, если верить ночному видению, Семирамиду-Наташку интересуют не молодильные яблоки, а живая вода. Тем не менее, Валерка зачем-то всё-таки приехал к Шишовым. И если верить Мишке Самоедову, то именно Бердов поставляет Люське клиентуру для охмурения. – Ты поторапливайся, – заегозил Кляев. – А то упустим резидента. Царевич собрался за две минуты, его не на шутку разбирало любопытство. Во двор спускаться не стали, устроили наблюдательный пункт на площадке между вторым и третьим этажом. Отсюда Бердовская «Волга» смотрелась как на ладони. Валерка ждать себя не заставил и объявился в сопровождении двух амбалов возле машины буквально через пять минут после того, как Царевич с Кляевым приступили к наблюдению. В руках у Бердова была приличных размеров клетчатая сумка, но определить на глазок, есть ли в той сумке молодильные яблоки, не представлялось возможным. Сумку писатель бросил в багажник, а сам сел за руль. Амбалы-охранники, подозрительно оглядев напоследок пустующий в эту пору двор, забрались на заднее сидение. – У, мафия, – зло прошипел Кляев. – Ты посмотри, что делается. Возразить на эти слова Царевичу было нечего: как ни крути, а с такой солидной охраной просто так в гости не ездят, тем более нищие российские писатели. – Зря ты яблоко вчера съел, – сказал Кляев, усаживаясь за руль «Москвича», – его надо было отдать в лабораторию на анализ. Очень может быть, что Васька был прав, но если это яблоко из Кощеева сада, то земная наука вряд ли сможет дать ответ о его структуре. Сказал Царевич всё это, разумеется, в шутку, но Кляев шутить сегодня расположен не был. Он, похоже, уже вошел в роль оперативного работника и сейчас всё своё внимание сосредоточил на белой «Волге», которая разбрызгивала грязь всего лишь в полусотне метров впереди. Царевич хоть и ввязался в дурацкую погоню за хорошим знакомым, но никакого сыщицкого азарта в себе пока не чувствовал. Вчерашняя ночь с перестрелкой угнетающе подействовала на его нервную систему, Иван потерял почву под ногами и, кажется, утратил ориентиры, которые не только вели его из мира реального в мир вымысла и фантазии, но и возвращали обратно. Вчера он впервые понял, что из того мира можно и не вернуться, навсегда или, точнее, до самой смерти оставшись пациентом психиатрической больницы. Царевич всегда считал свою жену здравомыслящей женщиной, можно даже сказать, излишне прагматичной. Новомодной российской хвори, бизнесу, она не была чужда и довольно успешно работала в последние годы в какой-то коммерческой конторе. Успешно, разумеется, с точки зрения Царевича, который никогда большими деньгами не ворочал, да и никогда к ним не рвался. Однако Верка своим положением была недовольна, а немалую зарплату называла жалкой подачкой. Словом, вздумай Вера Михайловна открыть свой бизнес, Царевич не очень бы удивился, но торговать молодильными яблоками, это, согласитесь, уж слишком. Тем более что товар этот, как понял из ночного диалога Иван, контрабандный. «Волга» остановилась у знакомого Ивану серого невзрачного здания, где вот уже лет десять располагался офис Шараевского издательства «Гермес», промышлявшего на литературной ниве исключительно детективам наикрутейшего разлива и фантазиями в стиле «а ля рюс», с лешими, кощеями, ведьмами, разбавленными ещё и нечистью забугорной вроде гоблинов, сатиров и прочих вурдалаков. С Шараевым у Царевича в последнее время отношения подпортились очень сильно, но всё же не настолько сильно, чтобы поверить в его мафиозно-криминальную суть. – Все они, буржуи, одним миром мазаны, – рубанул по-пролетарски Кляев. – А вы с Валеркой подкулачники. Пудрите мозги трудовому народу вместо того, чтобы поднимать его на борьбу за правое дело. – А какое дело сейчас правое? – полюбопытствовал Царевич. – Вероятно то, которое левое, – не очень уверенно отозвался Васька. Шараев, оглядываясь по сторонам, боком подсел на заднее сидение, после чего «Волга» резво рванула с места. – Сходняк у них намечается, не иначе, – предположил Кляев, – Вот бы накрыть их банду разом. – Не торопись, – усмехнулся Царевич. – Ты пока ещё не прокурор, а я не начальник УБОПа. Поблуждав по центру города, «Волга» укатила на окраину, где притормозила подле не то склада, не то завода. Водитель и три пассажира покинули салон и скрылись в небольшом зданьице, расположенном рядом с воротами. – Теперь мой ход в игре, – сказал Кляев. И прежде чем Царевич успел рот раскрыть, Васька стремительно выскочил из «Москвича» и рванул к «Волге». Багажник он открыл всего за несколько секунд, вытащил оттуда сумку и прогулочным шагом вернулся обратно. – Пора смываться, – сказал он, прыгая за руль. «Москвич» круто развернулся на небольшом пятачке перед воротами и нашкодившей собачонкой выскочил на дорогу. – С ума сошёл, – рассердился Царевич. – Это же кража чужого имущества да ещё с взломом. – Это имущество либо ворованное, либо контрабандное. Можешь мне поверить, в милицию они обращаться не будут. Царевич на всякий случай покосился в зеркало заднего вида. Похоже, Кляевский демарш не остался незамеченным. Белая «Волга» уже стартовала за похитителями. Впрочем, главную опасность для «Москвича» представлял сейчас «Форд», этот невесть откуда взявшийся забугорный урод висел у Кляевского недомерка буквально на хвосте. – Врёшь, – зло сказал Васька, – нас так просто не возьмёшь. «Москвич» проявил неожиданную резвость и без большого труда оторвался от преследователей, к немалому удивлению Царевича, который по гуманитарной своей простоте полагал, что «Форд» куда резвее «Москвича», а забугорное всегда лучше нашего. – Движок – зверь, – прицокнул языком Кляев. – Ну и водитель не хухры-мухры. В профессионализме своего водителя Царевич нисколько не сомневался, всё-таки Васька почти двадцать лет за рулём, и голыми руками его на дороге не возьмёшь. Зато у Ивана были серьёзные основания сомневаться в психическом здоровье старого друга. Как очумел он из-за молодильных яблок. К тому же в сумке могло оказаться нечто совершенно иное, не имеющее к Кощееву саду никакого отношения. – Яблоки там, – возразил Кляев. – Сумка ими доверху набита. Видимо Селюнин поставляет их Шишовым небольшими партиями, а те, подкопив, сплавляют потом Бердову с Шараевым, которые ищут оптового покупателя. – Ну а Наташка здесь при чём? – Наташка прикрывает. В «Форде», который мчит сейчас за нами, наверняка сидят её люди, если они вообще люди. Это, называется, приехали. Нет, не в том смысле приехали, что вдруг остановились. Погоня как раз продолжалась на предельных скоростях, у Царевича в глазах рябило от крутых виражей и звенело в ушах от повизгивания тормозов «Москвича», не сдающегося врагам. Интересно, а кто ещё, кроме людей, может так по-свински преследовать ни в чём не повинных сограждан? Ну, пусть и слегка виноватых в мелкой краже десяти-пятнадцати килограммов яблок. Но, согласитесь, это ведь не та вина, за которую расплачиваются жизнью. Во всяком случае, Царевичу умирать точно не хотелось, и он молил Бога, чтобы «Москвич» не вылетел со скользкого полотна дороги и не вляпался в чей-нибудь солидный железный зад, с прискорбными для пассажиров последствиями. Царевича пару раз подкинуло на сидении и один раз приложило к железной крыше, после чего он на некоторое время потерял ориентировку. К тому же Ивану показалось, что мимо его уха пролетела пуля и даже не одна. – Вылезай, – крикнул Кляев. Кажется, они вновь оказались на том же пустыре, на котором Царевич прошлой ночью пережил массу впечатлений. Оглушённый Иван с трудом узнавал местность, зато он без труда опознал надоевший «Форд» и белую Бердовскую «Волгу», которые на предельной скорости рвались оборвать закачавшуюся на волоске Царевичеву жизнь. Пули действительно свистели и даже выбивали искры из окружающего Царевича железного хлама. – Открывай люк, – крикнул подбежавший с сумкой в руках Кляев. По этим катакомбам Царевич не бегал лет двадцать пять, по меньшей мере, но к собственному удивлению ориентировался в них неплохо. Во всяком случае, не залетел в тупик и не попал под пулю обезумевшей погони. Кляев пыхтел за его спиной и ни в какую не соглашался бросить распроклятую сумку под ноги её настырным хозяевам, которые, похоже, собирались преследовать беглецов до самой преисподней. Впрочем, на такой длинный забег у Царевича, пожалуй, не хватит дыхания. Ему казалось, что бежал он целую вечность, а по часам вышло от силы минут двенадцать. Но и этого пока оказалось достаточно, чтобы отложить вопрос о жизни и смерти на неопределённой время. – Ну, Кляев, – с ненавистью прошипел Царевич, прижимаясь телом к выросшей на пути решётке, – тебя убить мало. От решётки пахнуло серой, и Царевич невольно отшатнулся. Очень может быть, что за решёткой хранились промышленные отходы, но Иван в любом случае не собирался здесь задерживаться. Впрочем, помехой его желанию были стены, вполне надёжные, бетонные, которые вставали преградой на его пути, куда бы он ни пытался вывернуть. И вообще подземелье явно выросло с тех времён, когда здесь резвился двенадцатилетний Ванька со школьными и дворовыми приятелями. Создавалось впечатление, что все эти двадцать пять лет строительство здесь под землей не прекращалось ни на минуту, и несостоявшаяся овощная база превратилась в объект стратегического назначения, охвативший не только всю площадь под городом, но, похоже, вышедший уже и за его пределы. – До Китая они, что ли, собрались дорыться, – возмутился Царевич в полный голос. – Лабиринт какой-то. – Точно как у тебя в «Жеребячьем копыте», – ударился в неуместные сравнения Кляев. – Именно по такому лабиринту твой герой попадает в Берендеево царство. Царевич недоверчиво покосился на стены. Родной железобетон сменился неизвестным материалом, блестевшим в тусклом свете как антрацит. Ивану стало не по себе. – Откуда сюда свет попадает? – Ты у меня спрашиваешь? – удивился Кляев. В лабиринте действительно было относительно светло, и это вселило в Царевича надежду. – Давай съедим по яблочку, – предложил Кляев. – А то сосёт под ложечкой. Между прочим, вкус у Кощеевых яблок был отвратительным, это Иван отметил ещё вчера, и если под водку вчерашняя половинка проскочила в Царевичев желудок без больших усилий, то сегодня, несмотря на голод, ему с большим трудом удалось дожевать четвертинку. Кляев, однако, съел целое яблоко с аппетитом и даже потянулся за добавкой, но продолжению трапезы помешал шум, долетевший сверху. – Вроде трамвай прошёл. – Надо найти канализационный люк, – предложил Васька. – И через этот люк выбраться наружу. – Как ты его найдешь, – усомнился Царевич, уныло разглядывая несокрушимые стены. – По запаху, – сказал Кляев, застёгивая сумку. Мысль показалась Царевичу разумной. Не то, чтобы он был любителем специфических ароматов, но в нынешнем их положении кочевряжиться не приходилось. Кляев шел впереди, шумно втягивая ноздрями большого носа воздух. Царевич же наоборот старался дышать как можно меньше, ибо Кляев на удивление быстро отыскал нужную дорогу, и не приходилось сомневаться, что они попали именно туда, куда стремились. Мучения Царевича, впрочем, были непродолжительны, миновав полноводный ручей городских стоков, искатели приключений действительно наткнулись на лестницу в десятка полтора каменных ступеней, которая вела наверх. Да и специфический запах здесь ощущался гораздо меньше. Лестница привела друзей в подвал жилого дома. Покрутившись по подвальным помещениям, Кляев уверенно заявил, что жильё это не коммунальное, а частное, и принадлежит оно какому-нибудь буржую, разбогатевшему на страданиях народных. Царевич не то чтобы не сочувствовал народным страданиям, но и Кляевской классовой ненависти к представителям российского капитала не разделял. Впрочем, место для дискуссий было самым неподходящим, и Царевич решил отложить перевоспитание Кляева в духе либеральных ценностей до лучших времён. В любом случае, появление в доме, неважно пролетарском или буржуйском, двух посторонних субъектов вряд ли доставит радость хозяевам. Чего доброго заподозрят в покушении на имущество, и к статье за похищение яблок добавится ещё и статья за проникновение в чужое жилище с недобрыми намерениями. Кляев, продолжая играть взятую на себя роль проводника-следопыта, вывел утомившегося Царевича в горние выси. В смысле – на свет божий. А свет этот падал из узких окон помещения, которое, скорее всего, служило хозяевам кладовой для всякой рухляди. Задерживаться здесь не имело смысла, и Царевич выскользнул вслед за Кляевым в коридор. Откуда-то справа слышались приглушенные голоса. Царевич указал Ваське глазами налево, где по всем приметам должен был находиться выход, но упрямый Кляев Ивановой мимике не внял. Крадучись он пошёл именно направо, рискуя оказаться в положении застигнутого на чужой жилплощади вора. Голоса становились всё отчётливее, Царевич легко разобрал целую фразу, удивившись несказанно при этом её содержанию. – А я вам говорю, что это Верка наняла Кляева, чтобы сорвать нам выгодную сделку. Царевич узнал говорившего – Валерка Бердов, да и голос собеседника мастера детективного жанра был ему знаком. А услышав этот голос, Иван без труда опознал и дом, где ему доводилось бывать пару раз по протекции Шараева. Дом принадлежал столпу губернского общества Леониду Петровичу Костенко, про которого бяки, а может и не только бяки, распространяли нехорошие слухи, вплоть до того, что называли видного коммерсанта, вхожего в мэрский и гу6ернаторский кабинеты, главарём местной мафии. Царевич клеветническим слухам не верил, а точнее не придавал им значения: ну кто, скажите, ныне из имеющих деньги и власть без греха. Костенко, по мнению Ивана, был не лучше и не хуже других. Увы, этому лестному для Леонида Петровича мнению именно сегодня суждено было подвергнуться серьёзному испытанию. – Мне товар нужен, Бердов, а не оправдания. По вашей с Шараевым вине сорвана сделка и практически провален канал сбыта, суливший немалые барыши. – Вряд ли шоферюга видел нашего клиента, – возразил третий голос, принадлежащий, конечно же, Шараеву. – Да и Вероника здесь, скорее всего, ни при чём. После инцидента на пустыре она зализывает раны. – По-твоему, и вмешательство Матёрого исключается? – Скорее всего, мы имеем дело с чистой самодеятельностью дворового полудурка, который что-то случайно увидел, что-то подслушал и решился на совершенно идиотское предприятие по собственному почину. Услышав из уст Шараева столь нелестное о себе мнение, Кляев, однако, не обиделся, а весело подмигнул Царевичу. – Остаётся только удивляться, как это полудурку, – последнее слово Костенко произнес нажимом, – удалось обмануть целую армию охранников, которую мы задействовали на время проведения операции. – Мы исходили из того, что против нас будут работать профессионалы, – обиженно закрякал Шараев. – А от дураков и дилетантов защититься просто невозможно. – Откуда Кляев узнал о товаре? – Скорее всего, от первичных структур Вепря и Михеича. – А нельзя ли как-то урегулировать этот вопрос? – Увы, мы делаем все, что можем, но в первоструктурах очень сильна тяга к алкоголю, и стоит только нашим знакомым принять хотя бы малую дозу, как они тут же возвращаются в первородное состояние, сохраняя при этом, к сожалению, в памяти кое-что из пережитого в другом образе. А что у трезвого на уме, то у пьяного, как известно, на языке. – Неужели против этого нет лекарства? – Лекарство есть, но это ни много, ни мало как человеческая кровь. В нашем мире их безопаснее поить водкой. – Для кого безопаснее? – Для нас не в последнюю очередь, Леонид, ибо упыри, напившись крови, становятся просто неуправляемыми. Ты же знаешь, что в том мире за Михеевым и Вепревым числится масса неприглядных дел. Не хватало еще, чтобы они разгулялись в мире нашем. К сожалению, мы и так уже встревожили многих, включая Царевича. – Какие меры приняты для его нейтрализации? – спросил Костенко. – В том мире мы уже накинули ему хомут на шею, но пока его не удается приручить в мире нашем. Ты же знаешь, как его стережёт Вероника. Пока что с ним в контакт сумела вступить только нимфа Лесси, но это уже без всякого нашего участия. Я же тебя предупреждал, Леонид, не надо кормить даму яблоками, а теперь нам придется возиться с Лариской. Куда, интересно, твой Синебрюхов смотрит? – Это моя вина, – смущённо закашлялся Костенко. – Хотел развлечь женщину. – Пока ты развлекаешь женщин, Леонид Петрович, – желчно заметил Шараев, – мы рискуем потерять контакт с Царевичем, который один знает дорогу к источнику с живой водой. Ивану очень хотелось заглянуть в комнату и воочию убедиться в том, что его слуховые галлюцинации имеют ещё и вещественную основу. То, что он слышал, могло быть только бредом, и ничем иным оно быть просто не имело право. В принципе, Иван готов был уже публично объявить себя сумасшедшим, лишь бы только существующее вне нашего сознания бытие приобрело свои прежние сугубо материалистические формы. Увы, реальность продолжала сопротивляться усилиям Царевича голосами всё тех же людей, которых Иван доселе считал сугубыми прагматиками, напрочь лишёнными каких бы то ни было склонностей к фантазерству. – Наталья должна соблазнить Царевича в нашем мире, – дал свою рекомендацию Костенко. – Она уже пыталась это сделать, – напомнил Шараев. – Именно с этого мы и начали свою операцию. Кто мог тогда предположить, что с его женой тоже происходят метаморфозы. Впрочем, мы многое тогда не знали, так что винить некого. – А как Царевич попал в тот мир да ещё в жеребячьем обличье? – спросил Бердов. – Это тоже, между прочим, загадка, – вздохнул Шараев. – Конечно, всё обернулось нам на пользу, но подумать здесь есть о чём. Возможно, яблоко он получил от жены, возможно – от Лариски Синебрюховой. – Надо поймать Царевича, – сказал Костенко. – Поймать, это еще полдела, – задумчиво протянул Шараев, – Нужен сексуальный контакт с Наташкой, чтобы в том мире Жеребец стал послушным орудием в руках Семирамиды. К сожалению, Царевич от контакта уклоняется. – Пусть она его изнасилует, – настаивал Костенко. – Я протестую, – взвился Бердов. – Речь всё-таки идёт о моей жене. – Валера, дорогой, – медовым голосом запел Шараев, – речь идёт, пардон, не о бабе, а о миллиардах долларов, практически о власти над миром, а ты тут со своим совковым пафосом. Прагматичнее надо смотреть на вещи. Отповедь Сан Саныча произвела, видимо, на писателя впечатление, во всяком случае, никаких протестов с его стороны больше не последовало. Зато заскрипела входная дверь, и в коридоре появился молодой человек приятной наружности в новёхоньком кожаном пиджачке, облегающем могучие плечи. Скорее всего, это был охранник Костенко. Увидев на территории вверенного ему объекта посторонних лиц, кожаный пиджак сначала остолбенел, а потом издал протестующий и угрожающий крик. Кляев первым сорвался с места, Царевич последовал его примеру. К сожалению, дорога к выходу из особняка была перекрыта охранником, в глубоком тылу плескали руками и досадливо крякали три богатыря в лице коммерсанта, издателя и писателя. Беглецам не оставалось ничего другого, как спасаться тем же путём, который вывел их, было, на белый свет. Царевич поскользнулся на ступеньках и едва не грохнулся вниз, но в последний момент всё-таки удержался на ногах к большому огорчению преследователей, которые орали во всё горло: – Держи вора! Кляев первым форсировал ароматную речушку и при этом едва не уронил драгоценную сумку. Во всяком случае, изрядное количество фруктов было утеряно, что, впрочем, сослужило беглецам добрую службу. Преследователи ринулись подбирать яблоки, уносимые потоком, а Царевич с Кляевым успели за это время уйти далеко и затеряться в бесчисленных переходах подземного лабиринта. Царевич, надорвавший дыхание бегством, чувствовал себя загнанной лошадью, которую надо бы пристрелить, да пулю тратить жалко. Умственные же его силы находились практически на той же грани истощения, что и физические. Становилось очевидным, что мир вокруг сошёл с ума, но в чём причина этого массового помешательства, оставалось только догадываться. – Весь не весь, – поддержал его Кляев, – но какая-то значительная его часть, это точно. – Что делать-то будем? – спросил Царевич, уныло разглядывая несокрушимые стены. – Языка надо брать, – сказал Кляев. – Допросить его с пристрастием и выяснить, наконец, что это за яблоки, откуда они берутся и для кого предназначены. Царевичу предложение Васьки понравилось, но для того, чтобы добраться до «языка», минимум нужно выбраться наружу. К сожалению, они опять заблудились. Причём заблудились столь надежно, что хоть садись на землю, посыпай голову поскрипывающим под ногами песком и кричи «ау». На этот раз даже Кляевское обоняние мало помогало делу. Не смотря на все старания, Васька вынюхал только несокрушимую железную дверь, петли которой были смазаны машинным маслом. И если судить по запаху, смазаны они были совсем недавно. Железная дверь вселила в Царевича определённую долю оптимизма – всё-таки примета цивилизации или, как говорят Бердов с Шараевым, нашего мира. А вот что такое тот мир, Иван так и не понял. – Кто такая Семирамида и при чём тут жеребец? – спросил Кляев, с мастеровым прищуром оглядывая дверь. – Жила во времена оны ассирийская царица, – пояснил Царевич. – Если верить древним сплетникам, то была она не в меру любвеобильна и воспылала страстью к жеребцу. Но это, конечно, исторический анекдот. Не пойму только, зачем я Семирамиде понадобился. – Ей нужен не ты, – возразил Кляев, открывая перочинный ножичек и подступая к замку. – Ей нужна живая вода. – Зачем? – тупо удивился Царевич. – На продажу. Покупателей найдется с избытком. Правильно сказал Шараев, речь идёт о миллиардах долларов. – Бред какой-то, – вздохнул Иван. – А при чём здесь я? – Если верить твоему «Жеребячьему копыту», то ты один знаешь туда дорогу. Кто принес живую воду для Вероники и тем спас ее от смерти? Ты, Иван Царевич, защитник всех сирых и убогих в Берендеевом царстве и в сопредельных землях. Кстати, ты эту дорогу неразборчиво описал, следы, что ли заметал? Ответить Иван не успел, дверь неожиданно распахнулась, открыв проход в обширное помещение, которое, судя по ассортименту, было воинским складом. Во всяком случае, на стеллажах вдоль стен лежало именно оружие. Причём оружие разных эпох и, по преимуществу, отечественного производства. Царевич без труда опознал автомат Калашникова, пистолеты Стечкина, Макарова и даже винтовку Мосина, которая была в ходу ещё в первую мировую войну. Чуть поодаль стоял пулемет Максим, который так и просился на Чапаевскую тачанку. А расторопный Кляев отыскал даже маузер в деревянной кобуре. Этот маузер он тут же подвесил к поясу и теперь смотрелся комиссаром из некогда популярных фильмов о гражданской войне. Дальше пошли совсем уже музейные вещи, вроде кремневых ружей, мушкетов, дуэльных пистолетов, не говоря уже об оружии холодном в виде шпаг, сабель, мечей, кинжалов, и прочего того же сорта исторического барахла. Здесь же висели кольчуги и колонтари, а также стояли в ряд щиты, словом, полный набор вооружения богатыря, витязя и добра молодца. Всё это в рабочем состоянии без всякого намёка на ржавчину. – Склад исторического музея? – предположил Царевич, беря в руки увесистый шестопер. – А консервы зачем? – Какие еще консервы? Но Васька, не отвечая, уже орудовал перочинным ножом, открывая банку тушёнки, российского, если верить этикетке, происхождения. Тушёнка была свиная и вполне приемлемая на вкус, в этом Царевич смог убедиться сам, попробовав её вслед за Кляевым. Свиной тушёнкой проголодавшиеся друзья не ограничились и прикончили еще несколько банок рыбных консервов. Расторопный Кляев нашёл так же и минеральную воду, чем привёл заумиравшего было от жажды Царевича в полный восторг. – Вываливай к черту яблоки и грузись продуктами, – распорядился Иван. – Неизвестно, сколько нам придется блуждать по катакомбам. Кляев расставался с яблоками неохотно, можно сказать, от сердца отрывал. И, по наблюдениям Ивана, оторвал не все, десятка полтора краснобоких плодов так и остались лежать на дне сумки. Кроме 6анок и бутылок Кляев зачем-то прихватил два пистолета и несколько пачек патронов к ним. Это, не считая комиссарского маузера, который он так и не отцепил от пояса. – Нарвемся на милицию, Кляев, впаяют тебе срок за хранение огнестрельного оружия. – Не впаяют, – отмахнулся Васька, – Скажем, что нашли в подземелье и несем сдавать властям. – И про этот склад скажем? – Нет, – покачал головой Васька. – Про склад мы ничего никому не скажем, а тихо сейчас закроем дверь на замок и забудем, что вообще здесь были. – Почему? – Потому что пули в этом арсенале сплошь серебряные, – Кляев достал из кармана два патрона и протянул Царевичу. Пули действительно были не из свинца, а из белого металла, который вполне можно было назвать и серебром. Царевичу не оставалось ничего другого, как чесать затылок и хранить на лице глубокую задумчивость, пока Васька возился с замком. Сильно потяжелевшую сумку пришлось тащить вдвоем. Царевич впрягся в работу безропотно, стараясь убедить себя в том, что своя ноша не тянет. Тем более, что катакомбы ни в какую не соглашались выпускать из каменного чрева несчастных жертв. Царевич с Кляевым блуждали уже более двух часов, но ничего похожего на выход так и не обнаружили. – Сдаётся мне, что этот твой Матёрый Вадим Гораздович если и фсбшник, то не нашего разлива. – Это ты брось, – не очень уверенно возразил Царевич. – Мы же видели его технику: вертолеты, Уазики, КАМАЗы. – Так-то оно так, но зачем нашему российскому спецназовцу серебряные пули. Нет, брат, тут что-то не то. – Мало ли кому тот арсенал может принадлежать, – возмутился Царевич. – Может мафии какой-нибудь. А серебряные пули они используют исключительно из жлобства. – А консервы мафии зачем? – не сдавался Кляев. – Не говоря уже о кремневых ружьях, щитах, мечах и прочей средневековой амуниции. Создается впечатление, что эти ребята работают в разных эпохах и, чтобы не привлекать внимание, используют соответствующее оружие. – Фантазёр ты. Начитался книжек. – А кто эти книжки пишет? – возмутился Васька. – Развели нечисть по всей стране, интеллигенты. КГБ на вас нет. – Ты мне эту коммунистическую пропаганду брось, – заклекотал либеральным орлом Царевич. – За что боролись, спрашивается?! – Наверное, за то, чтобы молодильными яблоками торговать и с бабами в ванных купаться, – ехидно заметил Васька. – Демагог, – взвился Царевич. – Что ты понимаешь в рыночных отношениях?! – Да уж своей женой торговать бы не стал, как твой Валерка Бердов. Пока Царевич подбирал нецензурные слова, чтобы выплеснуть их на голову Кляева, тот вдруг поднял руку вверх и с шумом втянул носом воздух: – Бензин! Обоняние и в этот раз не подвело Ваську. Царевич, ожидавший увидеть подземный гараж, был слегка разочарован, что бокс всего один. Правда, в этом боксе стоял новенький Уазик канареечного цвета с гордой надписью по борту – «Милиция». Здесь же в машине обнаружилось полное обмундирование на четырех человек. К сожалению, документов в этом обмундировании не было, так что не удалось установить, кому принадлежит вся эта роскошь. Васька настаивал, что бокс оборудован Матерым, так же как и оружейный склад. Царевич сомневался. Машина вполне могла быть угнанной. То-то будет радости у ментов, если они накроют угонщиков на людных улицах. Кляев Ивановых возражений не слушал и уже облачался в камуфляж со знакомой Царевичу белой мордой на рукаве. Обмундирование было Кляеву немного великовато, но смотрелся он солидно, особенно с маузером на боку. – Ты маузер-то спрячь, – посоветовал ему Царевич. – Не та сейчас эпоха на дворе. Кляев совету внял и опоясался портупеей с кобурой под пистолет Макарова. Царевич только головой качал, глядя на Васькино безумие. Весь этот маскарад был до первого поста милиции. А там – судебное разбирательство с вынесением приговора и бесплатной путёвкой в казенный дом. – Хочешь и дальше пешком топать – топай, – огрызнулся Васька. – А у меня бензина полный бак. Прокачусь с ветерком. Последний аргумент оказался для смертельно уставшего Царевича решающим. Он без разговоров натянул на себя камуфляж и с удовольствием уселся на сидение рядом с камуфлированным Васькой. Мотор взревел не по нашенски утробно и понёс железного коня по окаянному лабиринту. К удивлению Царевича, вылетели они на поверхность минут через десять, где-то в районе железнодорожного вокзала и, не сбавляя скорости, рванули под вой сирены к центральной магистрали. – Выключи ты ее к чертовой матери, – испугался Царевич. – Зачем нам к себе внимание привлекать? – Так уважения к нам больше, – возразил Кляев. – Видал, как народ от нас шарахается. Я, может, двадцать лет мечтал вот так с ветерком прокатиться по центральным улицам. И надо сказать, Васька оказался прав. Машины испуганно жались к обочине, уступая первородство гордой милицейской «канарейке», которая стремительно неслась по центральной улице, со скоростью превышающей все пределы дорожной нравственности. Не успел Царевич глазом моргнуть, как Кляев уже подруливал к знакомому белому дому, где проживал снедаемый творческими и сексуальными проблемами художник-импотент. Милицейский Уазик произвел должное впечатление на кучкующуюся у подъезда молодежную стаю, она рассеялась с подозрительной быстротой, оставив после себя на лавочке два шприца. Кляев, проходя мимо лавочки, смахнул шприцы на асфальт и мстительно раздавил их ногой. Как всякий воспитанный Советской властью сильно пьющий человек, он терпеть не мог наркоманов и презирал их всеми фибрами души. Царевича такая Кляевская ненависть всегда удивляла, и он никак не мог найти ей логического объяснения. Но, так или иначе, Василий Кляев являлся бесспорным лидером дворовой общественности в борьбе с чужеземной заразой. Всегда имевший проблемы с милицией по поводу горячительных напитков и никогда ее не любивший Кляев, тем не менее, наступал на горло собственной песне и беспощадно сдавал участковому адреса и явки наркоторговцев и наркопотребителей, которые выявлял прямо-таки с иезуитской хитростью и настойчивостью. Собственно, и в эти молодильные яблоки он вцепился только потому, что счёл их разновидностью героина и опиума. Пока Царевич разгадывал загадку русской души, бесшумный лифт вознес его к Самоедовским пенатам. На вежливый Кляевский звонок из Мишкиной квартиры ответили душераздирающим визгом, весьма удивившим гостей. – Похоже, кого-то насилуют? – предположил Царевич – Или убивают, – не согласился Васька, доставая слесарный инструмент. Если судить по доносившимся из-за дверей звукам, то там вершился погром. Кто-то темпераментно и безостановочно крушил мебель, издавая при этом утробные и рычащие звуки. Уже переживший стрессовую ситуацию в квартире Шишовых, Царевич на всякий случай достал из кобуры пистолет. Стрелять он не собирался, но, возможно, вид оружия отрезвляюще подействует на расходившихся гоблинов, если, конечно, это именно они насилуют Самоедова. А то, что визг, который они сначала приняли за женский, принадлежит именно художнику, Иван уже не сомневался. – Стой, стрелять буду! – крикнул Васька, распахивая дверь. Стрелять Ваське как раз было не из чего, по той простой причине, что он забыл вытащить из кобуры пистолет и тыкал во врага простой отмычкой. А стрелять было надо, Царевич понял это сразу, как только ворвался вслед за товарищем в Самоедовскую квартиру. Сам Мишка болтался где-то в районе потолка, зажатый огромной когтистой лапой, а лапа эта принадлежала существу, которое Ивану и в кошмарном сне не могло бы присниться. Огромные чешуйчатые ноги попирали расписной паркет, торс бугрился чудовищными мускулами, но ужаснее всего была морда, более всего напоминавшая крокодилью. Если Царевич не ошибался, то высота потолков в Самоедовской квартире достигала трёх с половиной метров, и именно с такой высоты смотрели на непрошенных гостей глаза монстра, горящие яростью и обидой. Царевич с дурацким облегчением подумал, что в его квартире этот зверь не поместился бы. А ходить на полусогнутых зверюга явно не привыкла, уж слишком горделиво демонстрировала она достоинства своей облаченной лишь в чешую фигуры. Существо, если судить по первичным признакам, было явно женского пола, и Царевич даже не рискнул представить, каким должен быть самец, рискующий удовлетворять сексуальные потребности подобной самки. Зверюга явно собиралась пообедать, во всяком случае, из её пасти капала слюна, а положение задохнувшегося в крике художника не оставляло никаких сомнений в том, что лакомым куском является именно он. Царевич закрыл глаза от ужаса и выпустил всю обойму в чудище, благо промахнуться в такую громадину да еще с расстояния пять-шесть метров было просто невозможно. Зверюга взревела так, что заглушила звук выстрелов и повредила Ивановы барабанные перепонки. Рёв монстра не прекращался, казалось, целую вечность, на потом всё внезапно стихло, если не считать треска пистолетных выстрелов и Мишкиного визга. Царевич открыл глаза и с удивлением посмотрел на свой пистолет. В Ивановом ПМ все патроны давно закончились, а стрелял Кляев, и стрелял по уже, кажется, сдохнувшему зверю. С последним Кляевским выстрелом умолк и хозяин квартиры Самоедов. Наступила жуткая тишина. Слышно было, как течет в ванной вода, и где-то высоко в небе гудит заходящий на посадку авиалайнер. За окном продолжал лязгать железом двадцать первый век, а в Самоедовской квартире агонизировало нечто страшное, неподдающееся ни осмыслению, ни описанию. – Откуда взялась эта гадина? – спросил пришедший в себя Кляев у Самоедова. Бледный да синевы Мишка по-пластунски отползал от распростертого на полу квартиры тела. Царевич очень даже хорошо понимал старого приятеля, поскольку даже в дохлом виде загадочное существо смотрелось куда как солидно. Правая рука монстрихи въехала в сервант, начисто разнеся настоящий китайский фарфоровый сервиз не то восемнадцатого, не то семнадцатого века, которым Мишка безумно гордился, а левая нога удобно расположилась на софе, где, судя по разбросанным эскизам, ещё совсем недавно работал хозяин. Здесь же, на чудом уцелевшем журнальном столике, дымилась чашечка кофе. Этот ещё не остывший напиток Царевич влил в рот впавшему в прострацию Самоедову. Мишка кофе выпил, но в себя не пришел и таращил глаза на старательно вправляющего ему мозги Ивана. Членораздельная речь потекла из него только после того, как сходивший на кухню Кляев влил ему в рот бутылку коньяка. – Это Валерка, гад, будь он проклят. Вырастим бога, вырастим демиурга. Всех кинем и президентов, и королей, и премьеров. – Бредит, что ли? – удивлённо покосился на Ивана Кляев. Царевич, однако, не был уверен, что все, о чём сейчас бормочет Самоедов, лишь беспорядочный бред повреждённого в схватке с монстрихой мозга. Припомнились ему и эскизы с фотографиями, изъятыми вчера у художника Кляевым. В тех эскизах явно прослеживалась пусть и безумная, но всё же мысль. Если взять в расчет, что с помощью Мишки выращивались гоблины для Вероники, то почему бы ни предположить, что и это жуткое существо появилось на свет не без участия его творческой фантазии. – Девушка, значит, оказалась с характером? – ласково спросил Царевич у Самоедова. После бутылки коньяка, усвоенной организмом, глаза у Мишки приняли более или менее осмысленное выражение. Он, похоже, мог уже реагировать не только на благополучно сдохнувшее существо, но и на другие пока еще полные жизни объекты, в лице Царевича и Кляева. С некоторым сомнением во взоре он оглядел камуфлированных гостей и сделал для себя важные выводы. – Я требую адвоката, – сказал он неожиданно твёрдым голосом. – Рехнулся, – подвел итог происшествию Кляев. – что, впрочем, неудивительно. Царевич не то чтобы собирался оспаривать поставленный Васькой диагноз, а просто считал, что Самоедов рехнулся раньше, чем повстречался с монстрихой, которая, к слову, сама явилась продуктом шизофренического бреда. Хотя, возможно, бредил Мишка не в одиночку, а в паре с Валеркой Бердовым. – Ты не помнишь, Вася, эта самая Натали искала в гробнице фараона только золото или что-нибудь еще? – Иштар какую-то они искали, – вспомнил наморщивший лоб Кляев. – Начало всех начал. Мать всех богов. – А Камасутра им нужна была, чтобы возродить ее дух? – Черт его знает, – пожал плечами Кляев. – Помню, что Натали питалась мухоморами, чтобы пробудить в себе древнюю силу. И, естественно, объевшись мухоморами, она много чего увидела и познала. В частности имела контакт на астральном уровне с птицей Сирин. Я, правда, пропустил, о чём они там беседовали, очень уж муторно написано. – Жертвы богине она приносила? – А как же, – удивился Кляев. – четырех мужиков закамасутрила и по углам фараоновой гробницы похоронила. А в чём дело-то? Царевич на Васькин вопрос не ответил, а пристально смотрел в заюлившие под вопрошающим взглядом поросячьи глазки Самоедова – Сознавайся, извращенец, ты ведь собирался вступить с монстрихой в сексуальную связь? – Я протестую, – взвизгнул Самоедов. – Связь предполагалась исключительно астральная – о контакте материй мы даже не помышляли. – А кто это мы? – Валерка меня подбил, – сразу же сдал подельника Самоедов. – Для меня астральные миры – тёмный лес. А он говорил, что в свете открывшихся перспектив слияния двух миров появилась уникальная возможность воздействия на окружающую нас духовную субстанцию, с целью корректировки мироздания и переводе его в качественно иную плоскость бытия. – Загнул, однако, – почесал затылок Кляев. – А гоблины здесь при чём? – Гоблины – это часть второго мира, которые могут появляться в нашей реальности только тогда, когда мы найдем для них человеческую основу. – Ты что же, гад, людей в зверей превращаешь? – набычился Кляев. – Да ничего подобного. Просто на основе рисунка и приходящей из астрального мира субстанции возникает качественно новое существо, способное действовать во всех измерениях. – То есть сначала фотография человека, потом похожий на него рисованный гоблин, а потом этот гоблин оживает и начинает шустрить на наших улицах? – спросил Царевич. – Наверное, так, – пожал плечами Самоедов. – Но я их не оживлял, я их только рисовал. – А зверюга, откуда взялась? – не поверил Самоедову Кляев. – Чистая случайность, – заюлил Мишка. – Это всего лишь иллюстрация к новому Валеркиному роману. – Значит, первооснова всех превращений – литературный образ? – спросил Царевич. – Вначале было Слово, – напомнил известную истину Самоедов. – А наш брат иллюстратор идёт за фантазией писателя. – Новый роман Бердова, это, как я понимаю, продолжение «Гробницы фараона»? – Да, – кивнул головой Мишка. – Полностью роман я не читал, мне принесли только отрывки, вот по ним я и работал. – И наработал, – хмыкнул Кляев, скосив глаза на монстриху. – Куда теперь эту тварь девать? – По идее, она должна самоликвидироваться, поскольку человеческой крови она ещё не попробовала и не стала полностью материальным субъектом нашего мира. – А если бы попробовала и стала? – полюбопытствовал Кляев. – Не знаю я, – дёрнулся Самоедов. – Ничего я не знаю. Моё дело маленькое, рисую и все. – Плату яблоками получил? – Ну, яблоками, – нехотя признался Самоедов. – А что, нельзя, что ли? – Собирайся, наркоман, – распорядился Царевич. – Поедешь с нами. На лице Самоедова появилось сомнение: ехать с Царевичем ему не хотелось, но ещё меньше ему нравилось соседство с «девушкой», которая могла ещё, чего доброго, ожить и довершить начатое дело поедания художника, вздумавшего столь неудачно исполнить роль хаоса. Того самого хаоса, который, по словам древних мудрецов, рождает жизнь во всех её формах и проявлениях. Правда, и тут Мишка абсолютно прав, Слово всё-таки важнее хаоса. И до творца этого, с позволения сказать, «слова» Царевичу ещё предстояло добраться. Не было никаких сомнений, что Валерка Бердов знает о творящихся в городе паскудных делах если не всё, то очень многое. Подгоняемый нетерпеливым Кляевым, Мишка стал неохотно одеваться. При этом он не выпускал из виду зловредную монстриху, с которой, между прочим, начали происходить странные вещи, чрезвычайно Царевича удивившие. Сначала стали блекнуть ярко-зелёные чешуйки. Потом испарилась левая нога, за ней рука, а после пропала и страшная морда. Зато на софе осталась лежать вполне земных и привычных размеров девушка лет семнадцати, одетая в пестрый домашний халатик и обутая в шлёпанцы на босу ногу. Причём девушка была явно живая. – Михаил Семёнович, – сказало чудное создание, хлопая длинными ресницами, – я такая рассеянная: пришла и забыла, зачем пришла. У Самоедова настолько откровенно отвалилась челюсть, что слегка опамятовавший Царевич поспешил ему на помощь: – Вы за яблоками пришли, девушка. – Ах да, – спохватилась красавица. – Вы обещали угостить меня ещё одним яблоком, Михаил Семенович. – Кто вы такая, девушка, и как вас зовут? – официальным тоном спросил Кляев. – Я живу в квартире напротив, учусь на первом курсе института. А зовут меня Ева. – Очень рады были с вами познакомиться, – шаркнул вежливо ножкой Царевич. – К сожалению, у Михаила Семеновича яблоки закончились, но, по-моему, остался в холодильнике томатный сок. Вы не хотите томатного сока? – Нет, томатного сока я не хочу, – гордо и обиженно отказалась студентка. – А вы из милиции? – Мы из ФСБ, красавица, – не моргнув глазом, соврал Кляев. – Отряд специального назначения. Настоятельно рекомендую вам вернуться домой и никогда более не переступать порога квартиры этого змия-соблазнителя с его липовыми яблоками. – А разве яблоки растут на липах? – удивилась шибко образованная студентка. – У Самоедова растут, – твёрдо сказал Кляев. – Идите, девушка. Мы здесь при исполнении. Красавица обиженно надула губки, стрельнула навылет в Царевича голубыми наивными глазами и зашлёпала к выходу. Бдительный Кляев закрыл за ней дверь не раньше, чем убедился, что Ева Васильева действительно живёт в квартире напротив. Ибо в той квартире её ждала рассерженная мама, не сдержавшая негодования по поводу долгого отсутствия дочери. – Девиц соблазняем? – ехидно полюбопытствовал Кляев, вернувшись от двери. – Мамой клянусь, – Самоедов для убедительности даже перекрестился. – Ни сном, ни духом. Яблоком я ее действительно угостил, когда она ко мне по-соседски заскочила за сигаретой. Родители у Евочки строгие, вот она у меня иногда и покуривает. И не более того, уверяю вас. Я ведь ума ещё не лишился, чтобы ссориться с соседями, соблазняя их дочь. – Ты нам мозги не пудри, – рассердился Кляев. – Откуда она ещё могла взяться как не из-под дивана? Самоедов возмущенно запыхтел на Васькино недоверие, а Царевич всё более склонялся к тому, что Мишка не врет. Во-первых, Иван глаз не сводил с таявшей монстрихи, а значит, ну никак не мог прозевать момент, когда студентка вылезала из-под дивана, а во-вторых, эта Ева вела себя так, словно только что с луны свалилась и ничегошеньки не видела из происходящих в квартире жутких событий. – Что же она из воздуха нарисовалась? – возмутился Кляев. – Вот именно, нарисовалась, – осенило вдруг Царевича и, повернувшись к Самоедову, он грозно спросил: – А ну колись, стервец, ты ведь крокодилиху с Евы конструировал? – Я протестую, – взвизгнул Мишка. – Что за допрос в самом деле? Вы не имеете права как частные лица вмешиваться в мою жизнь! Я требую адвоката. – А зачем тебе адвокат при разговоре с частными лицами да еще с давними твоими знакомыми? – мягко улыбнулся Царевич. – Сейчас мы ему адвоката оформим, – зловеще прошипел Кляев, извлекая из-под камуфляжа маузер. – Сознавайся, контра, иначе я за себя не ручаюсь. – Ну, конструировал, – сразу же пошёл на попятный Самоедов, – в том смысле, что я рисовал, а Евочка в это время кушала яблоко и читала Валеркину бредятину. Но ведь кормить девушку яблоками, а тем более рисовать её, законом не возбраняется. Да и Ева нисколько не пострадала. – Жалко, что ты не пострадал, – обещающе крякнул Кляев. – Идите в машину, гражданин. Погода на дворе имела тенденцию к ухудшению. Усилился мелкий надоедливый осенний дождь. Мир рыдал в предвкушении долгой и холодной зимы. Обнаглевший ветер срывал пожелтевшие покровы с беззащитных деревьев, оголяя их до полного безобразия. По прикидкам не любившего осень Царевича, стриптиз с дождём ветром и хлябью мог продлиться еще никак не менее месяца. Ну а потом зима, вступив в свои права, покроет всё белым саваном до нового пробуждения жизни в угоду вечному круговороту, запущенному неизвестно кем и с какой целью. Все течёт, все изменяется, и все, в конечном счете, возвращается на круги своя. Знать бы еще, где завершается первый жизненный круг Ивана Царевича, и где начало нового витка спирали, неведомо куда устремленной в устройстве бытия земного, а теперь уже, кажется, и не совсем реального, хотя и осязаемого. Все-таки, оказывается, есть разница между тем, что творит Бог, и тем, что вытворяют его жалкие подражатели, заимевшие претензию перестроить мир в угоду собственным представлениям о нём. Скажите, пожалуйста, Самоедов с Бердовым в роли демиургов-творцов, с ума можно сойти. Изволь тут барахтаться в их шизофрении. Внутренний голос, правда, подсказал расстроенному Царевичу, что он и сам в этом деле не без греха, поскольку катавасия началась не без его участия. Однако Иван хоть убей никак не мог понять, с чего бы это его невинные, хотя и не шибко умные фантазии вдруг до того расшатали Мироздание, что рухнула вдруг граница между воображаемым и реальным. Что за дьявольская сила вмешалась вдруг в совершенно невинный процесс творческого извержения безобиднейших российских интеллигентов и наделила их такой силой созидания и переустройства, о которой они даже не мечтали. Мудрено ли в такой ситуации потерять здравый смысл и превратиться в психопатов, страдающих манией величия. Правда, надо честно признать, не кивая на дьяволовы происки, Валерка Бердов всегда был человеком с придурью. Царевич знал его уже лет пятнадцать, со времён литературной юности, которая совпала с задувшими над, страною ветрами перемен. Возможно, во времена всесокрушающего соцреализма компетентные товарищи выбили бы из Валеркиной головы астральную дурь, но в нынешние времена беспредельной свободы поиски смысла бытия всё чаще совпадали с поисками путей – дорог в психиатрическую клинику. Царевич никак не хотел смиряться с мыслью, что сошла с ума сама реальность, гораздо проще и удобнее было считать сумасшедшим самого себя. Но, как совершенно правильно заметил Васька Кляев, и в белой горячке должна быть своя логика. Болезнь тоже должна протекать в рамках определённых закономерностей, и чтобы уничтожить болезнь, нужно установить эти закономерности и, изменив логику их взаимодействия, перевести свихнувшуюся случайность в определённый свыше ранг, а ставшею случайностью закономерность вновь сделать хозяйкой жизни. Слегка приободренный собственными мыслями Царевич обернулся к уныло болтающемуся на заднем сидении Самоедову: – Мобильник у тебя с собой? Позвонишь сейчас Бердову и расскажешь в подробностях, как создал монстриху, но о нашем появлении ни слова. Если Валерка спросит, куда делась крокодилиха, то скажешь, что сбежала. – Куда сбежала? – не понял Самоедов. – В гробницу фараона, – рассердился Царевич. К его удивлению, Самоедов воспринял такое объяснение как нечто само собой разумеющееся, словно гробница действительно была в пределах досягаемости если не самого Мишки, то его милого монстрообразного создания. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/sergey-shvedov/ivan-carevich-i-seryy-volk/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 49.90 руб.