Сетевая библиотекаСетевая библиотека

История жизни венской проститутки, рассказанная ею самой

История жизни венской проститутки, рассказанная ею самой
Автор: Жозефина Мутценбахер Об авторе: Автобиография Жанр: Зарубежные любовные романы, эротические романы Тип: Книга Издательство: Институт соитологии Год издания: 2004 Цена: 70.00 руб. Отзывы: 9 Просмотры: 16 ОТСУТСТВУЕТ В ПРОДАЖЕ ЧТО КАЧАТЬ и КАК ЧИТАТЬ
История жизни венской проститутки, рассказанная ею самой Жозефина Мутценбахер Жозефина Мутценбахер #1 Австрийской литературе рубежа XIX–XX вв. свойственен неповторимый нигде в других культурах и литературах дуализм – сочетание полной эротической откровенности с удивительно человечной наивностью. Это отмечается в творчестве Стефана Цвейга, Леопольда фон Захер-Мазоха, Германа Бара, Петера Альтербаума, Хуго фон Гофмансталя и др. Данная книга является не просто образчиком австрийской эротической литературы означенного периода, излагающей простодушным языком самые откровенные подробности интимной жизни героев, но она еще и представляет собой грандиозную литературную мистификацию, так как большинство критиков уверены, что под псевдонимом Жозефины Мутценбахер скрывается Феликс Зальтен – автор знаменитой сказки «Олененок Бемби» и многих других детских и взрослых книг. Эта книга, как и трилогия в целом, адресована искушенному читателю не моложе 18 лет. Жозефина Мутценбахер История жизни венской проституки, рассказанная ею самой Предисловие издателя Для людей несведущих различие между эротикой и порнографией не очевидно, да и не очень важно. Однако различие между ними есть, и в определенных случаях его нужно обязательно иметь в виду. Мы называем эротической ту литературу, которая отображает чувственные отношения между мужчиной и женщиной, подчиняясь законам эстетики, и описывает любовно-сексуальные чувства, тогда как порнография описывает любовно-сексуальные действия. Доводя данное определение до логического завершения, можно сказать, что эротика будит чувства, тогда как порнография будит похоть. Эротика – эстетична (сейчас мы оставим в стороне различие эстетики Прекрасного и эстетики Безобразного), порнография – физиологична; эротика – то, чем можно любоваться, порнография – то, от чего приходишь в сексуальное возбуждение. Основываясь на этих положениях, легко провести границу между эротикой и порнографией. Однако традиционное представление относит все произведения, затрагивающие область сексуальности, к некоему общему жанру без особого разграничения. Хотя внутри данного литературного потока нередко встречается то, что можно было бы назвать «анти-эротикой», расхожее мнение и это помещает в разряд эротической литературы, исходя лишь из предмета повествования – описания сексуальных отношений. Представляемый здесь роман, открывающий трилогию о жизни венской проститутки, относится скорее к жанру порнографического, чем эротического, романа. Рассказ о жизни Жозефины Мутценбахер – это описание именно сексуальных действий, совершаемых героями, а не испытываемых ими чувств. Автор словно отбросил ненужную ему шелуху всех других событий в жизни своей героини, оставив лишь хронологию сексуального действа, превратившегося в эдакое совокупление «нон-стоп». Многие могут упрекнуть нас в том, что издавать подобные книги безнравственно. Однако не наше дело морализировать, поскольку мы в данном случае ставим перед собой совершенно иную задачу и выступаем в роли исследователей, объективно рассматривающих то или другое литературное произведение как явление социальной жизни. В этом смысле эротико-порнографическую литературу можно назвать самым точным эмоциональным срезом эпохи. Именно в произведениях этого жанра отображаются истинные нравы общества того или иного времени, ибо они показывают не фасадную, часто искусственно залакированную сторону жизни, а как раз ту повседневную и обычно скрываемую, которая налагает отпечаток на все, что делает человек в остальное время. Сокрытие всегда было неотъемлемым спутником этой стороны жизни, ибо порицание в этой сфере и по сию пору является самым сильным. Кроме того, эротическая литература как никакая иная является «индикатором» мастерства автора – нужно быть виртуозом Слова, чтобы создавать настоящую эротическую литературу. Если в других жанрах слово является всего лишь инструментом точной передачи смысла, то в эротической литературе оно, помимо этого, является еще и средством, позволяющим читателю испытать описываемые эмоции, стать чувственно-физиологически сопричастным совершаемому на страницах действию. И тут любая «зазубрина» инструмента может уничтожить то, ради чего затевалось повествование, обрушить нарастающие эмоции читателя и вызвать у него разочарование сродни сексуальной фрустрации. Кроме того, в эротической литературе, как ни в какой иной, читатель выступает соавтором, ибо он во время чтения созидает дополнительный эмоциональный фон эротического возбуждения, позволяющий пережить волнение, которого человек может быть лишен в реальной жизни. Как в любом жанре, в эротической литературе есть пограничные и досадные крайности, в которые впадают авторы. Это либо излишняя физиологичность в описании интимной близости, либо – бесконечные описания чувств, порой раздражающие читателя, уставшего ждать действия на фоне бесконечно длящегося томления, не позволяющего страсти найти выход, а читателю – испытать эмоциональный катарсис. И лишь те произведения, в которых соблюдено равновесие обоих подходов к отображению человеческой сексуальности – гармоничное сочетание описания и чувств, и действий – можно причислить к настоящей эротической Литературе. Можно сколько угодно вздыхать, что автор писал так, как писал, а не иначе, однако мы имеем дело с уже свершившимся фактом. И одна из важнейших задач, стоящих перед Институтом соитологии, – публиковать тексты, чтобы читатель получил объективное представление о том, как воспринимали и описывали потаенную часть жизни в разные времена и в разных культурах. Публикуя романы о жизни Мутценбахер, мы признаем, что они грешат уже названной крайностью: чувствам места практически не уделено, идет подробное описание сексуальных действий и лишь вскользь упоминается об испытываемых восторге, наслаждении, удовлетворении и т. п. Еще раз повторимся: мы не считаем нужным морализировать – хорошо ли, плохо ли поступали герои, мы даем возможность читателю увидеть, как вели себя люди в интимной сфере в прошлые времена и как их поведение отображалось в современной им литературе. Именно эта «консервация» времени и привела к тому, что немало романов, считающихся порнографическими, стали классическими. Это относится и к трилогии о жизни Жозефины Мутценбахер: с момента выхода в свет в 1906 году первого романа трилогии – «История жизни венской проститутки, рассказанная ею самой» – каждый год уже почти на протяжении столетия эти книги переиздаются в немецких и австрийских издательствах. Благодаря переводу Евгения Воропаева, который сумел передать и безыскусный язык героини, и аромат эпохи, цикл романов о жизни «женщины для утех» Жозефины Мутценбахер теперь становится доступным и искушенному российскому читателю. Соитолог Неонилла Самухина Предисловие переводчика к первому русскому изданию «…да, мой дорогой, человек – всего лишь очень привязанная к мелочам бестия».     Феликс Зальтен О, добр и ты!.. Не так ли в наше время В сей блядовской и осторожный век, В заброшенном гондоне скрыто семя, Из коего родится человек.     А. В. Дружинин и Н. А. Некрасов[1 - Цит. по изданию «Стихи не для дам. Русская нецензурная поэзия второй половины XIX века»/ «Русская потаенная литература». – Научно-исследовательский центр «Ладомир», М., 1994.)] «В чём повинен перед людьми половой акт – столь естественный, столь насущный и оправданный, – что все как один не решаются говорить о нём без краски стыда на лице и не позволяют себе затрагивать эту тему в серьёзной и благопристойной беседе? Мы не боимся произносить: убить, ограбить, предать, – но это запретное слово застревает у нас на языке… Нельзя ли отсюда вывести, что чем меньше мы упоминаем его в наших речах, тем больше останавливаем на нём наши мысли. И очень, по-моему, хорошо, что слова наименее употребительные, реже всего встречающиеся в написанном виде и лучше всего сохраняемые нами под спудом, вместе с тем и лучше всего известны решительно всем», – говорил в своё время Мишель Монтень и добавлял: «Не обстоит ли тут дело положительно так же, как с запрещёнными книгами, которые идут нарасхват и получают широчайшее распространение именно потому, что они под запретом? Что до меня, то я полностью разделяю мнение Аристотеля, который сказал, что стыдливость украшает юношу и пятнает старца». Итак, наш почтенный читатель держит в руках книгу, в которой речь пойдёт о жизни в её физиологическом проявлении. При этом не следует забывать, что в руках у него классический роман, а не что-то другое. И прочитав этот роман, он с удивлением обнаружит, что литература не сводится к сухой фактологии, развлекательности или к занудному морализаторству. Литература богата как жизнь. А жизнь гораздо богаче литературы. На страницах романов о жизни венской проститутки Жозефины Мутценбахер речь пойдёт о разврате и о проституции. Проституция же является той социальной стороной жизни, о которой все знают и которой порой пользуются, но упоминать о которой в «приличном обществе» почему-то не принято. Интересно спросить – почему? Порнография, описывающая и изображающая указанное явление, тоже, казалось бы, находится вне рамок приличий, однако не становится от этого менее реальной (как и порождающие её проституция и половая жизнь в целом) стороной общественного бытия и приватной жизни человека. Оставляя историкам, социологам и исследователям нравственных категорий оценку причин возникновения и общественно-обусловленной роли проституции, позволим себе сказать несколько слов о порнографии как литературном жанре. «Мировая литература останется неполной, если не причислить к ней „Фанни Хилл“, которой наша венская распутница может не без успеха составить достойную конкуренцию. Жозефина Мутценбахер исчерпывающим образом описывает тот физиологический ландшафт, который в других книгах пытаются завуалировать или оставить за рамками повествования, – пишет в своей статье литературовед Георг Хензель, и продолжает: – Наша героиня задирает обычный для той эпохи „фартук стыдливости“ и обнажает нашему взору почти всё то, что этот фартук, якобы, прикрывал. Едва ли осталось хоть одно место (прежде пуритански заменяемое троеточиями, дабы заставить читателя вообразить себе нечто большее, чем там было), которое бы она не описала с простой выразительностью, отчего отпадала всякая нужда в дальнейшей работе фантазии». Порнографический жанр, безусловно, имеет свои культурно-исторические корни и опирается у каждого народа на общественно-социальные и национальные традиции, но апеллирует к той части человеческой сущности, которую принято называть физиологической. И апеллирует, заметим, по-разному. Например, китайская классическая поэзия, в отличие от фольклорной, совершенно исключала изображение не только физических аспектов любви, но даже эмоциональное и чувственное отражение этого проявления человеческой жизни в слове. Только дружба, дорога, пейзаж, медитация. Напротив, традиция индийская, основанная на древней мифологии, не только во всех деталях обрисовывала физиологическую область существования, но ставила её в центр религиозного и художественного внимания, тщательно и подробно разрабатывая её формы и вариации в бесчисленных памятниках культуры и объектах поклонения. В Европе вышеозначенное явление тоже возникло не вчера, а восходит к античности, когда творили Апулей, Овидий и другие. Так в поэме «О природе вещей» Тит Лукреций Кар говорил: «Образом только людским из людей извергается семя. Только лишь выбьется вон и своё оно место оставит, Как, по суставам стремясь и по членам, уходит из тела, В определённых местах накопляясь по жилам, и тотчас Тут возбуждает само у людей детородные части, Их раздражает оно и вздувает, рождая желанье Выбросить семя туда, куда манит их дикая похоть, К телу стремятся тому, что наш ум уязвило любовью».[2 - Редакция латинского текста и перевод Ф. А. Петровского.] В христианскую эпоху тема эротики, особенно начиная с Возрождения, тоже не осталась без внимания. Причём имела как фольклорное, народно-бытовое проявление (немецкие народные шванки, припевы венских предместий, еврейский повседневный лексикон, русские сказки, собранные А. Н. Афанасьевым, некоторые карпатские истории и т. д.), так и художественно-литературное, связанное с творчеством профессиональных живописцев и писателей (Боккаччо, Шекспир, Гёте, де Сад, Лафонтен, фон Захер-Мазох, Пушкин, Лермонтов, Барков, Языков, Дружинин, Некрасов, Тургенев, Бодлер, Уайлд, Шницлер, Моргенштерн, Кузмин и многие другие). «Почему бы не поставить Мутценбахер в один ряд с Артуром Шницлером?» – задавался вопросом критик одной влиятельной газеты. Что же касается книги, которую читатель держит в руках сейчас, то здесь мы имеем дело не только с порнографией как жанром, но и с блестящей литературной мистификацией. Появление подобного рода литературы, как правило, сопровождалось всегда общественным скандалом, звучным резонансом в умах современников, всплеском критического остроумия на страницах периодических изданий и взрывами негодующего протеста со стороны той части морализирующей публики, которая не приемлет самого факта существования эротики. Книги сжигали и запрещали. Однако кроме всего прочего отличие нашей любезной героини от всевозможных языческих богинь заключается в том, что Жозефина в самом деле существовала. Она появилась на свет во второй половине девятнадцатого столетия в венском предместье Хернальс и, прожив богатую любовными событиями жизнь, на склоне лет умерла в имении под Клагенфуртом. Впрочем, подобные факты любителей чтения не очень заботят. А большинство исследователей данного текста сходятся в одном мнении: указанная книга принадлежит перу известного австрийского автора Феликса Зальтена, весьма плодовитого прозаика и театрального критика. Ко времени написания «Жозефины Мутценбахер» (1906) Феликс Зальтен уже создал целый ряд художественных произведений – «Мемориальная доска принцессы Анны», «Густав Климт», «Маленькая Вероника», «Крик любви», «Возлюбленная Фридриха Красивого» и многие другие. Однако свою «Жозефину» он написал анонимно, хотя уже вскоре после её выхода в свет вся читающая венская публика не сомневалась, что она принадлежит Зальтену. Это была типично венская классика, связанная с именами Артура Шницлера, Петера Альтенберга и Эгона Бара. Сам Феликс Зальтен занимал в то время пост президента австрийского ПЕН-клуба. Наибольшую известность и славу далеко за пределами Дунайской монархии принесла ему книга «Оленёнок Бемби», экранизированная в Америке Уолтом Диснеем. Никого, кто читал книгу «Мутценбахер», не должен был миновать «Оленёнок Бемби» Зальтена в качестве обязательного чтения. И парадокс заключается в том, что оба героя этих книг – и Бемби-оленёнок, и Жозефина-распутница – имели целью своих похождений научиться у высших позвоночных свойственным тем от рождения боязни и страху. «Но их организм не подчинился этому року, – пишет современный немецкий литературовед К. Х. Крамбах. – Они не чувствуют опасности, они игнорируют царящее в мире зло, которое является всё же основным звеном, главным компонентом морализма и доминирующих в обществе нравов. Оленёнку удаётся научиться тому, что если ты хочешь уцелеть в дебрях жизни, ты должен уметь постоять за себя и оставаться одиночестве. Воспитание принца Бемби в лесу завершается позицией героического отречения и самоизоляции. Воспитание Жозефины Мутценбахер тоже начинается и достигает кульминации в «дебрях». Но она ищет и находит своё счастье. В каждой фазе её юной распутной жизни, в каждой позе, которую она принимает, в каждой группе, в которой она участвует, она думает только о том, чтобы получить удовлетворение и знает, как его достичь. Вместо того чтобы, – как то подобает героиням классических и ординарных романов о распутницах – погружаться в уныние и пессимизм безысходности как возмездие за порок, она действует стойко и неизменно сохраняет весёлость и жизнерадостность. Она скачет по ступеням лестницы от низкого сладострастия навстречу небу своего земного блаженства». Она поступает так, потому что это её забавляет. Но она, естественно, и кое-что зарабатывает на этом. Она глубоко убеждена и сама пытается убедить других в том, что Жозефиной Мутценбахер стоит быть и жить. В этом нет ничего зазорного… А если такой образ жизни тому-то не нравится – пусть этим не занимается. Ни мужчина, ни женщина. В книге «О рабстве и свободе человека» Н. А. Бердяев писал: «Не подлежит никакому спору тот факт, что половое влечение и половой акт совершенно безличны и не заключают в себе ничего специфически человеческого, объединяя человека со всем животным миром». «Избавляя себя от одежды, ты слагаешь ли с нею свой страх? Как пропитанный ядом хитон, облекает сей страх твое тело и, приникнув к нему, отравляет, пусть ты даже на дню десять раз омовенье верши, умащая обильно несчастную плоть. В силах ль страх ты отринуть всецело хоть на два лишь пробега часов убегающей стрелки?.. А они вот способны!»[3 - Лит. перевод Неониллы Самухиной.] Не тех ли, кто подобен венской Жозефине, имел в виду в своём стихотворении «Страх» Хуго фон Гофмансталь – другой знаменитый современник Феликса Зальтена? «Порнография стала общественным явлением. Наконец-то умные головы уразумели, что литературное достоинство больше не следует связывать с определённым содержанием и сюжетом и даже ставить в зависимость от специфически устоявшегося способа выражения. А поскольку существует хорошая и скверная порнография, то в данном контексте можно указать на несомненный шедевр: жизнеописание Жозефины (Пепи) Мутценбахер, – писал критик Штуттгартской газеты. – С обескураживающей прямотой и подкупающей непосредственностью Пепи своим острым венским язычком выкладывает без обиняков всё, что ей бог на душу положит, совершенно безо всякой жеманности и утончённости». * * * Перед нами, читатель, не будем забывать, свидетельство другой эпохи. И в связи с этим любопытно было бы задаться с позиции сегодняшнего дня вопросом: «А что принципиально нового появилось в нашей жизни по сравнению с тою?» Или точнее: «Что изменилось в человеке? Стал ли он нравственнее, цельнее – или, наоборот, циничнее?» Ответ, думается, очевиден. И, вероятно, не случаен тот факт, что сегодня сеть самых фешенебельных и шикарных борделей австрийской столицы называется именно «Josefine Mutzenbacher». Так реальная Жизнь отдает дань Литературе. Евгений Воропаев, Санкт-Петербург, 2004 ИСТОРИЯ ЖИЗНИ ВЕНСКОЙ ПРОСТИТУТКИ, РАССКАЗАННАЯ ЕЮ САМОЙ Говорят, что из молодых проституток получаются к старости хорошие богомолки. Ко мне это не относится. Я очень рано стала проституткой и испробовала всё, что только – в постели, на столах, стульях, скамейках, прижатой к голой каменной ограде, лёжа на траве, в углу тёмной подворотни, в chambresseparees,[4 - chambresseparees – отдельная комната (франц.). (Здесь и далее примечания переводчика. – Е. В.)] в вагоне железнодорожного поезда, в казарме, в борделе и в тюрьме – вообще может испробовать женщина, однако я ни в чём не раскаиваюсь. Сегодня я уже в том возрасте, когда утехи, которые может предложить мне мой пол, отошли в область воспоминаний; я богата, я отцвела и очень часто совсем одинока. Но мне не приходит в голову, хотя я и становлюсь всё более благочестивой и набожной, приносить теперь покаяние. Из бедности и нужды, на которые я была обречена от рождения, я смогла выбраться и добилась всего только благодаря своему телу. Без этого жадного, с юных лет загорающегося любым чувственным наслаждением, в каждом пороке детства упражняющегося тела я бы окончательно опустилась, подобно своим подругам, которые умерли в воспитательном доме или зачахли истерзанными и отупевшими пролетарскими жёнами. Я же не задохнулась в грязи предместий. Я получила прекрасное воспитание, которым целиком и полностью обязана исключительно распутству, ибо оно было тем, что привело меня к общению с аристократичными и образованными мужчинами. Я на собственном опыте вскрыла и поняла, что мы, бедные, низкого происхождения женщины, не столь уж виновны, как-то хотели бы нам внушить. Я увидела свет и расширила свой кругозор, и всем этим я обязана своему образу жизни, который называют «порочным». Если сейчас я и описываю на бумаге свою судьбу, то делаю это только для того, чтобы скоротать этим часы одиночества и вызвать, хотя бы в воспоминаниях, то, чего мне недостаёт нынче. Я нахожу это занятие более подходящим, нежели исполненные раскаяния назидательные уроки, которые, вероятно, понравились бы моему духовнику, однако самой мне пришлись бы не по душе и только нагнали бы на меня безграничную скуку. А, кроме того, я нахожу, что жизненный путь подобных мне женщин нигде не описан. Книги, которые я просматривала позднее, ничего не рассказывают об этом. И, возможно, было б совсем неплохо, если бы аристократичные и богатые мужчины, которые развлекаются с нами, которые манят нас и, простодушно верят всем несусветным вещам, услышанным от нас, прочитав эти строки, всё-таки однажды узнали на примере одной из девочек, столь пылко заключаемых ими в объятия, как всё выглядит в действительности, откуда эта девочка родом, что пережила и что думает. Мой отец был очень бедным подмастерьем шорника, имевшего свою мастерскую в Йозефштадте Mutzenbacher.[5 - Йозефштадт – один из центральных районов Вены на западном берегу Дуная.] Мы жили далеко за городом, в Оттакринге,[6 - Оттакринг – район венских пригородов и предместий на западной окраине.] в новом тогда ещё доме, эдакой доходной казарме, которая была сверху донизу заполнена бедняками. Все эти люди имели помногу детей, и летом слишком тесный двор уже не вмещал их ватагу. У меня было два брата, оба на несколько лет меня старше. Отец, мать и мы, трое детей, размещались в одной комнате и кухне, и, кроме того, имели ещё квартиранта, снимавшего у нас койку. Таких квартирантов перебывало у нас по очереди, пожалуй, около полусотни; они приходили и уходили, то мирно, то со ссорами и скандалами, и большинство из них бесследно исчезало так, что мы никогда больше о них ничего не слышали. Я запомнила главным образом только двоих из них. Один, подмастерье слесаря, был смуглым юношей печального вида с совсем маленькими чёрными глазами и лицом, вечно перепачканным сажей. Мы, дети, очень его боялись. Он был всегда молчалив и не говорил ни слова. Помню, однажды он пришёл домой во второй половине дня, когда я находилась в квартире одна. Мне в ту пору минуло пять лет, и я играла на полу комнаты. Мать с обоими мальчишками находилась на Княжеском поле, а отец ещё не вернулся с работы. Слесарь поднял меня с пола и усадил к себе на колени. Я хотела, было, закричать, но он едва слышно сказал: – Сиди смирно, я тебе ничего не сделаю! После этого он запрокинул меня на спину, задрал мне юбчонку и принялся рассматривать меня, голой лежавшую перед ним на его коленях. Я очень испугалась, но вела себя тихо. Заслышав шум в коридоре – вернулась моя мать – он быстро ссадил меня на пол и удалился на кухню. Несколько дней спустя он опять пришёл домой раньше обычного, и мать попросила его приглядеть за мной. Он пообещал и вновь всё время продержал меня у себя на коленях, погрузившись в созерцание моей обнажённой средней части. Он не произносил ни слова, а только неотрывно смотрел в одно место, и я тоже не осмеливалась сказать что-либо. Подобное повторялось, пока он жил у нас, несколько раз. Я ничего не понимала в происходящем и по-детски даже не задумывалась над этим. Сегодня я знаю, что это означало, и часто называю юного слесаря своим первым любовником. О втором квартиранте, снимавшем у нас койку, я расскажу позднее. Оба моих брата, Франц и Лоренц, были очень непохожими по характеру. Лоренц, старший, был на четыре года старше меня; он всегда был очень замкнутым, погружённым в себя, прилежным и благонравным. Франц, которому насчитывалось лишь на полтора года больше, чем мне, был, напротив, весёлым и держался гораздо ближе ко мне, нежели к Лоренцу. Мне минуло приблизительно семь лет, когда однажды после обеда мы с Францем отправились в гости к соседским детям. Они тоже были брат и сестра, и постоянно сидели одни, поскольку у них не было матери, а отец проводил целые дни на работе. Анне в ту пору шёл десятый год; это была бледная, худенькая белокурая девочка с заячьей губой. Её брат Фердль, тринадцатилетний крепко сбитый парнишка, тоже был совершенно светловолосый, однако с румяными щеками и широкоплечий. Поначалу мы играли совершенно безобидно, когда вдруг Анна сказала: – Давайте поиграем в папу и маму. Её брат рассмеялся на это и сказал: – Ей бы всё только в папу с мамой играть. Но Анна настояла на своём и, подойдя к моему брату Францу, заявила: – Итак, ты муж, а я жена. А Фердль тут же подскочил ко мне, схватил меня за руку и объявил: – Тогда я, значит, твой муж, а ты моя жена. Анна немедленно взяла два чехла от диванных подушек, смастерила из них пару грудных младенцев, и одного передала мне. – Теперь у тебя для этого есть ребёнок, – сказала она. Я сразу начала укачивать тряпичную куклу, однако Анна и Фердль подняли меня на смех. – Так дело не пойдёт! Сначала надо ребёнка сделать, потом побыть в положении, потом его родить, и только потом можно нянчить! Мне, естественно, уже приходилось прежде слышать разговоры о том, что женщины находятся «в положении», что они-де ожидают ребёнка. В аиста я давно уже не верила, а потому, когда видела женщин с огромным животом, понимала, что сие означает, хотя и весьма приблизительно – более точными сведениями и представлениями об этой стороне дела я до сих пор обзавестись ещё не сумела. И мой брат Франц тоже. Поэтому мы беспомощно стояли в полной растерянности, не зная, с чего нам начать эту игру или каким образом в ней участвовать. Но тут Анна, не теряя времени, подступила к Францу и схватила его за ширинку. – Ну, давай! – сказала она. – Доставай-ка свой перчик. С этими словами она расстегнула ему штаны и извлекла «перчик» на всеобщее обозрение. Фердль и я следили за её действиями: Фердль – со смехом, я – со смешанным чувством любопытства, изумления, ужаса и ещё какого-то особенного, никогда не испытываемого мною возбуждения. Франц стоял совершенно неподвижно и не понимал, что ему делать. Его «перчик» от прикосновений Анны очень туго поднялся вверх. – А теперь пошли, – едва слышно прошептала Анна. И я увидела, как она бросилась на пол, задрала подол, под которым ничего не было, и широко раздвинула ноги. В этот момент Фердль схватил меня. – Ложись, – прошипел он и при этом я почувствовала его ладонь у себя между ног. Я совершенно покорно улеглась на пол, подняла юбку, и Фердль принялся тереться упругим членом у меня между ног. Я не удержалась и засмеялась, ибо его «хвостик» изрядно меня щекотал, поскольку он елозил им по моему животу и вообще повсюду. При этом он пыхтел как паровоз, тяжёло навалившись мне на грудь. Всё это в целом казалось мне довольно смешным и нелепым, во мне возникло лишь небольшое волнение, и лишь им одним можно объяснить то, что я продолжала лежать и даже стала серьёзной. Внезапно Фердль затих и вскочил на ноги. Я тоже поднялась, и он показал мне свой «перчик», который я спокойно взяла в руку. На кончике его была видна маленькая светлая капелька. Потом Фердль оттянул крайнюю плоть, и я увидела, как появился «жёлудь». Тогда я несколько раз, играя, открыла и закрыла кожицу крайней плоти, радуясь, когда «жёлудь» высовывался наружу точно лазоревая головка маленького зверька. Анна и мой брат по-прежнему лежали на полу, и я видела, как Франц в судорожном возбуждении двигался вверх и вниз, будто затачивая свой инструмент. Щёки у него раскраснелись и он, совершенно так же, как до этого Фердль, тяжело дышал. Но и Анна тоже совсем переменилась. Бледное личико ее разрумянилось, глаза были закрыты, и я подумала, что ей стало плохо. Внезапно оба тоже затихли, несколько секунд неподвижно лежа друг на друге, а потом поднялись на ноги. Какое-то время мы посидели вместе. Фердль держал ладонь у меня между ног под юбкой, Франц проделывал то же самое с Анной. Я сжимала рукой «хвостик» Фердля, а Анна – «хвостик» моего брата; мне было очень приятно, как Фердль перебирает по мне пальцами. Он щекотал меня, но уже не так, что мне хотелось бы смеяться, а так, что по всему телу моему растекалось чувство блаженства. Это занятие прервала Анна. Она взяла обе куклы, одну из которых сунула себе на живот под одежду, а другую мне. – Вот так, – сказала она. – Теперь мы в положении. Мы принялись вдвоём расхаживать по комнате, выпятив вперёд животы и смеясь этому. Потом мы произвели наших детишек на свет, качали их на руках, давали своим «супругам» подержать и полюбоваться младенцами, одним словом, шалили точно невинные дети. Анне пришла в голову идея покормить своего младенца. Она расстегнула кофточку, подобрала вверх сорочку и сделала вид, будто даёт ребёнку грудь. При этом я обратила внимание, что соски у неё уже едва заметно набухли; её брат подошёл к ней и начал поигрывать ими; Франц тоже вскоре занялся грудью Анны, а Фердль выразил сожаление, что у меня нет таких штучек. Затем последовали разъяснения по поводу делания детей. Мы узнали, что то, чем мы только что занимались, называется «спариванием», что наши родители делают то же самое, когда лежат друг с другом в постели, и что у женщин от этого получаются дети. Фердль был уже сведущим в подобных вопросах. Он растолковал нам, девчонкам, что наша «плюшка» ещё должна подрасти и что поэтому по ней можно пока гладить только снаружи. Далее он сказал, что со временем, когда мы станем постарше, там у нас появятся волосы, а потом у нас откроется дырочка и в неё можно будет засунуть весь член целиком. Мне как-то в такое не очень верилось, однако Анна объяснила, что Фердль совершенно точно знает, о чём говорит. Он-де совокуплялся на чердаке с госпожой Райнталер, и тогда его «хвостик» действительно полностью вошёл в её дырку. Госпожа Райнталер была женой трамвайного кондуктора, проживавшего на последнем этаже нашего дома. Это была пухленькая черноволосая женщина, маленькая, симпатичная и всегда очень приветливая. Фердль рассказал нам их историю: – Госпожа Райнталер как-то возвращалась из прачечной. Она несла полную корзину белья, а я в это время стоял на лестнице. Так вот, когда я поздоровался с нею, она мне говорит: «Пойдём, Фердль, ты парень сильный и в самом деле мог бы помочь мне отнести тяжёлую корзину на чердак». Я, стало быть, поднялся с ней наверх и, когда мы оказались под крышей, она меня спрашивает: «Что бы ты хотел теперь получить за то, что помог мне?» – «Ничего», – отвечаю я. «Иди сюда, я тебе кое-что покажу, – говорит она, цепко хватает меня за руку и кладёт её себе на грудь. – Не правда ли хорошо?» Тут я, конечно, уразумел, к чему дело клонится, потому что мы с Анной раньше уже не один раз тёрлись, так ведь? Анна утвердительно кивнула, как будто всё это было делом само собой разумеющимся. Фердль между тем продолжал: – Однако я не сразу решился и только покрепче сжал её грудь. Она тотчас же распустила корсаж, вывалила голые титьки, позволила мне поиграть ими, а затем крепко ухватила меня за хобот, рассмеялась и сказала: «Если ты никому не проболтаешься, то мы могли бы и кое-чем другим заняться…» – «Я ничего не скажу», – ответил я. – «Правда не скажешь?» – спрашивает она ещё раз. – «Нет-нет, разумеется, не скажу». Ну вот, тогда она легла на корзину с бельём, притянула меня к себе рукой и воткнула мой хвост в свою плюшку. Он поместился весь, я совершенно точно это почувствовал. И волосы, которыми она была покрыта, я тоже почувствовал. Анна не хотела, чтобы история на этом закончилась, поэтому она с напряжённым любопытством спросила: – Хорошо было? – Очень хорошо, – сухо ответил Фердль, – бодалась она как безумная, стискивала меня, и я должен был играть её сосками. А когда всё кончилось, она быстро вскочила на ноги, застегнула корсаж и сделала очень недовольное лицо. «Я смотрю, ты не промах, мошенник, – сказала она мне, – но если ты об этом проболтаешься, я тебе голову оторву…» Фердль сделал очень задумчивое лицо. Однако Анна внезапно заявила: – Тебе не кажется, что он и в меня войдёт? Фердль посмотрел на неё, по-прежнему прижимающую кукольного ребёнка к голой груди, и, словно бы искушая, принялся её поглаживать. И Анна, в конце концов, решилась: – Попробуй чуточку… – после чего, предлагая, добавила: – Тогда мы снова поиграем в папу и маму. Франц сразу же подошёл к ней, а я после всех наставлений, полученных мною, и после истории, которую только что выслушала, теперь тоже с готовностью приняла это предложение. Однако Анна отвергла Франца. – Нет, – сказала она. – Теперь Фердль должен быть моим мужем, а ты будешь её хахалем. С этими словами она придвинулась к своему брату и запустила руку в прорезь его штанов, а тот незамедлительно нырнул ей рукой под юбку. Я вцепилась во Франца, сделав это, как сейчас помню, в крайнем возбуждении. Когда я извлекла у него из штанов маленький голый писун и принялась открывать и закрывать крайнюю плоть, он стал перебирать пальцами у меня в дырочке. И поскольку мы оба теперь знали, как это делается, то уже в следующую секунду лежали на полу, и я рукой направляла его стерженек так точно, что тот елозил уже не по моему животу, а двигался прямо по моей расщелине. Это доставляло мне удовольствие, от которого я ощутила такое приятное напряжение во всём теле, что подавалась навстречу брату и извивалась, как только могла. Так продолжалось до тех пор, пока Франц в изнеможении не навалился на меня всем телом и не затих в неподвижности. Мы пролежали так несколько мгновений, а потом услышали спор между Фердлем и Анной и посмотрели в их сторону, стараясь разглядеть, что у них происходит, однако Анна так высоко задрала ноги, что они соприкасались за спиной Фредля, и нам ничего не было видно. – Он уже входит вовнутрь… – говорил Фердль, на что Анна возражала: – Да, входит, но делает мне больно!.. Давай-ка, вытаскивай, мне больно. Фердль её успокоил: – Ничего страшного, это только вначале, потерпи малость, он, должно быть, войдёт целиком. Мы растянулись на животе справа и слева от обоих, чтобы проверить, проник ли Фердль внутрь или нет. Он и в самом деле немного засунул. Как мы с удивлением увидели: нижняя часть плюшки Анны широко раскрылась, и Фердль, вставив в неё головку своего «хвоста», неуклюже водил им взад и вперёд. Когда Фердль сделал резкое движение и его «хвост» выскользнул было наружу, я тут же его подхватила и снова ввела во входное отверстие Анны, которое уже было натёрто до красноты. Я крепко сжала «хвост» Фердля, стараясь втиснуть его как можно глубже. Сам же Фердль с усилием подтолкнул его в том направлении, которое я ему указала, однако Анна вдруг начала так громко кричать, что мы испуганно откатились в сторону. Она наотрез отказалась продолжать игру, и мне пришлось ещё раз принять Фердля на себя, потому что он никак не хотел успокоиться. Теперь и я тоже оказалась натёртой докрасна, но между тем подошло время, и мы отправились домой. По пути в нашу квартиру мы с братом не проронили ни слова. Мы жили на последнем этаже этого дома, дверь в дверь с госпожой Райнталер. Войдя в наш коридор, мы увидели эту маленькую толстушку, о чём-то увлечённо судачившую с другой соседкой. Мы во все глаза уставились на неё и начали громко хихикать. Когда она собралась, было, обернуться на нас, мы быстро юркнули в свою дверь. С того дня я смотрела на детей и взрослых, на мужчин и женщин совершенно изменившимся взглядом. Мне было всего семь лет, однако моё половое созревание вдруг бурно пришло в движение. Это, должно быть, читалось в моих глазах, по выражению лица и губам, вероятно в самой походке моей сквозило подстрекательское приглашение схватить меня и опрокинуть навзничь. Только так могу я объяснить себе воздействие, которое уже в ту пору от меня исходило и которое я впоследствии усовершенствовала. Оно, в конечном итоге, привело к тому, что незнакомые и, как мне кажется, рассудительные мужчины уже при первой же встрече со мной совершенно теряли голову и напрочь забывали всякую осторожность. Это воздействие я замечаю ещё и поныне, когда я уже немолода и некрасива, когда тело моё увяло, и следы моего былого образа жизни осязаемо дают знать о себе. Несмотря на это, есть мужчины, которые с первого взгляда на меня загораются пылом страсти и затем ведут себя в моём лоне как бешеные. Это воздействие, должно быть, активно проявлялось уже много раньше, когда я была ещё в самом деле невинной, и, вероятно, ему следует приписать то, что заставляло молодого слесаря обнажать срамное место пятилетней девчушки. Несколько дней спустя мы, дети, остались дома одни, и Франц начал выспрашивать Лоренца, не знает ли, дескать, тот, откуда берутся дети и как их делают. На что Лоренц насмешливо спросил: – Может, ты знаешь? Мы с Францем засмеялись, и я извлекла маленький стерженёк Франца из ширинки его штанов, немного его погладила, в то время как Лоренц с серьёзной миной наблюдал за тем, как Франц щекотал мою щелку. Затем мы с ним улеглись на кровать и со всем пылом принялись разыгрывать сцены, которым научились у Анны и Фердля. Лоренц не сказал ни слова, промолчал он и тогда, когда мы кончили, однако когда я подошла к нему и со словами: «Пойдём, теперь ты тоже можешь попробовать…» собралась, было, сунуть руку ему в штаны, он оттолкнул меня и нашему великому изумлению сказал: – Я уже давным-давно знаю о совокуплении. Вы, верно, думаете, что я дурнее вас? Но этого нельзя делать. Это тяжкий грех, это не целомудрие, и тот, кто совокупляется, попадёт в ад. Мы нисколько не испугались, и даже попытались опровергнуть подобное утверждение. – Может быть, ты, в конце концов, думаешь, – спросили мы его, – что и отец с матерью тоже попадут в ад? Он был твёрдо убеждён в этом, и именно потому мы отбросили от себя остатки страха и стали всячески насмехаться над ним. Однако Лоренц пригрозил, что пожалуется на нас отцу и преподавателю катехизиса, и с той поры мы никогда больше не предавались нашим маленьким удовольствиям в его присутствии. Несмотря на это, он знал, что мы с Францем, как ни в чём ни бывало, продолжали и дальше лежать друг на дружке, или возиться с другими детьми; но он уступил нам и хранил молчание. Мы часто бывали у Анны и Фердля, и постоянно играли в одно и то же. Всегда сначала я совокуплялась с Фердлем, а Анна – с Францем, затем Анна делала это со своим братом, а я со своим. Если мы не заставали друзей на месте, или должны были оставаться дома, мы совокуплялись без них. Но не проходило и дня, чтобы мы не полежали бы друг на дружке. Наши общие разговоры, однако, крутились исключительно вокруг одного желания: когда-нибудь получить возможность совершить это с кем-либо из старших. Анна и я хотели себе настоящего, взрослого мужчину, а Фердль и Франц мечтали о госпоже Райнталер. Однажды, когда мы в очередной раз пришли к Анне, там оказались гости – их тринадцатилетняя кузина Мицци и её брат Полдль. Мицци была симпатичной, уже вполне сформировавшейся девочкой, и её юные груди упругими явными холмиками стояли под тонкой блузкой. Речь, естественно, сразу зашла о том, что нас больше всего интересовало, и Полдль похвастался, что у его сестры на лобке уже есть волосы. Он совершенно спокойно задрал ей платье, и мы почтительно воззрились на треугольные тёмные заросли, которые находились там, где мы были ещё абсолютно гладкими. Потом были обнажены груди Мицци, которым мы все тоже дивились и гладили. Мицци под влиянием этого приходила во всё более возбуждённое состояние. Она закрыла глаза, откинулась на спинку стула и протянула руки к Францу и к своему брату. Каждый дал ей подержать то, что имел в штанах, а Фердль встал у неё между ног и хоботом играл с её щелкой. В конце концов, она вскочила на ноги, торопливо подошла к кровати, бросилась навзничь на неё и крикнула: – Полдль, поди сюда, я больше не могу. Её брат не заставил себя долго упрашивать и мигом запрыгнул на неё. А мы все обступили кровать и наблюдали за происходящим. В то время как Фердль дал держать распластавшейся в крайнем возбуждении Мицци свой «хвост», Франц доверил свой рукам Анны; я же с захватывающим интересом наблюдала за тем, как надо «совокупляться по-настоящему». Мицци и её брат, которому было всего двенадцать лет, объяснили нам, что умеют делать это точно так же, как большие. Я с изумлением увидела, как Полдль целовал сестру в губы. Потому что до сих пор я даже не предполагала, что поцелуи тоже имеют к этому отношение. Кроме того, я также увидела, как, лёжа на Мицци, Полдль сжимает ладонью обе её груди и периодически ласково их поглаживает, и обратила внимание, что её соски от этого прикосновения упруго набухают. Я увидела, как стержень Полдля целиком исчез в пучке чёрных волос сестры, и даже потрогала его, дабы удостовериться, что тот действительно торчит в её теле. И внезапно я сама страшно разволновалась, ощутив собственными руками, как стержень Полдля, который, впрочем, был гораздо крупнее, нежели у Франца и Фердля, глубоко, до самого основания, проникает в тело Мицци, опять выходит наружу и снова погружается внутрь. Она же двигала бедрами навстречу брату, совершала горячие толчки, сучила ногами в воздухе, учащённо дышала и непрерывно стонала, так, что я было решила, что ей, вероятно, ужасно больно. Но потом я поняла, что на самом деле всё совершенно иначе, когда, с трудом переводя дыхание, она раз за разом стала выкрикивать: – Сильнее! Сильнее! Ещё сильнее, так, так, хорошо, хорошо, хорошо, а-а-а! Едва Полдль успел извлечь свой «хвост» наружу и спуститься с кровати, как к ней протиснулись Фердль с Францем. Мицци по-прежнему лежала с широко раздвинутыми ногами, с голыми бёдрами и обнажённой грудью. Она с улыбкой наблюдала за тем, как Фердль и Франц препирались между собой, кому из них первому обладать ею, и как раз тогда, когда выражение лиц обоих уже явно говорило о том, что они вот-вот готовы не на шутку подраться, она положила спору конец тем, что схватила моего брата и объявила: – Пусть сначала малыш! Франц бросился на Мицци. Однако начал тереть её таким образом, как привык делать это со мной и с Анной. Мицци приостановила его движения, поймала его кончик и ловко вставила в щель. Франц был основательно озадачен произошедшим и совсем перестал шевелиться. Вид у него был такой, будто он только своим хоботком чувствует, где находится. Однако Мицци эта пассивность мигом наскучила. Она принялась дергаться под ним, нанося контрудары, и «хвостик» Франца тут же выскользнул из неё и потом долго не мог найти дорогу обратно. Тогда я пришла на помощь. Протянув руку, я всякий раз, когда он собирался выскальзывать, подхватывала его и наставляла на верный путь. Тут, однако, возникло новое затруднение, поскольку Мицци очень хотелось, чтобы Франц непременно играл её грудями. Но когда он брал их в руки, щекотал и ласкал их, то тут же напрочь забывал о своей главной обязанности, а когда Мицци затем снова требовала от него заняться совокуплением, он забывал о её груди. Он никак не мог совместить эти манипуляции и справиться с ними одновременно, и Мицци с тяжёлым вздохом посетовала: – Жаль, он ещё совсем ничего не умеет! Тогда Фердль, нетерпеливо переминавшийся рядом с ноги на ногу, завладел бугорками Мицци, сжимал их и целовал соски с такой страстью, что они снова высоко набухли, и тем самым взял на себя половину работы Франца. Франц же стал производить быстрые и равномерные толчки, что, безусловно, очень понравилось Мицци. Она стонала, причитала, причмокивала и поддавала бедрами высоко вверх, при этом говоря нам: – Ах, как здорово, ах, как здорово, маленький хоботок такой хороший! Едва она кончила, как Фердль с изготовленным к бою копьём наперевес, не выпуская при этом из рук грудь Мицци, сбоку перемахнул на кровать и устроился между ног Мицци, которая с жадностью приняла его. И Фердлю я тоже помогла правильно найти отверстие, и развлекалась тем, что держала пальцы на его мошонке, благодаря чему я каждый раз точно чувствовала, когда его «хобот» до конца проникал в Мицци. Фердль сразу, чуть только первый раз заскользнул внутрь, возвестил со знанием дела: – Совершенно так же, как у госпожи Райнталер. И он показал себя таким проворным и умелым в «бурении, толкании и оттачивании», что кровать под обоими ходуном заходила, а Мицци начала громко и учащённо дышать. Когда же оба кончили, Анна и я тоже захотели получить свою долю. Мицци встала с постели смеющаяся и свежая, как будто ровным счётом ничего особенного не произошло. А между тем она трижды, один за другим, приняла в себя три разных хобота и выдержала настоящую трёпку, которая продолжалась, должно быть, не менее часа. Она немного привела подол платья в порядок, однако груди оставила неприкрытыми и заявила, что теперь сама хотела бы посмотреть. Анна без промедления бросилась на кровать и позвала Полдля, который, похоже, ей вообще очень понравился. Однако Полдль снова занялся грудками своей сестры. Он поджимал их вверх кулаками, крепко сдавливал и брал соски в рот. Мицци прижалась спиной к шкафу, с упоением отдаваясь ласкам брата и в ответ обрабатывая руками его «стержень». Анна лежала на кровати в тщетном ожидании, потому что через несколько минут Полдль задрал юбку сестре и при её активном содействии снова посадил свою лозу в её почву. Оба совокуплялись стоя с такой горячей стремительностью, что шкаф шатался и грохотал. Нам было до сих пор невдомёк, что делом можно заниматься и так, и мы с изумлением дивились на это новое искусство. Было само собой разумеющимся, что затем опять наступила очередь Франца. На сей раз он выполнил свою задачу получше, поскольку, стоя, вцепился в грудь Мицци, в то время как она не выпускала из рук его «паровозик» и следила за тем, чтобы тот не сходил с рельсов. И в завершение в этой новой позиции Фердль еще раз «оттянул» Мицци, которая с большим удовлетворением получила шестую порцию, не выказав при этом и признаков усталости. Зато мы с Анной были крайне разочарованы. Она подошла к Полдлю, убеждая его, что в неё тоже нужно войти, а не обтачивать снаружи. Он задрал ей юбку, неглубоко ввел палец во влагалище и заявил, что пока ничего не выйдет. Но Анна ни в какую не хотела его отпускать. Взяв его «шлейф» в руку, она принялась всячески его массировать, поскольку тот свисал вниз совершенно обессиленным и мягким. Я обратилась к Фердлю, однако не встретила с его стороны никакой благосклонной реакции. Он милостиво позволил мне только поиграть своим «хвостом», что я и сделала. Во время этого занятия он пощупал мою грудь, которая была совершенно плоской, и с сожалением заявил: – Да у тебя и вправду нет титек. Мне пришлось отказаться от мысли быть осчастливленной Фердлем, и я попыталась заполучить теперь хотя бы Франца. Но и с ним ничего нельзя было предпринять, поскольку он снова лежал на Мицци. Он, правда, не входил в неё, а только поигрывал грудями, однако когда я схватила его за штаны, и инструмент его опять встал, он настоятельно попросил меня помочь ему проникнуть в Мицци. Мне не захотелось заниматься этим, но он нашёл дорогу и без меня. И лёжа на полу, Мицци совершила седьмую экскурсию, которая, похоже, оказалась наиплодотворнейшей, потому что длилась более получаса. Результатами этого дня мы с Анной были очень огорчены, и я печально брела домой, проклиная на чём свет стоит эту злополучную Мицци с её грудью и волосами на плюшке. Зато в последующие недели всё было с лихвой навёрстано. Мицци и её брат жили достаточно далеко и лишь изредка могли приходить в гости. А в промежутках нас с Анной обоим нашим партнёрам вполне хватало. Игра в папу и маму была заброшена окончательно, теперь мы больше не играли, а совокуплялись совершенно безо всяких предлогов точно так же, как Мицци и Полдль. Мы совокуплялись стоя и лёжа, и часто – Анна в той же степени, что и я – даже страдали от боли, потому что Фердль и Франц теперь хотели, во что бы то ни стало попробовать ввинтить нам свои «стерженьки» под завязку. Однако дело у них не ладилось. Такая жизнь продолжалась всё лето. Потом наши друзья переехали в другое место, и я снова увидела белокурую Анну лишь много позже. Но перед этим Мицци и её брат ещё раз появились тут, и вместе с ними пришёл большой парень, которому было уже пятнадцать лет. Звали его Роберт, он уже прошёл выучку и поэтому незамедлительно взял на себя управление нашими забавами. Когда он показал нам свой «хобот», мы заметили, что у него уже росли волосы, и мы, три девчонки, долго играли с ним. Мы гладили его, ласкали его яички, держали его стержень, который был очень горячим на ощупь, в руках и радовались, чувствуя его чуть заметное конвульсивное подрагивание. Мы были от него в полном восторге, потому что член у него оказался такой большой и толстый, какого мы никогда не видели. Мицци предложила ему начать с неё. Но он сказал: – Нет. Сначала я хочу отыметь Пепи. И я хорошо помню, какую огромную радость я испытала. Не теряя ни секунды, я тотчас же побежала к кровати, улеглась на спину и, сбросив с себя одежду, широко раздвинула ноги, чтобы принять его. Роберт подошёл к кровати, дотронулся до моего лобка и произнёс: – О господи, да тут можно только снаружи обтачивать. На что Мицци с ревностью ему крикнула: – Ну, естественно, у неё же даже волос там нет, иди сюда, возьми лучше меня, мне ты сможешь вставить его целиком, давай же! И с этими словами она улеглась на кровать рядом со мной и хотела, было, меня оттеснить. Однако Роберт ответил: – Так дело не пойдёт, я хочу поиметь Пепи. Я лежала, ни жива, ни мертва и только смотрела на него. У него всё лицо раскраснелось от старания, когда он начал медленно и постепенно втирать мне в щель палец, так что я испытала такую похоть, какой ещё никогда не испытывала. Он на мгновение задумался, а потом объявил: – Сейчас я вам кое-что покажу. После этого он кликнул Анну, которая тоже улеглась на кровать у стенки. Я оказалась посередине, а Мицци у внешнего края. Роберт забрался в кровать, однако не лёг на меня, а приказал мне: – Перевернись! Я послушно легла на живот, и он приподнял мне платье повыше, так, что обнажилась моя попка. Анна должна была переместиться повыше к изголовью кровати, и её плюшка располагалась теперь на уровне моих плеч. Анну он тоже раздел, а от Мицци потребовал, чтобы та оголила груди. Она скинула сорочку, и я увидела, что её соски остро торчат. Тогда Роберт просунул мне под живот руку и приподнял, чтобы моя попка была чуточку повыше. Он велел мне крепко стиснуть бёдра, и сзади ввел свой «хобот» таким образом, что ягодицами, в промежности и между складок расселины я ощутила жар его горячей колбаски, которая теперь оказалась зажатой между моими бёдрами, промежностью и попкой. Роберт извлёк руку из-под моего живота и начал производить едва заметные толчки. Я ощутила такую приятность, что она растеклась у меня по всему телу. Внезапно я начала, как Мицци, стонать и вздыхать, отвечая попкой на его толчки. Головой я так глубоко зарылась в постель, что ничего не видела, а только чувствовала, как Роберт меня обрабатывает. Однако вскоре я к своему удивлению услыхала, как заохали и застонали Анна и Мицци. Я подняла глаза и увидела, как Роберт левой рукой играет в плюшке Анны и, должно быть, делает это очень здорово, ибо она подпрыгивала точно сама не своя. Правой же рукой Роберт играл с одним из сосков Мицци, который благодаря этому становился всё острее и выше. При этом он медленными толчками имел меня и тяжело дышал. Фердль и Франц стояли рядом с кроватью и наблюдали за происходящим. Тут Мицци не своим голосом закричала: – Ах, ах!.. Я хочу что-нибудь в плюшку, ах, Францль, Фердль, вставьте же мне хоть кто-нибудь!.. Ах, я должна сношаться… Францик, маленький, ну иди же!.. Она ощупывала рукой пространство вокруг себя, и Франц поспешил дать ей свой «хвостик». Она потянула его к себе, в результате чего Франц тоже оказался на кровати и со всем прилежанием принялся сношать Мицци. При этом он снова оказался в выгодном и приятном положении, поскольку Роберт освободил его от обязанности заниматься грудками Мицци, не выпуская, однако, поводья из рук и успевая всюду. Сладострастная горячность Мицци настолько переполняла её, что она опять вытянула руку, и на сей раз её брат, Полдль, дал ей свой «хобот». Она гладила его, Полдль очень возбудился от этого, и тогда она вдруг взяла его «хобот» в рот, зажала губами и принялась сосать. Фердль, до сих пор простаивавший без дела, при виде всего этого больше не мог сдерживаться. Он через голову Мицци заполз в постель к своей сестре Анне, взял её за голову и сунул свой «леденец» ей в рот. Та не только спокойно смирилась с этим, но даже, похоже, ещё больше взвинтилась, и я видела, как она вылизывала и, причмокивая, целовала кончик, который двигался у неё во рту туда и обратно. Таким образом, мы, все семеро, оказались занятыми. Роберт продолжал неторопливо обрабатывать меня, и от этого возникло такое ощущение, какого я в жизни ещё не испытывала. Оно было таким же хорошим, как этот толстый, горячий шлейф. Внезапно толчки Роберта стали резче и быстрее, и вдруг я с оторопью почувствовала, как мой живот обдало что-то мокрое и горячее. Я закричала. Однако Роберт, продолжая усердно оттачивать, нетерпеливо меня осадил: – Лежи смирно, у меня накатило. Я воспротивилась и хотела, было, сбежать: – Да ты же меня обоссал! На что он возразил: – Нет, я только брызнул, так и должно быть. И на этом он закончил. Мы выпутались друг из друга, и все были крайне изумлены новостью, что Роберт брызнул струёй. В ответ Роберт заверил нас, что в этом нет ничего необычного, что Фердль, Францль и Полдль ещё слишком молоды и что поэтому, когда они доходят до апогея, у них появляется только малюсенькая капелька. А когда у них вокруг хобота вырастут волосы, они тоже будут брызгать не хуже него. Неугомонная Мицци пожелала узнать: – Ты теперь меня будешь сношать? Однако мальчишки, Анна и я предложили посмотреть, как Роберт брызгает. Роберт был готов к этому. – Вы должны хорошо поработать со мной руками, – заявил он. Но мы не умели этого делать. Тогда он взялся показать нам, как это делается, уселся в кресло и принялся полировать себе член. Мы быстро усвоили, что к чему и устроили состязание по натиранию его жезла. Анна, Мицци и я, по очереди сменяя друг друга, обрабатывали его упруго стоящий член, а Мицци начала брать его в рот и сосать. Она исполняла это с такой вдохновенной жадностью, что длинная спаржа Роберта чуть ли не полностью исчезала у неё во рту. Мы обе наблюдали за ней, и Анна захотела сменить её в этом занятии. Однако Роберт ухватил меня за волосы и прижал мой рот к своему шлейфу. Теперь я оказалась при деле. У меня не было много времени на размышления, я вытянула губы и приняла предмет, с которым уже познакомилась другая часть моего тела. Но едва я почувствовала его у себя во рту, как меня охватило небывалое вожделение. Каждое движение туда и обратно, каждый выход и вход эхом отдавался в моей невскрытой ещё раковине, и наезжая и съезжая таким образом по шлейфу Роберта, я вдруг смутно начала представлять себе, как должно выглядеть подлинное соитие. После меня наступил-таки черёд Анны. Но едва только она успела немного полакомиться, как у Роберта ударил фонтан. Она отпрянула и выплюнула первый заряд, полученный ею. Роберт же схватил свой хобот и до конца оттянул вниз крайнюю плоть, а мы все сгрудились вокруг него, чтобы досмотреть пьесу. Вверх резко, крупными каплями устремилась густая белая масса, да так высоко, что целая клякса её попала мне на лицо. Все мы были в полном восторге и страшно взбудоражены. Мицци тотчас же снова стала приставать к Роберту, умоляя его: – Ну теперь-то ты будешь сношать меня, ты хочешь? Однако шлейф Роберта обмяк и беспомощно свисал вниз. – Ничего не получится, – сказал Роберт, – он у меня больше не встанет. Мицци была просто вне себя. Она устроилась на полу между колен Роберта, взяла его хобот и сосала, целиком засунув себе в рот, целовала с причмокиванием и одновременно, снизу вверх почтительно поглядывая на парня, восклицала: – Но когда он снова встанет, ты меня отсношаешь! Между тем остальные, – Франц, Полдль, Фердинанд, – тоже захотели испробовать вновь открытое совокупление в рот. Таким образом, расплачиваться за всё предстояло Анне и мне, однако дело сладилось очень споро, потому что хоботки у них были ещё маленькими и гораздо тоньше, чем у Роберта. Я выбрала брата Анны, Фердля, а Анна выбрала Франца. Фердль впал в такое неистовство, что засунул мне свой конец чуть ли не в горло. Мне пришлось ухватить его за корневище и потом самой нежно водить взад и вперёд. После десяти-двенадцати движений у него подкатило. Я ощутила конвульсивное вздрагивание, но наружу вышла лишь одна капелька. И всё же ощущение было такое, будто хобот находился глубоко в моей плюшке, и я почувствовала, что и на меня тоже что-то накатывает. Я не выпускала шлейф Фердля изо рта до тех пор, пока тот совсем не обмяк. А поскольку Анна всё ещё продолжала лизать Франца, я приняла Полдля, который в нетерпении поджидал. Полдль уже опробовал этот способ со своей сестрой. Он действовал исключительно умело, и я могла быть за себя спокойной, когда он входил и выходил так искусно, как будто находился в какой-нибудь плюшке. Меня охватил зуд и спазмы такого блаженства, которое я даже описать не могу. Не задумываясь, что делаю, я начала языком играть на свирели, которая была у меня во рту, и это привело к тому, что на Полдля тотчас накатило. Он крепко ухватил меня за затылок, прижимая к своему шлейфу, и пульсация его кровеносных сосудов только усилила чувство моего вожделения. Его хобот я тоже удерживала до тех пор, пока он не обмяк совершенно. Затем мы оглянулись на Анну и Франца. Мицци же по-прежнему сидела на полу перед Робертом и посасывала его вялую колбаску. Но Анна вдруг перестала лакомиться и предложила: – Давай попробуем ещё раз, может быть, он всё-таки войдёт. Франц кинулся на неё, а мы поспешили к ним, чтобы понаблюдать. Произошло ли это оттого, что шлейф у Франца был таким маленьким, или оттого, что благодаря слюне, оставшейся на нём, он скользил лучше, или оттого, что многочисленные попытки бурения, прежде предпринятые Анной и её братом, уже, должно быть, укатали дорогу, но этого оказалось достаточно, чтобы процесс сдвинулся с мёртвой точки. – Он внутри! – с ликованием воскликнула Анна. – Внутри он! – вторя ей, крикнул Франц, а я поинтересовалась у Анны, доставляет ли ей это боль. Однако ответа не получила. Потому что оба совокуплялись с такой стремительностью, что напрочь утратили способность слышать и видеть. Лишь позднее Анна сказала мне, что это было прекрасно. Тем временем успеха добилась Мицци. Она так долго дразнила и обрабатывала конец Роберта, что тот снова выпрямился и Роберт обрёл способность, наконец, отсношать её. Мицци была как обезумевшая. Она сама держала себя за груди. Один за другим брала она пальцы Роберта и вкладывала себе в рот. Она опускала вниз руку, ловила шлейф Роберта, нежно сжимала и затем опять втыкала его глубоко в себя. Она так подскакивала под ним, что трещала кровать. Внезапно Роберт нагнул голову, захватил одну из грудей Мицци ртом и принялся лизать сосок, точно так же, как давеча мы поступали с его шлейфом. Мицци плакала и причитала от сладострастия: – Сношай меня, сношай меня! – прерывающимся голосом выкрикивала она, – ты каждый день должен сношать меня… Этот хобот, этот славный хобот… Долби крепче…Ещё крепче, ещё, ещё!.. Возьми и другую титьку… Другую титьку тоже соси, крепче, быстрее, ах, ах… А завтра ты тоже будешь меня сношать? Приходи завтра вечером… Ты каждый день должен сношать меня… Иисус, Мария, Иосиф… а-а-а… ах! Роберт издал звук похожий на хрюканье и брызнул. Мицци распласталась как мёртвая. Роберт, без сомнения, был главным действующим лицом. Анна радовалась, что сегодня она, наконец, совокуплялась как взрослая. Только никто в этот день не придал этому факту значения. А Роберт рассказал нам, что живёт половой жизнью уже два года. Приучила его к этому мачеха. Его отец был парализован, а сам он спал в кухне. Однажды вечером, когда он находился в кухне, а отец ещё бодрствовал, туда вошла мачеха. Начинало медленно смеркаться, и она вплотную придвинулась к Роберту. Они сидели на кухонной лавке рядом друг с другом. И тут она принялась гладить его: сначала по голове, потом по рукам, по бедрам, и, в конце концов, запустила руку ему в штаны. Его конь тотчас же встал на дыбы, едва лишь мачеха коснулась его. Она некоторое время поиграла им, а Роберт, придя от возбуждения в неистовство, схватил её за грудь. Тогда она на секунду отпустила его, чтобы самой расстегнуть одежду, и позволила ему поиграть голыми грудями, затем подвела его руку к соскам и показала, как ему следует действовать. И при этом дышала так громко, что отец из своей комнаты крикнул, что-де там происходит. Мачеха быстро ответила: «Ничего, ничего, я просто сижу здесь с Робертом». При этом она снова взяла Роберта за хобот и поглаживала его. Этой же ночью, когда отец спал, она вышла к нему в сорочке, забралась к Роберту в кровать, уселась верхом на него и воткнула в себя его маленький хобот. Роберт лежал на спине и не шевелился. Но когда титьки мачехи оказались прямо перед его лицом, он схватил их и принялся играть ими, а она склонилась ещё ниже, чтобы он мог брать в рот то одну, то другую её грудь. Ему это очень понравилось и он сношался с мачехой до тех пор, пока та не достигла пика и не рухнула тяжело на него всем телом. Следующим вечером он снова сидел с ней на кухне, и они снова как вчера играли друг с другом; а ночью, когда отец заснул, она опять вышла и совокуплялась с ним. Так продолжалось и дальше. Один раз она, правда, не явилась, хотя перед этим он на кухне играл с нею. Он не мог заснуть, и, сидя в постели, видел залитую лунным светом соседнюю комнату и обе кровати, в которых лежали его родители. И тут он разглядел, что его мачеха сидела верхом на отце. Она, совершенно голая, поднималась и опускалась. Время от времени она наклонялась вперёд, попеременно давая груди в рот мужу, который из-за болезни не мог их потрогать. Роберт дождался, пока они кончат, потом крикнул мачехе, что ему худо. Она вышла к нему и сразу же поняла, что при лунном свете он, должно быть, наблюдал за всем сквозь тонкие занавески на стеклянной двери. «Ты что-нибудь видел?» – спросила она. Роберт ответил: «Да… я всё видел». Она тотчас же дала ему играть своими грудями и легла к нему в постель. «На сей раз ты должен лежать сверху», – сказала она. Такого Роберт ещё никогда не делал. Она показала ему, как он должен действовать, и сняла сорочку, оставшись совершенно голой. Роберт со всей прытью молодости кинулся сношать её, потому что сладострастие буквально переполняло его. Но едва он успел вставить хобот, как отец закричал из комнаты: «Что там Роберт хотел?». Мачеха крепче прижала его к себе и в ответ крикнула: «Он хочет меня». Однако отец не унимался: «Так чего ж ему нужно?». И мачеха, продолжая совокупляться, ответила: «Ах, ничего особенного, сейчас ему уже лучше». Вскоре отец заснул, и оба продолжили дальше своё занятие. Роберт рассказал, что несколько раз им тогда пришлось останавливаться, потому что кровать под ними ужасно громко скрипела. Когда же он кончил, мачеха захотела повторить всё ещё раз, и поскольку колбаска у него встала не сразу, она взяла её в рот и сосала так долго, что от блаженства Роберт чуть было не закричал во весь голос. А потом он, по её указанию, должен был встать с постели и сесть в кухонное кресло, а мачеха так крепко угнездилась на нём, что едва его не раздавила. В конце концов, она снова надела сорочку и отправилась к мужу. А Роберту весь следующий день пришлось пролежать в постели, настолько он за минувшую ночь обессилел. Тут отец увидел, что парню и в самом деле было очень плохо. И вот уже два года, как Роберт сношает мачеху чуть ли не каждый день. Мы прониклись к нему огромным почтением, когда он рассказал эту историю, и все готовы были опять совокупляться, ибо во всём этом деле нас больше всего заинтересовало находиться сверху. Однако Роберт заявил нам, что есть и другие позиции. Он-де сношал мачеху и сзади, и я отметила, что это очень приятно, ведь он меня тоже уже так попользовал. Анна и Мицци загорелись желанием полежать сверху. Анна для этой цели выбрала себе Франца, потому что его колбаска оказалась единственной, которая подходила ей по размеру, а Мицци предстояло пройти «верховые» испытания со своим братом Полдлем. Я тоже с удовольствием бы к ним присоединилась, однако у Роберта и у Фердля не стоял столбик, и тогда я снова начала лизать Фердля, пока он не позволил мне на себя взобраться и не обточил мне расселину так, что на меня накатило. Один Роберт больше не примкнул к совместному общению, потому что, как он выразился, ему надо было сохранить ещё кое-какой порох для мачехи, которая наверняка вечером снова к нему пожалует. Вскоре после этих событий Анна и Фердль перебрались с отцом на другую квартиру. Теперь мы с Францем остались одни. Мы никогда не совокуплялись, поскольку из-за Лоренца и матери не могли вести себя в нашей квартире настолько вольготно и без стеснения. Я, как уже было сказано, спала в родительской комнате, и увлекалась тем, что тайком за ними подсматривала. Довольно часто мне приходилось слышать, как скрипит кровать, как пыхтит отец и стонет мать, однако в темноте не могла ничего разобрать. Всякий раз меня охватывало сильное возбуждение, и тогда я принималась пальцем играть в своей раковине, так что со временем приобрела навык достаточно хорошо удовлетворять себя самостоятельно. Часто я также слышала очень тихие разговоры. Однажды вечером, а дело было в субботу, отец явился домой, когда все мы уже спали. Я проснулась и заметила, что он был навеселе. В комнате горела лампа. Мать поднялась с постели и помогла ему раздеться. Оставшись в одной рубашке, он начал ловить её за груди, мать от него отбивалась, однако он крепко сжал её в своих медвежьих объятиях и прошептал: – Иди-ка сюда, старуха, раздвинь ноги. Мать не хотела: – Угомонись, ты пьян в стельку. – То, что я пьян, ничего не значит… – Нет, я не желаю. – А? Что такое? Мой отец был сильным мужчиной, с огромными усами и необузданностью во взгляде. Я увидела, как он загрёб мать, сорвал с неё ночную сорочку, сжал ей обе груди и швырнул на кровать таким манером, что тут же оказался на ней. Мать раскинула ноги поперек кровати и больше не сопротивлялась. Она только сказала: – Погаси свет! Отец же, повозившись на ней, прикрикнул: – Да ты вставишь его, наконец?! Чёрт подери! – Сперва погаси свет, неровен час, проснётся кто-нибудь из детей… Он промычал только: – А ерунда, они крепко спят. И остался лежать на ней, а вслед за тем начались его толчки, и я услышала голос матери: – Ах, как хорошо, послушай, какая большая у тебя сегодня кувалда, ах, помедленнее, лучше медленно вперёд и назад, и как можно глубже, как можно глубже…Теперь быстрее, быстрее… бы-ыстрее… а сейчас брызгай, брызгай, как ты умеешь!! А-а-а-а-а! Отец издал мощное рычание, и потом оба затихли. Спустя некоторое время они погасили лампу, и вскоре я услышала, как они в два голоса захрапели. Я выскользнула из постели и на цыпочках прокралась к дивану, на котором спал Франц. Он бодрствовал. И хотя со своего места ничего видеть не мог, однако всё слышал. Через мгновение он уже был на мне. Но я перевернулась, улеглась на живот, как научил меня Роберт, и предложила обработать себя сзади. Мы действовали исключительно тихо, и нас никто не услышал. Но я при этом обратила внимание, что ночью и нагишом, как мы оба были, оказалось гораздо приятнее. Отныне мы понемногу совокуплялись, осмеливаясь на это по ночам и чувствуя себя увереннее, поскольку знали, что все спят. Через несколько месяцев после нашего расставания с Анной и её братом у нас поселился новый жилец. Не тот, о котором мне предстоит ещё рассказать. Этот был уже немолодым мужчиной, лет приблизительно пятидесяти, но чем он занимался я, собственно говоря, даже не знаю. Он много времени проводил дома, сидел себе на кухне и болтал с матерью, а когда все уходили, я нередко оставалась наедине с ним. Поскольку у него была большая окладистая борода, то меня часто занимала мысль о том, сколько же у него в таком случае могло быть волос между ног. Однако когда я однажды в воскресенье увидела, как он моется на кухне, и к своему немалому удивлению обнаружила, что и вся грудь у него заросла волосами, то в некоторой степени испугалась его, что, впрочем, нисколько не умалило моего любопытства. Он с самого начала обращался со мною приветливо, гладил по волосам, брал меня за подбородок, и я ласково льнула к нему, когда с ним здоровалась. И вот однажды, когда мы в очередной раз остались одни, мной овладело неизбывное сладострастие, ибо мне пришло в голову, что сейчас можно было бы спокойно всё сделать. Я пошла к господину Экхардту – так его звали – на кухню, снова позволила ему погладить себя и сама коснулась ладонями его пышной бороды, что привело меня в ещё большее возбуждение. И, должно быть, в моём взгляде опять проскользнуло нечто такое, что привело его чувства в смятение. Он вдруг похлопал меня по платью тыльной стороной ладони, прямо в критическом месте. Я стояла перед ним, он расположился в кресле, и таким образом похлопывание пришлось на нижнюю, часть моего тела. Это могло случиться абсолютно непреднамеренно. Если б я ничего не предугадывала, сей факт даже не привлёк бы моего внимания. Но я улыбнулась ему, и улыбка моя, видимо, была очень красноречивой. Ибо теперь он дотронулся до меня уже чуть сильнее, но по-прежнему через одежду. Я сделала шаг вперёд и встала между его раздвинутых коленей, не противясь его прикосновениям, и только продолжала улыбаться. Тогда лицо его внезапно побагровело, он привлёк меня к себе и начал страстно целовать, подняв мне при этом юбку и перебирая пальцами по моей расселине. Однако это была совсем другая игра, чем та, что я до сих пор знала. Я не могу сказать, играл ли он одним пальцем или всеми пятью, но у меня родилось ощущение, будто меня имеют, будто он проник глубоко в меня, хотя он этого, разумеется, не делал. И тогда, припав к его груди, я тоже начала медленно его поглаживать. Он взял мою руку, повёл её вниз, и вот я уже сжимала его шлейф. Он был таким огромным, что я не могла полностью его обхватить. Я тотчас же принялась двигать ладонью вверх и вниз по этому большому, пылающему жезлу, а господин Экхардт играл со мной и целовал. Так мы некоторое время тёрли друг друга, пока у него не ударил фонтан. Я почувствовала, как мою руку обдало чем-то очень тёплым, и услыхала звук тяжёлых капель, глухо падающих на пол, При этом у меня тоже подкатило, ибо, брызгая, он удесятерил интенсивность движения своих пальцев. Когда всё было позади, он сидел в страшном испуге, а потом заключил меня в крепкие объятия и прошептал на ухо: – Ты никому не скажешь? Я отрицательно покачала головой. Тогда он поцеловал меня, поднялся с кресла и ушёл. В течение нескольких дней я видела его только мельком. Он избегал моих взглядов, и, казалось, стыдился меня. Это странным образом отразилось на мне, так что я всегда убегала, стоило ему появиться. Но спустя неделю, когда я с братьями резвилась внизу во дворе – матери дома не было – я увидела, как он пришёл и поднимается по лестнице. Через некоторое время я юркнула следом. Когда я вошла в кухню, сердце у меня колотилось. Он стремительно схватил меня, с жадной страстью, и руки, как я хорошо заметила, у него дрожали. Я бросилась в его объятия и тотчас же снова испытала наслаждение от обслуживания его пальцами. Мы уселись рядышком, и он дал мне свой шлейф. Сегодня я смогла обстоятельнее его рассмотреть. Он был вдвое длиннее и вдвое толще, чем у Роберта, и сильно загнут вверх. Нынче, когда за свою жизнь я передержала в руках и во всех отверстиях своего тела не одну тысячу этих инструментов любви, я могу задним числом с уверенностью утверждать, что то был чрезвычайно красивый и справный экземпляр шлейфа, который совершенно иначе порадовал бы меня, будь только я в ту пору на несколько лет постарше. Я с жаром принялась полировать его, прилагая всё умение, которому научилась у Роберта. Когда я приостанавливалась от усталости или когда забиралась поглубже, чтобы потрогать кустики мягких волос, выбивавшиеся из штанов, он шептал мне: – Продолжай, мой ангелочек, мышка моя, моё сладкое сокровище, моя маленькая возлюбленная, заклинаю тебя всеми святыми, продолжай, продолжай… Я растерялась от непривычности слов, с которыми он обращался ко мне, вообразила себе на эту тему невесть что и продолжала трудиться, чтобы ему угодить, так старательно, что вскоре семя его ударило высоким фонтаном, едва не угодив мне в лицо, потому что я низко склонилась над его членом. Через несколько дней, когда мы снова собрались ублажить друг друга, он опять говорил мне: «маленькое сокровище, ангелочек, мышка, сердечко, возлюбленная», и тут – я как раз гладила его шлейф особенно хорошо и при этом вертела попкой, потому что он обрабатывал мою плюшку так, что на меня в любой момент могло накатить, – он внезапно прошептал мне: – О боже, если бы я только мог совокупиться с тобой!.. Я порывисто высвободилась из его рук, отпустила его, бросилась на землю, широко раздвинула ноги и замерла в ожидании. Он подошёл ко мне, наклонился и, тяжело дыша, проговорил: – Но ничего не выйдет, ты ещё слишком маленькая… – Ничего страшного, господин Экхардт, – ответила я ему, – ну идите же! Он, ни живой ни мёртвый от сладострастия, лёг на меня, подсунул мне под попку ладонь, чтобы меня приподнять, и начал растирать хоботом мою плюшку. При этом я крепко держала его за шлейф и следила за тем, чтобы тот ходил по всей щелке. Он наносил толчки с такой быстротой, на какую был только способен, и спросил: – Ты уже сношалась когда-нибудь? Я бы охотно поведала ему обо всём, – о Франце, Фердле и Роберте, – но до сих пор не понимаю, что заставило меня сказать «нет». Он же продолжал: – Давай, ангелочек, признайся мне, тебе уже приходилось совокупляться? Я ведь, разумеется, вижу, что приходилось… только скажи мне с кем? Часто? Хорошо было? Я работала попкой и уже тяжело дышала, ибо он лежал на моей груди, и кроме того чувствовала, как его шлейф начал судорожно подрагивать. Однако я беззастенчиво врала дальше: – Нет, конечно же, нет… сегодня впервые… – Хорошо тебе?.. – продолжал он спрашивать. – Да, очень хорошо… В этот момент он излился и так обильно оросил мне живот, что мокрота стекла мне в пах. – Лежи так и не двигайся, – сказал он, встал на ноги и, достав носовой платок, насухо вытер меня. Затем продолжил меня расспрашивать: – Не делай вид, будто ты ещё совершенно ни о чём не знаешь, можешь не говорить мне это. Я и так уже обо всём догадался. А когда я продолжала упорствовать в своей лжи, он заметил: – Но в таком случае ты, может быть, когда-нибудь наблюдала за этим, что скажешь? Это показалось мне выходом из затруднительного положения. Я утвердительно кивнула. – И где же? – напирал он на меня. Я кивнула в сторону комнаты. – Ах, вот как, у отца с матерью? – Да. Теперь он захотел знать подробности: – Как же они это делали? И он не отставал от меня до тех пор, пока я всё не рассказала ему. И когда я говорила, он снова поднял мне юбку и снова играл с моей плюшкой так, что на меня ещё раз накатило. Теперь я совершила это с взрослым, чем немало гордилась. Однако с Францем я хранила на эту тему молчание, и когда во время наших послеобеденных посиделок речь иной раз заходила о том, как всё это могло бы происходить с взрослым, я не подавала виду и всегда переводила разговор на госпожу Райнталер, потому что Франц изо всех сил старался попасться этой женщине на глаза и мечтал однажды помочь ей отнести бельё на чердак. С тех пор, как я вступила в интимную близость с господином Экхардтом, я ещё больше стала засматриваться на взрослых мужчин, о каждом рисуя в своём воображении, как он посадил бы меня на колени, и радовалась тому, что отныне гляжу на них совершенно иными глазами. На улице нередко случалось, что мужчины, которых я пристально рассматривала, с удивлением оборачивались на меня. Иные даже останавливались, а один сделал мне знак рукой, однако я не рискнула за ним последовать, хотя и ощутила внезапный прилив сладострастия. Но с того момента, как этот незнакомец поманил меня, я начала часто уходить под вечер на Княжеское поле, потому что место там было довольно уединённое, и я надеялась гораздо скорее встретить там второго господина Экхардта. Однажды я загулялась дольше и забрела дальше, и когда пустилась в обратный путь, уже сильно стемнело. Навстречу мне неторопливо двигался какой-то солдат. Поравнявшись с ним, я с улыбкой взглянула ему в лицо. Он озадаченно посмотрел на меня и пошёл дальше. Я быстро огляделась по сторонам и обнаружила, что вокруг не было ни души. Тогда я обернулась. Солдат остановился и смотрел в мою сторону. Я улыбнулась ему и двинулась своей дорогой. Через некоторое время я обернулась снова, и теперь он сделал мне знак. Сердце у меня бешено колотилось, плюшка горела, меня снедало крайнее любопытство. Несмотря на это, из страха я вела себя сдержанно и только остановилась. Тогда солдат торопливым шагом сам подошёл ко мне. Я не пошевелилась. Он наклонился ко мне и с серьёзным лицом произнёс: – Ты одна?.. Я утвердительно кивнула головой. – Тогда пойдём, – прошептал он и напрямик двинулся к росшим в некотором отдалении кустам. Я неуверенно трусила за ним, дрожа от страха, однако, не отставая ни на шаг, – я не могла иначе. Едва мы успели завернуть за первый куст, как он без лишних слов повалил меня на землю и уже через секунду лежал на мне. Я почувствовала, как его шлейф уткнулся в мою плюшку, и сунула туда руку. Однако он отстранил меня и стал пробовать самостоятельно, подсобляя себе рукой, воткнуть свою колбаску. Эти попытки доставляли мне сильную боль, но я не издавала ни звука. Он то проходился по моей расселине, и мне это было приятно, то снова обнаруживал вход и надавливал на него, а это служило причиной боли. Я продолжала молча противиться. В итоге он просто озверел и хотел вторгнуться силой. Одной рукой он направлял свой снаряд, а другой раздвигал мою плюшку. Я почувствовала, что кончик его хвоста уже находится у меня в отверстии, он бурил, бурил и бурил, и я думала, что он разорвёт меня. Я собралась, было, закричать, – такую сильную боль причиняла эта атака, – когда он вдруг неожиданно брызнул и затопил меня своей спермой. Тут же вскочив на ноги, он оставил меня лежать на земле и пошёл прочь, даже не оглянувшись. Когда я затем выбралась из кустов и вышла на луговую дорожку, то увидела, как он стоял вдалеке и отливал. Тем временем стало совсем темно, и я хотела поскорее добраться домой. Однако не успела я пройти и сотни шагов, как кто-то похлопал меня по плечу. Я испуганно вздрогнула. Передо мной стоял какой-то одетый в лохмотья мальчишка, немного пониже меня и, вероятно, немного младше. – Эй, что это ты делала там с солдатом? – спросил он. – Ничего! – сердито крикнула я ему. – Так уж и ничего?.. – язвительно засмеялся он. – Я очень хорошо видел, чем ты занималась. Меня охватил страх. – Да ничего ты, мошенник, не видел, – заявила я, и уже не так уверенно, а скорее плаксиво добавила: – Дружок, я ничего не делала. Однако он провёл рукой у меня между ног: – Ты стерва, стерва, вот ты кто! Я всё видел, – ты там, в траве сношалась, ясно тебе?.. Он был разъярён и, стоя передо мной, беспрерывно поддавал мне кулаком в пах. – Чего ты, собственно, от меня хочешь? – с мольбой в голосе спросила я, потому что прекрасно осознала, что отпереться мне не удастся. – Чего я хочу? – Он подступил вплотную ко мне. – Я тоже хочу посношаться, ясно тебе? Теперь я дала ему толчок в грудь. Но он внезапно отвесил мне такую оплеуху, что у меня только искры из глаз посыпались. – Я тебе покажу, как толкаться! – крикнул он. – С солдатом ты, значит, можешь, а меня отталкиваешь, да? Ну погоди, я пойду к тебе домой и всё расскажу твоей матери… Я ведь тебя узнал. Я сделала прыжок в сторону и, обогнув его, помчалась, что было духу. Однако он догнал меня, схватил за плечо и хотел снова меня ударить. – Пойдём сношаться, – быстро проговорила теперь я, ибо потеряла надежду от него отвязаться. Мы зашли за кустарник, легли в траву, и он задрал мне платье. Затем улёгся на меня и сказал: – Я весь вечер караулил какую-нибудь девчонку, чтобы посношаться. Ему было, вероятно, лет семь. – Так как же ты увидел меня? – спросила я. – Я как раз хоронился в траве, когда к тебе подошёл солдат, а потом прокрался за вами. У него оказался совсем маленький остренький хвостик, который неплохо меня массировал, так что мне вдруг подумалось, что я была совершенно права, уступив его домогательствам, и не могла взять в толк, почему так упорно отказывала ему. Кончик у него был такой маленький и тоненький, с каким я никогда ещё не имела дела, и мне пришла идея, что этому мальчишке, возможно, удастся то, чего безуспешно пытался достигнуть солдат, а именно проникнуть в меня. Поэтому я ухватила его рукой и направила, куда следует. И, видимо, оттого, что меня уже начинал буравить толстый стержень солдата, а также потому, что во мне всё ещё было очень влажно и скользко от его семени, парнишка сразу же неглубоко вошёл внутрь. Теперь я покачивала бёдрами и подавалась навстречу его усилиям, и он действительно почти полностью проник в мою плюшку. Мне, правда, было чуточку больно от этого, но мальчишке дело пришлось по вкусу, и он застучал быстро, точно часовой механизм, а я была слишком горда тем, что сейчас, наконец, совокупляюсь как настоящая женщина, чтобы не перетерпеть боль. Прошло достаточно много времени, пока парнишка кончил. Он тотчас же вскочил и скрылся в ночи, а я, наконец, поспешила домой. Отец с матерью ужинали в комнате, господин Экхардт лежал в постели на кухне, братья мои уже спали. Я хотела незаметно проскользнуть мимо господина Экхардта, однако он едва слышно окликнул меня, чтобы я подошла к кровати. Он сунул мою руку под одеяло, и я нащупала его член. После нескольких поглаживаний он встал в полный рост, и поскольку под одеялом господин Экхардт лежал голый, я смогла быстро и обстоятельно исследовать его мошонку, ляжки, короче всё. Однако я не хотела, чтобы он до меня дотрагивался, потому что ещё была совершенно мокрая. Но он прошептал мне: – Ты не хочешь совокупиться? – Нет, – сказала я, – не сегодня. И принялась старательно его оглаживать, чтобы на него поскорей накатило. Он сделал было попытку запустить мне руку под платье, но я от неё уклонилась. – Что случилось? – спросил он. – Мальчишки могут услышать… – ответила я. Но благодаря ощущению, что его горячий, большой хобот возбудился у меня в руке, мной снова овладела похоть, и я больше ни о чём другом не могла думать, кроме того, чтобы он поднял меня своими мощными руками и усадил на свой хобот. Когда же он сделал это, я проворно подобрала вверх платье и стала тереться об эту горячую, толстую штангу. Господин Экхардт даже не обратил внимания, что я была мокрая. – Ангелочек мой, – говорил он, – сокровище ты моё, – и именно в тот момент, когда на меня так стремительно накатило, что всё тело моё судорожно задёргалось, он тоже брызнул, да столь обильно, что всю оставшуюся ночь я ощущала на сорочке влагу. Этот день выдался для меня очень богатым на события и стал почти таким же памятным, как тот, когда Роберт научил меня совокупляться по-настоящему и пристрастил к гурманству. Франц выслеживал госпожу Райнталер, и я тоже вела за ней наблюдение, где только можно, чтобы потом всё рассказывать брату. Я часто видела её у ворот дома, разговаривающей и заигрывающей с различными мужчинами, и всякий раз полагала, что эти мужчины вступают с ней в половую связь. Особенно часто я замечала её с господином Гораком, и как показало будущее, по крайней мере, в данном случае, догадывалась я правильно. Господин Горак был пивным торговцем, он каждый день подкатывал к нашему дому на громадном пивовозе. Тут выгружались и загружались бочки, потому что в подвале находилось пивное хранилище. Господин Горак был крупным, дюжим мужчиной приблизительно тридцати лет, с красным, жирным лицом, маленькими светлыми усиками и гладко выбритым черепом. В ухе у него висела золотая серьга, что мне особенно нравилось. Мне вообще в ту пору господин Горак казался красивым и роскошным мужчиной. Он всегда носил белую пикейную куртку или серый летний костюм, и всегда имел при себе тяжёлую серебряную цепочку от часов, на которой, покачиваясь, болталась тяжёлая серебряная лошадь, что опять же вызывало у меня особое восхищение. Когда я однажды возвращалась домой из школы, госпожа Райнталер стояла у ворот с господином Гораком. На ней была свободно свисавшая кумачовая блузка, не заправленная в юбку. К тому же она была без корсета, и я увидела, как из-под блузки откровенно проступают её крепкие груди, оба полушария отдельно и в разные стороны, и сквозь тонкую ткань можно было даже различить соски. Господин Горак стоял перед ней, облокотившись на воз, и они, смеясь, о чём-то разговаривали друг с другом. Как раз в тот момент, когда я подошла ближе, господин Горак пытался ухватить её за грудь, а она отбивалась, шлёпая его по руке. Он несколько секунд боролся с ней, снова потянулся к груди и сильно сдавил её. Госпожа Райнталер отпихнула, было, его, но он наклонился и сделал вид, будто собирается залезть ей под юбку. Она громко взвизгнула, выставила перед собой руки и снова ударила его, однако при этом совершенно не сердилась. Я неприметно слонялась вокруг и наблюдала за ними, ибо такое поведение, естественно, заинтересовало меня. Я с большим удовольствием подошла бы поближе и послушала, о чём они говорят. Однако господин Горак больше не предпринимал атакующих действий, а завёл, похоже, серьёзный разговор. Потом он исчез в подворотне, и сразу за ним госпожа Райнталер. Я спешно юркнула следом и увидела, как госпожа Райнталер идёт в погреб. Я выждала некоторое время, затем на цыпочках спустилась вниз по подвальной лестнице. Хорошо ориентируясь здесь, я выбрала уголок у кирпичной стены, где заняла наблюдательный пост. С этого места я легко просматривала весь длинный коридор, который тянулся передо мной, в конце него располагалось подвальное помещение, освещенное через спусковой люк и заполненное бочками с пивом. Госпожа Райнталер и господин Горак стояли как раз в центре, они держали друг друга в объятиях и целовались, при этом он приподнял ей блузку, забрался под сорочку и теперь держал её грудь в руке. Это было налитое, белое как молоко и округлое полушарие, по которому теперь, пошлёпывая, бродили красные лапы господина Горака. А госпожа Райнталер, плотно прижавшись к нему и позволяя себя целовать, расстёгивала, как я видела, ему ширинку. Едва получив его хобот в руку, она начала дрожать и ещё крепче прильнула к нему. То был невероятно длинный, тонкий и на удивление белый шлейф. Он был таким длинным, что совершенно заслонил собой руку госпожи Райнталер, настолько высоко он над ней выдавался, и госпоже Райнталер потребовалось порядочно времени, когда она собралась обрабатывать его вверх и вниз по всей длине. Однако то, что он оказался настолько тонким, меня изумило. Господин Горак, который сопел так громко, что даже я могла его слышать, теперь посадил женщину на высокую бочку, извлёк из сорочки и вторую грудь, стал поглаживать и сдавливать обе, а госпожа Райнталер оперлась на стену, и до моего слуха донеслось, как она очень тихо сказала: – Ну, давайте, входите же, я больше не выдержу. Меня обуяло любопытство, как они это сделают, потому что такую позицию мне ещё не приходилось видеть. Господин Горак, которому его длинное, тонкое жало доставало едва ли не до болтающейся на цепочке серебряной лошади, перекинул ноги женщины через свои руки и таким манером, стоя, вонзил свое жало в госпожу Райнталер, которая сидела на бочке, прислонившись спиной к стене. – Иисус, Мария, Иосиф, – тихонько вскрикнула Райнталерша, почувствовав вторжение жала. – Иисус, Мария, да вы мне этак и живот насквозь проткнёте… Горак работал быстро, наклонив при этом голову, чтобы видеть голые груди своей партнёрши. Складывалось впечатление, что он вознамерился буквально распотрошить её, с таким напором и азартом он двигался в ней туда и обратно, а она то целовала его в коротко остриженные волосы, то зажимала его голову между грудей, то снова обращалась к нему или, задыхаясь от восторга, вскрикивала: – Ах…ах… я этого не вынесу… на меня в любую секунду нахлынет… вот сейчас…сейчас… сейчас… так – сейчас опять подкатывает… ах, как же здорово… двигайтесь, потерпите ещё… не брызгайте… Иисус, Мария, если бы мой муж умел так сношаться… ах… как же замечательно… такого со мной ещё никто не выделывал… ах… я это даже ртом чувствую… ах… если бы я знала, что вы на такое способны, то уже давно отдалась бы!.. Ещё больше… о господи… надо было быть настоящей дурой, чтобы пройти мимо такого мужчины… ах, на меня уже снова накатывает… крепче… ещё крепче… вот так хорошо!.. Господин Горак… давайте-ка… как-нибудь попробуем совокупиться нагишом… а? Голыми… да…? В гостинице… да…? Они ничего не ответил, а только продолжал безостановочно втыкать в её тело свой жезл, всякий раз давая ей такой толчок, что она подскакивала. Она начала жадно хватать ртом воздух, тяжело дышать, хрипеть и, наконец, издала едва слышный стон, по звуку напоминающий плач. В её дыхании появился свист, она полностью откинулась назад, так что зад её теперь завис в воздухе, свешиваясь через край бочки. Он крепко подхватил её за ягодицы, отчаянно ввинтился в неё и, почти задыхаясь, вдруг прохрипел: – Вот, сейчас! С этими словами он в последний раз так глубоко вонзился в её тело, что она взвыла от восторга. Потом он больше не двигался; а спустя некоторое время медленно извлёк шлейф наружу и отпустил её. Госпожа Райнталер встала на ноги, поправила волосы, затем обняла господина Горака за шею и поцеловала его. – Послушайте, – сказала она, – да так, пожалуй, и вдесятером не суметь. Такого я в своей жизни ещё не встречала. Он прикурил сигарету и спросил: – Сколько же раз на тебя накатило? – Точно сказать не берусь, – пожала она плечами, – но, по меньшей мере, раз пять. Он снова взял её груди, покачал на ладонях, погладил их и потеребил соски. Она стояла перед ним в чувственной испарине. – А сколько раз на тебя накатывает, когда ты спариваешься с мужем?.. – с улыбкой спросил он. Она с негодованием и презрением в голосе бросила: – На меня совсем не накатывает! Мой муженёк ни бельмеса в этом не понимает. Знаете, он совсем не умеет сдерживаться. Он просто укладывается сверху, всовывает свою колбасу и тут же брызгает. Меня это только раззадоривает попусту. И у меня всегда после того, как он меня попользует, такой аппетит разыгрывается, что потом я вынуждена рукой себе помогать. Горак зычно расхохотался и продолжил играть её грудями. – Почему же ты ему об этом не скажешь? – Ах, совершенно бесполезно. Мы так часто ссорились из-за этого. Он всё время пытается убедить меня, что все мужчины совокупляются так и что по-иному просто не может быть. Ему ведь невдомёк, что я время от времени имею дело и с другими шлейфами. Горак засмеялся, а она продолжала рассказывать: – Поверите ли, я давно уже думала послать его к чёрту. Пока он соберётся исполнить второй номер, проходит уйма времени, и тогда я вполне могу сама себя удовлетворять. Да у него на второй раз совершенно не желает вставать. Так, иногда только, если я как следует покатаю его между пальцами и возьму в рот… – Она остановилась. – Да, да, – повторила она затем, – вот до чего тебя доводит такой мужчина. Только так он снова встаёт, я несколько раз брала его в рот. Но дьявол его забери! Как только он, наконец, встает снова, и я опять скоренько на него нанизываюсь, пиф-паф, он тут же выстреливает, все мои волнения и надежды тут же летят коту под хвост, и я, получается, опять зря старалась. – Вы должны показать мне, – сказал Горак, – как это сношаться в рот. Я такого совершенно не знаю. – Он по-прежнему крепко держал её за сдобные, белые груди, которые мне чрезвычайно понравились. – Не рассказывайте мне сказки, господин Горак, – игриво проговорила она, – всё вы, конечно, прекрасно знаете. Женщины исполняли вам это достаточно часто. Вы же можете поиметь любую, которая вам приглянётся. Я в своём укрытии целиком разделяла её мнение на сей счёт, поскольку и сама сделала бы для него всё. – Нет, – сказал он, – в рот я ещё ни с одной не сношался. Ну давайте же, покажите мне этот фокус. Не выпуская её груди из рук, он снова прижал госпожу Райнталер к бочке. Она уселась, а он стал перед нею. – Но в вашем случае в этом нет никакой необходимости, – заявила она. – У вас и так хорошо стоит. – Он у меня совсем не стоит, – воскликнул господин Горак, извлекая наружу свой инструмент, который и в самом деле свисал вниз длинным, безвольным стеблем. Она схватила его и принялась потирать ладонями, а он тем временем теребил её соски. – Послушайте, вы опять реагируете на меня как свеженький, – отметила она, – у меня же больше нет времени, я должна идти. Он так крепко стиснул ей грудь, что белая плоть проступила между его красными пальцами. Внезапно она наклонилась, подняла его хобот и без предисловий взяла в рот. Он отпустил её грудь и шумно засопел. Теперь настал его черёд стонать «Мария и Иосиф». В этот момент я услышала, как кто-то спускается вниз по подвальной лестнице. Я невольно крикнула им: – Сюда кто-то идёт! Их точно обухом по голове ударило. Испуганно съёжившись, они оцепенело уставились на меня. Оба замерли на месте как статуи. Она с голой грудью, а он с высоко вздыбленным жезлом. Он первым пришёл в себя, резким движением спрятал в штаны свой хвост, застегнул их на все пуговицы, а потом торопливо помог госпоже Райнталер прикрыть грудь блузкой. Я подошла к ним совсем близко, хотя бы уже потому, что сама испытывала страх перед неизвестным, который направлялся в подвал. Мы стояли, не произнося ни слова, и эти двое всё ещё с неподдельным ужасом и конфузом взирали на меня. Шаги между тем приблизились. В подвал вошел старший дворник. Завидев нас троих, он поздоровался с господином Гораком, взял метлу и снова поднялся по лестнице. Теперь мы остались одни. Госпожа Райнталер прикрыла руками лицо, изобразив, что она бог знает как меня стесняется, а господин Горак был всерьёз так смущён, что смотрел в стену и не решался повернуться ко мне. Однако, заметив, что господин Горак не может со мной разговаривать и что я намереваюсь отсюда убраться, госпожа Райнталер кинулась ко мне и, прижавшись вплотную, прошептала мне на ухо: – Ты что-нибудь видела? Я тотчас же дала объяснения: – Ну, это! – Что… «это»? – ты абсолютно ничего не видела. Однако я возразила: – А то как же… Видела я всё, что вы с господином Гораком делали. Выпалив это, я сама испугалась собственной дерзости и хотела убежать. Но она цепко схватила меня за запястье, и они оба в беспомощной растерянности уставились друг на друга. Затем господин Горак порылся в кармане, вручил мне серебряный гульден и, не глядя на меня, вполголоса произнёс: – Вот возьми… но ни единому человеку ничего не рассказывай… понимаешь? Я была вне себя от счастья, ибо подобного поворота событий никак, конечно, не ожидала, потому что была уверена, что получу хорошую взбучку, и боялась этого. Теперь мой страх мигом улетучился, поскольку я сообразила, что эти двое меня испугались. Я рассмеялась, сказала Гораку «премного благодарна» и хотела уйти. Однако госпожа Райнталер окликнула меня. – Эй, погоди-ка ещё секундочку, – ласково сказала она. Я остановилась, а она торопливо подошла к Гораку, отвела его подальше от меня в угол и принялась о чём-то возбуждённо шептаться с ним. Я внимательно наблюдала за обоими. Лицо Горака густо покраснело, он отрицательно покачал головой, однако она прервалась, обернулась и поманила меня пальцем: – Иди-ка сюда, малышка. Когда я подошла к ней, она склонилась ко мне, положила руки на шею и льстиво проговорила: – Коли так, скажи мне тогда, что ты видела? Ну, говори же, говори… не стесняйся господина Горака… давай же, рассказывай… если ты скажешь… господин Горак что-то тебе подарит…или кое-что покажет тебе за это… ну? Однако я всё же не решалась говорить в присутствии Горака. Я прильнула к груди госпожи Райнталер и прошептала ей на ухо: – Сперва вы сидели вон на той бочке… – Ну и?.. – … А господин Горак был между вашими ногами… Она ещё крепче прижала меня к себе: – … А дальше…? Я схватила одну из её грудей и наглядно продемонстрировала, как Горак играл ею… Она с придыханием проговорила опять: – Ну, и что ещё?.. Я приложилась губами к самому её уху: – … И потом вы взяли это господина Горака в рот… Она покачала меня в объятиях и нараспев, будто разговаривая с малым ребёнком, спросила: – Ну, и ты, может быть, знаешь… как это называется?.. В этот момент господин Горак подошёл ближе и встал рядом с нами. Я улыбнулась ему и увидела, как она сделала ему знак глазами: – Так ты знаешь, как это называется?.. Тогда мне захотелось показать им, что я не совсем глупа, и сказала: – Конечно. Госпожа Райнталер, продолжая меня покачивать, пригласила: – Ну, так говори, моя мышка… давай… говори же… Я прижалась к ней, но, всё ещё колеблясь, отрицательно покачала головой: – Нет, не скажу… Тогда она у меня на глазах схватила господина Горака за ширинку. Я с напряжённым любопытством следила, как она извлекла из штанов его шлейф, туго и прямо как свеча торчавший вверх. – Скажи всё-таки… Скажи… Она погладила шлейф, откровенно усадила меня к себе на колени и сказала: – Ну, так скажи всё-таки, если знаешь… Но поскольку я продолжала упорно молчать, она взяла мою руку и водрузила его на столбец господина Горака. Я послушно позволила направлять себя, и теперь коснувшись его длинного жезла, удовлетворённо улыбнулась и посмотрела в красное лицо Горака. Затем начала тихонько-тихонько потирать его, вверх и вниз, и увидела, как у него задрожали колени. Госпожа Райнталер мягко, но настойчиво нагнула мою голову навстречу острию хобота. Головка члена оказалась в непосредственной близости от моего рта, и я чувствовала рукой, как лихорадочно пульсирует шлейф Горака. Я не смогла устоять перед искушением, разомкнула губы и предоставила возможность этому красивому белому столбику проникнуть в рот до самого нёба, медленно выдвинула назад и снова ввела обратно, и напоследок сделала так, как научилась у Роберта. Я чувствовала, как большие красные руки Горака скользят по моему лицу. Затем он наклонился и пощупал, развита ли у меня грудь. Ничего там не обнаружив, он взял сдобные полушария, которые над головой у меня услужливо протянула ему госпожа Райнталер. Сама она при этом забралась мне снизу под юбку и перебирала пальцами по моей расселине, да так хорошо, что я утратила способность видеть и слышать, и всё быстрее и быстрее стала втыкать в рот хобот. Правда, только его верхнюю часть, поскольку он был слишком большим, так что в меня помещалась лишь его четверть. Продолжая играть на пианино у меня между ног, госпожа Райнталер сквозь сбивчивое и учащённое дыхание сказала Гораку: – Не брызгай… я хочу, чтобы и мне что-нибудь досталось. Тогда он извлёк свой столбец у меня изо рта. Госпожа Райнталер спустила меня с колен, Горак моментально встал у неё между ног и глубоко вонзился в её дыру. Она громко вздохнула, повернула ко мне голову и, жадно хватая ртом воздух, прерывающимся голосом спросила: – Ты…ах, ах… знаешь… ох, ох… как всё это называется?.. – Совокупление, – ответила я. Теперь и господин Горак тоже забрался мне под юбку. Я подалась навстречу ему, и, обрабатывая госпожу Райнталер, он пощипывал и жал мою щелку своими большими красными руками, попеременно тёр её всеми пальцами, проверяя, не открылась ли уже моя дырочка. Он немножко продвинулся по пути, проложенному тогда за кустом мальчишкой. Я крепко удерживала его рукой, отдаваясь совокуплению с его указательным пальцем, и от блаженства у меня задрожали ноги. Ибо постоянные стоны, порывистое дыхание и сбивчивая речь госпожи Райнталер, её обнажённые груди, на которых яркой влагой мерцали алые соски, а также тяжёлое сопение Горака, приводили меня в ещё большее возбуждение, по сравнению с тем, в котором я и без того находилась благодаря долгому созерцанию. Когда мы, наконец, кончили, господин Горак, застёгивая штаны, сказал: – Однако девчонка, похоже, уже прошла известную выучку… Госпожа Райнталер улыбнулась мне и заметила: – Разумеется, я сразу её раскусила. Она маленькая потаскушка. – И повернувшись ко мне, спросила: – Сколько раз ты уже сношалась?.. Я, естественно, солгала: – Ни разу… честное слово, ещё ни разу… – Рассказывай больше, – не поверила она мне. – По тебе этого вовсе не скажешь. Как часто ты уже это делала? Только не ври. – Никогда… я только иной раз наблюдала за этим дома, по ночам… История, которую я в своё время уже рассказала господину Экхардту, мне и здесь оказалась кстати. Мы с госпожой Райнталер вместе поднимались по лестнице, а господин Горак пока оставался в подвале. Теперь госпожа Райнталер представлялась мне чем-то вроде подруги и напарницы, и я немало гордилась ею и собой. Что ни говори, а это было уже нечто иное, чем совершаемое прежде с Анной и Мицци. Мне вспомнился Фердль и то, что он сношал госпожу Райнталер на чердаке. Фердль и меня сношал достаточно часто, и это опять же устанавливало связь между нею и мной. Я больше не в силах была молчать. Льстиво увязавшись за ней, когда мы всходили наверх по лестнице, я сказала: – Госпожа Райнталер… это неправда, – то, что я говорила раньше… – Что ты имеешь в виду? – спросила она. – Ну, то, что я этого никогда раньше не делала… Она ответила мне с нескрываемым интересом: – Стало быть, ты это уже делала? – Да. – Я именно так и предполагала. И часто? – Да. – Так как же всё-таки часто? – Вероятно, раз десять, или того чаще… – И с кем же? Теперь я пустила в ход свою козырную карту: – С Фердлем. Она с безразличным видом переспросила: – С каким ещё Фердлем? – Ну, с большим мальчишкой, – объяснила я ей, – который жил в нашем доме, братом Анны. Вы ведь знали его. – Я? – Она от удивления остановилась. – Я его никогда не знала! Такой поворот дела, признаться, меня разочаровал, и я продолжала настаивать на своём: – Да нет же, вы его наверняка знали… Она искоса взглянула на меня: – Никак не могу припомнить… Тогда я сказала: – Всё ещё не вспомнили? Он помог вам однажды отнести бельё на чердак… Она заметно вздрогнула. И затем сказала: – Так? Мне кажется, да… теперь я припоминаю… Я не отставала и, сжав её руку выше локтя, прошептала: – Госпожа Райнталер, Фердль мне кое о чём рассказал… Она резко перебила меня: – Заткни пасть! – и тема на этом была исчерпана. Несколько дней спустя я встретила господина Горака, когда он шёл в подвал. Я громко прокричала ему в знак приветствия «целую руку», чтобы привлечь его внимание. Он обернулся в дверях подвала, увидел меня, вернулся и быстрым взглядом проверил, нет ли кого вокруг. Удостоверившись, что никого нет, он громко позвал меня: – Пойдём вместе в подвал… хочешь? Я была тут как тут. Внизу, в подвале, он остановился в тёмном коридоре, схватил меня за голову и прижал к ширинке. Я взяла его шлейф обеими руками и потёрла его, на что он заметил: – А ты, однако, очень неплохо это умеешь… откуда такие навыки? Я ничего не ответила, а постаралась усердием отработать высказанную мне похвалу; я проявила изобретательность. Забравшись ему в штаны, я поглаживала ему яички, а второй рукой оттягивала вперёд и назад крайнюю плоть на головке члена. – Возьми в рот, – чуть слышно попросил он меня. Мне не хотелось; почему, я и сама не знаю, однако думаю, что просто предпочла бы принять его длинный жезл в другое место. – Я дам тебе гульден, – пообещал он, – если ты снова возьмешь его в рот. Однако я отклонила его предложение: – Сделай мне то же, что госпоже Райнталер, – попросила я. – Что? Я должен с тобой сношаться? Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/zhozefina-mutcenbaher/istoriya-zhizni-venskoy-prostitutki-rasskazannaya-eu-samoy/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Цит. по изданию «Стихи не для дам. Русская нецензурная поэзия второй половины XIX века»/ «Русская потаенная литература». – Научно-исследовательский центр «Ладомир», М., 1994.) 2 Редакция латинского текста и перевод Ф. А. Петровского. 3 Лит. перевод Неониллы Самухиной. 4 chambresseparees – отдельная комната (франц.). (Здесь и далее примечания переводчика. – Е. В.) 5 Йозефштадт – один из центральных районов Вены на западном берегу Дуная. 6 Оттакринг – район венских пригородов и предместий на западной окраине.
ОТСУТСТВУЕТ В ПРОДАЖЕ