Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Лютая зима

Лютая зима
Лютая зима Дэн Симмонс Джо Курц #2 Мафия своих обидчиков не прощает. В этом пришлось убедиться Джо Курцу, в прошлом частному детективу, а затем – заключенному федеральной тюрьмы. Казалось, ему удалось невозможное – выйти целым и невредимым из «небольшой заварушки», в ходе которой погибли один из главарей мафии и несколько фигур помельче, и теперь Курц снова сможет заняться частным сыском. Однако семья дона Фарино думала иначе… Ранее роман выходил под названием «Отмороженный». Дэн Симмонс Лютая зима ГЛАВА 1 Джо Курц понимал, что когда-нибудь утратит сосредоточенность, что его внимание в критическую минуту отвлечется на что-нибудь маловажное, что инстинкты, которые он лелеял и развивал на протяжении почти двенадцати лет пребывания в тюремном корпусе и благодаря которым сумел выжить, рано или поздно подведут его, и именно в тот день он умрет насильственной смертью. Но это случится не сегодня. Вознамерившись заехать в заведение под названием «Хот-доги[1 - Хот-дог (дословно: горячая собака) – горячая сосиска или булочка с горячей сосиской.] Тэда», находившееся на Шеридан-драйв, он заметил старый «Понтиак-Файерберд», свернувший вслед за ним и приткнувшийся на дальней стороне стоянки. Выйдя из машины, он увидел, что в автомобиле сидят трое мужчин, а двигатель машины продолжает работать. «Дворники» сбрасывали с ветрового стекла «Понтиака» непрерывно падающий снег, отчего на стекле образовались две черных дуги, но Курц смог разглядеть три мужских головы, отчетливо подсвеченные находившимися позади городскими огнями. Еще не было шести часов вечера, но тем не менее на город спустилась темная, холодная ночь, которая, казалось, окружала человека со всех сторон непреодолимыми стенами, грозя вызвать припадок клаустрофобии, такая ночь, которая бывает только в Буффало, штат Нью-Йорк, в феврале месяце. Курц сунул руку в «бардачок» своего потрепанного «Вольво», нашарил там три свертка четвертаков,[2 - Четвертак – монета в четверть доллара, 25 центов.] опустил их в карман полупальто и вошел в «Хот-доги Тэда», там он заказал себе две сосиски со всеми полагающимися причиндалами, кроме острого соуса, нарезанный тонкими колечками лук и черный кофе. Все это время он стоял так, чтобы иметь возможность краешком глаза наблюдать за «Файербердом». Поэтому он заметил, как из машины вышли трое мужчин. С минуту они о чем-то разговаривали, стоя под хлопьями падающего снега, а затем исчезли из виду. Ни один из них не вошел в ярко освещенный ресторан. Курц взял поднос с едой и направился к столикам, обойдя по дороге длинную стойку, оснащенную конфорками на древесном угле и автоматами для продажи напитков. Он выбрал себе кабинку, находившуюся подальше от окон, откуда он все же имел возможность видеть кое-что из происходившего снаружи, а также следить за всеми дверями. Это были Три Марионетки. Курц имел возможность достаточно долго разглядывать их, чтобы безошибочно определить, с кем ему пришлось иметь дело. Он знал настоящие имена Марионеток, но это не имело значения – на протяжении всех лет, которые он провел вместе с ними в тюрьме маленького городка Аттика, все называли их только так – Три Марионетки, и никак иначе. Белые мужчины лет тридцати – тридцати пяти, не связанные друг с другом ничем, кроме своеобразного marriage а trois[3 - Mariage а trois – «треугольник», жизнь втроем (семья, состоящая из двух супругов и любовника (-цы) одного из них) (фр.).] – об этом Курц не хотел даже думать, – Марионетки были на редкость тупыми, но все же мастерски владели своим презренным смертоносным ремеслом. Они начали свою карьеру в прогулочном дворе тюрьмы, принимая заказы на убийство у тех, кто по каким-то причинам не мог собственноручно разделаться со своими врагами, и брали за работу крайне низкие гонорары – такие, что на эти деньги вряд ли можно было бы купить что-нибудь, кроме нескольких дюжин блоков сигарет. Им было совершенно все равно, кого убивать: сегодня они могли разделаться с черным парнем по заказу «Арийского братства», а через неделю так же спокойно прикончить белого парня для негритянской банды. Так что теперь Курц оказался зажатым в угол, а Марионетки преграждали ему выход из этого угла. Это означало, что настала его очередь умереть. Курц ел хот-доги и обдумывал проблему. Прежде всего ему было необходимо узнать, кто его заказал. Нет, это не главное. Прежде всего ему предстояло разобраться с Тремя Марионетками, но таким образом, чтобы можно было выяснить, кто явился заказчиком. Он неторопливо ел и так же неторопливо обдумывал свои перспективы. Они казались далеко не блестящими. То ли по редкостному везению, то ли от большого ума и хорошей осведомленности – а Курц не верил в везение, – Марионетки взялись за дело в тот редкий момент, когда Курц не был вооружен. Он возвращался домой после встречи со своим надзирающим полицейским, а во время подобных свиданий «Вольво» был отнюдь не лучшим местом для того, чтобы прятать оружие. Дама, которая надзирала за его поведением, была весьма суровой. Таким образом, Марионетки настигли его, когда у него не было при себе огнестрельного оружия, а их основной специальностью было как раз осуществление казней в общественных местах. Курц осмотрел помещение. В кабинках находилось всего лишь полдюжины людей: два молча сидевших порознь старика и измученного вида мать с тремя шумными мальчиками дошкольного возраста. Один из них уставился на Курца и показал ему средний палец. Мать ела свой картофель фри и делала вид, будто ничего не видит. Курц еще раз осмотрелся. Две передние двери ресторана выходили на юг, где проходила Шеридан-драйв. Восточная и западная двери ярко освещенного зала вели на стоянки автомобилей. Северная стена была глухой, если не считать двух дверей в туалеты. Если Марионетки войдут внутрь и возьмутся за работу, у Курца не будет иного выхода, кроме как схватить хотя бы одного – а лучше двоих-троих – посетителей и, прикрываясь ими, как щитом, попытаться выбраться через одну из дверей. На улице нанесло довольно большие сугробы, и там, куда не доставал свет из ресторанных окон, было достаточно темно. Нет, Джо, это никчемный план. Курц ел второй хот-дог и потягивал коку. Все шансы за то, что Марионетки будут торчать снаружи и ждать его появления, чтобы расстрелять его на стоянке. Вряд ли они поняли, что он их заметил. Марионетки не боялись свидетелей, но место, где они находились, все же не было прогулочным двором тюрьмы в Аттике. Если они, чтобы убить его, войдут в ресторан, им придется заодно перестрелять всех свидетелей – и обедающих, и персонал позади стойки. А это было бы чересчур даже для Трех Марионеток из Аттики. Старший из трех мальчишек, сидевших через две кабинки от Курца, кинул в него кусочком обильно политой кетчупом картошки. Курц улыбнулся с таким видом, будто разделяет веселье шалуна, и задержал взгляд на счастливом семействе, решая про себя, хватит ли мышечной и костной массы двоих из этих детей, если держать их перед собой, для того, чтобы остановить пулю, независимо от калибра оружия, из которого будут стрелять Марионетки. Скорее всего, нет. Плохо. Можно сказать, хуже некуда. Курц поднял сначала одну, потом вторую ногу, снял по очереди ботинки, затем носки и засунул один носок в другой. Один из мальчишек указал на странного мужчину пальцем и принялся что-то взволнованно лепетать, дергая мать за одежду, но к тому моменту, когда женщина с болезненным лицом посмотрела в сторону Курца, он уже успел снова завязать шнурки на втором ботинке и с отсутствующим видом ел порезанный колечками лук. Без носков ногам сразу стало холодно. Не сводя взгляда с лиц Марионеток, смутно угадывавшихся сквозь густой снег, Курц извлек завернутые в бумагу столбики четвертаков и затем, один за другим, развернул свертки с монетами и беззвучно пересыпал их в мешочек, получившийся из пары носков. Закончив с этим делом, он положил свой импровизированный кистень в карман полупальто. Принимая во внимание, что у Марионеток наверняка имелись пистолеты или автоматы (а может быть, и то и другое), на равную схватку можно было не рассчитывать. От стойки отошел полицейский с эмблемой города Буффало. В руках у него был поднос с хот-догами. Полицейский был один; одетый в форму, вооруженный, грузный человек. Вероятно, он возвращался домой после дневной смены. Он выглядел усталым и подавленным. Спасен,– почти без иронии сказал себе Курц. Полицейский поставил поднос на столик и удалился в туалет. Курц выждал тридцать секунд, а затем надел перчатки и отправился следом. Офицер[4 - В США так часто называют чиновников, должностных лиц. Кроме того, это самое распространенное обращение к полицейскому.] стоял возле единственного писсуара и даже не подумал обернуться, когда в туалет кто-то вошел. Курц прошел у него за спиной, как будто хотел войти в кабинку, вынул из кармана самодельную дубинку и с силой ударил полицейского по голове. Офицер застонал, опустился на пол, но удержался на коленях. Курц нанес второй удар. Склонившись над потерявшим сознание полицейским, он вынул у него из кобуры длинноствольный служебный револьвер 38-дюймового калибра,[5 - В США, Великобритании и других странах, где принята английская система мер, калибр обозначается в долях дюйма, причем написание имеет своеобразный вид – десятичная дробь записывается как целое число с точкой впереди.] отцепил от пояса наручники и тяжелую дубинку. Затем он вытащил из кармана рацию и разбил ее ударом каблука. После этого он сорвал с полицейского форменную куртку. Заднее окно находилось в кабинке. Расположенное довольно высоко, оно было затянуто металлической сеткой и явно не предназначалось для того, чтобы его когда-нибудь открывали. Прижав куртку полицейского к окну, чтобы приглушить звук, Курц разбил стекло и сорвал металлическую сетку с проржавевших гвоздей. Встав на унитаз, он подтянулся, протиснулся в маленькое окошко и упал в снег совсем рядом с большим мусорным баком. Сначала осмотреть восточную сторону. Засунув револьвер полицейского за пояс, Курц обошел ресторан сзади и посмотрел на восточную стоянку автомобилей. Марионетка по имени Кёрли расхаживал взад-вперед позади немногочисленных автомобилей и размахивал руками, чтобы не дать им замерзнуть. В правой руке он держал полуавтоматический «кольт» 45-го калибра. Курц выждал, пока Кёрли повернулся к нему спиной, быстро, но бесшумно подошел сзади и с силой огрел коренастого коротышку по голове дубинкой, налитой свинцом. Затем он сковал руки Кёрли за спиной наручниками и, оставив его лежать в снегу, обошел ресторан с передней стороны. Мо вскинул голову, узнал Курца и кинулся бежать, на ходу пытаясь вытащить оружие из-под толстого пуховика. Курц в несколько шагов догнал его и ударом дубинки свалил в снег. Выбив пистолет из руки Мо, он взглянул на стеклянные двери ресторанчика «Хот-доги Тэда». Ни один из служащих, стоявших за пустым прилавком, пока что ничего не заметил. По дороге за это время не проехала ни одна машина. Взвалив Mo на плечо, Курц продел руку в кожаную петлю, предоставив дубинке свободно болтаться на руке, вынул из-за пояса «кольт» 38-го калибра и вышел к западной стороне здания. Лэрри, вероятно, что-то почувствовал. Он стоял возле «Вольво» Курца и с тревогой заглядывал в окна. В руке он держал «мак-10». Курцу приходилось слышать от других, что Лэрри всегда прямо-таки молился на оружие, обладающее серьезной огневой мощью. Держа Мо на плече, Курц поднял «кольт» и трижды выстрелил в Лэрри: в туловище, в голову и снова в туловище. Третья Марионетка рухнула наземь, автомат покатился по обледеневшему асфальту и очутился под стоявшим спортивным автомобильчиком с поднятым верхом. Падающий снег несколько приглушил выстрелы. Во всяком случае, никто не кинулся к дверям или к окну, чтобы посмотреть, что случилось. Не снимая Mo с плеча, Курц поднял за воротник тело Лэрри, закинул обоих на заднее сиденье, завел мотор и переехал на восточную стоянку. Кёрли начал приходить в себя. Он стонал и вяло дергал скованными за спиной руками. Никто не успел его обнаружить. Курц остановил автомобиль, вышел, поднял Кёрли и бросил стонущую Марионетку на заднее сиденье рядом с его приятелями: одним мертвым и одним все еще не пришедшим в сознание. Закрыв за Кёрли дверь, он обошел машину кругом, к двери водительского места, которую оставил распахнутой, сел за руль и поехал по Шеридан-драйв в направлении к Янгмэнской скоростной автомагистрали. Магистраль была скользкой, как каток, но Курц разогнал «Вольво» до шестидесяти пяти миль в час и лишь после этого оглянулся назад. Тело Лэрри на повороте швырнуло к двери, и та приоткрылась. Mo все еще валялся без чувств, привалившись к Кёрли, а Кёрли тоже пытался сделать вид, что к нему еще не вернулось сознание. Курц со звонким щелчком взвел курок полицейского револьвера. – Открой глаза, или я тебя пристрелю, – мягким, почти ласковым голосом проговорил он. Глаза Кёрли широко раскрылись. Он тут же раскрыл рот, чтобы что-то сказать. – Заткнись! – прикрикнул Курц и кивнул на Лэрри. – Вышвырни его вон. Бледное лицо недавно освобожденного преступника побледнело еще сильнее. – Долбаный Христос. Я не могу… – Вышвырни его, – повторил Курц. Он окинул беглым взглядом дорогу впереди, а затем снова повернулся и наставил «кольт» в лицо Кёрли. Опираясь на скованные наручниками за спиной запястья, Кёрли плечом оттолкнул Mo, закинул ноги на сиденье и вытолкнул Лэрри из двери. Ему пришлось дважды пнуть труп, прежде чем тот вывалился. В салон ударил порыв морозного воздуха. Очевидно, из-за снежного бурана движения на Янгмэнской магистрали почти не было. – Кто заказал вам мое убийство? – спросил Курц. – Только будь осторожен. У тебя не так уж много вариантов правильного ответа. – Иисус Христос, – простонал Кёрли. – Никто нас не нанимал. Я даже не знаю, что ты за х… такой. Я даже… – Неправильный ответ, – оборвал его Курц. Он кивнул на Mo и на открытую дверь, за которой со страшной скоростью мелькала обледеневшая мостовая. – Иисус Христос! Я не могу… он еще живой… послушай, пожалуйста… Машина въехала на чуть заметное искривление дороги, и ее повело в сторону. Следя одним глазом за зеркалом заднего вида, Курц выровнял машину и снова обернулся назад, нацелив пистолет теперь в промежность Кёрли. – Валяй, – приказал он. Когда Кёрли подтолкнул Мо к открытой двери, тот начал приходить в чувство. Бьющий в лицо ледяной ветер вернул этому крупному и сильному мужчине вполне достаточно сознания для того, чтобы он ухватился за сиденье, намереваясь бороться за свою бесценную жизнь. Кёрли посмотрел на пистолет в руке Курца и обеими ногами – одной в лицо, а другой в живот – изо всей силы пнул Мо. Мо вылетел в ночь и с отчетливо слышимым влажным звуком шлепнулся на асфальт. Кёрли, задыхаясь, жадно хватал ртом воздух, не сводя взгляда с оружия Курца. Его ноги лежали на заднем сиденье, но он, очевидно, пытался найти возможность пнуть Курца. – Попробуй только пошевелить ногой без разрешения, и получишь пару пуль в брюхо, – все тем же мягким голосом пообещал Курц. – Давай попробуем снова. Кто вас нанял? И помни, у тебя больше нет права на ошибочные ответы. – Ты все равно пристрелишь меня, – ответил Кёрли. Он стучал зубами от страха и от ледяного ветра, врывавшегося в открытую дверь. – Нет, – сказал Курц. – Я этого не сделаю. Не сделаю, если ты скажешь мне правду. У тебя остался последний шанс. – Женщина, – произнес Кёрли. Курц поглядел на дорогу и снова уставился на своего пленного. Это казалось ему бессмысленным. Насколько ему было известно, «Мечеть» блока «Д» так и не отменила фетву против него и предлагала за его голову награду в 10 000 долларов. У Малыша Героина, сынка дона Фарино, все еще торчавшего в тюряге, тоже было несколько причин, по которым он с радостью увидел бы Курца мертвым, а Малыш Героин всегда был дешевым сукиным сыном и вполне мог нанять такое отребье, как Марионетки. Банда наркоторговцев из центра города, именующая себя «Благотворительным клубом Сенека-стрит», тоже как-то объявила, что Джо Курцу следует умереть. У него было еще несколько врагов, каждый из которых мог бы кого-нибудь нанять. Но женщина? – Плохой ответ, – сказал Курц, направляя пистолет в живот Кёрли. – Нет, клянусь Иисусом Христом, я говорю правду! Брюнетка. Ездит на «Лексусе». Заплатила пять тысяч наличными вперед, а еще пять обещала отдать, когда прочитает о тебе в газетах. Это она сказала, что ты сегодня, скорее всего, будешь без оружия, потому что у тебя встреча с надзирающим полицейским. Иисус Христос, Курц, ты же не можешь… – Как ее зовут? Кёрли дико замотал головой. Как ни странно, он был лысым.[6 - Кёрли (curly) – кудрявый, курчавый (англ.).] – Фарино. Она не называлась… но я уверен в этом… Это сестра Стиви, Малыша Героина. – София Фарино мертва, – сказал Курц. Он имел основания не сомневаться в этом. Теперь Кёрли уже кричал. Он тараторил так быстро, что изо рта брызгали слюни. – Это не София Фарино. Другая. Старшая сестра. Я однажды видел фотографию их семьи, она была у Малыша при себе в каталажке. Как же ее звать-то? Эта гребаная монашка, Анжелика, Анжела… какая-то макаронная кликуха… – Анжелина, – сказал Курц. Лицо Кёрли перекосилось. – А теперь ты меня пристрелишь! Я сказал тебе всю долбаную правду, но ты… – Необязательно, – перебил его Курц. Хотя снег повалил еще сильнее, а эта часть автострады имела печальную известность из-за многочисленных аварий, которые случались здесь во время гололедицы, Курц прибавил скорость до семидесяти пяти и кивнул на открытую дверь. Глаза Кёрли чуть не вылезли из орбит. – Ты, ё. ный шутник… Я не могу… – Ты можешь получить пулю в башку, – перебил его Курц. – После этого я тебя все равно выкину. Ты можешь сделать резкое движение и получить пару штук в живот; возможно, при этом мы разобьемся. Или же ты можешь рискнуть, выброситься из двери и перекатиться. К тому же там есть немного снега. Наверное, это будет так же мягко, как плюхнуться на гусиную перину. Кёрли с диким выражением уставился на дверь. – Тебе решать, – добавил Курц. – Но на это у тебя только пять секунд. Решай. Один. Два… Кёрли выкрикнул что-то нечленораздельное, выпрямился на сиденье, затем съежился как мог и вывалился из двери. Курц поглядел в зеркало. Позади заметались фары – это автомобили пытались объехать неожиданно появившееся на дороге препятствие. Их заносило, они подпрыгивали на чем-то вроде кочки, и вскоре далеко позади «Вольво» Курца возникла пробка. Он снизил скорость до сорока пяти миль в час, которые куда больше подходили к нынешним погодным условиям, и выехал на Кенсингтонскую скоростную автомагистраль, возвращаясь в западном направлении к центру города Буффало. Проезжая мимо погруженного во мрак Голгофского кладбища, Курц выбросил из окна пистолет и дубинку полицейского. Хлопья снега становились все крупнее и падали все быстрее и быстрее. Курц любил Буффало зимой. Всегда. Но эта зима, похоже, обещала оказаться особенно суровой. ГЛАВА 2 Служебное помещение фирмы, носившей оригинальное название «Поиск утраченных школьных возлюбленных, инкорпорейтед», находилось в подвале здания, неподалеку от городского автовокзала Буффало. Раньше здесь был склад и магазин порнографических видеофильмов и журналов, проходивших под скромным грифом «только для взрослых». Это здание никогда не выглядело слишком шикарным, и уж теперь менее всего, так как на протяжении уже трех месяцев было закрыто, и весь квартал был обречен городскими властями на снос. Чуть раньше половины восьмого утра Арлена остановила машину в переулке позади склада, открыла дверь черного хода своим ключом и с удивлением увидела, что Джо уже сидит за компьютером. В длинной и узкой комнате не было почти ничего, кроме двух столов, настенной вешалки для одежды, хаотично расставленных и разбросанных серверов и кабелей да продавленной кушетки у стены. Арлена повесила пальто на вешалку, положила сумку на стол, вынула из сумки пачку «Мальборо» и только после этого включила свой компьютер и видеомонитор, связанный с двумя помещениями, находившимися наверху. Покинутые залы книжного магазина «для взрослых» на экране монитора выглядели такими же пустыми и замусоренными, как всегда. Никто не позаботился даже о том, чтобы смыть с линолеумного пола кровавые пятна. – Вы опять ночевали здесь, Джо? Курц помотал головой. Он просматривал файл судебного дела Дональда Ли Рафферти, 42 лет, 1016 Локуст-лейн, Локпорт, Н.-Й. В файле была сделана новая запись о вождении машины в нетрезвом состоянии – у Рафферти она была уже третьей в этом году. Еще одно нарушение – и Рафферти лишится водительских прав. – Провались оно все к чертям в ад! – мрачно изрек Курц. Арлена подняла голову. Джо редко ругался. – Что случилось? – Ничего. Сигнализатор электронной почты Курца защебетал. Это было послание от Пруно, поступившее в ответ на запрос, который Курц отправил в 4.00 утра. Пруно был бездомным пьяницей и наркоманом. Ему удалось каким-то образом обзавестись ноутбуком в той картонной лачуге, которую он иногда делил с другим бездомным по прозвищу Черный Папа. Курц время от времени задумывался, каким образом Пруно удавалось сохранять свой ноутбук, когда даже ту одежду, которую старик носил, у него то и дело отнимали. Курц открыл послание. Джозеф, я получил вашу электронную весточку. Я действительно располагаю кое-какой информацией относительно уцелевшей госпожи Фарино и троих упомянутых господ. Я предпочел бы обсудить все это в частном порядке, так как у меня имеется к вам встречный вопрос. Не могли бы вы как можно скорее посетить мою зимнюю резиденцию? С сердечными пожеланиями.     П. – Будь оно проклято! – снова воскликнул Курц. Арлена прищурившись смотрела на него сквозь облако дыма. На экране монитора ее компьютера мелькали свежепоступившие запросы от разных людей на поиски друзей и подруг школьных лет. Она стряхнула пепел в пепельницу, но ничего не сказала. Курц вздохнул. Отправиться к старику за этой информацией было довольно затруднительным делом, Пруно редко просил Курца о чем-нибудь. Точнее говоря, Пруно никогда не просил ни о чем. Разве что эта история с Рафферти… – Будь оно проклято, – прошептал Курц. – Я могу вам чем-нибудь помочь? – осведомилась Арлена. – Нет. – Ладно, Джо. Но поскольку вы сегодня здесь, то у меня есть кое-что, в чем вы могли бы помочь мне. Курц выключил свой компьютер. – Мы должны найти новый офис, – сказала Арлена. – Этот квартал через месяц будет снесен, а нас выкинут вон через две недели, невзирая ни на что. Курц кивнул. Арлена снова стряхнула пепел с сигареты. – Значит, сегодня или завтра вы выкроите время, чтобы помочь мне искать новый офис? – Пожалуй, что нет, – ответил Курц. – В таком случае вы намерены позволить мне самой выбрать место? – Нет. Арлена кивнула. – Следовательно, мне нужно будет осмотреть несколько мест. А вы взглянете на них позже? – Отлично, – одобрил Курц. – И вы не станете возражать, если я займусь поисками в рабочее время? Курц уставился на свою бывшую и нынешнюю секретаршу, разве что не выпучив глаза. Она вернулась к нему на работу предыдущей осенью, в тот же самый день, когда он вышел из тюрьмы. После почти двенадцатилетнего перерыва. – Я когда-нибудь говорил вам о присутственных часах или о том, как вам следует организовывать рабочее время? – осведомился он, когда к нему наконец-то вернулся дар речи. – Вы можете войти в систему и разобраться со всем этим влюбленным барахлом в течение каких-нибудь десяти минут, а больше мне ничего не требуется. А остальную часть дня используйте, как считаете нужным. – Угу, – буркнула Арлена, договорив все остальное взглядом. Последнее время бизнес по розыску влюбленных требовал по десять-двенадцать часов в будние дни, занимал большинство суббот и отдельные воскресенья. Она погасила сигарету и тут же достала другую, но не стала закуривать. – Что нам еще нужно? – спросил Курц. – Тридцать пять тысяч долларов, – ответила Арлена. Курц отреагировал так, как поступал всегда, если сильно удивлялся: принял непроницаемый вид игрока в покер. – На еще один сервер и кое-какие услуги по добыче данных, – пояснила Арлена. – Я считал, что сервер и базы данных, которые мы уже завели, полностью обеспечат «Поиск возлюбленных» на пару ближайших лет. – Действительно, обеспечат, – ответила Арлена. – Это нужно для «Свадебных колоколов». – Каких еще «Свадебных колоколов»? Арлена зажгла следующую сигарету медленно, глубоко затянулась, выпустила большой клуб дыма и лишь после этого заговорила: – Этот поиск утраченной детской любви был вашей прекрасной находкой, Джо, и он приносит деньги, но теперь мы подходим к точке, за которой последует сокращение доходов. – После четырех месяцев работы? – удивился Курц. Арлена пошевелила пальцами с наманикюренными ногтями, изобразив немыслимо сложный жест. – Что отличает нас от других поставщиков диалоговых школьно-любовных услуг? То, что вы разыскиваете некоторых из этих людей в буквальном смысле слова пешком и лично доставляете любовные письма. – Ну да, – ответил Курц. – Ну и что? – Впрочем, уже в следующий момент он понял, что она имела в виду. – Вы хотите сказать, что весь рынок ограничивается пределами моего передвижения в районе западной части Нью-Йорка, севера Пенсильвании и Огайо. Мы смогли обработать лишь столько, и не больше, старых ежегодников средней школы, сколько их имелось в этом районе. А после этого мы превращаемся в очередное, одно из многих, диалоговое разыскное агентство. Да, я предвидел такое, когда обдумывал эту идею в тюрьме, но рассчитывал, что она будет работать дольше четырех месяцев. Арлена улыбнулась: – Не волнуйтесь, Джо. Я вовсе не утверждаю, что мы можем исчерпать источники, имеющиеся в ежегодниках, или что у нас иссякнут клиенты в течение ближайших нескольких лет. Я только хочу сказать, что мы приближаемся к точке уменьшения рентабельности или, по крайней мере, вашей части, связанной с торговлей вразнос. – Значит… Значит, «Свадебные колокола»… – протянул Курц. – «Свадебные колокола», – кивнула Арлена. – Я предполагаю, что это будет разновидностью диалогового обслуживания по планированию свадеб. Если только вы не собираетесь предложить это в качестве наградного бонуса для тех клиентов нашего «Поиска возлюбленных», которым удастся достичь полного успеха. – О, это мы тоже можем сделать, – ответила Арлена, – но я представляю себе полномасштабную диалоговую службу планирования свадеб с электронным адресом «Свадебные колокола» точка com. В национальном масштабе. В наднациональном масштабе. – В таком случае мне не придется разносить букетики, которые невесты прикалывают к корсажу, по штатам Эри и Пенсильвания, как я сейчас делаю с любовными письмами? Арлена резко щелкнула по сигарете, стряхнув пепел. – Вы вообще не обязаны в этом участвовать, Джо, если, конечно, сами не захотите. За исключением вложения стартового капитала, формального владения компанией… и поиска офиса для нее. Финальную часть фразы Курц проигнорировал. – Но почему тридцать пять тысяч? На эти деньги можно провести очень большой поиск. Арлена взяла со своего стола папку с крупноформатными таблицами и множеством записей, положила ее на стол перед Курцем и стояла рядом, пока он ее перелистывал. – Посудите сами, Джо, я только разочек зачерпнула из Интернета и загрузила все эти данные в таблицу «Эксел», примерно так, как это делают все существующие диалоговые свадебные службы. Но после этого я использовала часть нашего дохода, чтобы создать новую базу данных на «Оракл-81» и заплатила «Эргос бизнес интеллидженс», чтобы они начали собирать базу данных обо всех свадьбах, которые организовали другие самостоятельные работники или службы. Она указала на некоторые колонки на таблице. – Et voila![7 - Et voila – и вот (фр.).] Курц некоторое время приглядывался к таблицам и диаграммам, отыскивая закономерность. И в конце концов заметил ее. – Для планирования достаточно элегантной свадьбы требуется двести семьдесят – триста дней, – сказал он. – Почти все данные оказываются в этом диапазоне. И что, об этом все знают? Арлена помотала головой. – Некоторые самостоятельные организаторы свадеб, но очень мало кто из диалоговых компаний свадебного обслуживания. Ведь закономерность обнаруживается лишь после того, как проанализируешь огромную массу данных. – Но каким же образом ваши… наши… «Свадебные колокола» точкаcom сумеют подзаработать на этом? – спросил Курц. Арлена разложила перед ним другие листы. – С помощью инструмента, которым нас снабдил «Эргос», мы продолжаем анализировать этот период в двести семьдесят – триста дней и точно фиксируем, когда происходит каждый шаг всего этого действия. – Какого действия? – спросил Курц. Арлена начала говорить примерно так же, как некоторые грабители банков, с которыми он был знаком. – Ведь свадьба – это всего лишь свадьба! Арендуйте зал, приоденьтесь получше, и все. Разве не так? Арлена молча возвела глаза к небу, вернее, к низкому потолку. Выдохнув густой клуб дыма, она перенесла свою пепельницу на стол Курца и стряхнула в нее пепел. – Видите вот эту точку, невдалеке от начала? Это невеста приступает к поиску платья.Каждой невесте приходится искать платье. Мы предлагаем контакты с проектировщиками одежды, швеями, даже с поставщиками копий моделей кутюрье. – Но ведь «Свадебные колокола» не будут всего лишь местом переадресовки гиперсвязей, не так ли? – спросил Курц, слегка нахмурившись. Арлена снова помотала головой и раздавила окурок в пепельнице. – Ни в коей мере. Клиенты вначале сообщают нам о своих пожеланиях в самом общем виде, а мы предлагаем им самое полное обслуживание. Мы можем сделать все – абсолютно все. От рассылки приглашений до привлечения министра в качестве почетного гостя. Или же клиенты могут заказать, чтобы мы выполнили для них часть работы, а для всего остального только соединили бы их с нужными людьми. Так или иначе, мы делаем свои деньги. Арлена зажгла еще одну сигарету и принялась быстро листать стопку бумаг. Отыскав 285-дневную диаграмму, она указала на жирную линию, проведенную в самом начале. – Видите эту точку, Джо? В течение первого месяца клиенты должны выбрать место, в котором будет происходить бракосочетание и прием. Мы располагаем крупнейшей базой данных и обеспечиваем связь с ресторанами, гостиницами, заповедниками с их живописными видами, гавайскими курортами и даже церквами. Они высказывают нам свои пожелания, а мы подбираем соответствующие предложения и затем соединяем их с соответствующими сайтами. Курц не мог сдержать улыбки. – И получаем долю от каждого из этих мест… кроме, возможно, церквей. – Ха! – воскликнула Арлена. – Свадьбы – это очень важные источники дохода для церквей и синагог. Им необходимы «Свадебные колокола» точка com, они сами будут стремиться к тому, чтобы поделиться с нами частью доходов. Там не потребуется никого уговаривать. Курц кивнул и пролистал оставшиеся таблицы. – Обращение к юристам по брачным вопросам. Место проведения медового месяца, рекомендации и предлагаемые скидки. Выбор лимузинов. Даже бронирование авиабилетов для родственников и самой молодой пары. Цветы. Подготовка и проведение торжественного обеда. Вы обеспечиваете всех местными источниками и веб-связями, а все платят «Свадебным колоколам» точка com. Отлично. – Он закрыл папку и пододвинул ее к секретарше. – Когда вам нужен стартовый капитал? – Сегодня четверг, – сказала Арлена. – Хорошо бы в понедельник. – Понял. Тридцать пять тысяч в понедельник. – Он сорвал с вешалки полупальто и засунул за ремень полуавтоматический пистолет. Оружие было относительно маленьким и легким: 40-дюймовый «СВ-99», то есть служебный самовзводный пистолет «вальтер П99», выпускавшийся по лицензии фирмой «Смит-Вессон». У Курца было десять патронов в заряженной обойме и еще десять в запасной, лежавшей в кармане. Учитывая то, что «СВ-99» стрелял 40-дюймовыми патронами «смит-вессон», а не более распространенными 9-миллиметровыми, Курц считал, что двадцати патронов должно хватить при почти любой ситуации. – Вы появитесь в офисе до уик-энда? – спросила Арлена, когда Курц уже взялся за ручку двери. – Вероятно, нет. – Я смогу где-нибудь разыскать вас? – В ближайший час, а то и два я, возможно, буду находиться по электронному адресу Пруно, – ответил Курц. – Позднее, вероятно, меня не удастся разыскать. Но я до уик-энда позвоню вам сюда, в офис. – О, вы смело можете звонить сюда и в субботу, и в воскресенье, – заявила Арлена. – Я буду здесь. Но Курц уже закрыл за собой дверь, так что заряд сарказма пропал впустую. ГЛАВА 3 Курц любил зиму в Буффало, потому что жители Буффало знали, как жить зимой. На несколько дюймов снега – снега, который полностью парализовал бы какой-нибудь изнеженный городишко вроде Вашингтона или Нэшвилла, – в Буффало мало кто обращал внимание. Снегоочистители убирали заносы с проезжей части, тротуары с самого утра расчищались, а люди продолжали заниматься своими делами. Слой снега в фут толщиной жители Буффало замечали, но лишь столько времени, сколько требовалось лопате или снегоуборочной машине для того, чтобы перекидать его в десятифутовую кучу, где уже покоился ранее выпавший снег. Но эта зима вела себя, как последняя сука. К первому января выпало больше снега, чем за две предыдущие зимы, вместе взятые, и к февралю даже видавший виды Буффало вынужден был закрыть несколько школ и прекратить кое-какие виды бизнеса, а с необъятных просторов озера Эри почти ежедневно продолжали налетать снежные бураны, сопровождавшиеся сильными морозами. Курц даже представить себе не мог, каким образом Пруно и другим пьяницам, которые соглашались переждать в приюте разве что несколько самых суровых ночей, удавалось переживать подобные зимы. Но то, как пережить зиму, было проблемой Пруно. А проблема Курца заключалась в том, как пережить несколько ближайших дней и недель. «Зимняя резиденция» Пруно представляла собой лачугу из упаковочных ящиков, которую он вместе с Черным Папой соорудил под путепроводом шоссе, перекинутого через железнодорожные пути. Курц знал, что летом здесь собиралось пятьдесят или шестьдесят бездомных, устраивавших нечто наподобие лагеря Армии борцов за надбавку.[8 - Движение, в котором приняло участие 12 000 ветеранов Первой мировой войны, устроивших летом 1932 г. массовые беспорядки в Вашингтоне в попытке заставить конгресс США выделить деньги для выплаты по обязательствам, выданным в 1924 г.] Это поселение даже не было лишено своеобразной привлекательности. Но большинство любителей хорошей погоды давно перебралось в приюты или в южные штаты. Черный Папа, по известным лишь ему одному причинам, всем другим городам предпочитал Денвер. Поэтому теперь здесь оставалась почти полностью занесенная снегом лачуга Пруно. Курц юзом съехал по крутому холму с проходившей поверху дороги и на первой передаче прополз через снежные заносы к лачуге. У нее не было даже настоящей двери – ее роль выполнял кусок проржавевшей рифленой жести, которым прикрывалась дыра в кривой стенке из кое-как сбитых между собой ящиков, – так что Курц постучал костяшками пальцев по железу и принялся ждать ответа. Ледяной ветер, налетавший сюда с озера Эри, обжигал его тело даже сквозь шерстяное полупальто. Постучав еще два или три раза, Курц услышал изнутри мучительный, раздирающий кашель и понял его как разрешение войти. Пруно – Черный Папа когда-то обмолвился, что настоящее имя старика было Фредерик, – сидел, прислонившись к бетонной опоре моста, представлявшей собой заднюю стену жилища. В многочисленные дыры и щели забивался снег. В одну из них выходил присоединенный неведомо куда шнур от ноутбука; посередине лачуги возвышалась гора банок с жидким горючим «стерно», служившим и для отопления, и для приготовления пищи. Сам Пруно устроил себе нечто вроде кокона из тряпок и грязных газет, и его не сразу можно было заметить. – Господи, – мягко проговорил Курц, – почему вы не идете в приют, старина? Пруно снова закашлялся. Это, возможно, был смех. – Я отказываюсь отдавать кесарю кесарево. – Деньги? – задумчиво произнес Курц. – Но приюты не требуют денег. В это время года никого даже не заставляют работать. Не понимаю: что от вас могут потребовать отдать кесарю, кроме обморожения, которого вам удастся избежать? – Почтение, – ответил Пруно. Он снова закашлялся и схаркнул. – Ну, что ж, Джозеф, перейдем к делу? Что вы хотели бы узнать об этой грозной госпоже Фарино? – Прежде всего, – сказал Курц, – скажите, что вы хотите получить в обмен на информацию. В своем послании вы недвусмысленно упомянули, что попросите что-то взамен. – Не совсем так, Джозеф. Я сказал, что взамен поставлю вам встречный вопрос. Уверяю вас, что с радостью дам вам информацию о Фарино без каких-либо условий. – И все-таки, – настаивал Курц. – Что у вас за вопрос? Пруно закашлялся на целую минуту и поплотнее завернулся в газеты и тряпки. От холодного ветра, свободно разгуливавшего по сделанной из разбитых ящиков лачуге, Курц уже начал дрожать, а ведь он был одет в толстое шерстяное полупальто. – Я надеюсь, что вы не откажетесь встретиться с моим другом, – сказал Пруно. – В вашем профессиональном качестве. – Каком же? – Детектива. Курц покачал головой: – Вы же знаете, что я давно уже не частный детектив. – Вы в прошлом году вели расследование для семейства Фарино, – напомнил Пруно. В хриплом голосе старика-наркомана все еще можно было угадать намек на бостонский акцент. – Это было не расследованием, а самым настоящим мошенничеством, на которое я и сам попался, – ответил Курц. – Тем не менее, Джозеф, я был бы вам весьма и весьма обязан, если бы вы согласились просто встретиться с моим другом. Вы можете сами сказать ему, что больше не занимаетесь детективным бизнесом. Курц задумался: – Как его зовут? – Джон Веллингтон Фрирс. – И в чем заключается его проблема? – Я не знаю точно, Джозеф. Это его личное дело. – Ладно, – сказал Курц, представив себе, как он дает консультацию еще одному пропойце. – Где я найду этого Джона Веллингтона Фрирса? – Может быть, ему стоило бы прийти сегодня к вам в офис? Пожалуй, будет лучше, если мой друг сам явится к вам. Курц подумал об Арлене и о том, что произошло, когда к ним в офис в прошлый раз явились посетители. – Нет, – ответил он. – Сегодня вечером до самой полуночи я буду в баре «Блюз Франклин». Скажите ему, что мы встретимся там. Как я смогу его узнать? – Он любит носить жилеты, – ответил Пруно. – А теперь об этом дельце с Анжелиной Фарино. Что вас интересует? – Все, – сказал Курц. Дональд Рафферти работал на главном почтамте на Уильям-стрит и предпочитал ходить на ленч в небольшой бар около Бродвей-маркет. Как супервайзер, Рафферти имел право на девяностоминутный перерыв. Впрочем, иногда ему приходилось обходиться без еды. В этот день он вышел из бара и увидел, что к его «Хонде-Аккорд» 1998 года выпуска прислонился какой-то мужчина. Мужчина был белым – это первое, что заметил Рафферти, – и был одет в полупальто и шерстяную кепку. Лицо казалось смутно знакомым, но Рафферти никак не мог точно вспомнить, где и когда его видел. Он вынужден был признаться самому себе, что его ленч несколько подзатянулся, и не без волнения принялся искать в кармане ключи от автомобиля. Он остановился футах в двадцати от мужчины и подумал, не стоит ли ему вернуться в бар и там дождаться, пока незнакомец не уйдет. – Эй, Донни, – вдруг проронил незнакомец. Рафферти всегда терпеть не мог своего уменьшительного имени и ненавидел такое обращение. – Курц, – произнес Рафферти после долгой паузы. – Курц. Курц кивнул. – Я думал, что ты в тюрьме, говнюк, – пробурчал Рафферти. – Не в данный момент, – заметил Курц. Рафферти поморгал, словно рассчитывал отогнать видение. – В другом штате тебя усадили бы на стул или вкатили бы хорошую дозу яда, – заявил он. – За убийство. Курц улыбнулся. – Непредумышленное убийство. – Он стоял, опираясь задом на капот «Хонды», но после этих слов выпрямился и сделал несколько шагов вперед. Дональд Рафферти попятился, чуть не упав на льду, покрывавшем асфальт стоянки. Снова повалил снег. – Какого хрена тебе нужно, Курц? – Я хочу, чтобы ты ничего не пил в те дни, когда тебе понадобится куда-нибудь везти Рэйчел, – сказал Курц. Его голос звучал очень мягко, но притом очень настойчиво. Несмотря на владевшую им нервозность, Рафферти рассмеялся. – Рэйчел? Только не говори мне, что ты питаешь к Рэйчел какие-то гребаные чувства. За четырнадцать лет даже ни разу не прислал ребенку поганой фотокарточки. – Двенадцать лет, – поправил Курц. – Она моя, – заплетающимся языком произнес Рафферти. – Так признал суд. Это полностью законно. Я был мужем Саманты, бывшим мужем, и Саманта могла оставить ее только мне. – Сэм не хотела, чтобы о Рэйчел заботился кто-либо, кроме нее самой, – возразил Курц, делая еще один шаг к Рафферти. Рафферти отступил сразу на три шага к бару. – Сэм не собиралась умирать, – сказал Курц. Теперь Рафферти не мог упустить повода поглумиться. – Она умерла из-за тебя, Курц. Тебя и своей сраной работы. – Он нащупал в кармане ключи и зажал их в кулаке так, чтобы они торчали между пальцами. Получилось нечто вроде кастета. К страху, овладевшему им в первый момент, теперь примешался гнев. Он знал, как разделаться с этим сукиным сыном. – Ты пришел, чтобы устроить скандал, Курц? Курц молчал, не отрывая пристального взгляда от лица Рафферти. – Если ты хочешь скандала, – продолжал Рафферти; его голос с каждым словом делался все громче и тверже, – то я сообщу твоему надзирающему офицеру, что ты преследуешь меня, что ты угрожаешь мне, угрожаешь Рэйчел… двенадцать лет в Аттике, кто знает, какие грязные вкусы ты мог там приобрести. Глаза Джо Курца сверкнули, и Рафферти торопливо отступил сразу на четыре шага и наконец-то оказался совсем рядом с дверью бара. – Только дай мне самую поганую, крохотную зацепочку, Курц, и я отправлю тебя обратно в тюрьму так быстро, что ты… – Если ты еще раз напьешься и повезешь куда-нибудь Рэйчел, – все тем же мягким тоном перебил его Курц, – тебе, Донни, придется плохо. – Он сделал еще шаг вперед, и Рафферти поспешно открыл дверь бара, готовый кинуться к стойке, где у бармена Карла, как ему было известно, лежал под прилавком обрез дробовика. Но Курц даже не посмотрел еще раз на Дональда Рафферти. Он быстрым шагом прошел мимо него, направился по Бродвею и вскоре скрылся в густом снегопаде. ГЛАВА 4 Курц сидел в дымном полутемном баре «Блюз Франклин», обдумывая полученную от Пруно информацию об Анжелине Фарино и все, что могло быть с этим связано. И еще он думал о том, что его провожали до «Блюз Франклин» двое детективов отдела по расследованию убийств, сидевших в автомобиле без опознавательных знаков полиции. И за последние недели это был далеко не первый случай, когда его «пасли». «Блюз Франклин», расположенный на Франклин-стрит совсем рядом с «французской» кофейней «Rue Franklin», был вторым по возрасту из старейших блюзовых и джазовых ресторанчиков в Буффало. Там частенько впервые являлись публике многообещающие таланты, только начинающие свой путь к успеху, а потом, уже заняв твердое место в первых рядах, приходили сюда без шума и фанфар. Этим вечером играл местный джазовый пианист по имени K° Пайерс со своим квартетом. Заведение было полупустым и сонным, так что Курц спокойно устроился спиной к стене за своим обычным маленьким столиком, находившимся в самом дальнем от двери углу. Соседние столы пустовали. Время от времени к нему подходил хозяин, он же главный бармен, папаша Брюс Уолз, или его внучка Руби, чтобы перекинуться несколькими словами и справиться, не желает ли Курц еще пива. Он не желал. Курц приходил сюда, чтобы слушать музыку, а не для того, чтобы пить. Курц не рассчитывал всерьез, что друг Пруно, мистер Джон Веллингтон Фрирс, на самом деле явится сюда. Пруно, похоже, знал всех до одного жителей Буффало – среди десятка с лишним уличных осведомителей, с которыми Курц работал в те времена, когда был частным детективом, Пруно являлся поистине бриллиантом, – но Курц сомневался в том, что хоть кто-нибудь из друзей Пруно может оказаться достаточно трезвым и презентабельным для того, чтобы посетить «Блюз Франклин». Анжелина Фарино. Помимо Малыша Героина – Стивена, или Стиви, как его называли в семье, – она была единственным уцелевшим ребенком покойного дона Фарино. Ее младшая сестра, покойная София Фарино, пала жертвой своих собственных амбиций. Все знакомые Курца были уверены, что старшая сестра, Анжелина, испытывала такое отвращение к бизнесу Семьи, что более пяти лет тому назад уехала в Италию, где, возможно, поступила в женский монастырь. По сведениям, которыми располагал Пруно, это не совсем соответствовало истине. Складывалось впечатление, что уцелевшая госпожа Фарино была даже более честолюбива, чем ее братья и сестра, и уезжала для того, чтобы изучать преступное ремесло на Сицилии, попутно получив в Римском университете степень магистра в области управления бизнесом. За это время она, по словам Пруно, успела дважды побывать замужем. Первым был молодой сицилиец, принадлежавший к уважаемому в коза ностра семейству, который позволил убить себя, а вторым – пожилой итальянский дворянин, граф Пьетро Адольфо Феррара. Информация о графе Ферраре была отрывочной – то ли он умер, то ли просто удалился от света, то ли вел где-то затворнический образ жизни. Возможно, они с Анжелиной развелись перед ее возвращением в Америку, но возможно, что и нет. – Выходит, дитятко нашего местного бандита на самом деле графиня Анжелина Фарино Феррара? – спросил Курц. Пруно покачал головой: – Похоже, что, каким бы ни было ее семейное положение, прав на этот титул она все же не получила. – Очень жаль, – усмехнулся Курц. – А вообще-то забавно. Вернувшись в Соединенные Штаты несколько месяцев тому назад, Анжелина была теперь на побегушках у собственного братца, Малыша Героина, пребывавшего в Аттике. Она подкупала политических деятелей, чтобы обеспечить ему летом условно-досрочное освобождение, занималась продажей ненужного фамильного дома в Орчард-парке и покупала новое жилье около реки и – это едва ли не больше всего потрясло Курца – начала переговоры с Эмилио Гонзагой. Гонзага были еще одним второстепенным семейством, утратившим былую славу, которой пользовалось на западе штата Нью-Йорк, пока им руководил один очень толковый парень. А отношения между Гонзага и Фарино всегда были такими, что рядом с ними шекспировские Монтекки и Капулетти показались бы обожающими друг друга кузенами. Пруно уже знал о том, что Три Марионетки получили заказ на Курца. – Я, конечно, предупредил бы вас, Джозеф, но сам проведал об этом только вчера вечером, а она, похоже, встретилась с этой невезучей троицей лишь днем раньше. – Как вы думаете, она действовала по указанию Малыша Героина? – спросил Курц. – Я слышал подобное предположение, – ответил Пруно. – А еще говорят, что она не хотела платить по этому контракту… или, по крайней мере, возражала против того, чтобы обращаться к таким неподходящим людям. – Мне повезло, что она все-таки к ним обратилась, – сказал Курц. – Малыш всегда был скупердяем. – Курц сидел в продуваемой насквозь лачуге, где было ничуть не теплее, чем снаружи, и не меньше минуты молча рассматривал пролетавшие перед его носом снежинки. – Есть какие-нибудь догадки насчет того, кого они пошлют в следующий раз? – спросил он, заставив себя прервать паузу. Пруно покачал головой, которая на его грязной цыплячьей шее казалась непропорционально большой. Руки старика тряслись, по-видимому, не от холода, а оттого, что он не сделал себе вовремя укол героина. Наверно, в тысячный раз Курц спросил себя: откуда Пруно берет деньги, чтобы продолжать свой образ жизни? – Подозреваю, что в следующий раз они решат потратить побольше, – хмуро произнес Пруно. – Анжелина Фарино занимается восстановлением низовой базы Семьи Фарино, прибирая к рукам одиночек из Нью-Джерси и Бруклина, но, очевидно, они не захотят, чтобы возрождение Семьи зависело от одного-единственного убийства. Курц промолчал. Он думал о наемном убийце из Европы, о котором не было известно ничего, кроме клички Датчанин. – И все же рано или поздно они припомнят старую аксиому, – сказал Пруно. – Какую? – Курц ожидал услышать длинную тираду на латыни или древнегреческом. Ему не раз доводилось расставаться со стариком и его другом Черным Папой, когда они осыпали один другого аргументами на классических языках. – Если хочешь, чтобы что-то сделали так, как надо, берись за работу сам, – ответил Пруно. Он то и дело поглядывал на дверь лачуги и, очевидно, никак не мог дождаться, когда Курц уйдет. – Один вопрос, последний, – сказал Курц. – Меня очень уж часто пасут двое копов из отдела убийств – Брубэйкер и Майерс. Вам что-нибудь известно о них? – У детектива Фреда Брубэйкера, если пользоваться жаргоном моего времени, очень давно «стоит» на вас, Джозеф. Он непоколебимо уверен в том, что именно вы несете ответственность за судьбу его друга и напарника, мастера шмонов, никем не оплаканного после кончины сержанта Джимми Хэтуэя из того же отдела убийств. – Это мне известно, – ответил Курц. – Меня интересовало, не слышали ли вы чего-нибудь о связи Брубэйкера с одним из этих семейств? – Нет, Джозеф, не слышал, но это должно быть только вопросом времени. Такие отношения были главным источником дохода для детектива Хэтуэя, а Брубэйкер всегда был почти точной копией Хэтуэя, разве что с совсем уж никудышными мозгами. Очень жаль, что у меня нет для вас каких-нибудь более оптимистических новостей. Курц ничего не сказал. Он осторожно, почти нежно, пожал трясущуюся руку старика и вышел из лачуги. Сидя в баре «Блюз Франклин» и дожидаясь появления таинственного мистера Фрирса, Курц спрашивал себя, могло ли быть совпадением, что этим вечером двое копов снова сели ему на хвост. Квартет Ко Пайерса как раз заканчивал пятнадцатиминутную композицию, сделанную на основе «Всех блюзов» Майлса Дейвиса, перенасыщенную в стиле Оскара Питерсона риффами,[9 - Рифф – небольшая ритмическая фигура, часто служащая сопровождением к сольной импровизации (в джазе).] позволяющими Пайерсу вовсю резвиться на фортепьяно, когда Курц увидел, что через зал в его сторону направляется хорошо одетый чернокожий мужчина средних лет. Курц так и сидел в своем полупальто. Он тут же сунул руку в правый карман и снял свой 40-дюймовый полуавтоматический «СВ» с предохранителя. Благообразного вида мужчина подошел и остановился с противоположной стороны стола. – Мистер Курц? Курц кивнул. Если бы незнакомец сделал движение, чтобы достать оружие, Курцу пришлось бы стрелять прямо из кармана, а он не был настолько сумасшедшим, чтобы приводить в негодность свою единственную куртку. – Я Джон Веллингтон Фрирс, – представился мужчина. – Я полагаю, что наш общий знакомый, доктор Фредерик, сказал вам, что я намеревался встретиться с вами сегодня вечером. Доктор Фредерик? – промелькнуло в голове Курца. Он когда-то слышал, что Черный Папа назвал Пруно Фредериком, но думал, что это имя, а не фамилия старого пьянчуги. – Садитесь, – предложил Курц. Он держал «СВ» в руке под столом, нацеленным на гостя, который, отодвинув стоявший вплотную к столу стул, сел спиной к умолкнувшему квартету. – Зачем вы меня искали, мистер Фрирс? Фрирс вздохнул и жестом очень усталого человека потер глаза. Курц заметил, что он действительно носит жилет, как и говорил Пруно, но этот жилет был частью серого костюма-тройки, стоившего на первый взгляд несколько тысяч долларов. Фрирс был приземистым плотным мужчиной, с короткими курчавыми полуседыми волосами и тщательно подстриженной бородкой такого же цвета. Судя по рукам, ему регулярно делали маникюр, а очки в роговой оправе были самыми неподдельными Армани. На левой руке он носил тонкие неброские, но явно тоже дорогие часы классического образца. Никаких драгоценностей. Мудрый взгляд, наподобие того, которые Курц видел на фотографиях Фредерика Дугласа и У.Э.Б. Дюбуа,[10 - Дуглас, Фредерик (1817–1895) – бывший раб, ставший видным оратором и борцом за права американских негров. Дюбуа, Уильям Эдвард Бургхардт (1868–1963) – американский просветитель и писатель.] а из живых людей – только у Черного Папы, друга Пруно. – Я хочу, чтобы вы нашли человека, который убил мою маленькую девочку, – сказал Джон Веллингтон Фрирс. – Почему вы обращаетесь ко мне? – спросил Курц. – Вы детектив. – Нет. Я осужденный, условно освобожденный уголовник. У меня нет лицензии частного сыщика, и мне никогда не удастся снова ее получить. – Но вы опытный и умелый детектив, мистер Курц. – Больше нет. – Доктор Фредерик говорит… – Пруно без подсказки не сможет сказать, какое сегодня число, – перебил его Курц. – Он уверяет меня, что вы и ваш партнер госпожа Филдинг были самыми лучши… – Это было более двенадцати лет назад, – прервал его на полуслове Курц. – Я не смогу ничем вам помочь. Фрирс снова потер глаза и полез во внутренний карман пиджака. Курц все так же держал в правой руке пистолет. Его палец лежал на спусковом крючке. Но Фрирс достал всего лишь маленькую цветную фотографию и пододвинул ее через стол к Курцу: чернокожая девочка лет тринадцати-четырнадцати, в черной водолазке с серебряной цепочкой. Девочка казалась красивой и очень привлекательной, ее глаза, искрящиеся весельем, были очень похожи на глаза Джона Веллингтона Фрирса, но в отличие от них были полны жизни. – Моя дочь Кристал, – сказал Фрирс. – Через месяц будет двадцать лет, как ее убили. Могу я рассказать вам эту историю? Курц промолчал. – Она была нашим счастьем, – сказал Фрирс, – Марсии и моим. Кристал была очень одаренной и талантливой. Она играла на альте… Я сам концертирующий скрипач-солист, мистер Курц, и знаю, что Кристал была достаточно талантлива для того, чтобы сделаться профессиональным музыкантом, но даже не это увлекало ее больше всего. Она была поэтом – не юным дарованием, мистер Курц, а истинным поэтом. С этим был согласен и доктор Фредерик, а доктор Фредерик, как вы знаете, был не только философом, но и даровитым литературным критиком… Курц сидел молча. – Двадцать лет назад без одного месяца Кристал была убита человеком, которого все мы знали и которому полностью доверяли. Таким же, как я, преподавателем. Я тогда преподавал в Чикагском университете, и мы жили в Эванстоне. Этот человек был профессором психологии. Его звали Джеймс Б. Хансен, у него была семья – жена и дочь, ровесница Кристал. Обе девочки вместе ездили верхом. Мы купили Кристал мерина… его звали Дасти, держали его в конюшне за городом, а Кристал и Дениз – так звали дочь Хансена – каждую субботу, если позволяла погода, ездили туда. Мы с Хансеном по очереди отвозили туда Кристал и Дениз и дожидались, пока они катались. В один уик-энд ездил я, а в другой Хансен. Фрирс остановился и перевел дыхание. Позади него послышался шум, и он взглянул туда через плечо. Ко и его квартет возвращались на сцену. Заняв места, они заиграли медленные вариации на тему «Дюймового червяка» Патрисии Барбериш. Фрирс снова повернулся к Курцу, который за это время успел поставить «смит-вессон» на предохранитель и, оставив пистолет в кармане, положил обе руки на стол. Но он не взял в руки фотографию девочки, даже не бросил на нее повторного взгляда. – В один из уик-эндов, – продолжал Фрирс, – Джеймс Б. Хансен заехал за Кристал. Сказал, что Дениз простудилась, но, поскольку наступила его очередь, он решил все же поехать с одной Кристал. Но вместо того чтобы отвезти ее в конюшни, он поехал в лес, все еще сохранившийся в пригороде Чикаго, изнасиловал нашу дочь, страшно издевался над нею, убил ее и бросил обнаженное тело в лесу, где его нашли гуляющие. До сих пор тон Фрирса оставался все таким же ровным и спокойным, даже холодным, как будто он рассказывал историю, которая ничего для него не значила. Но теперь он все же на минуту умолк. Когда он снова заговорил, в его голосе чувствовалось сдерживаемое напряжение, а порой даже дрожь. – Вы можете задать вопрос, мистер Курц, как получилось, что мы знаем наверняка о виновности в этом преступлении именно Джеймса Б. Хансена. Так вот, он позвонил мне, мистер Курц. После убийства Кристал он позвонил мне из телефона-автомата – сотовые телефоны тогда только-только начали появляться – и рассказал мне о том, что сделал. И еще сказал он мне, что едет домой, чтобы убить свою жену и дочь. Квартет Ко Пайерса перешел от тягучей мелодии «Дюймового червяка» к стилизованным «Эскизам фламенко», при исполнении которых блистал молодой черный трубач Билли Эверсол. – Я, конечно, тут же позвонил в полицию, – продолжал Фрирс. – Они помчались в Ок-Парк, в дом Хансена. Но он прибыл туда раньше. Его «Рэндж Ровер» стоял около входа. Дом был охвачен пламенем. Когда огонь погасили, в доме обнаружили тела миссис Хансен и Дениз – обе были убиты выстрелом в голову сзади из пистолета крупного калибра – и обугленное тело Джеймса Б. Хансена. Его идентифицировали по карточкам дантиста. Полиция решила, что он покончил с собой, воспользовавшись тем же самым пистолетом. Курц отхлебнул пива, поставил стакан и сказал: – Двадцать лет назад… – Будет в следующем месяце. – Но ваш Джеймс Б. Хансен на самом деле не мертв. Джон Веллингтон Фрирс заморгал, глядя сквозь круглые стекла своих роскошных «армани». – Откуда вы знаете? – В противном случае зачем вам мог бы понадобиться детектив? – Ну да, конечно, – согласился Фрирс. Он облизал губы и снова глубоко вздохнул. Курц понял, что этот человек испытывает боль – не только эмоциональную, но и серьезную физическую, какая бывает от болезни, и эта боль мешает ему дышать. – Он не мертв. Я видел его десять дней назад. – Где? – Здесь, в Буффало. – Точнее? – В аэропорту. Если еще точнее, то в зале номер два. Я уезжал из Буффало – я дал здесь два концерта в концертном зале Клейнхана – и купил билет на рейс до «Ла Гардиа». Я живу в Манхэттене. Только я успел пройти через металлодетектор, как вдруг увидел его на другой стороне зоны безопасности. Он держал в руках дорогую коричневую кожаную сумку и направлялся к дверям. Я закричал – я выкрикнул его имя, попытался догнать его, но люди из охраны аэропорта остановили меня. Мне не позволили вернуться обратно через металлодетектор, чтобы броситься за ним. А когда охранники наконец-то отпустили меня, он давно уже скрылся из виду. – И вы уверены, что это был Хансен? – осведомился Курц. – Он выглядел точно так же? – Ни в малейшей степени, – ответил Фрирс. – Он стал на двадцать лет старше и на тридцать фунтов тяжелее. Хансен всегда был крупным мужчиной. Он сам рассказывал, что, когда учился в колледже в Небраске, играл в футбол защитником. Но теперь он показался мне еще крупнее, еще сильнее. В Чикаго он носил длинные волосы и бороду – в конце концов, это было начало восьмидесятых, – а теперь у него оказались короткие седые волосы, подстриженные на военный манер – ежиком, – и он был чисто выбрит. Нет, он очень мало походил на того Джеймса Б. Хансена, который жил в Чикаго двадцать лет назад. – Но вы уверены, что это был он? – Абсолютно, – сказал Фрирс. – Вы обратились в полицию Буффало? – Конечно. Я потратил несколько дней на разговоры с разными людьми. Мне кажется, что один из детективов на самом деле поверил мне. Но в справочниках по Буффало и окрестностям нет никакого Джеймса Хансена. Никакого Хансена или человека, подходящего под его описание, нет ни в одном из местных университетов. В Буффало нет ни одного психолога, который носил бы такое имя. А дело о гибели моей дочери официально закрыто. – И что вы хотели бы, чтобы сделал я? – спросил Курц, понизив голос. – Видите ли, я хочу, чтобы вы… – Убил его, – договорил Курц. Джон Веллингтон Фрирс часто заморгал, голова музыканта дернулась назад, как будто его ударили. – Убили его? Помилуй бог, нет. Почему вы так решили, мистер Курц? – Он изнасиловал и убил вашу дочь. Вы – профессиональный скрипач, по всей видимости, человек богатый. Вы можете позволить себе нанять любого частного детектива, работающего на законном основании, даже целое агентство, если вам так захочется. Чего ради вам понадобилось приходить ко мне, если не за тем, чтобы этот человек был убит? Рот Фрирса открылся, а затем закрылся снова. – Нет, мистер Курц, вы неправильно меня поняли. Доктор Фредерик – это единственный человек в Буффало, которого я хорошо знаю. Да, несомненно, он попал в большую беду, но, невзирая на печальные обстоятельства его жизни, не утратил своей проницательности, так вот, он очень высоко отзывался о вас и рекомендовал как детектива, который мог бы разыскать для меня Хансена. Вы совершенно правильно оценили мое финансовое положение. Я очень щедро вознагражу вас, мистер Курц. По-настоящему щедро. – А если я его действительно найду? Что вы будете делать, мистер Фрирс? – Сообщу в полицию, конечно. Я буду жить в аэропортовском отеле «Шератон», пока весь этот кошмар не закончится. Курц допил последний глоток своего пива. Ко играл блюзовую версию «Летнего времени» Гершвина. – Мистер Фрирс, – сказал Курц, – вы чрезвычайно цивилизованный человек. Фрирс поправил очки: – Так вы возьметесь за это дело, мистер Курц? – Нет. Фрирс снова заморгал: – Нет? – Нет. Несколько секунд Фрирс сидел молча, а затем встал. – Спасибо, что уделили мне время, мистер Курц. Я сожалею, что побеспокоил вас. С этими словами Фрирс повернулся к выходу, но успел сделать лишь несколько шагов, когда Курц окликнул его по имени. Скрипач остановился и обернулся, на его красивом, но исполненном боли лице промелькнуло нечто, похожее на надежду. – Да, мистер Курц? – Вы забыли вашу фотографию, – сказал Курц. Он поднял фотографию мертвой девочки. – Оставьте ее у себя, мистер Курц. У меня больше нет Кристал, жена покинула меня через три года после смерти девочки, но у меня сохранилось много фотографий. Оставьте ее у себя, мистер Курц. – Фрирс пересек зал и вышел за дверь бара «Блюз Франклин». Подошла Руби, внучка Большого Папаши Брюса. – Папа велел мне сказать вам, что эти два копа поставили машину на улице слева. – Спасибо, Руби. – Хотите еще пива, Джо? – Скотч. – Какой-нибудь особый сорт? – Самый дешевый, – ответил Курц. Когда Руби отвернулась и направилась к бару, Курц взял фотографию, изорвал ее на мельчайшие кусочки и сложил их в пепельницу. ГЛАВА 5 Анжелина Фарино Феррара ежедневно в шесть утра совершала пробежки, невзирая даже на то, что в это зимнее время в Буффало в шесть утра стояла полная темнота. Большая часть постоянного маршрута ее пробежки проходила по улицам или пешеходным дорожкам, освещенным уличными фонарями, а для темных участков дистанции она носила на голове туристский фонарик, пристегиваемый ремешками. Анжелина предполагала, что фонарик придавал ей не слишком элегантный облик, но ей было наплевать с высокой башни на то, как выглядит она во время пробежки. В декабре, по возвращении с Сицилии, Анжелина продала старый особняк Фарино, находившийся в предместье города, носившем название Орчард-Парк. Центр управления остатками операций, которые вела Семья, она перевела в пентхаус здания-кондоминиума,[11 - Кондоминиум – здесь: дом-совладение; кооперативный жилой дом, в котором квартиры принадлежат владельцам как частная собственность.] господствующего над прибрежной частью Буффало. От города побережье отделялось лентами скоростных автомагистралей и широко раскинувшимся парком, но по ночам она могла смотреть на север и на восток, насколько это позволял близко лежащий горизонт Буффало, а ее западный фланг охраняли озеро и река Ниагара. Правда, с тех пор, как Фарино Феррара приобрела это жилье, на западе не было видно ничего, кроме льда и серых облаков над рекой, хотя временами сквозь них можно было рассмотреть Канаду. Ту самую Канаду, являвшуюся землей обетованной для ее дедушки в годы «сухого закона», когда и были заложены первые основы фамильного капитала. День за днем пялясь на лед и тоскливый горизонт Буффало, Анжелина Фарино Феррара с нетерпением ждала весны, хотя и знала, что летом будет досрочно освобожден ее брат Стивен и наступит конец сроку ее пребывания на посту действующего дона.[12 - Дон – главарь мафии (жарг.).] Ее ежедневный маршрут составляли полторы мили к северу по прибрежному бульвару, затем через подземный переход она перебиралась на берег замерзшей реки – это место сейчас никак нельзя было назвать пляжем, – пробегала еще полмили, а потом возвращалась обратно по аллее вдоль Риверсайд-драйв. Ее брат Стиви, сидевший за решеткой в Аттике – Анжелина знала, что все остальные именовали его Малышом Героином и никак иначе, – категорически запретил ей выходить одной. Но хотя она и привезла из Нью-Джерси и Бруклина способных ребят на смену тем идиотам, которых держал на службе ее отец, ни один из этих откормленных маминой лазаньей[13 - Лазанья – блюдо итальянской кухни, запеканка из макарон, сыра, томатного соуса и мяса.] мальчиков не был в достаточно хорошей форме, чтобы не отставать от нее во время бега. Анжелина завидовала новому президенту Соединенных Штатов: тот не слишком увлекался бегом трусцой, но, когда ему приходило в голову пробежаться, у него всегда имелись люди из Секретной службы, способные бежать рядом с ним. В течение нескольких дней она мирилась с таким оскорблением, как присутствие рядом Марко и Лео – «мальчиков», как называла она их про себя, – которые ехали следом за нею на велосипедах. Марко и Лео тоже не очень радовались такому положению, так как ни тот ни другой никогда не ездили на велосипедах, даже будучи детьми. Они с трудом удерживали равновесие, а их толстые задницы свисали по обе стороны велосипедных седел, словно комья пресного теста. Но за последние недели они смогли найти компромисс: Анжелина трусила по тротуару, а Лео и Марко тащились рядом по обычно пустому в это время Риверсайд-драйв в своем «Линкольн-Таункаре». Конечно, после того, как Анжелина спускалась в подземный переход, она волей-неволей на три-четыре минуты исчезала из поля зрения «мальчиков», которые тем временем разворачивались и жевали свои пончики, дожидаясь, пока она вновь появится из-за деревьев, направляясь уже на юг. Но Анжелина была уверена, что в эти несколько минут ей совершенно ничего не угрожает, так как у нее на поясе под свободной трикотажной рубашкой-балахоном в незастегивающейся кобуре всегда находился маленький 45-дюймовый полуавтоматический итальянский пистолет «компакт витнесс». У нее был также крошечный сотовый телефон с предустановленным на быстрый вызов номером «мальчиков», но она знала, что сможет выхватить пистолет раньше, чем дотянется до телефона. Этим утром она была погружена в раздумья о продолжающихся переговорах с Гонзагой и даже не помахала рукой «мальчикам» перед тем, как свернуть по аллее на запад, в сторону от проезжей части, и спуститься в пешеходный тоннель, где всегда приходилось двигаться с особой осторожностью, чтобы не поскользнуться. Мужчина с пистолетом ждал ее в дальнем конце тоннеля. У него был полуавтомат серьезного калибра, нацеленный прямо ей в грудь. Он держал оружие в одной руке, точно так же, как это делали его отец и дяди до того, как следующее поколение обзавелось привычкой стискивать пистолетики обеими руками, будто оружие весило, по меньшей мере, фунтов тридцать. Анжелина остановилась, проехавшись по раскатанному ногами льду, и подняла руки. Проще всего было надеяться, что это только грабеж. Если это так, то она разнесет ублюдку башку, едва тот отвернется, чтобы уйти. – Доброе утро, синьорина Фарино, – сказал мужчина, одетый в полупальто. – Или правильнее будет сказать синьора Феррара? Что ж, – подумала она. – Значит, это не грабеж. Но если это убийство, то самое неловкое и медлительное, какое только помнит мафия. Этот парень уже мог пришлепнуть ее и сделать ноги. Он наверняка должен знать о «мальчиках», дожидающихся на расстоянии в каких-то несколько сот метров. Анжелина перевела дух и взглянула в лицо мужчине. – Курц, – утвердительно проронила она. Они никогда не встречались, но она хорошо помнила фотографию, которую прислал ей из тюрьмы Стиви для передачи Марионеткам. Мужчина в ответ не улыбнулся и не кивнул. И пистолет в его руке не дрогнул. – Я знаю, у вас имеется с собой кое-что, – заявил он. – Держите руки вот так, и с вами не случится ничего дурного. Пока. – Вы даже представить себе не можете, какую крупную ошибку совершаете, – медленно, тщательно подбирая слова, сказала Анжелина Фарино Феррара. – Что вы собираетесь делать дальше? – спросил Курц. – Снова заказать меня? Анжелина никогда не встречалась с этим человеком, но была наслышана об истории его жизни достаточно хорошо для того, чтобы не пытаться прикидываться невинной овечкой. – Это приказал Стиви, – ответила она. – Я только передала распоряжение. – Почему Марионетки? – спросил Курц. Анжелина была удивлена вопросом, но лишь на секунду. – Считайте это приемным экзаменом, – сказала она. Она подумала было, не стоит ли опустить руки, взглянула Курцу в глаза и решила этого не делать. – Экзаменом на что? – спросил Курц. Продолжай разговор, – приказала себе Анжелина. Еще две-три минуты, и сюда явятся «мальчики», обеспокоенные тем, что она не показывается на обратном пути. Или не явятся? Сегодня холодное утро. А в «Линкольне» тепло. Может быть, четыре минуты. Она с трудом удержалась, чтобы не посмотреть на большие цифровые часы. – Я думала, что вы могли бы оказаться полезным для нас, – сказала она. – Полезным для меня. Стиви заказал контракт, но я специально выбрала этих идиотов, чтобы посмотреть, насколько вы хороши. – Почему Малыш Героин хочет моей смерти? – спросил Курц. Анжелина поняла, что этот человек должен быть очень силен: 40-дюймовый пистолет, который он держал нацеленным на нее, был не таким уж легким, но его вытянутая рука ни разу не дрогнула. – Стиви считает, что вы в немалой степени причастны к смерти моего отца и сестры, – ответила она. – Нет, он так не считает. – Голос Курца был лишен всякого выражения. Понимая, что если она затеет с ним спор, то сможет или выиграть время, или немного раньше получить пулю в сердце, Анжелина решила сказать правду. – Он думает, что вы опасны, Курц. Вы слишком много знаете. – Такие, например, вещи, что он нанимал вас, чтобы вы наняли Датчанина, который должен был убить Софию и папу, – подумала она, но не стала говорить это вслух. – А в чем состоит ваш интерес? – Мои руки начинают уставать. Можно я… – Нет, – проронил Курц. Пистолет оставался все так же неподвижен. – Я хочу, чтобы у меня были кое-какие рычаги, когда Стиви выйдет на свободу, – заявила она и сама изумилась. Она сказала этому недавно вышедшему из тюрьмы парню то, чего не сказала бы никому другому во всем мире. – Я думала, что вы будете полезны для меня. – Каким образом? – Если убьете Эмилио Гонзагу и его ближайших помощников. – Какого черта я стану этим заниматься? – спросил Курц. В его голосе, как показалось Анжелине, послышалось даже не любопытство, а легкое изумление. Она вздохнула. Пришло время сыграть по-крупному. Все или ничего. Она рассчитывала устроить это совсем по-другому. Вообще-то, она намеревалась через несколько недель увидеть Курца перед собой на коленях, со связанными за спиной руками. Если уж на то пошло, то, возможно, и без нескольких передних зубов. Теперь же она могла лишь продолжать говорить и следить за его лицом, за его глазами, за мускулами вокруг рта, за кадыком, повинующимся глотательному рефлексу – за теми деталями человеческого тела, которые не способны не реагировать. – Это Эмилио Гонзага двенадцать лет назад заказал убийство вашей маленькой подружки Саманты, – сказала она. На секунду Анжелина почувствовала себя как дуэлянт, чей пистолет только что дал осечку. Твердое лицо Джо Курца не изменилось ни на йоту – никак и ничем. Его глаза были точь-в-точь такими, какими они были бы на изображении средневекового палача, сделанном кистью Иеронимуса Босха, – если бы такое изображение существовало; Анжелина знала, что такой картины на свете не было. На одно немыслимо краткое мгновение ей захотелось кинуться на землю, перекатиться, выхватить из-за пояса 45-дюймовый «компакт витнесс», но направленное на нее неподвижное черное дуло сразу же заставило ее отказаться от этого намерения. Еще минута, и «мальчики»… – Она знала, что минуты в запасе у нее нет. Анжелина Фарино Феррара вовсе не была склонна к самообману. – Нет, – в конце концов нарушил молчание Курц. – Да, – возразила Анжелина. – Я знаю, что двенадцать лет назад вы серьезно позаботились об Эдди Фалько и Мэнни Левине, но они в то время ходили на привязи у Гонзаги. И он отдал приказ. – Я знал бы об этом. – Об этом никто не знал. – Фалько и Левин были мелкими наркоторговцами, – сказал Курц. – Они были слишком глупы для того, чтобы… – Он вдруг умолк, как будто о чем-то вспомнил. – Да, – словно отвечая на невысказанный вопрос, произнесла Анжелина. – Маленькая девочка. Пропавшая девочка-подросток Элизабет Коннорс, делом которой занималась ваша партнерша Саманта. Школьница, которую позднее нашли мертвой. След вел через Фалько и Левина, потому что похищение было работой Гонзаги. Коннорс задолжал ему почти четверть миллиона долларов, и девочка должна была послужить рычагом – всего-навсего рычагом, – ну а те два идиота были постоянными толкачами и обслуживали наркотиками школу Элизабет. После того как ваша партнерша обнаружила связь между ними и боссом, Эмилио приказал Эдди и Мэнни прикончить ее, а затем сам прикончил ребенка. А потом вы прикончили для него Фалько и Левина. Курц чуть заметно покачал головой, не отрывая при этом от Анжелины пристального взгляда. Оружие было все так же нацелено ей в грудь. Анжелина знала, что пуля 40-го калибра разнесет в желе ее сердце, а потом перебьет позвоночник. – Вы вели себя как дурак, Курц, – сказала она. – Вы даже приняли меры, чтобы увести сыщиков со следа Гонзаги. Это должно было здорово его позабавить. – Я знал бы об этом, – повторил Курц. – Вы не знали, – возразила Анжелина, понимая, что и у нее, и у него время на исходе. Все должно было вот-вот закончиться – так или иначе. – Никто об этом не знал. Но я могу это доказать. Дайте мне шанс. Позвоните мне, и мы устроим встречу. Я представлю вам доказательства и скажу, каким образом смогу купить для вас прощение у Стиви. И, что еще важнее, укажу путь, по которому можно будет подобраться к Гонзаге. Последовала долгая пауза; тишину нарушал только свист ветра, внезапно налетевшего с озера. Было очень холодно. Анжелина почувствовала, что у нее вот-вот задрожат ноги – она надеялась, что это от холода, – и напряглась, чтобы этого не случилось. В конце концов Джо сказал ей: – Снимите куртку. Она самым натуральным образом вскинула брови от удивления. – Джо, неужели не достаточно? Не можете успокоиться после того, как оттрахали мою сестру? Курц ничего не ответил, лишь подтвердил свой приказ движением дула пистолета. Стараясь все время оставлять ладони на виду, она сдернула с головы ремни крошечного фонарика, стащила с себя болтавшийся на ней трикотажный балахон и бросила все это на черный асфальт. На ней остался только маленький лифчик, который она надевала во время бега, и она хорошо знала, что отвердевшие от холода соски должны заметно выпирать сквозь тонкую материю. Она надеялась, что это отвлечет Курца. Черта с два это его отвлекло. Свободной рукой Курц указал на стену тоннеля. – Встаньте туда. – Когда она встала лицом к стене, упираясь руками над головой в холодный бетон, он осторожно подошел сзади и легкими пинками раздвинул ее ноги еще шире. Затем он вынул из кобуры ее «компакт витнесс», быстро, профессионально ощупал ее тело спереди и по бокам и вытащил из кармана сотовый телефон. Телефон он разбил, а «компакт витнесс» сунул к себе в карман. – Верните мне сорокапяточку, – сказала Анжелина, обращаясь к дышащей сырым холодом стене. – Она дорога мне как память. Из нее я застрелила моего первого мужа в Сицилии. Впервые за эти минуты она услышала звук, в котором было что-то человеческое, – негромкий смешок? Хотя, может быть, Курц просто кашлянул в этот момент. Он сунул ей через плечо свой сотовый телефон. – Держите это. Я позвоню, если захочу поговорить с вами. – Можно мне обернуться? – спросила Анжелина. – Нет. Она услышала его удаляющиеся шаги, а затем звук включившегося автомобильного мотора. Анжелина бросилась к выходу из туннеля, но успела увидеть лишь старый «Вольво» удаляющийся по пешеходной аллее на север, в направлении полосы деревьев. Ей только-только хватило времени, чтобы надеть свой балахон, нацепить на голову фонарик и спрятать сотовый телефон под рубашкой, прежде чем в переход сбежали по лестнице, размахивая пистолетами, запыхавшиеся Марко и Лео. – Что? Как? Почему вы здесь остановились? – прохрипел Лео. Марко молча крутился на месте, направляя пистолет в пустоту. Я перестреляю этих тупоголовых, – подумала Анжелина. Но вслух коротко сказала: – Ногу свело. – Мы слышали звук машины, – все еще задыхаясь, выговорил Лео. – Да, я тоже его слышала, – ядовитым тоном ответила Анжелина. – Большую помощь вы, двое, оказали бы мне, будь это убийца. Лео побледнел. Марко взглянул на нее с таким выражением, будто вот-вот обмочится от страха. Может быть, я убью только Лео, – подумала она. – Вы вернетесь в автомобиле? – спросил Лео. – Или хотите бежать дальше? – После такой-то судороги? – тем же тоном отозвалась Анжелина. – Будет хорошо, если я смогу сама дохромать до автомобиля. ГЛАВА 6 Только-только начало светать – темно-серые предрассветные сумерки Буффало понемногу сменяло казавшееся еще более мрачным серое утро Буффало, когда Курц вернулся в свою гостиницу, которой больше подошло бы звание ночлежки, и сразу же понял, что по его душу явились детективы Брубэйкер и Майерс. У Курца имелись осведомители в гостинице, которые предупредили бы о том, что его дожидаются посетители, но на сей раз предупреждения не требовалось. Гостиница находилась в далеко не фешенебельном районе, и местные дети при помощи баллончика с краской уже украсили «Плимут» Брубэйкера с водительской стороны крупной надписью: «ТАИНЫЕ ОГЕНТЫ» – правописание не относилось к числу сильных сторон местных хулиганов. На пассажирской стороне было написано «СВИНОВОзка» – художник плохо рассчитал расстояние между буквами. Получившееся слово «свиново» позабавило Курца. Хотя больше ничего забавного в сложившейся ситуации не было. Брубэйкер и Майерс обыскивали его примерно раз в три недели и пока что не застукали с оружием, но когда им это удастся – а согласно теории вероятностей рано или поздно они должны были преуспеть в своих стараниях, – он в двадцать четыре часа снова загремит в тюрьму. В штате Нью-Йорк условно освобожденные уголовники не пользовались дарованным богом, гарантированным конституцией и глубоко почитаемым всеми жлобами правом каждого американца обладать оружием такой огневой мощи, какая его устраивает. Имея в одном кармане свой 40-дюймовый «СВ», а в другом хорошенький, маленький, но увесистый «компакт витнесс», принадлежавший Анжелине Фарино Ферраре, Курц вошел в переулок, проходивший позади гостиницы, вытащил из стены кирпич, который специально для этой цели выковырял две недели назад, и спрятал оружие в дыру. В это время суток местные пропойцы и наркоманы еще пребывали в приютах или дрыхли где-нибудь под скамейками, поэтому Курц рассчитывал, что у него есть в запасе часа четыре, прежде чем какой-нибудь остроглазый стервятник обнаружит его тайник. Если же общение с копами займет больше четырех часов, то его, вероятно, так поимеют, что оружие ему больше не понадобится. Около ста лет тому назад, в то время, когда в Буффало застрелили президента Маккинли,[14 - Маккинли, Уильям (1843–1901), 25-й президент США (1897–1901).] отель «Ройял делавер армз», в котором проживал Курц, был вполне изысканным заведением. Курц слышал даже легенды о том, что Маккинли провел здесь последнюю ночь перед тем, как его убили. Но за последние девяносто лет отель неуклонно катился вниз и в настоящее время балансировал между дальнейшим вялым упадком и стремительным крахом. «Ройял делавер армз» находился в десятиэтажном доме, на крыше которого красовалась шестидесятифутовая радиотрансляционная башня, которая днем и ночью выдавала микроволновое излучение – в смертельных дозах, как были уверены многие из особенно склонных к паранойе постояльцев отеля. Башня была единственной работающей частью всего здания. За истекшие десятилетия та часть здания, которую занимал отель – пять нижних этажей, – превратилась из гостиницы для рабочих в ночлежку для безработных, затем в меблированные комнаты для малоимущих и снова в нечто среднее между ночлежкой и дешевыми меблирашками. Большинство постояльцев жило на пособие по безработице и употребляло соль лития и торазин. Курц уговорил менеджера разрешить ему поселиться на восьмом этаже, хотя верхние три этажа были фактически заброшены с 1970-х годов. В пожарных и строительных правилах оставалась лазейка, благодаря которой администрации впрямую не запрещалось сдавать эти комнаты, а каким-нибудь идиотам – снимать их и жить там среди отваливающихся обоев, осыпающейся штукатурки и подтекающих труб. Именно там Курц и жил. В номере все еще имелись дверь, холодильник и водопровод, а больше Курцу, в общем-то, ничего не было нужно. Его номер – вернее, два больших смежных номера – занимал выходящий в переулок угол и имел не одну, а две проржавевшие пожарные лестницы. Двери лифта выше пятого этажа были наглухо заварены, так что Курцу приходилось проходить пешком последние три этажа каждый раз, когда он приходил или уходил. Это было маленькой предосторожностью, позволявшей знать, что его кто-нибудь посетил, и предупреждавшей о том, что кто-то пытается посетить его. И менеджер, и дневной портье – их обоих звали Пети, – и Глория, ночной портье, каждый месяц получали немалую мзду, вполне достаточную для того, чтобы сообщать Курцу по сотовому телефону о том, что кто-то, неизвестный им, поднимается к нему на лифте или по лестнице. Курц решил войти с черного хода – на тот случай, если Брубэйкер оставил своего кореша Майерса в вестибюле. Впрочем, это было маловероятно, так как полицейские в штатском, как змеи или монахини, всегда ходят по двое. Он прошел через заброшенную кухню на черную лестницу, поднялся на третий этаж, там вышел на вонючую главную лестницу и уже по ней добрался до восьмого. На шестом этаже Курц увидел две пары следов, четко отпечатавшихся в густой пыли, которую он не убирал с лестницы, а временами даже подсыпал. У Брубэйкера, имевшего больший размер ноги – Курцу раньше выпала возможность выяснить это, – протерлась подметка, и на отпечатках в пыли можно было заметить дыру. Все это означало примерно то, чего он ожидал. Следы тянулись посередине пыльного и темного коридора – Курц всегда ходил почти вплотную к стенам – и уходили за открытую дверь его номера. Детективы спокойнейшим образом сломали дверь, выбив замок и сорвав петли. Курц напрягся, напружинил мышцы живота и вошел в свое жилище. Майерс тут же вышел из-за двери и ударил его в живот; судя по ощущению, кастетом. Курц упал и попытался откатиться к стене, но Брубэйкер успел выйти из-за противоположной стороны дверного проема и пнуть Курца в голову; впрочем, пинок пришелся в плечо, так как он сжался и снова перекатился. Майерс носком ударил его по левой ноге, отчего у Курца сразу онемела икроножная мышца, а Брубэйкер – более высокий, более уродливый, более резкий из этой пары – вынул свой 9-миллиметровый «глок» и приставил дуло к мягкому участку позади левого уха Курца. – Дай нам объяснение, – прошипел детектив Брубэйкер. Курц не двигался. Он все еще не мог дышать, но знал по опыту, что парализованные ударом мышцы живота и диафрагма расслабятся раньше, чем он потеряет сознание от недостатка кислорода. – Дай мне хоть какое-то ё…ое объяснение! – крикнул Брубэйкер, передергивая затвор пистолета. Этого совершенно не требовалось, так как пистолет был самовзводным, просто на вид и на слух это действие производило весьма драматичное впечатление. – Спокойнее, спокойнее, Фред, – произнес Майерс почти искренне встревоженным тоном. – На х… твое «спокойнее»! – рявкнул Брубэйкер, обрызгав щеку Курца слюной. – Этот поганый… – Он сильно стукнул Курца по шее взведенным пистолетом и пнул его ногой в копчик. Курц охнул, но не пошевелился. – Приласкай-ка его, – распорядился Брубэйкер. Курц лежал неподвижно. «Глок» Брубэйкера теперь был приставлен к его виску, а Майерс грубо обыскивал его, дергая полы полупальто так, словно хотел оторвать пуговицы, и выворачивая карманы наизнанку. – Фред, он чистый. – Скотина! – Дуло пистолета больно ткнуло Курца в лицо под левым глазом. – Сядь, говнюк, руки за спиной, спиной к стене. Курц повиновался. Майерс удобно уселся на подлокотник пружинного дивана, который Курц использовал и как кровать, и как мебель. Брубэйкер стоял на расстоянии в пять футов от Курца, держа пистолет все так же нацеленным ему в голову. – Надо бы мне шлепнуть тебя прямо сейчас, соска поганая, – с задумчивым видом проговорил Брубэйкер. Он погладил карман своего дешевого костюма. – У меня есть из чего. И бросить тебя здесь. Прежде чем какой-нибудь засранец тебя здесь отыщет, крысы уже наполовину сожрут твой труп. Прежде чем кто-нибудь меня здесь отыщет, они сожрут весь труп, – мысленно поправил его Курц. Он, впрочем, не собирался говорить это вслух. – Призрак Джимми Хэтуэя смог бы наконец упокоиться с миром, – добавил Брубэйкер. В его голосе снова прорезались истерические нотки; было видно, как напрягся палец, лежащий на спусковом крючке. – Фред, Фред, – проронил Майерс, изображая хорошего полицейского. Или по крайней мере наполовину нормального полицейского. Полицейского, который не является преступником и убийцей. – На х… тебя, – пробурчал Брубэйкер, опуская оружие. – Ты этого не стоишь, дерьмо крысиное. Тем более что скоро мы сможем сделать все это законным образом. Ты не стоишь тех долбаных бумаг, с которыми придется возиться, если тебя отыщут дохлым. – Он шагнул вперед и пнул Курца в живот. Курц обмяк, прижимаясь к стене, и начал считать про себя, дожидаясь, когда к нему вернется дыхание. Брубэйкер вышел. Майерс на мгновение задержался и посмотрел сверху вниз на задыхающегося Курца. – Не надо было тебе убивать Хэтуэя, – мягким голосом протянул жирный громила. – Фред знает, что это твоих рук дело, и намерен рано или поздно доказать это. А тогда не жди никаких предупреждений. С этими словами Майерс тоже вышел, а Курц сидел и слушал их удаляющиеся шаги, ругань в адрес неработающего лифта и эхо, разносившееся по лестничной клетке. Он велел себе не забыть подсыпать пыли на ступеньки. Он надеялся, что они не разнесут на части его «Вольво», когда станут обыскивать машину. Все могло быть намного хуже. Брубэйкер и Хэтуэй являлись в некотором роде друзьями, и оба были продажными копами, но Хэтуэй состоял на службе у Фарино, и София Фарино лично платила ему на протяжении того недолгого периода, когда она пыталась унаследовать отцовский бизнес. Хэтуэй рассчитывал разделаться с Курцем и тем самым заслужить благосклонность Софии Фарино, и у него это почти получилось. Почти. Если бы Брубэйкер и Майерс работали теперь непосредственно на Фарино или Гонзагу, то для Джо Курца это утро оказалось бы очень коротким и очень плохим. По крайней мере теперь он знал наверняка, что эти копы не сидели в кармане у госпожи Анжелины Фарино Феррары. Когда Курц наконец-то смог подняться, он сделал несколько неуверенных шагов, открыл окно, и его вырвало в переулок. Не было никаких причин пачкать ванную. Он вычистил ее всего лишь неделю или две тому назад. Когда спазмы в животе прекратились и Курц снова смог свободно дышать, он подошел к холодильнику, чтобы взять что-нибудь на завтрак, а потом растянулся на диване, держа в руке банку «Миллер лайтс». Он знал, что ему нужно спуститься в переулок и забрать оттуда оба пистолета, но решил сначала немного отдохнуть. Через десять минут он включил сотовый телефон и позвонил Арлене в офис. – Что новенького, Джо? Вы сегодня рано. – Я хочу, чтобы вы провели для меня обширный и глубокий поиск, – сказал Курц. – Джеймс Б. Хансен. – Он продиктовал фамилию по буквам. – В начале восьмидесятых он был психологом в Чикаго. Вы сможете найти газетные статьи и полицейские сообщения того периода. Мне нужно все, что вы сможете раскопать, – все! – а также данные о розысках всех Джеймсов Хансенов, которые проводились с тех пор. – Все? – Все, – подтвердил Курц. – И перекрестные ссылки на все журналы психологической тематики, списки университетских преподавателей, криминалистические базы данных, брачные свидетельства, водительские права, сделки с недвижимостью и тому подобное. И еще – тройные убийства и самоубийства, происшедшие в Чикаго. Перепроверьте по разным источникам все подобные убийства, сопровождаемые самоубийствами, случившиеся с тех пор, используя криминалистические базы данных. Используйте программные средства поиска сходных имен, анаграмм, всего, что может пригодиться. – Джо, вы знаете, сколько времени это займет и сколько это будет стоить? – Нет. – Вас это интересует? – Нет. – Следует ли мне использоватьвсе наши компьютерные ресурсы? – Сын и муж Арлены были опытными компьютерными хакерами, и она имела в своем распоряжении едва ли не все их инструменты, в том числе неавторизованный доступ к электронной почте. Арлена также сохранила за собой возможность использовать привилегии своих предыдущих рабочих мест – она работала секретаршей у разных юристов, в том числе у прокурора округа Эри. Ее вопрос означал, следовало ли ей использовать незаконные методы для доступа к нужным файлам. – Да, – сказал Курц. Он ясно слышал, как Арлена затянулась и выпустила табачный дым. – Хорошо. Это очень срочно? Должна ли я ради этого отложить сегодняшнюю работу по поиску возлюбленных? – Нет, – ответил Курц. – Это подождет. Возьмитесь за это, когда сможете. – Я полагаю, Джо, что клиент, о котором мы говорим, интересуется не поиском возлюбленных, не так ли? Курц сделал последний глоток из пивной банки. – Этот Джеймс Б. Хансен находится в настоящее время в Буффало? – продолжала расспрашивать Арлена. – Я не знаю, – ответил Курц. – И мне нужен еще один поиск. – Слушаю, – откликнулась Арлена. Он четко представил себе ее с ручкой и блокнотом наготове. – Джон Веллингтон Фрирс, – продиктовал Курц. – Скрипач-солист. Он живет в Нью-Йорке, вероятно, в Манхэттене, вероятно, на Верхней Ист-сайд. Вероятно, у него нет криминального досье, но мне нужно все, что вы сможете извлечь из его медицинских карт. – Следует ли мне использовать все возможные… – Да, – не дослушав, сказал Курц. Медицинские карты относились в Америке к числу наиболее строго охраняемых тайн, но последним местом, где работала Арлена, пока Курц сидел в тюрьме, была контора больничных адвокатов. Она могла разыскать такие медицинские данные, о существовании которых не знал даже лечащий врач пациента. – Хорошо. Вы сегодня появитесь? Мы могли бы осмотреть помещения для офиса, которые я разыскала в газете. – Я еще не знаю, приду ли сегодня, – ответил Курц. – Как там дела со «Свадебными колоколами»? – Все службы подготовки данных готовы, – доложила Арлена. – Кевин ждет, когда мы скажем, что нас можно подключать. У меня уже есть разработанный и готовый к началу эксплуатации веб-сайт. Единственное, чего мне не хватает, это денег в банке, чтобы можно было выписать чек. – Да, – проронил Курц и отключил трубку. Некоторое время он лежал на диване и разглядывал находившееся прямо над ним большое – двенадцать футов в поперечнике – пятно от протечки на потолке. Иногда оно напоминало ему диаграмму фрактального математического построения или же средневековый гобелен. А иногда – пятно от старой протечки. Сегодня у него над головой находилось самое обыкновенное пятно. ГЛАВА 7 Анжелина Фарино Феррара терпеть не могла все эти жрачки с Гонзагой. «Переговоры» проходили в жутковатом старом имении Гонзаги на Гранд-Айленд, острове, расположенном посередине реки Ниагары. Это означало, что Анжелина и ее «мальчики» сели в один из обшарпанных длинных белых лимузинов Эмилио Гонзаги – Гонзага контролировал бoльшую часть проката лимузинов в Западном Нью-Йорке – и, под внимательным присмотром Мики Ки, самого квалифицированного убийцы из всех, какие имелись у Гонзаги, проехали по мосту и через различные контрольно-пропускные пункты в крепость Гранд-Айленд. Когда их привозили в крепость, другие прихвостни Эмилио обыскивали их, проверяли, нет ли у кого-то чего-нибудь лишнего, скажем, маленького магнитофончика. После этого «мальчиков» оставляли в вестибюле без окон, а Анжелину вели в одну из многочисленных комнат старинного здания, как будто она была военнопленной, каковой, если посмотреть на вещи реально, и являлась на самом деле. В войне, конечно, Анжелина была нисколько не виновата – в течение последних шести лет она не оказывала никакого влияния на семейный бизнес. Все это явилось результатом чрезмерно хитрых махинаций, которые вел ее сидевший за решеткой в Аттике брат Стивен, стремясь получить контроль над семейным бизнесом. Расчистка территории, которую инспирировал Стиви – Анжелина знала, что при этом были убраны ее двуличная сестра и бесполезный отец (хотя Стиви не догадывался, что ей это известно), – привела, помимо всего прочего, к тому, что Гонзага вложил в бизнес Семьи Фарино порядка миллиона долларов. Бoльшая часть этих денег перешла к наемному убийце, известному под кличкой Датчанин, который, наподобие Гамлета, сыграл последний акт для самого дона, Софии и продажных подручных главы Семьи, разделавшись со всеми одним махом. На деньги Гонзаги был куплен своеобразный мир между семействами – или по крайней мере перемирие со Стиви и оставшимися в живых членами Семьи Фарино, – но это также означало, что негласный контроль над семейством Фарино находился в настоящее время в руках их извечных врагов. Когда Анжелина думала о том, что жирная, с рыбьей харей, пухлыми щеками, оттопыренными губами потная геморроидальная свинья Эмилио Гонзага определяет судьбу Семьи Фарино, ей хотелось голыми руками оторвать у обоих – и у этого ублюдка, и у собственного брата – головы и помочиться на их кровоточащие шеи. – Рад снова видеть вас, Анжелина, – сказал Эмилио Гонзага, демонстрируя свои пожелтевшие от сигар, которые он все время курил, свиные зубы. Он, несомненно, считал этот оскал любезной, соблазнительной улыбкой. – И мне очень приятно встретиться с вами, Эмилио, – ответила Анжелина с застенчивой, скромной полуулыбкой (она позаимствовала ее у монахини-кармелитки, с которой частенько выпивала в Риме). Если бы они с Эмилио были в этот момент наедине, если бы рядом не было телохранителей Гонзаги, в первую очередь, чрезвычайно опасного Мики Ки, она с огромным удовольствием отстрелила бы жирному дону яички. По одному. – Надеюсь, что сейчас еще не слишком рано для ленча, – сказал Эмилио, провожая ее в столовую, облицованную темными панелями, с потемневшими потолочными балками и без окон. При взгляде на обстановку казалось, что ее могла подобрать Лукреция Борджиа[15 - Борджиа, Лукреция (1480–1519) – дочь и сестра прославившихся своей жестокой и безнравственной политикой Родриго Борджиа, ставшего папой Александром VI, и Чезаре Борджиа, пытавшегося сделаться единоличным правителем всей Италии. Будучи в молодости орудием преступных родственников, под старость Лукреция отдалилась от них и вела более скромный образ жизни, окруженная блестящим двором художников, ученых и поэтов. Легенды говорят о ней как о жестокой отравительнице.] на закате своих дней. – Немного перекусим, – предложил Эмилио, указывая величественным жестом на стол и буфет из темного дерева, прогибавшиеся под тяжестью больших блюд с макаронами, мясом, рыбой, печально пялившей глаза в потолок, кучи пылающих оранжевым заревом омаров, картофеля, приготовленного тремя разными способами, длинных батонов итальянского хлеба и полудюжины бутылок крепкого вина. – Изумительно, – воскликнула Анжелина. Эмилио Гонзага придвинул ей черный стул с высокой спинкой. Как всегда, от толстяка пахло потом, сигарами, гнилыми зубами и чем-то еще, наподобие хлорки или несвежей спермы. Она снова улыбнулась ему самым скромным образом. Он занял свое место во главе стола, слева от нее, и один из свиноподобных телохранителей подвинул ему стул. За едой они говорили о делах. Эмилио был одним из тех уверенных в своей неотразимости самовлюбленных болванов, вроде бывшего президента Клинтона, которые любят улыбаться, разговаривать и смеяться с набитым ртом. Это было еще одной из причин, по которым Анжелина на шесть лет удрала в Европу. Но теперь она не пыталась что-то строить из себя, внимательно слушала, кивала и старалась говорить разумно, но без умничанья, больше соглашаться, но так, чтобы ее нельзя было счесть уступчивой, а на заигрывания Эмилио отвечала в меру весело, но так, чтобы отнюдь не показаться похожей на гулящую девку. – Итак, – сказал он, плавно переходя от деловой стороны нового слияния и приобретения компаний, которое он готовил и в ходе которого семейству Фарино предстояло кануть в пропасть забвения, а Гонзаге – завладеть всем, – эта штука с разделением властей, эта мысль о том, чтобы мы втроем держали в руках все вещи, – уровень образованности Эмилио очень хорошо проявлялся в том, как он произносил это слово – «вэшши», – это ведь как раз то, что старики римляне, наши предки, обычно называли тройкой. – Триумвиратом, – поправила Анжелина и тут же пожалела, что не вовремя открыла рот.Терпи дураков, – учил ее граф Феррара.– А потом пускай уже они мучаются. – Что-что? – Эмилио Гонзага что-то выковыривал из дальних коренных зубов. – Триумвират, – повторила Анжелина. – Так римляне называли то время, когда у них было три лидера одновременно. А тройка – это русское слово, обозначающее трех лидеров… и вообще три штуки чего-нибудь. Они раньше так называли трех лошадей, запряженных в сани. Эмилио хмыкнул и оглянулся. Две «шестерки» в длинных белых куртках, которых он держал в комнате вместо официантов, стояли, сложив руки на ширинках, и с сосредоточенным видом пялились в пространство. Мики Ки и второй телохранитель дружно уставились в потолок. Никто не подал виду, что заметил, как дона поправили. – Так или иначе, – сказал Эмилио, – но суть в том, что выигрываете вы, выигрываю я и больше всех выигрывает Малыш Г… Стивен… он выигрывает больше всех. Как было в старые времена, только без драки. – Последнее слово у Гонзаги прозвучало почти как «дураки». Да, как в старые времена, только на сей раз бог выбирает тебя, мне отводится роль твоей шлюхи, а Стиви становится покойником через несколько месяцев после выхода из тюрьмы, – мысленно перевела Анжелина. И подняла бокал с тошнотворным каберне. – За новые начинания! – бодро воскликнула она. Зазвонил сотовый телефон, который ей дал Курц. Эмилио перестал жевать и нахмурился, недовольный нарушением этикета. – Прошу извинения, Эмилио, – сказала Анжелина. – По этому номеру могут звонить только Стиви, его адвокат и еще несколько человек. Я должна ответить. – Она вышла из-за стола и повернулась спиной к свинье на троне. – Да? – Сегодня вечером играют «Сейбрз», – услышала она голос Джо Курца. – Приходите на матч. – Хорошо. – После первой же серьезной травмы на поле идите в женскую комнату, находящуюся около главных дверей. – Он отключился. Анжелина убрала телефон в свою крошечную сумочку и снова села за стол. Эмилио с громким хлюпаньем гонял языком во рту послеобеденный ликер, как будто полоскал рот водой. – Недолгий разговор, – заметил он. – Но приятный, – ответила Анжелина. «Шестерки» принесли кофе в огромном серебряном кофейнике и пять сортов печенья. Близился вечер, уже почти стемнело, а снегопад сделался еще сильнее, когда Курц завершил тридцатиминутную поездку на север от города и оказался в пригородном поселке Локпорт. Дом на Локуст-лейн производил впечатление весьма комфортабельного – типичное жилище представителя среднего класса; на обоих этажах окна светились мягким люминесцентным светом. Курц проехал мимо, повернул налево и остановил машину посередине следующей улицы перед одноэтажным домом, объявленным к продаже. Дональд Рафферти не знал, на какой машине ездит Курц, но поселок был не тем местом, где соседи не обратили бы внимания на автомобиль с человеком внутри, подолгу стоящий на улице, где нет ничего, кроме жилых домов. У Курца на переднем сиденье находилось электронное устройство размером с компактную радиомагнитолу, к которому были подключены наушники. Любой прохожий принял бы его за потенциального покупателя, дожидающегося в пятницу вечером агента по продаже недвижимости и от нечего делать слушающего музыку. Коробка была коротковолновым радиоприемником, настроенным на прием сигнала с пяти «жучков», которые Курц три месяца назад установил в доме Рафферти и Рэйчел. За электронное оборудование ему пришлось выложить все имевшиеся в то время сбережения, так что у него не было возможности приобрести более мощные передатчики, а уж записывающее оборудование ему было вовсе ни к чему: он не располагал ни временем, ни персоналом для обработки пленок. Так или иначе, но он все же мог подслушивать, что происходит в доме, когда оказывался поблизости, а это случалось довольно часто. Нынешнее прослушивание дало ему очень немного. Рэйчел, четырнадцатилетняя дочь Сэм, была умным, тихим, чувствительным и одиноким ребенком. Она пыталась поддерживать с Рафферти, своим отчимом, отношения дочери и отца, но тот был либо слишком занят делами, либо слишком поглощен игрой на тотализаторе, либо слишком пьян, чтобы обращать на это хоть какое-то внимание. Он не обижал Рэйчел, если, конечно, не считать за обиду полное безразличие. Сэм была женой Рафферти всего лишь десять месяцев, причем за четыре года до рождения Рэйчел, так что Донни Рафферти не имел к ней никакого родственного отношения. Но когда двенадцать лет назад Сэм была убита, у девочки не осталось никаких родственников, и поэтому назначение Рафферти опекуном в то время имело определенный смысл. Когда Рафферти подал ходатайство о назначении его опекуном Рэйчел, его, по-видимому, привлекала страховка и наследство матери. Он смог расплатиться и за дом, и за автомобиль, и выплатить изрядную часть долгов за проигрыши. Но теперь Рафферти снова начал по-крупному проигрывать, а это значило, что он опять стал сильно пить. У Рафферти были три постоянные любовницы, две из которых точно по графику проводили с ним ночи в Локпорте, причем он умудрялся устраивать так, что ни одна из них не догадывалась о существовании другой. Третья любовница была продавщицей кока-колы с Сенека-стрит и по совместительству шлюхой; она не знала и не хотела знать, где живет Рафферти. Курц пробежался по «жучкам». Дональд Рафферти только что повесил трубку телефона, пообещав своему букмекеру-жулику – Курц знал это как профессионал, – что выплатит следующую долю долга в понедельник. После этого Рафферти позвонил Ди-Ди, своей любовнице номер два, чтобы составить планы на уик-энд. На сей раз они решили уехать вместе в Торонто, а это означало, что Рэйчел снова останется дома одна. Курц не устанавливал «жучки» в спальне Рэйчел, но он быстро проверил, что делается в гостиной и в кухне. Из кухни донеслось позвякивание тарелок, которые споласкивали, прежде чем установить в посудомоечную машину. Рафферти закончил свой телефонный разговор, пообещав Ди-Ди «взять на этот уик-энд одну хорошенькую кожаную штучку», и отправился в кухню – Курц отчетливо слышал шаги. Открылся и закрылся буфет; Курц знал, что Рафферти держит выпивку в кухне, а кокаин в верхнем ящике комода в своей спальне. Скрипнула дверца другого буфета. Чувствительный микрофон уловил звук жидкости, которую наливали в стакан – Рафферти всему предпочитал бурбон. – Проклятый снег. Утром придется снова расчищать подъезд. – У него теперь заметно заплетался язык. – Хорошо, папа. – В этот уик-энд я снова уеду в командировку. Вернусь в воскресенье или в понедельник. Во время последовавшей паузы Курц пытался представить себе, какая командировка, да еще на уик-энд, может быть у клерка почтовой службы США. Голос Рэйчел: – Можно Мелисса придет ко мне завтра вечером? Мы вместе посмотрим видео. – Нет. – А можно мне пойти к ним домой и посмотреть видео у них? В девять часов я уже буду дома. – Нет. – Снова открылся и закрылся буфет. Заработала посудомоечная машина. – Рэч! – Курц знал из подслушанных разговоров девочки с Мелиссой – ее единственной близкой подругой, – что Рэйчел терпеть не могла это обращение. – Да, папа? – Какую хорошенькую вещь ты сегодня надела. Какое-то время не было слышно ничего, кроме посудомоечной машины. – Этот свитер? – Да. Он… он, кажется, новый. – Вовсе нет. Это тот самый, который я привезла из Ниагара-Фолс прошлым летом. – А-а, конечно… Ты в нем выглядишь хорошенькой, вот что. Посудомоечная машина перешла на полоскание. – Пойду вынесу мусор, – сказала Рэйчел. Уже совсем стемнело. Курц, не снимая включенных наушников, тронул машину с места, поехал вдоль квартала и снизил скорость, поравнявшись с нужным ему домом. Возле дома он увидел девочку. Волосы у нее заметно отросли, и даже в тусклом свете лампочки перед подъездом он смог разглядеть, что по цвету они сделались заметно ближе к огненно-рыжим волосам Саманты, чем были осенью, когда девочка ходила с короткой стрижкой. Рэйчел с усилием засунула пакет с мусором в бачок и постояла с минуту в шаге от него, отвернувшись от Курца и от дороги, подняв лицо навстречу падающим снежинкам. ГЛАВА 8 Как раз в это самое время в пригороде Тонавонда, находящемся в тридцати минутах езды от Локпорта, Джеймс Б. Хансен – он же Роберт Миллуорт, он же Говард Г. Лэйн, он же Стэнли Стейнер и еще полдюжины других имен, ни одно из которых не совпадало с другими по своим инициалам, – праздновал свой пятидесятый день рождения. Хансен – в настоящее время его звали Роберт Гэйнс Миллуорт – пребывал в окружении друзей и любящего семейства, состоявшего из супруги по имени Донна, на которой он был женат последние три года, пасынка Джейсона и восьмилетнего ирландского сеттера Диксона. На длинной подъездной дорожке к его выстроенному в модернистском стиле дому, обращенному фасадом к речке Эликотт-Крик, длинной колонной выстроились умеренно дорогие седаны и внедорожники. Все они принадлежали его друзьям и коллегам, которые дерзнули бросить вызов бурану ради того, чтобы принять участие в его давно запланированном чествовании. Хансен ощущал себя веселым и расслабленным. Всего лишь полторы недели назад он вернулся из довольно продолжительной командировки в Майами, и его загар вызывал у всех присутствующих жгучую зависть. За время, прошедшее с тех пор, как он был профессором психологии Чикагского университета, он действительно поправился почти на тридцать фунтов, но в нем было шесть футов четыре дюйма[16 - 198 см.] росту, и прибавка веса образовалась в основном за счет мускулатуры. Хотя, когда нужно было ударить или повалить кого-нибудь, даже жир оказывался полезным. Хансен расхаживал среди своих гостей, то и дело останавливаясь, чтобы поболтать с разбившимися на кучки друзьями, посмеиваясь неизбежным шуткам: «Полсотни, теперь под горку, под горку», – похлопывал гостей по плечам или пожимал руки. Время от времени Хансен посматривал на свою руку, вспоминал о том, где был двенадцать лет назад, о том, что он закопал в холмах национального парка Эверглейдс, о том, к чему прикасалась эта рука, и не мог не улыбаться. Выйдя на суперсовременную террасу из бетона и гнутых арматурных прутьев, расположенную над парадным входом, Джеймс Хансен вдохнул холодный ночной воздух, моргнул, чтобы стряхнуть снежинку с ресниц, и, шумно втянув носом воздух, понюхал тыльную сторону ладони. Он знал, что уже прошло две недели, и запах извести и крови никак не мог сохраниться, но воспоминание об этом запахе продолжало будоражить его. Когда Джеймсу Б. Хансену было двенадцать лет от роду и он под своим настоящим именем, которое уже с трудом мог вспомнить, жил в Карни, городке в штате Небраска, он увидел кино с Тони Кертисом «Великий самозванец». В фильме, основанном на реальном случае, рассказывалось о мужчине, который непрерывно менял работу, а вместе с нею и собственный образ, личность и имя. Однажды герою пришлось изображать из себя доктора и по-настоящему провести неотложную операцию, которая спасла жизнь человеку. С тех пор, на протяжении почти сорока лет, эта идея несчетное количество раз использовалась в кино – и телефильмах, а также при так называемом «программировании действительности», но для юного Джеймса Б. Хансена фильм стал все равно что крещением, с которым могло сравниться только то сногсшибательное предсказание, которое получил Саул[17 - Саул – имеется в виду персонаж Ветхого Завета, первый царь еврейского народа. Сын простого, хотя и зажиточного вениамитянина, пошел искать потерявшихся ослиц и по дороге оказался помазанным на царство (1-я Книга Царств, 2–6).] по дороге в Дамаск. Хансен немедленно начал переделывать себя. Сначала он стал лгать друзьям, учителям и матери – его отец погиб в автомобильной катастрофе, когда мальчику было шесть лет. Мать Хансена умерла, когда он учился на первом курсе в университете Небраски; через несколько дней после этого он бросил университет, переехал в Индианаполис и сменил свое имя и биографию. Это оказалось чрезвычайно просто. Установление личности в Соединенных Штатах определялось, по существу, собственным желанием человека и возможностью приобретения свидетельства о рождении, водительских прав, кредитных карточек, копий школьного аттестата и диплома колледжа и тому подобных бумажек, то есть было просто-напросто детской забавой. Детской забавой, конечно, для Джеймса Б. Хансена, который, еще будучи ребенком, любил отрывать у мух крылышки и потрошить котят. Хансен знал, что это неопровержимый признак социопатических наклонностей и опасной психотической личности, – два года он зарабатывал себе на жизнь, будучи профессором психологии, и рассказывал об этих самых вещах, читая курс психопатологии, – но это его нисколько не тревожило. То, что конформисты – стоящие у власти посредственности, одетые в одинаковые пиджаки, – считали социальной патологией, было на самом деле, как он твердо знал, освобождением от социальных условностей и ограничений, выходом за те границы, нарушения которых миллионы окружавших его слабаков даже не могли себе представить. Так что Хансен на протяжении двух десятков лет без всякой сентиментальности осознавал свое превосходство над всеми остальными. Единственной полезной вещью, которую для него сделала школа в Небраске, было прохождение полного набора тестов. Благодаря этому он смог заблаговременно получить представление о своих возможных эмоциональных и учебных проблемах. Изумленный школьный психолог тогда сказал его матери, что коэффициент умственного развития Джимми (в то время его звали по-другому) равен 168, то есть соответствует гениальности. Хотя, возможно, он еще выше, просто дело в том, что набор тестов, которым располагает школа, не в состоянии отразить более высокий показатель. Это, впрочем, не явилось для паренька новостью, так как Джимми всегда знал, что он гораздо умнее всех своих одноклассников и учителей (настоящих друзей или даже близких приятелей у него не было). Это объяснялось не высокомерием, а просто проницательностью и наблюдательностью. Школьный психолог сказал, что молодому Хансену было бы полезно учиться по программе для талантливых и особо одаренных детей или в специальной школе для молодых дарований, но в 1960-х годах в Карни, штат Небраска, ничего подобного, конечно, не имелось. Кроме того, к тому времени учительница Хансена узнала – из собственных сочинений Джимми – о том, что шестнадцатилетний школьник обожает мучить собак и кошек, и над Джимми нависла угроза отчисления. Только вмешательство больной матери и его собственная твердость помогли ему удержаться в школе. В этих сочинениях Хансен в последний раз в жизни сказал правду о чем-то важном. Еще в ранней молодости Джеймс Б. Хансен познал глубокую истину, а именно то, что едва ли не все эксперты, специалисты и профессионалы – абсолютное дерьмо. Самой главной составляющей их так называемых профессий являлся язык, жаргон, специализированный лепет. Учитывая это, а также обладая умением быстро и внимательно читать все, относящееся к делу, и облачась в соответствующее одеяние, любой достаточно умный человек мог без всякого труда прикинуться кем угодно. На протяжении тридцати двух лет успешного освобождения от правды и раз навсегда предопределенной личности Хансен никогда еще не исполнял роли пилота авиалинии или нейрохирурга, но подозревал, что вполне мог бы попробовать и эти занятия. За эти годы он успел побывать преподавателем английского языка, ведущим редактором крупного издательства, заведующим складом тяжелого строительного оборудования. Он преуспел как гонщик, участвуя в ралли национального уровня на серийных автомобилях, как психиатр на Парк-авеню,[18 - Одна из самых фешенебельных улиц в Нью-Йорке.] как профессор психологии, как герпетолог и специалист по добыче змеиного яда, как специалист по магниторезонансной медицинской диагностике, как компьютерный дизайнер, получил приз лучшего риэлтора, побывал политическим консультантом, авиадиспетчером, пожарником и испробовал еще с полдюжины других специальностей. Ни одной из них он не учился специально, зная об избранной на ближайшее будущее работе лишь то, что можно было почерпнуть во время посещений библиотеки. Джеймс Б. Хансен пришел к выводу, что миром управляют не деньги, а глупость и легковерие. Хансену довелось жить в более чем двух дюжинах крупных американских городов и провести два года во Франции. Европа ему не нравилась. Взрослые там были слишком высокомерными, а маленькие девочки – чересчур практичными. Там трудно было достать пистолет. Но флики там были такими же тупыми, как копы в Америке, а еда, видит бог, куда лучше. Его карьера серийного убийцы началась, когда ему перевалило за двадцать три года, хотя ему приходилось убивать и до того. Отец Хансена не оставил ни страховки, ни сбережений, только долги и незаконно добытый карабин «М-1» времен корейской войны, да три обоймы патронов. На следующий день после того, как Беркстром, преподававшая английский язык в девятом классе, побежала к директору с сочинениями Хансена, в которых он описывал, как любит мучить животных, Хансен зарядил карабин, положил его в старую отцовскую сумку для гольфа вместе с клюшками и потащил все это в школу. Никаких металлодетекторов в то время не существовало. План Хансена был весьма изящным. Он намеревался убить миссис Беркстром, директора, школьного психолога – тот оказался предателем: совсем недавно он рекомендовал его в школу для одаренных детей, а теперь говорил о необходимости интенсивного лечения, – а потом всех одноклассников, которых он сумеет отыскать, прежде чем у него кончатся боеприпасы. Джеймс Б. Хансен мог положить начало той традиции, которая получила распространение после Колумбийской бойни, случившейся на тридцать пять лет позже. Но Хансен ни за что не покончил бы с собой во время или после акта. Его план состоял в том, чтобы убить как можно больше народу, в том числе его хрипящую, кашляющую, совершенно бесполезную мать, а затем, наподобие Гекльберри Финна, удрать как можно дальше. Но благодаря двум обстоятельствам – своей гениальности, подтвержденной коэффициентом умственного развития, и тому, что первым уроком в этот день была гимнастика, а ему совершенно не хотелось впадать в состояние одержимости убийством, будучи одетым в дурацкие спортивные трусы, Хансен передумал. Во время перерыва на ленч он отнес сумку с клюшками и карабином домой и спрятал «М-1» в укромном месте в подвале. Он знал, что найдет возможность свести счеты позже, когда после этого не придется пускаться в бега и всю жизнь прятаться от полицейских, гоняющихся за тем, что он уже тогда называл своей «личиночной личностью». И потому через два месяца после похорон его матери и продажи дома в Карни и через месяц после того, как он покинул университет, не оставив адреса для пересылки почты, Хансен глубокой ночью вернулся в свой родной город. Он дождался, пока миссис Беркстром в тусклом утреннем свете – а зимние ночи в Небраске очень долгие – вышла из своего микроавтобуса, дважды выстрелил ей в голову из «М-1» и уехал на восток, по дороге выкинув карабин в реку Платт. Вкус к изнасилованию и убийству молоденьких девочек он почувствовал, когда ему было двадцать три года, после неудачного – не по его вине – первого брака. С тех пор Джеймс Б. Хансен был женат семь раз, хотя настоящее сексуальное удовлетворение он получал лишь с девочками-подростками. Жены были хорошим прикрытием и важной частью той личности, которую он выбирал для себя на тот или иной период, но вялые мускулы и потасканные усталые тела женщин средних лет не вызывали у Хансена никакого волнения. Он считал себя знатоком девственниц. И надругательство над девственностью было для него подобно букету и аромату излюбленного прекрасного вина. Джеймс Б. Хансен знал, что существующее в обществе отвращение к педофилии – всего лишь очередной пример отказа людей от того, что привлекает их сильнее всего. С незапамятных времен мужчины стремились сеять свое семя в самых молодых и самых свежих девочек. Хотя сам Хансен никогда и нигде не оставлял своего семени, не забывая использовать презервативы и резиновые перчатки, особенно после того, как анализ ДНК стал простым и обыденным делом. Но там, где другие мужчины довольствовались фантазиями и мастурбацией, Джеймс Б. Хансен действовал и наслаждался. Хансен не раз подумывал, не стоит ли добавить к своему хамелеоньему репертуару личностей еще и гомосексуализм, но все же наотрез отказался от этого. Извращенцем он не был. Зная психопатологию своих влечений, Хансен избегал стереотипного, предсказуемого поведения. Он уже вышел за возрастные рамки обычного серийного убийцы. Он подавлял в себе желание совершать больше одного убийства в год. Он мог позволить себе летать, куда и когда угодно, очень внимательно следил за тем, чтобы распределять свои жертвы по всей стране, не давая возможности установить географическую привязку к месту, где он в то время обитал. Он не оставлял себе никаких сувениров, кроме фотографий, которые хранились в титановом ящике, спрятанном в дорогом сейфе, установленном в снабженной несокрушимой дверью оружейной комнате в подвале его дома. Туда не разрешалось входить никому, кроме него самого. Если бы полиция нашла его ящик с сувенирами, то тайна его нынешней личности оказалась бы загубленной навсегда. Если бы его нынешняя жена или ее сын каким-то образом вошли бы в комнату, отперли сейф, нашли там ящик и сумели бы его вскрыть… все равно, эти люди не представляли для него никакой ценности. Но этого не должно случиться. Хансену уже было известно, что Джон Веллингтон Фрирс, скрипач из афро-американцев, с которым ему пришлось иметь дело в Чикаго два десятка лет назад, отец «номера девять», находился в Буффало. Он знал также, что Фрирс решил, что увидел в аэропорту именно его. В первый момент это поразило и встревожило Хансена, так как после Чикаго он подвергся пяти пластическим операциям и, пожалуй, даже сам не смог бы узнать собственную фотографию тех времен. Но он знал также и то, что ни один человек в полицейском управлении ни на цент не поверил болтовне и трепыханиям Фрирса. С официальной точки зрения Джеймс Б. Хансен был столь же мертв, как и маленькая Кристал Фрирс, и доказательством этому служили хранившиеся в архиве чикагской полиции зубные карты и фотографии обугленного трупа с частично уцелевшей татуировкой морского пехотинца, которую Джеймс Б. Хансен время от времени демонстрировал другим. И у него даже мысли не возникало, что кто-то способен найти физическое сходство между нынешним воплощением Джеймса Б. Хансена и тем, что он представлял собой в давно минувшую чикагскую эпоху. Хансен не заметил суматохи, поднявшейся у него за спиной в аэропорту – у него ослабел слух, поскольку он много лет стрелял, не защищая уши, – и не смог узнать о случившемся на следующий день на работе, так как заранее присоединил к флоридской командировке два дня отпуска. Это была обычная практика Хансена – после своего ежегодного Специального визита проводить день-другой подальше от работы и от семьи. Когда же Хансен наконец-то услышал о Фрирсе, его первым побуждением было отправиться в аэропортовский «Шератон» и раз и навсегда разделаться с этим зарвавшимся скрипачом. Он даже доехал до «Шератона», но к тому времени верх снова взяла холодная, аналитическая часть его гениального интеллекта. Если Фрирс погибнет в Буффало, каким бы образом убийство ни было совершено, это непременно повлечет за собой расследование, в ходе которого наверняка всплывет все то, что этот болван кричал в аэропорту, а после этого к делу, в свою очередь, может подключиться чикагская полиция, которой ничто не помешает вновь открыть дело Кристал Фрирс. Хансен решил дождаться, пока чернокожий старик вернется к своей одинокой жизни в Нью-Йорке и отправится в свое намеченное гастрольное турне. Хансен уже в подробностях выяснил маршрут этой поездки и пришел к выводу, что Денвер будет прекрасным местом для того, чтобы сымитировать там сцену убийства с ограблением. Фатальный выстрел. Скромный некролог в «Нью-Йорк таймс». Но этот план имел свои недостатки: Хансену пришлось бы переезжать с места на место, чтобы держаться поблизости от Фрирса во время турне, а после переездов всегда остаются всякие записи; правда, убийство в другом городе должно было a priori означать, что Хансен не мог иметь никакого отношения к расследованию убийства. И, что тоже было весьма немаловажно, Хансен просто не хотел ждать. Он хотел, чтобы Фрирс умер. Как можно скорее. Но ему требовался некто, человек, который стал бы очевидным подозреваемым, на которого повесят это убийство и которого убьют, так как он окажет сопротивление при аресте. Через несколько минут Хансен возвратился в дом и снова возобновил движение от гостя к гостю, смеясь, рассказывая анекдоты, подшучивая над тем, что теперь, в возрасте пятидесяти лет, он тоже начинает ощущать себя смертным, – по правде говоря, он никогда не чувствовал себя более сильным, более крепким, более живым. При этом он придерживался твердого курса в сторону кухни, где находилась Донна. Его пейджер завибрировал. Хансен посмотрел на номер. – Вот дерьмо, – негромко произнес он. Ему совершенно не было нужно, чтобы эти клоуны вваливались к нему в дом в день рождения. Он вошел в свою спальню, чтобы взять сотовый телефон – его пасынок сидел за компьютером, к которому сходились все проводные телефонные линии, – и, резко ударяя по кнопкам, набрал номер. – Где вы находитесь? – спросил он. – Что случилось? – Мы прямо возле вашего дома, сэр. Мы оказались поблизости и имеем некоторые новости, но нам не хотелось бы нарушать ваш юбилейный прием. – Это вы правильно решили, – одобрил Хансен. – Оставайтесь на месте. – Он надел спортивную кашемировую куртку, спустился на первый этаж и, провожаемый похлопываниями по плечу и пожеланиями не задерживаться, вышел на улицу. Парочка ждала возле своего автомобиля в самом конце подъездной дорожки; оба переминались с ноги на ногу, чтобы согреться. – Что случилось с вашим автомобилем? – осведомился Хансен. Даже при очень слабом свете, чуть достававшем сюда от дома сквозь снегопад, он хорошо видел, как изуродовали машину. – Эти гребаные засранцы разрисовали нас, пока мы… – начал было детектив Брубэйкер. – Эй, – прервал его Хансен, – подбирайте выражения. – Он терпеть не мог неприличных слов и вульгарности. – Извините, капитан, – сказал Брубэйкер. – Мы с Майерсом этим утром вели объект, а в это время местные хулиганы изгадили из баллончиков нашу машину. Мы… – Что у вас за важные новости, которые не могли подождать до понедельника? – снова перебил Хансен. Брубэйкер и Майерс были грязными продажными копами, партнерами того грязного продажного копа, Хэтуэя, после гибели которого весь отдел рыдал крокодильими слезами. Хансен терпеть не мог продажных копов, даже в большей степени, чем непристойную брань. – Кёрли умер, – сказал Майерс. Хансену пришлось на секунду задуматься. – Генри Пруитт, – сказал он. Это был один из трех недавно освобожденных преступников, которого нашли на шоссе I-90. – Он не приходил в сознание? – Нет, сэр, – ответил Брубэйкер. – Тогда зачем вы меня побеспокоили? – Никаких реальных доказательств того, что произошло тройное убийство, не было, и показания, которые дали посетители ресторана, не совпадали друг с другом. Полицейский, одетый в форму, которого оглушили, когда он справлял нужду, ничего не помнил и сделался посмешищем всего отдела. – У нас появились соображения, – заявил детектив Майерс. Хансен с трудом сдержался, чтобы не ответить на эти слова должным образом, и молча ждал продолжения. – Парень, которого мы сегодня вели… Он тоже недавно вышел из Аттики, – заговорил Брубэйкер. – Каждый четвертый житель нашего прекрасного города или побывал в Аттике, или связан с кем-нибудь из ее постояльцев, – заметил Хансен. – Да, но этот громила, вероятно, знал Марионеток, – сказал Майерс. – И имел мотивы для того, чтобы убрать их. Хансен стоял в снегу и ждал, что они скажут дальше. Некоторые из его гостей уже начали отъезжать. Прием предполагался непродолжительным, подавались только напитки почти без закусок, а к обеду должны были остаться лишь несколько его самых близких друзей. – Банда «Мечети» блока «Д» провозгласила фетву против нашего парня, – сказал Брубэйкер. – Награда десять тысяч долларов. Фетва – это… – Я знаю, что такое фетва, – перебил Хансен. – Я, по-видимому, единственный из офицеров в отделе, кто прочел Салмана Рушди. – Да, сэр, – сказал Майерс, словно пытался извиниться за своего напарника. Два башмака пара. – Так из чего же вы исходите? – поинтересовался Хансен. – По-вашему, Пруитт, Тайлер и Бэйнс, – он никогда не употреблял прозвища или непочтительные эпитеты, когда говорил о мертвых, – попытались нажиться на щедрости «Мечети» блока «Д», а подозреваемый успел разделаться с ними раньше, чем они с ним? – Да, сэр, – подтвердил детектив Брубэйкер. – Как его зовут? – Курц, – доложил Майерс. – Джо Курц. Он сам недавно освободился. Отсидел одиннадцать лет из восемнадцати, которые ему дали за… – Да, да, – уже не скрывая нетерпения, перебил Хансен. – Я видел его дело. Он был в числе подозреваемых в причастности к массовому убийству членов банды Фарино, которое случилось в прошлом ноябре. Но никаких доказательств его связи с событием не нашлось. – Когда дело касается Курца, то доказательств и не может быть, – горестно проронил Брубэйкер. Хансен знал, что Брубэйкер имел в виду смерть своего приятеля Джимми Хэтуэя. Хансен на довольно долгое время уезжал из Буффало, и как раз в это время Хэтуэй был убит, но Хансену доводилось встречаться с этим человеком, и он считал его, пожалуй, самым глупым полицейским из всех, с которыми ему когда-либо приходилось встречаться, и при этом едва ли не самым болтливым. Согласно профессиональному мнению Хансена, которое разделялось большинством старших офицеров, включая ветеранов, проработавших в полиции много лет, причиной гибели Хэтуэя послужила его тесная и давняя связь с бандой Фарино. – На улицах поговаривают, что Курц швырнул торговца наркотиками, Малкольма Кибунта, в Ниагарский водопад, как только вышел из Аттики, – заметил Майерс. – Просто так, взял и перебросил его через эти е… Прошу прощения, капитан. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/den-simmons/lutaya-zima/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Хот-дог (дословно: горячая собака) – горячая сосиска или булочка с горячей сосиской. 2 Четвертак – монета в четверть доллара, 25 центов. 3 Mariage а trois – «треугольник», жизнь втроем (семья, состоящая из двух супругов и любовника (-цы) одного из них) (фр.). 4 В США так часто называют чиновников, должностных лиц. Кроме того, это самое распространенное обращение к полицейскому. 5 В США, Великобритании и других странах, где принята английская система мер, калибр обозначается в долях дюйма, причем написание имеет своеобразный вид – десятичная дробь записывается как целое число с точкой впереди. 6 Кёрли (curly) – кудрявый, курчавый (англ.). 7 Et voila – и вот (фр.). 8 Движение, в котором приняло участие 12 000 ветеранов Первой мировой войны, устроивших летом 1932 г. массовые беспорядки в Вашингтоне в попытке заставить конгресс США выделить деньги для выплаты по обязательствам, выданным в 1924 г. 9 Рифф – небольшая ритмическая фигура, часто служащая сопровождением к сольной импровизации (в джазе). 10 Дуглас, Фредерик (1817–1895) – бывший раб, ставший видным оратором и борцом за права американских негров. Дюбуа, Уильям Эдвард Бургхардт (1868–1963) – американский просветитель и писатель. 11 Кондоминиум – здесь: дом-совладение; кооперативный жилой дом, в котором квартиры принадлежат владельцам как частная собственность. 12 Дон – главарь мафии (жарг.). 13 Лазанья – блюдо итальянской кухни, запеканка из макарон, сыра, томатного соуса и мяса. 14 Маккинли, Уильям (1843–1901), 25-й президент США (1897–1901). 15 Борджиа, Лукреция (1480–1519) – дочь и сестра прославившихся своей жестокой и безнравственной политикой Родриго Борджиа, ставшего папой Александром VI, и Чезаре Борджиа, пытавшегося сделаться единоличным правителем всей Италии. Будучи в молодости орудием преступных родственников, под старость Лукреция отдалилась от них и вела более скромный образ жизни, окруженная блестящим двором художников, ученых и поэтов. Легенды говорят о ней как о жестокой отравительнице. 16 198 см. 17 Саул – имеется в виду персонаж Ветхого Завета, первый царь еврейского народа. Сын простого, хотя и зажиточного вениамитянина, пошел искать потерявшихся ослиц и по дороге оказался помазанным на царство (1-я Книга Царств, 2–6). 18 Одна из самых фешенебельных улиц в Нью-Йорке.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 89.90 руб.