Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Своя Беда не тянет

$ 49.90
Своя Беда не тянет
Об авторе:Автобиография
Тип:Книга
Цена:49.90 руб.
Издательство:Эксмо
Год издания:2007
Просмотры:  11
Скачать ознакомительный фрагмент
Своя Беда не тянет Ольга Юрьевна Степнова Беда #2 Когда муж уходит, просто шагнув за перила балкона, расположенного на четвертом этаже, это уж точно – беда. Именно так поступил Глеб Сазонов, решив покинуть свою Беду, как он ласково дразнил любимую женщину. Ему-то, бывшему десантнику, такие прыжки не в диковинку... И тут началось... Сибирский город одно за другим стали сотрясать землетрясения. А в школе, где работал Глеб, произошло убийство, и именно он в числе подозреваемых. А не надо было пистолет в сарае держать. Все бы перенес педагог-десантник, но снова беда: на этот раз... Беда пропала! Видно, по своей журналистской привычке сунула нос куда не надо – и теперь ищи ее, свищи! Как удалось выяснить, очень уж заинтересовалась она преступлением, а потому решила ловить бандитов на живца. То есть... на себя! Ольга Степнова Своя Беда не тянет «Он бросил курить. Он не пьет даже пиво. А о том, что я рядом, вспоминает, когда соседский телевизор за стенкой подает бодренькие сигналы начала полуночных новостей. Тогда он подходит сзади, утыкается мне носом в затылок и, шепча прерывисто в ухо „Я так соскучился, что просто беда“, тащит в постель. Хотя до этого сидит весь вечер на кухне, уткнувшись в школьные тетради, и на мои попытки обратить на себя внимание отвечает взглядом, будто я холодильник. Белый, старый, и абсолютно пустой. Меня он зовет – Беда. Эта производная от моей фамилии Тягнибеда его больше устраивает, чем нормальное имя Элла. Он говорит, что ему приятно звать меня так, потому что «в сущности, это определяет твою сущность». Я спрашиваю: «Это комплимент?», он отвечает: «Это факт». Я стараюсь приглушить в себе злость, потому что ничто не забавляет его так, как мои бурные эмоции. Две недели назад он подарил мне ноутбук. Якобы, чтобы мне было легче писать свои детективные опусы. Я засунула ноутбук подальше, потому что писать люблю карандашом в тетрадях, и знаю: ноутбук он притащил потому, что его раздражает до дрожи, когда я грызу карандаш, задумавшись над очередным фортелем героя. Неделю назад он притащил мне кактус. Сказал, что зовут его Кузя, цветет он раз в сто лет, и он до безобразия похож на меня. Я объявила, что если это чудовище будет стоять здесь, то звать его будут Сомерсет. – Ты что, обожаешь Моэма? – удивился он. – Да нет, я обожаю кактусы. Он не понял юмора, пожал плечами, и водрузив колючку на подоконник, заявил, что наконец-то у нас появился семейный уют. Теперь, просыпаясь, он каждое утро орет: – Беда, гульни Рона и не забудь полить Кузю! Словно старый маразматик, он забывает, что час назад сам выбегал во двор, чтобы погулять Рокки, и уже вылил в Сомерсета ведро воды. Он богатый человек. Он очень богатый человек. У него дом в Марбелье, а что по нынешним временам может быть круче дома в Марбелье?! Правда, денежки достались ему, благодаря одной темной истории. Как водится, в темной истории были бабы, любовь, преступления, трупы и предательство, поэтому он решил не прикасаться к этим деньгам. Хотя раньше наличность его возбуждала, особенно доллары. Но... Он что-то там переосмыслил. Переоценил. Он заделался школьным учителем, кричит, что счастлив, и нашел смысл своей жизни. Народник чертов. Он надоел мне до зубовного скрежета. Я жду, когда кактус сгниет от передоза воды. Я выпру Бизона в его школьный сарай, раз дом в Марбелье – это не главное. Собаку я оставлю себе, собаку я не отдам. Хотя бы потому, что он зовет ее неправильным именем». * * * Я захлопнул тетрадь, не в силах больше читать карандашные каракули, и стал собирать чемодан. Вернее, конечно, сумку, но принято говорить чемодан, иначе теряется драматизм ситуации. Зачем ждать, когда кактус сгниет? Пара рубашек, джинсы, учебники, тетради, которые к утру нужно проверить. Хорошо, когда мало вещей. Кактус я заберу с собой. Ровно, как и собаку. Хотя бы потому, что это моя собака, я ее спас, и я дал ей имя. Перед триумфальным уходом из квартиры своей гражданской жены, я зашел на кухню, открыл холодильник и допил все запасы омерзительного фруктового кефира, который она обожала. Пусть теперь говорит всем, что я не оставил даже пожрать. Уходя, мужья-негодяи должны уносить какие-нибудь житейские мелочи, подтверждая, как они мелочны и ничтожны. Уносить было нечего, и я выпил кефир, оставив пустые упаковки стоять в холодильнике. Что может быть мелочнее и отвратительнее? – Рон, гулять! Я бросил сумку на плечо, взял кактус под мышку, и открыл дверь. Огромный белый кавказ, занимавший весь коридор, не тронулся с места. Он даже не открыл глаза. Минуту я раздумывал, как поступить: поднять его пинком под зад, или позвать собаку вторым именем – тем, которое дала она. Я не стал делать ни того, ни другого. Пусть остается здесь. Холодильник пустой, а ей до зарплаты тянуть и тянуть. Есть захочет, сам прибежит в мой сарай, дорогу он знает. Я захлопнул дверь и прыжками помчался на первый этаж, насвистывая пошлый мотивчик. Надоел, так надоел. До зубовного скрежета, так до зубовного скрежета. На первом этаже есть почтовые ящики, я брошу ключ от квартиры туда. Когда я прицелился, чтобы двумя пальцами пульнуть ключик в узкую щель для газет, почтовый ящик странно качнулся вместе со стенкой. Ключ упал на пол. Я подивился своим глюкам, поднял ключ и прицелился второй раз. Ящик снова поехал на меня, я покачнулся, кактус больно боднул меня в подбородок. Я ничего не понял. Я схватился рукой за голову и вышел на улицу, очень обеспокоенный своим здоровьем. Когда я выходил, подъездная дверь сильно качнулась, пол под ногами странно завибрировал, и я панически стал вспоминать все известные мне диагнозы, которые ставят, когда у человека непорядок с координацией. Первое, что пришло мне на ум – это алкоголизм и давление. С гипертонией я не знаком, но ведь все случается когда-то впервые. С алкоголизмом я вплотную тоже не успел познакомиться, но я выпил много кефира, а некоторые кисломолочные продукты могут неслабо ударить в голову. Может, кефир перебродил? Или это был фруктовый кумыс? Земля под ногами опять заходила ходуном. Мне стало мерещиться, что соседние дома раскачиваются. Было семь часов вечера, время, когда зимой уже совершенно темно. Улицу освещали фонари, свет из окон, и немножечко – хилый месяц. Эти источники света вдруг качнулись, перемигнулись, и я окончательно понял, что серьезно заболел. Впрочем, если бы я сейчас находился в своем родном южном городе, то решил бы, что это землетрясение. Только откуда в холодной Сибири землетряс? Сибирь находится в центре тектонической плиты, если и тряхнет, то отголоском, чуть-чуть, а тут ... баллов шесть, не меньше. Нет, это что-то с головой, срочно нужно посетить томограф. Я опять потрепал себя по щеке, в раздумьях: мозги мои выдают кренделя или природа? Может, все-таки гипертонический криз? Нет, наверное, кефир был паршивый. – Зем-ле-тря-сение!!! Вопль издали сразу несколько голосов, и двор, до этого пустынный, стал стремительно заполняться людьми. Они были странно одеты, вернее, полураздеты, у многих на ногах было по одному сапогу, а шубы натянуты прямо на белье. Практически каждый тащил в руках обезумевшее домашнее животное, каждый второй успел собрать внушительный баул. – Зем-ле-тря-сение!!! Я обрадовался. Значит, со мной все в порядке. Я немножко расстроился: триумфального ухода от жены не получилось, в толпе с баулами я затерялся и стал походить на обычного паникера. Черт! – Во, тряхнуло! – крикнул дядька в одном ботинке, в дубленке, одетой на одну руку и с рыжим котом на плече. – Я только зубы водкой почистил, тут и шандарахнуло! Думал сначала – водка хорошая! Потом думаю – нет, плохая! Потом смотрю, по подъезду соседки в лифчиках бегают, тонометры друг у друга спрашивают! И тогда доперло, землетрясение это! – До меня сразу доперло! – сказала тетка, державшая в руках одну поварешку, на ней не было никакой верхней одежды, только байковый цветастый халат. – Господи, – закрестилась старушка с крысой в руках, – а я лекарство выпила, настоечку на спирту! В ложечку накапала, проглотила, а тут как все закачается! Все, думаю – анафилактический шок. – А я ванну принимала, – сообщила деваха в норковой шубе, – вдруг, штормить стало! Я в подъезд выглянула, смотрю, всеобщая эвакуация! Я вот только шубу спасти и успела! – Граждане! – обратился я к разномастной, разнокалиберной, взволнованной толпе. – В нашем регионе разрушительных землетрясений быть не может! Мы находимся в центре тектонической плиты и ... – Ты поэтому кактус прихватил? – заорал дядька с рыжим котом на плече. – Да он тут первый оказался! – взвизгнула старушка с крысой. – Вишь, и одеться как следует успел, и сумочку аккуратненько упаковал! – Да это хахаль Элкин! – поддержала разговор тетка в цветастом байковом халате. – Он с югов откуда-то, у него больше навыков эвакуации! – Я вообще не по этому поводу вышел из дома, – начал было я. – Это с кактусом-то?! – хохотнула девка в крупных бигудях и сапогах на голую ногу. – Понимаете, мы находимся в центре тектонической плиты... И тут снова тряхнуло. Здорово так тряхнуло. Я видел, как дом наш покачнулся и, кажется, даже послышался треск. У машин, припаркованных во дворах, сработала сигнализация, поднялся жуткий, разноголосый вой. Толпа ухнула и синхронно перекрестилась. Из соседних домов снова стали выскакивать полуодетые люди. Многие из них бежали к своим машинам, спешно впихиваясь многочисленными семьями в Жигули, Волги и старые иномарки. – Разрушительных землетрясений в этом регионе быть не может, – промямлил я, – ведь мы находимся в центре... – Чего же ты тогда кактус прихватил? – прошамкала у меня под локтем старуха в шапке, изъеденной молью, и старом мужском пальто. – Небось, он много денег стоит и цветет раз в сто лет? Я не стал объяснять ей, что кактус мне ничего не стоил, он просто погибал в учительской от того, что его вечно забывали поливать. Ведь даже кактусу нужно чуть-чуть внимания и немного воды. Я не стал объяснять ей, что сколько стоит вещь – не главное, и если бы это было главное, то я сидел бы сейчас на вилле в Марбелье, а не стоял бы как дурак тут, на заснеженной улице, с кактусом в руках. Я развернулся к старухе спиной и пошел к своей старой, верной «аудюхе». – Лю-юся!!! – надрывно закричал сзади какой-то мужик. – Люся! Я бросил сумку в багажник, кактус пристроил на пассажирское сиденье, и завел движок. Никак не могу привыкнуть в этой Сибири к двум вещам: тепло одеваться, и прогревать движок, прежде чем тронуться с места. Я устроился за рулем и приготовился терпеливо ждать, когда стрелка температуры двигателя на табло выйдет из синей зоны. В общем-то, было не холодно, и даже не валил снег; я по привычке включил дворники, и они шваркнули два раза по стеклу старой резиной чисто символически, просто чтобы показать, что еще живы и помнят, что им нужно делать, когда зануда-хозяин их побеспокоит. В зеркало заднего вида вдруг ударил свет фар. Кто-то летел на меня сзади с такой скоростью, что я понял: даже если успею врубить передачу и рвануть вперед, этот лихач все равно догонит меня на гололеде. Поэтому я не стал дергаться, а вцепился в кресло руками и приготовился к сильному удару. Я даже успел прикинуть, сколько мне понадобится времени и денег, чтобы снова отрихтовать «аудюхе» задницу. Снова – потому что делал я это не так давно. Видно, судьба у моей «селедки» такая. Но удара не произошло. Сумасбродный кретин остановился в миллиметре от моего заднего бампера. Я вылетел из машины с зудом в кулаках и с выражениями, которые не могут не облегчить душу. Только пыл мой сразу пропал. Я стух, как раскаленный уголь, на который выплеснули ведро воды. Из драной «четверки», припечатавшей меня, выпрыгнула Беда. – Чего-то я не поняла, – сказала она, сделав в слове «поняла» акцент на первый слог, – чего-то недопоняла! Какого черта в городе народные гуляния с домашними животными и прочей ценной утварью? Один с компьютером по улице носится, другой с микроволновкой у подъезда сидит? О, – она заглянула в салон «аудюхи», – а ты Сомерсета прихватил! Что за замута? Что за эвакуация? Война? Террор? Что?!! – Она стащила с носа очки и вплотную подошла ко мне. Я с тоской посмотрел на ее стриженый затылок – шапок она не носила даже в самый сильный мороз – и отрапортовал: – Землетряс! – Да? Странно... Вроде бы это единственная неприятность, которой не бывает в Сибири. А я думаю, что за хрень, машину по дороге колбасит? Сначала решила – в буфете отравилась, потом думаю, нет – машина сломалась. Потом – нет, отравилась, потом – нет, сломалась. Разогналась получше, думаю, если в тебя не впишусь – значит, отравилась. – Не вписалась, – вздохнул я. – Жаль, – фыркнула она и пошла к дому. – Зато не отравилась! – Жаль, – буркнул я, взял сумку из багажника, кактус из салона и поплелся за ней. – Лю-юся! – кричал, надрываясь, какой-то мужик. У подъездов образовались гомонящие группки жильцов. Группки собирались по возрастному признаку – молодежь к молодежи, старики к старикам. Средний возраст, такие, как мы с Бедой, большей частью остался в квартирах. Он самый уравновешенный – средний возраст. Или самый уставший. Его не сдвинет с диванов даже стихийное бедствие. Группки громко и бурно обсуждали невероятность, невозможность и ужас происходящего. Некоторые активные граждане уже успели развести костры и даже кинуть пару палаток, собираясь, ни много ни мало, ночевать на улице. – Лю-уся! – истошно орал какой-то мужик. На улице появились импровизированные столы из старых ящиков, добытых из мусорных контейнеров. На ящики народ стал щедро метать из прихваченных сумок разносолы. Я просто диву дался, сколько продуктов успели прихватить с собой паникующие граждане: консервы, баночки с соленьями, баночки с вареньями, рыбу, много вяленой рыбы, кастрюльки дымящиеся, видимо, только что сорванные с плиты. Тетка, прихватившая поварешку, оказалась нарасхват. И конечно, спиртное. Спиртного было много, больше чем рыбы. От домашней настоечки в бутылках, любовно подписанных от руки «Клюковка», «Кедровка», до свински дорогого коньяка, который прихватили, не успев вынуть из помпезных коробок. Хорошо народ собрался. Хорошо эвакуировался. Банальный землетряс перерастал в большой, незапланированный, всенародный праздник с тостами, тамадой и песнями около костра. Элка плечом протаранила толпу. На ней была коротенькая тоненькая дубленочка, которую она никогда не застегивала. Мне кажется, она назло мне ходила в мороз полураздетой, с намеком на то, что я мог бы обеспечить ей более теплый климат. Ладно, пусть терпит меня до утра. Уйти от Беды так, чтобы она не прочувствовала драматизм ситуации, я не мог. А как его прочувствуешь в такой обстановке? – Лю-юся! – орал мужик. – Не думала, что ты такой паникер пугливый! – вполоборота кинула мне Беда. – Почему ты взял кактус, а не собаку? – Понимаешь, мы находимся в центре тектонической плиты, и разрушений в этом регионе быть не может... – Я-то понимаю, а ты чего выскочил? – Я не выскочил, я... «Ушел», хотел сказать я, но меня переорал сержантский голос из громкоговорителя ментовской машины, которая с воем неслась по улице вдоль домов. – Граждане! – словно на построении орал милицейский чин. – Всем отойти от подъездов! Всем немедленно отойти на безопасное расстояние от подъездов! Впрочем, орал он абсолютно справедливые вещи: зачем выскакивать из дома в одном носке, опасаясь, что тебя завалит, но при этом оставаться торчать у подъезда? Народ на приказы отреагировал вяло; топтался, переминался, но от подъездов не отходил. – Отойти от подъездов! – заорал рупор, и одна из компаний, неохотно привстав, перетащила стол-ящик на пару метров от дома. – Я не выскочил, – снова начал я, – я... Мое «ушел» на этот раз перекричал мужик, потерявший Люсю. – Лю-уся! – крикнул он так, что заглушил ментовский говорильник. И тогда я понял, что мне сегодня не судьба не только свалить от Беды, но и даже просто сообщить ей об этом. Третью попытку я делать не стал. Беда шагнула в подъезд. – Эй! – крикнул ей я – Всем отойти от подъездов! – Понимаешь, – она развернулась ко мне, ловя очками отсветы от горящих окон, тусклых фонарей и хилого месяца, – понимаешь, мы находимся в центре тектонической плиты, и нам ничего не угрожает. Ну, абсолютно. – Тогда менты чего носятся? Они чего-то знают! – резонно возразил я, но она уже не слышала, она прыжками через три ступеньки неслась на самый верхний, четвертый этаж. Я пошел за ней. Поплелся. Уйду завтра. Утром. Когда она, ежась от холода, выползет из-под одеяла, натянет свитер, джинсы, и, выпив литр крепчайшего кофе без сахара, уедет в свою редакцию. Уйду завтра, завтра уйду. Дома Беда залезла с ногами на диван и строчила весь вечер в своей тетрадке карандашом. Она выкурила пачку сигарет, и открыла форточку только тогда, когда Рон стал без остановки чихать. Я знаю, она курит так в доме лишь потому, что считает, что я, в прошлом заядлый курильщик, в конце концов, не выдержу и тоже схвачусь за сигарету. Она не понимает две вещи: когда найдешь себя в жизни – не нужны никакие допинги, и нет ничего лучшего, чем не зависеть от своих привычек. Прошло четыре часа. Толчков больше не было. Народ разделился на смельчаков, которые вернулись в теплые квартиры, и на смельчаков, которые решили ночевать на морозе, греясь спиртным и теплом от костра. Многие примостились на ночлег в своих машинах. Менты поносились еще по улицам, проорали свой незатейлевый текст и укатили. К двенадцати ночи все угомонились, даже песни у костров стихли. Соседский телевизор за стенкой подал бодренькие сигналы начала полуночных новостей. Беда посмотрела на меня выжидательно. Я ухмыльнулся и засвистел. Она ухмыльнулась тоже, пожала худыми плечами и пошла на кухню. Хорошо, что свистеть она не умеет. Запиликал телефон, я сорвал трубку и рявкнул: – Да!!! Слушаю! – Элка! – заверещал телефон. – Элка, телека-то у тебя нет! Ты как там, эвакуировалась? Вас трясло? Ужас! В новостях передают, что администрация города просит всех держать наготове документы и деньги, и при новых толчках быть готовыми покинуть дома! Особенно высотные! Элка! Ты не в высотном, но все-таки! По ящику говорят, соберите документы и деньги, слышишь, Элка! Во время толчков меня очень тошнило! И маму тошнило! И соседку Ленку тошнило! А тебя тошнило, Элка?! Тебя тошнило? Пулеметную очередь по мозгам заело на этом важном вопросе. – Ну, тошнило тебя, Элка?! – Меня и сейчас тошнит, – подтвердил я. – Во! Всех тошнит, Элка! Администрация города просит всех, Элка...... Я хотел сказать, что мы находимся в центре тектонической плиты, но передумал и повесил трубку. Хватит того, что меня тошнило за Элку. – Глеб! – крикнула Элка с кухни. – Я купила кучу пельменей! Хочешь, сварю? А то ты, бедный, вылакал весь мой кефир с голодухи! Я не успела его выбросить, он просрочен! Тебя не пронесло? Нет? Нет, правда, ты ничего не чувствуешь? От просроченного непременно пронесет! А? Глеб! Не пронесло? – Пронесло! – заорал я и бросился в туалет. Туалет в однокомнатной халупе был совмещен с ванной. Я сделал себе ледяной душ и проторчал под ним, пока зубы не стали стучать громче, чем шумела вода. Спокойно, Бизя, он же Глеб Сергеевич Сазонов, он же бывший Петр Петрович Дроздов. Спокойно, тебя не тошнит, и не пронесло, ты просто очень заводишься от этой длинной, худой, стриженной, вздорной бабы. Заводишься во всех смыслах. Ты не любитель экстрима, ты педагог. Поэтому уйдешь завтра. Красиво, спокойно, не хлопнув дверью, и забросив ключ в почтовый ящик. Надоел, так надоел. Перед сном, прежде чем упасть рядом со мной на разложенный диван, Беда спросила: – Ты считаешь, нам правда ничего не грозит? Я хотел уточнить в каком смысле и что она имеет в виду: стихию или отношения, но не стал этого делать. Какая разница, что имеет она в виду, если у нее от меня сводит скулы? Я пожал плечами и сказал: – По ящику передали, что администрация города просит граждан держать наготове деньги и документы. Беда тоже пожала плечами и сказала: – Странно. Зима. Сибирь. Землетряс. Странно. Будем спать. Она плюхнулась рядом со мной с размаху, но вдруг вскочила, разогнув свое длинное тело, и абсолютно голая пошла на кухню. – На, – принесла она большую чашку. – Ну, Лю-уся! – проорал белугой мужик за окном. – Что это? – спросил я, взяв чашку с какой-то светло-желтой жидкостью. – Корки гранатовые. У тебя же... того, расстройство. От пельменей даже отказался. Я офигел от такой заботы и послушно, до дна, выпил безвкусный, вяжущий отвар. Пусть теперь всем рассказывает, как она обо мне заботилась, а я ее бросил. Пусть. Только я стал проваливаться в сон, как снова тряхнуло. Зазвенела посуда на кухне, залаял Рон, в прихожей по зеркалу мелко застучали висевшие на нем крупные бусы, доставшиеся Беде от бабки. Беда уже заснула. Спала она крепко, на спине, иногда всхрапывая, как подвыпивший мужик, и стянув на себя все одеяло. Я полежал, размышляя над тем, не послушаться ли администрацию города и не эвакуироваться ли с деньгами и паспортом, но решил не дергаться. Ведь мы не в высотном здании. Я потянул на себя край одеяла, куце укрылся и постарался заснуть. Только-только я задремал, с улицы раздалось громкое: – Лю-уся!!! – Люся! – чуть не рыдал неизвестный мужик. Беда открыла глаза, сонно и длинно сказала что-то про козлов, повернулась на бок и снова заснула. Я отвоевал еще сантиметр одеяла, пригрелся и снова стал засыпать. – Ну, Люся! – завопил мужик уже сорвавшимся голосом. Беда подскочила, сорвала с меня одеяло, закуталась в него, и стала рвать на себя балконную дверь. Она сражалась с ней долго, шпингалет был тугой, а я не спешил ей на помощь – меня о ней никто не просил. Наконец, она открыла дверь и вывалилась босиком на заснеженный балкон. Морозный воздух хлынул в квартиру, Рон, задышал, потянул носом, но к балкону не пошел. – Люся! – почти плакал мужик. – Эй, горластый! – крикнула с балкона Беда как капитан с капитанского мостика. – Я Люся! – Люся! – взмолился мужик. – Позови Тему! Беда тихонько ругнулась и шагнула в квартиру. – Тема, это тебя! – сообщила она мне. Я вздохнул, оделся, и пошел на балкон. – Ну? – спросил я щуплого мужичка, стоявшего внизу, на заснеженной дорожке. – Я Тема! Было темно – только тусклые фонари, догорающие костры, свет редких окон и хилый месяц, а так было очень темно. Но даже в темноте было видно – мужик сник, потерялся, расстроился, махнул рукой отчаянно и безнадежно. Все, нет надежды, ничего не поможет, жизнь прахом – и Люся не та, и Тема не тот! Он развернулся и пошел от дома прочь, сгорбившись, втянув голову в плечи. И такая тоска меня вдруг взяла, глядя на его удаляющуюся спину, такая тоска, что... точно так же, махнув рукой, прочь от этого дома – и Люся не та, и Тема не тот! Я перелез через балкон. Отматывая пленку событий назад, я думаю, что не перешагни я тогда через перила, не проделай свой любимый десантский трюк – прыжок с четвертого этажа – ничего бы потом не случилось. Ничего бы не произошло. Жил бы себе спокойно у Элки под боком мужем-занудой, и никогда бы она меня не выперла в школьный сарай, потому что любит меня нежно и преданно, как своенравная кошка хозяина. Но я перешагнул через перила и сиганул вниз, как был – в рубашке, джинсах, без сумки, без кактуса. Когда я небольно приземлился в глубокий сугроб, в душе моей заиграли фанфары. Никто у костров не заметил моего приземления, а если и заметил, то виду не подал: мало ли кто и как эвакуируется. Я побежал к своей «аудюхе», ключи от машины я всегда таскаю в кармане штанов. Я побежал вприпрыжку, насвистывая. Надоел, так надоел. Я не стал долго греть машину, выкрутился по миллиметру из припиравших меня машин, газанул на льду, с пробуксовкой сорвался с места и помчался к своей школе, своему сараю, своему холостяцкому логову. На поворотах нешипованную «аудюху» сильно заносило, и в этом был кайф – поймать и удержать машину. Шипы – это для дамочек, думал я, разгоняясь, шипы для дамочек, гидроусилитель для дамочек, и коробка-автомат для дамочек. А я ей надоел, поэтому можно в землетряс, на гололеде, идти под сто двадцать. У сарая я дал по тормозам, машину закрутило в бешеной карусели, и я не стал рулем спасать положение – пусть крутит, интересно, оденет на дерево или нет? «Аудюху» закинуло бортом в сугроб, я плюнул, не стал красиво парковаться, оставил машину в снегу и пошел к сараю. На сарае висел огромный амбарный замок, ключ от него я всегда хранил под крыльцом, и тайны никогда из этого не делал. Тусклая лампочка под низким потолком, красное стеганое одеяло на деревянном лежаке, стол и стул из школьной столовой, буржуйка, старое пианино, на котором я не умею играть и... бесконечная свобода, в том смысле, что нет боязни сделать что-то не так, не соответствовать, нет боязни быть занудой и не быть героем. Свободен, счастлив и одинок. Я напихал в буржуйку старых газет, запас которых всегда хранил под деревянным лежаком, и затопил печку. Скоро станет теплее. Но спать я все равно завалюсь, не раздеваясь – слишком давно эти стены не прогревались чьим-либо присутствием. Отматывая пленку событий назад, мне кажется, что все началось, когда я перелез через балкон. Когда я прыгнул. Я должен был подождать до утра. Я должен был уйти по-человечески. * * * Что такое землетряс в Сибири? Это шок. В Сибири может быть все, что угодно, кроме войны и землетрясов. Войны быть не может, потому что в минус сорок нельзя воевать – холодно. Землетряса быть не может, потому что в минус сорок не станет трясти – очень холодно. Какие-то мелкие драчки здесь, конечно, когда-то происходили, но ничего глобального. Какие-то несильные толчки бывали, но ничего разрушительного. Тут же заговорили о пяти-шести баллах и трещинах в некоторых кирпичных домах. Оказалось, что тряхнуло на Алтае. То есть это был не отголосок какого-то там далекого Афганского землетрясения. Эпицентр находился в нескольких сотнях километрах от нашего города. Это здорово напугало народ. Землетряс в Сибири – это шок. При первых толчках население поделилось на две половины: первая начала скрупулезно анализировать, чего и сколько выпила накануне, вторая бросилась к тонометрам замерять свое артериальное давление. Была еще и третья – самая малочисленная часть, которая просто ничего не заметила, потому что бегала, прыгала или просто спала. Толчки продолжались целую неделю. В городе поселилась паника. Паника – это зверь, который неизвестно куда кинется в следующую секунду, поэтому непонятно как от него спастись. Через два дня даже самые разумные и спокойные граждане при самой легкой тряске, от которой только слегка позвякивает посуда на кухне, хватали приготовленные заранее сумки и выскакивали на улицу. А как же не поддаться этому зверю – панике, если все местные газеты и телеканалы только и трезвонили о том, что эпицентр – совсем рядом, на Алтае сильные разрушения, и толчки ожидаются на протяжении всего месяца, а то и полугода. Центральные СМИ тоже подливали масла в огонь: алтайское землетрясение стало первой новостью всех «Новостей». Региону пророчили долгую сейсмическую активность. Квартиры в городе стали катастрофически дешеветь, а некоторые граждане вынуждены были потесниться в своих жилищах, так как к ним нагрянули родственники с Алтая. Появились провокаторы. Они ходили или звонили по офисам и квартирам, сообщая: «А вы знаете, сегодня в тринадцать часов ожидается сильнейший толчок, и мэрия объявила, что всем нужно эвакуироваться!» Люди выскакивали на улицу, на ходу названивая по мобильникам всем друзьям и знакомым: «Ты еще не эвакуировался?! Срочно уходи из дома, сейчас будет самый сильный толчок!» Работа встала, учеба замерла. Все или готовились к эвакуации, или эвакуировались, или приходили в себя от эвакуации. Я тоже поддался этому зверю – панике. А как не поддаться, если все вокруг твердят, что эпицентр рядом, что на Алтае разрушения, а в нашем городе полно домов с огромными трещинами? Местные СМИ, правда, вскоре поняли, что перегнули палку, и бросились успокаивать народ с привлечением в программы сотрудников МЧС. И даже объявили охоту на провокаторов, но... Целую неделю в школе занятий практически не было. Учителя и ученики слонялись вокруг школы одетые, с сумками, ожидая самого сильного подземного толчка в истории Сибири. Младшие дети иногда затевали игры, старшие балбесничали и в результате разбредались по домам. Сначала я игнорировал это ставшее модным действо – эвакуацию, оставался в школе, чинил что-нибудь или проверял тетради, но потом стал выходить вместе со всеми. – Петька-Глеб, тебе что, жить надоело? – спросил меня как-то Владимир Ильич Троцкий – директор школы, натягивая на ходу черную трикотажную шапочку, делавшую его похожим на боевика. Я подумал и решил: нет, не надоело, очень даже не надоело мне жить. Я взял с собой толстую тетрадь с планами уроков и... эвакуировался. И провел урок истории на улице. Десятый «в», конечно, не обрадовался, но недовольства не выразил. А зачем недовольство выражать, если через год в институт поступать, а пустоты в голове больше, чем знаний. По моему примеру скоро и другие учителя стали проводить на улице опросы и объяснять новые темы. Землетряс землетрясом, а программа программой, ее за день потом не нагнать. Прошла неделя, началась вторая. Беда не звонила и не появлялась. Не появлялась и не звонила. Я ее понимал – ей было на что оскорбиться. Не от каждой мужик убегает с балкона четвертого этажа в одних штанах. Рон ко мне тоже не прибежал. Наверное, ему есть, чем питаться. И имя, которое дал не я, его больше устраивает. Будем считать, что дележ детей и имущества закончился в пользу Беды. Ведь из детей и имущества у нас только собака и кактус. * * * В тот день все пошло кувырком. С самого утра. Нет, с ночи. Не заладилось, как принято говорить, чтобы усилить впечатление неотвратимости. Ночью я почему-то ворочался и не мог заснуть, хотя с тех пор, как я вернул себе свое настоящее имя и из Петра Петровича Дроздова превратился в Глеба Сергеевича Сазонова, я спал всегда хорошо. Просто отлично я спал. Только касался подушки, и меня не было до тех пор, пока Беда не тыкала меня утром в пятку своим электрошокером. Правда, она уверяла меня при этом, что в шесть я уже погулял собаку, но, думаю, она врала, чтобы выставить меня идиотом. Но той ночью я почему-то не спал. Я долго ворочался, потом встал со своего лежака и выглянул в маленькое окошко сарая, отодвинув газету, выполнявшую роль занавески. Хилый месяц за полторы недели превратился в полную, наглую луну, но я не нервная дамочка, которая плохо спит из-за полной луны. Я ничего себе парень, почти два метра ростом, весом под сто килограмм и физической подготовкой такой, что хоть завтра устроюсь в спецназ. Я не нервная дамочка, но вдруг себя ей почувствовал, стоя у окна в своем сарае, залитым светом полной луны. Теперь я думаю, может, это и есть то, что называется – предчувствие? Но я не силен в тонких материях и тогда подумал, что просто замерз. Мое красное стеганое одеяло – подарок одной классной дамы – абсолютно не грело, когда температура на улице опускалась ниже пятнадцати градусов. Я достал из-под кровати ворох газет и растопил буржуйку. В тепле всегда хочется спать. Я снова лег, но понял, что ни согреться, ни заснуть не могу. Я ворочался, крутился как слон на своем лежаке и решил, что если не встану, то он подо мной развалится: не выдержит такого подвижного пресса. Я встал и решил выпить кофе. Раз уж не спится, нужно взбодриться. Я все перерыл в шкафу, но все банки с кофе оказались пусты. Не заладилось, как принято говорить, и точнее не скажешь. Пустой оказалась даже та банка, в которой был кофе с пониженным содержанием кофеина. Его случайно купила Беда, польстившись на стильный дизайн упаковки, и не заметив приписки про кофеин. Потом она долго орала, что пойдет в отдел по защите прав потребителей и выведет всех на чистую воду. – Кофе без кофеина, пиво без алкоголя, мясо из сои! – кричала она. – Кофе называется кофе, потому что в нем должен быть кофеин! Пиво, которое не ударяет в голову, это не пиво, это другой продукт! А соя это соя, а вовсе не мясо! И ведь мелкими буквами пишут, гады! А у меня зрения ноль, времени ноль, и в конце дня спазмы от голода! Я не замечаю эти хитрожопые приписки! – она топала ногами и хотела выбросить банку в форточку, но я отобрал и унес в свой сарай, где между уроками гонял кофе литрами. Пусть без кофеина, здоровее буду, главное – много. Все банки с кофе были пусты. Я сунулся за чаем, заварки тоже не оказалось. Впервые за долгое время мне захотелось закурить. Я вышел из сарая на улицу, на мороз. До школьного стадиона метров пятьдесят, если сделать по нему пару кругов бегом, то, может, захочется спать. И я побежал. Снег скрипел под ногами, луна светила так, что хотелось зажмуриться. Я начал вразвалочку, потом ускорился, потом – еще, чтобы лучше почувствовать мышцы и тело. Мои охламоны назвали бы это «словить драйвику», а ловит его каждый по-своему. Я пошел на пятый круг, когда в заснеженных кустах, мимо которых я бежал, раздался стон. Я убедил себя, что это мне показалось, и побежал дальше. На шестом круге кусты опять застонали – громче, отчетливее, настоятельнее, и я вдруг подумал: ну их к бесу, гражданский долг, человеческое сочувствие и прочие нормы морали! В конце концов, я не должен в три ночи делать пробежку на школьном стадионе, я должен спать беспробудным сном в своем хорошо протопленном сарае и не слышать никаких стонов. В конце концов, у гражданского долга есть другое название – совать нос в чужие дела, решил я. Я так решил и пошел в кусты, до колен проваливаясь в сугробы. Я раздвинул ветки и увидел, что в снегу лежит человек. А что я там еще мог увидеть? Глубокие следы шли от школьного забора к этим кустам. На ночь я закрывал ворота, значит, он перелез через ограждение. Чего он хотел? Почему тут свалился и стонет? Сломал ногу или вдрободан пьян? Черт меня дернул спортом заниматься в три часа ночи! – Эй! – я потряс за плечи крупного мужика, лежавшего лицом в снегу. – Ты здесь как оказался? Мужик замычал, задавив слова стоном. Я перевернул его на спину и чуть не заорал, как дама при виде таракана. Лица у мужика не было. Вместо лица было месиво из кожи, крови и прочей органики. В лунном свете зрелище это проняло даже меня. Одет он был в телогрейку, ватные штаны и кирзовые сапоги, каких уже днем с огнем давно не сыщешь. Алкоголем от него не пахло. Нужно было что-то делать, раз уж я залез в эти кусты. Вариантов было не много – вызвать «скорую», вызвать милицию. Мужика, наверняка, жестоко избили, и он, спасаясь бегством, перемахнул через высокий школьный забор, в надежде, что в сарае есть какой-нибудь сторож, и этот сторож ему поможет. Он просто не добежал, бедолага. Мужик опять застонал, громко, протяжно, будто пел пьяную, горестную песню. Черт меня дернул спортом заниматься в три часа ночи! Лучше бы я курил. Я взвалил мужика на плечо. Он оказался габаритами с меня: здоровый, широкоплечий и очень тяжелый. Кто умудрился измочалить такого бугая? Пьяным он не был, это точно. Теперь придется тащить его в свой сарай, укладывать на лежак, открывать школу, идти в учительскую, чтобы по телефону вызвать «скорую», а потом квохтать над его здоровьем до приезда врачей. И объяснять, где я его нашел. И рассказать, что по ночам совершаю пробежки. И помогать водиле укладывать его на носилки, тащить в машину, запихивать в салон. И слушать благодарность за помощь, или раздражительные реплики про ночную работу и чертовых алкоголиков. Черт меня дернул не спать и ворочаться, искать кофе и не найти, смотреть на луну и оригинально бороться с бессонницей! Тяжелый он был, как конь. Я дотащил его до сарая, здорово запыхавшись. Матрас, одеяло и белье я сбросил на пол, положив мужика на голые доски. Я снял ключи от школы с тайного крючка за пианино и обреченно пошел выполнять свой гражданский долг – звонить в службы, у которых никогда не бывает ни перерывов, ни выходных. – Слышь, парень, – отчетливо вдруг сказал мужик, – не ходи никуда, не надо. Я замер. В его голосе мне послышалась угроза, поэтому, когда я повернулся к нему, я ожидал в руке у него увидеть «ствол». Мне ведь и в голову не пришло обыскать его: разве могут быть плохими намерения у человека, лицо у которого похоже на фарш? Я оглянулся, мужик лежал, как лежал, он только пытался разодрать окровавленные, заплывшие веки и даже изобразить разбитыми губами улыбку. – Слышь, парень, не надо медицины. Ты мне водочки плесни, если есть. Лучше нет анестезии. Я не синяк, пью только когда больно. Водочки у меня не было. Но в самодельном шкафу над столом стояла мензурка со спиртом, которую я взял в кабинете химии, чтобы прежде чем склеить развалившийся ботинок, обезжирить его подошву. Не знаю, почему я послушно достал мензурку и протянул ее мужику. Я протянул ему мензурку, забыв предупредить, что это спирт и нужно бы разбавить. Он вылил содержимое в свою окровавленную пасть, проглотил, и, кажется, потерял сознание, или умер, потому что перестал дышать и замер, уронив руку с мензуркой на грудь. Открыты или закрыты у него глаза, в этом кровавом месиве было непонятно. Я испугался здорово – труп на моем лежаке, в моем сарае, с моей мензуркой в руке. Я только что выпутался из одной истории, обрел спокойствие, уверенность, свое настоящее имя, и вдруг опять такая... «замута», как выражается Беда. Я дал задний ход, спиной открыв дверь, впуская холодный воздух в сарай. Я решил: на этот раз никакой самодеятельности, иду в учительскую, звоню ментам, пусть осматривают, пусть допрашивают, пусть фиксируют. Я готов через все это пройти, потому что абсолютно ни в чем не виноват. Я уже вышел на улицу и хотел закрыть дверь, но труп вдруг задышал и внятно сказал: – Не надо ментов, брат. Я отлежусь и уйду. Дай, оклемаюсь маленько. Я закрыл дверь, но не снаружи, а изнутри, взял мужика за руку и нащупал пульс – он был частый, поверхностный, готовый прерваться в любую секунду. – Ты можешь не дотянуть до утра, – сказал я, усмехнувшись, хотя весело мне не было. – Эх, – тоже усмехнулся мужик, дернув размолоченной физиономией, – мне бы зубы вставить, да жениться за три дня до смерти! Я вдруг понял, что он еще долго протянет, и медицина тут не при чем. Я это понял, успокоился, расслабился, и решил – к черту ментов, не хочу, чтобы они осматривали, допрашивали, фиксировали. Я ощутил, что физкультура помогла, я дико хочу спать, время четыре утра, а мне в семь нужно открыть школу, чтобы технички успели помыть классы до начала занятий. – Не беспокойся, брат, я оклемаюсь немного и уйду. Я дотяну до утра, не волнуйся. – Он опять затих, перестал дышать, но я устал беспокоиться, устроился на полу, на матрасе, и, едва коснувшись подушки, заснул, как убитый. * * * Утром я проснулся от того, что кто-то тряс меня за ногу. Я улыбнулся, раскинул руки, чтобы поймать Беду, скрутить, и не дать ей чинить безобразия. – Что, батарейка в шокере сдохла? Теперь палкой по пяткам? – блаженно спросил я и открыл глаза. Надо мной нависала рожа, страшнее которой я не видел ни в одном ужастике. Вместо глаз красно-синие отеки, на щеке рваная рана, разбухшие губы, беззубая улыбка. Я не удержался и позорно заорал, как старуха, услышавшая шорох за дверью. – Да ух ты господи, да не ори же ты так, брат! Это я, Женька Возлюбленный, ты меня ночью от смерти спас! Я протер глаза, потряс головой, как собака, и все вспомнил. – Какой ты, говоришь, Женька? Он загоготал, открыв пасть с сильным перекосом влево, видимо, справа отек был сильнее, и это делало его мимику ассиметричной. Мне опять настоятельно захотелось заорать и, как в детстве, спрятаться с головой под одеяло. – Женька я, Возлюбленный! Фамилия моя такая, могу паспорт показать! – Не надо, – отмахнулся я. Мне совсем не хотелось проверять у него документы: жив и ладно. Я встал и пошел включать чайник. – Я тут похозяйничал немного, – смущенно сказал Женька, и я обнаружил, что чайник уже горячий, буржуйка растоплена, а в жестяном баке умывальника свежая порция воды, налитой из ведра, которое я каждый вечер приносил с собой из школы. Я посмотрел на мужика. Здоров он был сильно: ростом с меня, широченный в плечах, костистый; лет ему было, не поймешь сколько: может, тридцать, а может, шестьдесят. Он снял сапоги и телогрейку, остался в растянутом свитере и босиком. – Только ни заварки у тебя, ни кофе, – сказало чудовище по фамилии Возлюбленный. – Все баночки пустые. Что, хреново сторожам платят? – Хреново, – согласился я и налил в граненый стакан кипяток из железного электрического чайника. – А ты сахарку туда кинь, веселее будет, – посоветовал Женька. Говорил он с трудом из-за разбитого рта, но советы давал охотно. Я взял из коробки два куска рафинада и алюминиевой ложкой размешал его в кипятке. – Присоединяйся, – позвал я Возлюбленного разделить со мной трапезу. Он шагнул к столу, взял железную кружку и повторил мои манипуляции с кипятком и сахаром. – Да, – вздохнул он, отхлебнув кипяток, – скуден быт доблестных сторожей. – Я учитель, – счел нужным я на этот раз поправить его, и достал из шкафа пакет с сушками. Вообще-то по утрам я варю себе пакет геркулеса, но сейчас на это не было времени. Женька взял одну сушку и бросил ее в кружку с кипятком. Я усмехнулся потихоньку – с его зубами только манку-размазню хлебать. – Скуден быт самоотверженных учителей, – сказал Женька, жадно рассматривая, как набухает в кипятке сушка. – А ты знавал лучшие времена? – хмыкнул я. – Хочется сказать, что да, но придется признать, что нет. – Для своего бомжеватого вида он очень витиевато выражался. – Но я точно, брат, скажу: стакан кипятка и крыша над головой – это уже хорошо. – У тебя все цело – руки-ноги? Кто тебя такого коня так уделал? Ты что, не отбивался? – Так пацаны, дети еще! Я если такого пацанчика ударю, даже вполсилы – убью сразу! Подошли, говорят, дай, батя, курить! А я уже год не курю – не на что! – он гоготнул. – Так и сказал, не курю я, пацан, и тебе не советую. Их трое подошло, а потом человек пять еще откуда-то налетело. И столько в них злости! Не столько силы, сколько злости! Повязки какие-то белые на рукавах, на них черный крест нарисован. С ног меня сбили, пинать начали. Я думаю, если задену кого – сяду потом, у них мамы-папы, а я – бомж, хоть и Возлюбленный, но отброс общества. Поднялся я на корточки и побежал, сначала на четырех, потом на двух. Слышу, они сзади догоняют и орут кому-то: «Игореха, стреляй!» И ведь, правда, пальнули, гады, только темно, промазали. Гнались они за мной метров двести. Стрелять больше не стреляли, но гнались. Я уже все, думаю, выдохся. У меня ноги больные, почки они отбили, глаза кровью залило, не вижу ничего. Тут смотрю, забор высокий, я через него и перемахнул. Думаю, раз забор, может, охрана какая есть. Слышу, сзади кричат: «Отбой, пацаны, там Дрозд в сарае, он от бабы своей свалил!» Я до кустов добежал и сознание потерял. – Он потер заскорузлой ладонью-лопатой висок. – Сотрясение у меня, наверное, ну ничего, оклемаюсь, да пойду потихонечку. То, что я услышал, мне не понравилось настолько, что расхотелось и пить и есть. – Дрозд в сарае – это ты? – спросил Женька. Я кивнул. Хоть я и стал официально Глебом Сазоновым, погоняло Дрозд, данное мне детками, когда я был Петром Дроздовым, приклеилось ко мне намертво. – Будем знакомы, – тоже кивнул Женька и посмотрел на меня, странно вывернув шею, как косые люди рассматривают иногда вблизи предмет. Я не сразу понял, что он так смотрит на меня, потому что левый глаз у него не открывался вообще, превратившись в синюю сливу, а правый он все-таки раздирал в узкую щель. Женька вилкой подцепил размокшую сушку и закинул ее в несимметрично открывшийся рот. Я отвел глаза и не стал смотреть, как беззубый Возлюбленный справляется с размоченной сушкой. Кстати, для беззубого человека он на удивление чисто говорил – не шепелявил, чудом выговаривая все буквы, не коверкал слова. Я отвел глаза и задумался. Мне было о чем подумать. Из рассказа Женьки следовало, что на него напали и избили подростки. Подростков было человек восемь, и на рукавах у них были белые повязки с черным крестом. Одного из них звали Игорь, и у этого Игоря было огнестрельное оружие. Подростки не рискнули преследовать Женьку на территории школы, потому что знали, что «Дрозд в сарае, он от своей бабы свалил». Значит, подростки эти учились в моей школе. Или, по крайней мере, некоторые из них. * * * Неделю назад, когда в городе начались первые толчки, в школу пришла Ритка Грачевская, инспектор по делам несовершеннолетних, курировавшая нашу школу. Всегда подтянутая и веселая, Ритка была встревожена, не накрашена, и чем-то сильно расстроена. Она была в форме капитана милиции, хотя редко ходила в погонах, предпочитая узкие брючки и свитера. – Слышь, Петь, – начала она. – Глеб, – поправил я, не собираясь мириться с не своим именем. – Глеб, – кивнула Ритка. – Пойдем в учительскую, поговорить надо. Мы устроились в учительской, Ритка в дерматиновом кресле, я – верхом на стуле, спинкой подперев подбородок. Я никогда не видел Ритку в таком виде, поэтому приготовился к тому, что не услышу ничего хорошего. – Петь, тьфу, Глеб, тут такая история, вся инспекция на ушах стоит! У нас, конечно, план на группировки, и в некотором смысле для нас это подарок для галочки, но такое...! – Какой Галочки? – испугался я. – Скинуться что ли надо? – Галочка, Глеб, тьфу, Петь, это отметка в отчетности, усек? Понимаешь, – Ритка достала из кармана кителя пачку дешевых сигарет и спросила: – Можно? – Кури, – кивнул я и открыл фрамугу, впустив в комнату поток морозного воздуха. – Понимаешь, как это ни несуразно звучит, у нас в инспекции существует план, его спускают сверху, и зачастую, чтобы поставить галочку о проделанной работе, на какие только ухищрения не приходится идти! Наши иногда писающего пацана в кустах ловят и тащат на учет ставить, для галочки. Но самое ужасное, это план по группировкам. Где взять преступные группировки подростков для галочки, если их нет? Вот мы их и выдумываем, чтобы наверх отчетность отправить. Иногда до смешного доходит. Идешь на дискотеку дежурить, смотришь, ага, Вася Пупкин поздоровался за руку с Ваней Попкиным – ура, группировка! Парням потом в армию идти, в институт поступать, их любой по компьютеру пробьет – бац! – член преступной группировки. Мы-то, инспектора, знаем, что это фигня полная, но для других – член! Короче, кроме придуманных, не было у нас группировок, хоть тресни! До недавнего времени. И вот неделю назад в городе началось такое! Слышал про Андрея Хабарова? Я кивнул. Слышал я про Андрея Хабарова, жуткая история. Он учился в соседней шестой гимназии, в одиннадцатом «а». Недели две назад город облетела новость, которая повергла в шок не только взрослое население, но и самых невпечатлительных деток. Хабаров пригласил свой класс на загородную дачу родителей, чтобы отпраздновать день рождения. Поздно вечером подвыпившие подростки возвращались в город и пошли на электричку. Хабаров со своей девчонкой решили не подниматься на мост вместе со всеми, а пошли через пути. Встали на рельсах, чтобы пропустить встречную электричку и не заметили, что сзади идет товарняк. Машинист товарняка сигналил отчаянно, но парень, решив, что гудит электричка, оттащил девчонку назад, под колеса товарняка. Машинист предпринял экстренное торможение, но было уже поздно. В последний момент Андрей понял, что происходит, и буквально выкинул девчонку из-под поезда. Она осталась жива, Хабаров погиб. Все это видели его одноклассники с моста, и они поделились на тех, кто забился в истерике, и тех, кто буквально отскребал Андрея от поезда. Трагедия эта потрясла весь город и почему-то обросла такими подробностями, которые превратили Андрея в безусловного, стопроцентного героя, пожертвовавшего собой ради любимой девушки. – Так вот, – продолжила Ритка, – спустя несколько дней, после того, как шестая гимназия отрыдала на похоронах Хабарова, в городе стали твориться странные вещи. Вечером, когда стемнеет, на улицах появляются группы подростков с белыми повязками на рукавах, на которых нарисован черный крест. Они нападают на людей с криками: «Ты, гад гнилой, живой, и, падла, землю топчешь, а Андрюха, молодой, здоровый, в земле гниет, червей кормит!» И нападают они, главное, только или на пожилых, подвыпивших, с виду бомжеватых людей, или хромых, увечных... Двое из них уже умерли в больницах от побоев, успев перед смертью рассказать, кто их избил, но описать никого не смогли: темно было, подростки все на одно лицо, в черных, надвинутых на глаза шапочках ... – Вот тебе и подарок для галочки, – я озадаченно почесал затылок. – Ты считаешь, что в этой компании есть и мои охламоны? Голову даю на отсечение, моих там нет! – Верю, – кивнула Ритка. – Только что у тебя там с мужским одиннадцатым «в»? Ведь это бывшая восьмая гимназия, которая по соседству с шестой, очень уж они там между собой дружили... Я снова почесал затылок и еле удержался, чтобы не попросить у Ритки сигарету. В середине учебного года приключилась грустная, но забавная история. Одна из гимназий – восьмая, вдруг получила вожделенный статус «женской». Не в силах ждать следующего года, дирекция и учителя, в порыве творческого вдохновения, взяли и расформировали классы, а точнее, отправили всех своих мальчиков подыскивать себе новые школы. Превращение восьмой гимназии в «женскую» было обставлено с помпой, как очень важное событие в городе. Неделю все средства массовой информации умильно рассказывали и показывали, какое уникальное учебное учреждение появилось в городе. И форма-то у девочек: пилоточки, галстучки, манжетики; и предметы-то: кулинария, танцы, этикет. Вот только к директорам других школ зачастили замотанные мамаши, умоляя их взять доучиться своих сыновей хотя бы до конца года. После того как я был схвачен за руку в коридоре очередной взмыленной родительницей, я пошел с ней к Ильичу и убедил его набрать пару старших и пару младших классов из мальчиков, пообещав, что буду вести у них почти половину предметов. Ильич повздыхал, поохал, намекнул на прохудившуюся крышу, старые трубы и отсутствие в школе евроремонта, но пообещал что-нибудь придумать. После этого я каждую родительницу тащил к нему, и он, покивав, посочувствовав от души, в конце беседы с хитрым видом двигал по столу бумажку, где был распечатан расчетный счет, на который нужно было перечислить деньги на ремонт крыши и замену гнилых труб. Еще совсем недавно Ильич беззастенчиво брал родительские деньги налом и прятал в сейф, но с тех пор как по телевизору часто зазвучали слова «операция чистые руки», он, не разобравшись, что они имеют отношение только к правоохранительным органам, срочно сменил схему взимания «спонсорской помощи» с родителей. Если же какой-то родитель все же сильно желал расплатиться немедленно и наличными, то Ильич под диктовку заставлял писать его расписку о том, что деньги переданы школе «строго добровольно, в качестве спонсорской помощи». Когда я первый раз прочитал такую расписку, то чуть не помер со смеху – внизу была приписка: « данная расписка написана по собственному желанию, без всякого принуждения». Ильич, озадаченный моим хохотом, осторожно спросил: – Что, Петька, что-то не так? – Глеб, – поправил я. – Глеб, Владимир Ильич. Все, в принципе, так. – Ну и ладненько! – довольно потер Ильич коротенькими ручками. В общем, появилось в нашей школе, в середине учебного года четыре мужских класса – пятый, четвертый, восьмой и одиннадцатый. В одиннадцатом «в» я взял на себя классное руководство, хотя мне выше крыши хватало моего неблагополучного десятого «в». С родительских денег, собранных в честь такого прибавления, я отжал у Ильича средства на оборудование в школе тира, убедив его в том, что ни в одной школе военно-патриотическое воспитание, входящее в программу предмета ОБЖ, не будет обставлено с таким размахом. Я две недели ездил ему по ушам фразой «патриотическое воспитание требует применения различных форм и методов работы». Наконец, он завопил: «Делай, как хочешь, только отстань!» и выдал деньги на тир. Ни в одной школе не было тира, а в нашей был. Я страшно этим гордился. – Значит, ты считаешь, что твои парни здесь не при чем? – спросила Ритка. Я вскочил со стула и заходил по учительской. Все это мне очень не нравилось. – Понимаешь, Ритка, я считаю, что парни из одиннадцатого «в» не могут быть при чем. Исключительно благополучные дети. Они, скорее, сволочные карьеристы, чем ночные разбойники. У них в голове только отличный аттестат, хорошие характеристики и набор экзаменов, которые нужно сдавать. Нет, никто из них не подходит на роль мстителя. Нет, – подумав, отрезал я, – никто не подходит. А почему есть подозрения на моих? – Да нет особо никаких подозрений, – вздохнула Ритка. – Никто из избитых не может описать нападавших подростков. Люди-то, как правило, пожилые, больные, иногда подвыпившие. Твердят только: белые повязки с черными крестами. – Я понаблюдаю за новенькими, – пообещал я, чтобы успокоить Ритку. – Понаблюдай, Дроздов! – Сазонов. – Тьфу, да какая разница! Тебе легче на Дроздова откликаться, чем всех переучить! – Мне, Ритка, легче переучить, чем откликаться. – Ну, ладно, – Ритка затушила сигарету и встала. У нее был такой несчастный вид, что я не удержался и спросил: – Что, сильно от начальства влетит, если с группировкой не разобраться? – Не то слово, – Ритка снова села и вытянула из пачки еще одну сигарету. – Не то слово, Дроздов, тьфу, Сазонов! Галочка галочкой, а группировку мы должны обезвредить. Дается установка на дискредитацию лидера. – Это как? – Чтобы разбить группировку, нужно выявить лидера и дискредитировать его в глазах членов группы. – Это как? – Обычно, это наговор на лидера. Работаем с операми из уголовки. Они вызывают пацанов к себе и говорят, что их любимый Вася Пупкин дал показания, всех сдал, и машут перед носом мифическим протоколом допроса. Иногда получается – пацаны ломаются и начинают колоться. Иногда начинаем работу с родителями. Узнаем, есть ли бабушки-дедушки где-нибудь в деревне и просим на время отправить чадо к ним в гости. Иногда тоже получается. Все в гостях – и нет группировки. – Ясно. А за галочку премия? – усмехнулся я. – Какая к черту премия. Если ты группировку разбил, тебя, по крайней мере, не ... Ритка не успела закончить глагол, который не имел права звучать в стенах школы, но очень точно отражал сущность работы инспектора по делам несовершеннолетних и его отношения с начальством. Фрамуга задребезжала шатким стеклом, на столе забряцали карандаши в стакане. Ритка вскочила, и, не затушив сигарету, бросилась к двери. – Опять трясет! Давай быстрей эвакуироваться, Дроздов! – Сазонов, – поправил я и пошел за ней. – Один хрен, эвакуация, – пробормотала Ритка. Стремительно добежав до гардероба, она схватила свою шубу и, поднабрав еще скорости, первой выскочила из школы. Я видел, как она понеслась к своей крошечной «Оке», припаркованной у школы. * * * Выслушав рассказ Возлюбленного, я понял две вещи: по крайней мере, один из нападавших был из моей школы, по меньшей мере, имя одного из группы мне известно – Игорь. «Игореха, стреляй!» Женька встал из-за стола, достал из-под лежака какое-то свое тряпье и, обмотав им ноги как портянками, напялил кирзовые сапоги. – Ну, спасибочки, – сказал он и взял со стула замусоленную телогрейку. – Пойду я. – И куда ты с такой рожей? – хмуро спросил я. – Тебя сразу в ментовку заметут и навесят все глухари за последние полгода. Для галочки. Женька натянул на себя женскую трикотажную шапочку, островерхую, с немыслимым ярким узором. – Да не, я дворами пойду, доберусь до домов двухэтажных, деревянных, там замков кодовых на подъездах нет, и подвалы – роскошь, а не подвалы, теплые, с электричеством, и наших там еще нет, не расчухали. Я, можно сказать, единственный квартиросъемщик. Пойду я потихонечку, жаль, что только спасибо тебе и могу сказать. – Он несимметрично улыбнулся своей распухшей, лилово-синей физиономией, помахал мне рукой-лопатой и вышел за дверь осторожно и быстро, чтобы не впустить в комнату холодный воздух. Нужно повесить в дверной проем брезентовую штору, чтобы мороз не лез, когда дверь отрывается, подумал я и вылил сахарную воду из стакана в помойное ведро под умывальником. Давно у меня на душе не было так паршиво. Я вышел на крыльцо и посмотрел Возлюбленному в след. Он шел медленно, нелепо размахивая руками, высоко и неуклюже поднимая ноги, словно боясь повредить свежевыпавший снег. Он был страшен как смерть, этот Женька Возлюбленный. Он был плохо одет. От него пахло сырым подвалом и немытым телом. Он возбуждал щемящее чувство вины, от которого хотелось вылезти из собственной шкуры. Хотя в том, что он стал таким, виноват только он, а никак не общество, и уж ни в коем случае не я. Если бы он попросил у меня денег, или хотя бы съел весь пакет сушек, это чувство вины, может, и не взяло бы меня за горло. Но он просто закрыл за собой дверь – аккуратно и быстро, чтобы в мое жилище не проник холодный воздух. И как это ни смешно, я почувствовал себя лично ответственным за его разбитую морду, отбитые почки, и то, что он чудом не замерз в кустах, потеряв сознание. – Эй! – крикнул я Женьке. Он не понял, что это ему, и продолжал шагать, высоко поднимая ноги. – Возлюбленный! – заорал я, и это слово странно прозвучало в пустом, заснеженном школьном дворе. Женька застыл на секунду и резко обернулся. – Куда ты шагаешь? – крикнул я, злясь на себя. – Ворота там. Ключ у меня. – Да я перелезу, – махнул рукой-лопатой Женька. – Чего тебе бегать? – Ходи сюда, – приказал я, и Женька потрусил ко мне, высоко задирая ноги в кирзовых сапогах. – Ты бы, брат, зад не морозил, мне этот забор перемахнуть как два пальца ... обплевать, – запыхавшись, сообщил он мне радостно. – У тебя же почки отбиты и ноги болят, – буркнул я и пошел зачем-то к воротам, хотя ключей у меня с собой не было. – Да ух ты господи, справился бы, – бежал за мной Женька вприпрыжку. Мы подошли к воротам. – Ключи забыл, – хлопнул я себя по карманам и пошел обратно в сарай. Женька попрыгал за мной. – Да через забор я, чего ноги топтать... В сарае я взял ключ от ворот, положил его в карман, но никуда не пошел, а сел на лежак. В конце концов, подумал я, я в этом сарае только ночую. Ну, иногда между уроками прибегаю сюда, чтобы попить кофе или чай – уж больно они в столовой паршивые. – Знаешь, – сказал я Женьке, – я в этом сарае только ночую. Иногда кофе пью днем. Куда ты попрешься с такой рожей? Оставайся. Женька вытаращился на меня глазом, который мог открыть. – А можно? – шепотом спросил он. – Я же говорю, оставайся, – раздраженно ответил я. Терпеть не могу чувствовать себя благодетелем. Не дай бог, руки кинется мне целовать. Но Женька не кинулся. Он сказал: – Ты это, не думай, я не нахлебник. Если в школе чего надо... Хочешь, я территорию от снега чистить буду? – Хочу, – сказал я. – Принесу тебе из школы лопаты. Ты только пока не высовывайся с такой рожей. Тут дети ходят, и учительницы... того, дамы все-таки. Женька закивал и стал усиленно тереть свой единственный худо-бедно открывающийся глаз. Я испугался, что его прошибла слеза, схватил ключ от школы и выбежал из сарая. * * * Я люблю школу утром. Когда коридоры пустые, звуки шагов гулко отлетают от стен и уносятся вверх, на третий этаж. Когда технички гремят ведрами и возят мокрыми тряпками по полу, делая его блестящим и чистым, словно миллион ног не носились по нему вчера вечером. Я чувствую себя королем в этой утренней, пустой школе, и жду, когда хлопнет входная дверь, и первые ученики поднимут гомон в раздевалке. Девчонки оккупируют все зеркала, а пацаны походят-походят, да найдут повод начать дружески-боевые действия друг с другом. Я очень люблю школу утром. Только утром тут бывает какой-то особенный запах, до сих пор не знаю, что это такое – может, это просто запах свежевымытого пола? Только утром бывает ощущение, что новый день принесет что-нибудь неожиданное и приятное. Например, охламоны из десятого «в» выучат, наконец, по датам ход Великой Отечественной войны, а то беда у них с датами. Я с трудом смог вдолбить им сорок первый и сорок пятый года, остальные же вехи этой войны они озвучивают даже с цифрой «тысяча восемьсот». В общем, есть, над чем работать. И это радует. Открыв школу, я стал командовать техничками, распорядившись, особенно тщательно промыть спортзал и помещение тира. Тиром я особенно дорожил. Пацаны визжали от восторга, когда помогали мне его обустраивать – продумывать ловушки и отражатели для пуль, устанавливать мишени. Помещение под свою идею я выклянчил у Ильича на первом этаже, и все, что было связано с тиром, обставил особой, важной атрибутикой: оружие выдавалось только под роспись, комната была на сигнализации, на двери дорогущий кодовый замок. А также я взял за правило каждый раз, когда закрывал тир, опечатывать его. Я содрал бумажную полоску с двери, открыл замок, и впустил в тир техничку с ведром и шваброй. Мытье полов здесь происходило исключительно под моим присмотром. – И чего ты меня всегда караулишь? Что, думаешь, я твои ружья попру и торговать ими пойду? – раздраженно проворчала под нос баба Капа, начиная возить плохо отжатой тряпкой по полу. – Тряпочку получше отжимайте, – посоветовал я ей. – Каждый должен делать свое дело хорошо. – Вот и делай. Я же не учу тебя патроны вставлять. – И слава богу, что не вы меня учите вставлять, только тряпочку все равно получше отжимайте, а то сохнет долго и разводы остаются. – Это у тебя разводы, а у меня – узоры, – пробурчала баба Капа. Странные люди, эти женщины. Даже если ей без двух дней сто лет, даже если ей можно играть Бабу Ягу без грима, и даже если ее статус определяет ведро и тряпка, все равно последнее слово должно остаться за ней. Бабе Капе плевать, что я не последнее лицо в школе, правая рука директора, и вообще, незаменимый человек. Она тоже и правая рука, и незаменимый человек. Потому что, помыв полы, бежит вниз, исполнять обязанности гардеробщицы. А кто пойдет махать тряпкой за пятьсот рублей в месяц, а потом весь день таскать тяжелые дубленки учеников за то же количество рублей? Я промолчал, не дав ей больше возможности тренировать свое остроумие. Устал я от женского юмора. Дождавшись конца уборки, я закрыл тир и пошел в учительскую. Там, у зеркала, уже крутилась новая учительница рисования и музыки Марина Анатольевна. Она устроилась в школу недавно и была самой молодой, самой хорошо одетой, самой стройной и самой красивой учительницей города. Еще она была самой натуральной блондинкой, и никогда не закалывала длинные волосы. По-моему, она искренне не понимала, почему я – единственный в школе мужик востребованной внешности и возраста, до сих пор не извелся от любви к ней. Впрочем, сегодня она пошла на абордаж. – Глеб, – намеренно грудным голосом обратилась она. Марина была единственным человеком в школе, который никогда не называл меня Петей, потому что в школу пришла, когда я уже стал Глебом. – Глеб, я зацепилась. – Она подергала задранной вверх рукой. Я посмотрел, за что она там зацепилась, и вынужден был признать, что самая-самая не врет. На запястье у нее красовался золотой браслет, а на нем висюлька – якорек, выполненный до безобразия натуралистично, с запилами в виде рыболовных крючков с обеих сторон. Этими крючками она намертво запуталась в своих распущенных волосах. Может, она и специально это сделала, но не оставлять же девушку с задранной рукой ходить по школе. Я стал осторожно отцеплять якорь, распутывая светлые волосы. – Глеб, ты не знаешь, какой идиот утащил с подоконника мой кактус? Это очень редкий вид, ему нужна солнечная сторона и особый режим полива. Я принесла его из дома, потому что у меня все окна на север, вдруг смотрю, нет моего кактуса. – Не знаю, – пожал я плечами. – Мне показалось, он вечно сухой, думал, может, домой кто забрал поухаживать. – Поухаживать! – фыркнула Марина. – Зальют ведь, заразы! Его зимой ни в коем случае нельзя поливать. Тогда он зацветет. Раз в сто лет. – Можно не дождаться, – вздохнул я, борясь с паутиной светлых волос. – А может, повезет, – продемонстрировала Марина оптимизм, легкость характера и добрый нрав, чуть приблизившись ко мне, но я сделал вид, что не заметил маневра. Я тянул очередную длинную светлую прядь, когда дверь учительской открылась. Я обернулся и увидел на пороге ... Беду. Тонкая дубленочка распахнута, джинсы заправлены в сапоги на шпильке, короткие волосы вздыблены каким-то особым, художественным, дорогим манером, и очки – она подхватила их мизинцем, словно надеялась, что все увиденное ей просто померещилось без нужных диоптрий. Сердце мое забыло, что должно биться. Я отбросил Маринины волосы, будто случайно схватил оголенный провод, и не придумал ничего лучшего, как вытереть вспотевшие ладони о штаны. – Ну, ну, – сказала Беда. – Ну и ну, – добавила она. – Ну-ну, – заело ее как кучера в разговоре с норовистой лошадью. – Это Марина, – сказал я зачем-то. – Ну-ну, – Беда стащила с носа очки, сдула с них воображаемую пыль и закрыла дверь. В коридоре раздались ее энергичные шаги. – Что это за дылда? – спросила самая красивая учительница города. – Это моя жена. – Ой. – Ничего, – простил я ее и помчался вслед за Бедой. Не заладилось, думал я, скачками преодолевая расстояние до лестницы. – Эй! – крикнул я ее дубленочной спине. – Стоять! Она послушалась и, не оборачиваясь, спросила: – Ну? – Это Марина, – опять брякнул я. – Баковая группа. – Какая? – Швартовая. Якорь у нее там. – Где? До сих пор я считал, что она понимает мои шутки, но... Не заладилось, снова подумал я. – Не делай гнусных намеков. – Я?! – она захлебнулась возмущением, обернулась, и уставилась на меня. – Это Марина, – снова зачем-то сказал я, словно это имя стопроцентно меня оправдывало. – Мне нет дела, как зовут твою швартовую группу, – с металлом в голосе сказала Беда, развернулась и умчалась по ступенькам вниз, оставив в воздухе аромат незнакомых, дерзких духов. Я не стал ее догонять. Я гордый. Я надоел и я ушел. Права была баба Капа – у нее узоры, а у меня разводы. Какого черта Беда приперлась в учительскую?! Она никогда не приходила в школу, только в сарай. Я вернулся в учительскую и выплеснул злость на Марину. – Ты это, монисты попроще на себя цепляй. А то, не дай бог, где-нибудь в уединенном месте зацепишься. Но это было только начало дня. Перед тем как прозвенел звонок, меня схватила за руку Лилька-трудовичка. Неделю назад она вышла замуж и с тех пор ходила томная и загадочная. – Петь, а Петь! Ты забыл закрыть свой сарай. Я видела. Шла мимо – замка нет. – Я не Петь. У меня там нечего брать. Лилька женственно пожала плечами и красиво пошла по коридору с видом пресыщенной женщины, которую мужики достали своей тупостью. Навстречу мне из-за угла вылетел Ильич. Он был красный и тяжело дышал. У Ильича новый бзик – он решил худеть и укреплять сердечную мышцу. Ради этого он отказался от моих шоферских услуг, оставив свою «аудюху» в мое полное распоряжение. Теперь он встает ни свет ни заря, и в стиле спортивной ходьбы чешет от своего дома до школы. К школе он подходит уже никакой: красный как рак, ловит ртом воздух, кричит, что устал, как ломовая лошадь, плюхается в директорское кресло и кемарит в нем, пьет кофе и снова кемарит. Ильич стянул с себя черную трикотажную шапочку, вытер ею вспотевшее, несмотря на мороз лицо, и сказал: – Петька, у тебя сарай открыт. Я мимо пробегал, видел. Не сбиваясь со спортивного шага, он направился в свой кабинет, мягко перекатываясь с пятки на носок. – У меня там нечего брать, – сказал я ему в спину и не успел два шага сделать, как ко мне бочком подошла Машка-отличница. Она носила тугие косицы, несмотря на то, что училась в десятом, и всегда напрягала меня наивным взглядом. – Глеб Сергеич, – робко начала она, – я шла в школу и обратила внимание, ну, в общем, я увидела, что ваше жилище не закрыто. Обычно там висит замок, а сегодня... Наши ребята, конечно, хорошие, не залезут, но из других школ такие заходят... – Спасибо, Маша, – прервал я ее, и решил, что после первого урока обязательно закрою Женьку на замок, иначе мне житья не дадут. Ситуация с Бедой мне не давала покоя. Было ощущение, что я проглотил пчелу и она жалит меня то в желудок, то в печень, то в сердце. Я кое-как объяснил восьмому классу новую тему и твердо решил, что на перемене позвоню Беде. Зачем она приходила в учительскую? Выяснять отношения не в ее правилах. Она скорей заведет любовника и вычеркнет меня из своей жизни, чем будет ковыряться, кто и в чем был не прав. В крайнем случае, она выплеснет эмоции на бумагу, потому что все свободное время пишет свои романы, но припереться ко мне на работу, зная милый нрав, цепкий взгляд и вездесущие уши женского коллектива... Я твердо решил позвонить Беде. На перемене в учительской было не протолкнуться. Естественно, мне не захотелось радовать трудовой коллектив разговором со своей бывшей женой. Я покрутился немножко с деловым видом и пошел в директорский кабинет. – Ильич, – сказал я, – мне нужно сделать очень личный звонок! – Здрасьте, жопа! – Ильич оторвался от компьютера, и уставился на меня осоловелыми глазами. Раздался виртуальный взрыв. – Сколько раз тебе говорить, купи мобилу! Мобилы есть даже у уборщиц и детей третьих классов. А ты – здрасьте, жопа! – очень личный звонок! – Очень личный, – подтвердил я. – Нет! – Ильич по-бабьи схватился за виски. – Никуда из кабинета не пойду. Я устал. На, – он протянул мне свой мобильник, – позвони. Вычту потом из зарплаты. Я взял телефон и пошел в мужской туалет. В туалете никого не было. Я ввел моду в своей школе на здоровый образ жизни, поэтому пацаны заходили сюда только по честной нужде, а не покурить и поширяться. Я потыкал кнопки, набирая номер, который без запинки произнес бы и во сне, несмотря на то, что в нем было десять цифр. В отличие от меня, у Беды был мобильный. – Да! – рявкнула она в трубку, и я понял, что настроение у нее не радужное. – Это я, – только и смог сказать я, в очередной раз признавая, что она действует на меня, как удав на кролика. – Здорово, ангел мой, – вдруг пропела она, – ты когда сегодня освободишься? – Ты переигрываешь, – прошипел я, от злости чуть не укусив серебристую трубку. – А, это ты, – старательно сыграла она разочарование. – Ты зачем приходила сегодня? – Я?! Да просто ехала мимо, смотрю, твой коттедж не закрыт, замок не висит, швейцар не стоит, а ты по времени уже должен быть в школе. Думала у тебя опять утренний приступ забывчивости. – У меня там нечего брать, – сказал я и понял, что не должен был звонить. Теперь счет стал не в мою пользу. – Не скажи, – усмехнулась она и отсоединилась. Она набрала себе кучу очков тем, что первая отсоединилась. От злости я швырнул трубу на пол. «Не скажи», усмехнулась она. Она одна знала, что в сарае есть тайник и в тайнике лежит «ствол». Она одна знала, что, разгребая свои прежние делишки, я не смог, не захотел от него избавиться, и предпочел хранить оружие под половицей у изголовья лежака, чем превратиться в до конца законопослушного гражданина и учителя. Сейчас пойду и навешу на сарай амбарный замок. Мне все надоели. Я устал. Как Ильич. Я наклонился и стал разыскивать на полу телефон. Я хотел рассмотреть его останки, чтобы с зарплаты купить Ильичу такой же. Ну, или с пяти зарплат. Телефона нигде не было, и я заглянул под батарею. Там лежала пустая пластиковая бутылка, в каких продают минералку. Я вытащил ее, еще больше свирепея от злости на засранцев-учеников и лентяек-уборщиц. Я хотел швырнуть бутылку в урну, но заметил, что это странная какая-то бутылка. У нее было срезано дно и вместо него внутрь вставлен полиэтиленовый мешок, к мешку привязан шнурок, горлышко вместо пробки запечатывал наперсток. Это была какая-то приспособа: бутылка воняла гарью, была закопчена, видно было, что ей пользовались совсем недавно. Ничего хорошего эта находка означать не могла. В моей школе не курят, в моей школе не пьют – это культ, это стиль, это образ жизни, примером которого стал я сам. Когда я понял, что дети – и старшие и младшие, смотрят мне в рот и во всем подражают, я завязал с вредными привычками. Я бросил курить, я не пью даже пива, я своим примером доказал, что сильному и свободному человеку не нужны никакие допинги. И они мне поверили. И вдруг – эта бутылка. Я понюхал ее, запах резкий, сладковатый, я не знаток, но, кажется, так пахнет травка. От злости я ударил кулаком в кафельную стенку, чуть не сломал пальцы и выскочил из туалета, забыв про телефон. Я помчался к Ильичу, словно сзади меня подгоняли палками. – Это что? – сунул я ему под нос сооружение. Он сфокусировал на нем взгляд и прилежно ответил: – Бутылка. С мешком и наперстком. – Я вижу, что это не флакон духов. Что это?! – чуть не заорал я. – Не знаю, – пожал плечами Ильич. – Бутылка. Не духи, конечно, но... тоже воняет. Где ты ее взял, Петька? Я дернул за шнурок, полиэтиленовый пакет с шумом выскочил наружу. – Да не переживай ты так, – махнул рукой расслабленный Ильич. – Ты где работаешь? В школе. Этим уродам чего только в голову не взбредет. Если бы я на все так реагировал, то сдох бы давно. Выбрось и забудь! Я развернулся и пошел из кабинета. – Эй, Петька, а мой телефон? – Я не Петька! – заорал я, хлопнул дверью, и пошел в туалет искать телефон. Только я в школе мог так разговаривать с директором. Особенно он зауважал меня, когда я из Дроздова превратился в Сазонова. Я особо не стал объяснять ему подробности превращения, и, по-моему, он сделал вывод, что я ни больше ни меньше – тайный агент, и со мной лучше дружить. Я на карачках облазил весь сортир, подключил двух пацанов, но мобильника так и не нашел. Видно, его прикарманил тот, кто зашел в туалет сразу после меня. – Это что? – сунул я бутылку под нос двум восьмиклассникам, помогавшим мне искать телефон. – Бутылка, – честно глядя мне в глаза, сказали хором они. – С мешком и наперстком. Я треснул бутылкой себе по коленке и ушел. Пропавший мобильник меня волновал меньше, чем эта вонючая бутылка. Кто-то бросил мне вызов, а я понятия не имею, кто, и даже не могу разобраться в этих гнусных приспособах. Прозвенел звонок, но у меня было «окно». Я нашел на первом этаже пустое ведро, налил в него воды и пошел в сарай. Возлюбленный ползал в углу, в руках у него была рулетка, он что-то вымерял. – Слышишь, брат, – сказал он, когда я зашел, – ты так и не сказал как тебя зовут. – Глеб Сазонов, – я поставил ведро около умывальника. – Помойся, там под столом таз есть. Женька криво улыбнулся разбитым ртом. – Я тут это, печку тебе положу, а то с буржуйкой – это не жизнь. – Это что? – я поднес к его чуть приоткрытому глазу бутылку. Женька посмотрел на нее внимательно и серьезно, словно сразу понял всю важность задачи. – Бутылка. С мешком и наперстком. – Ясно. Я закрою тебя на замок снаружи, а то вся школа всполошилась, что мой коттедж не закрыт. Женька кивнул, я вышел и навесил снаружи тяжелый замок, но закрывать его не стал, просто пристроил скобу так, чтобы он выглядел как закрытый. Честно говоря, я думал Женька знает всю изнанку жизни, а то, что бутылка из этой области, я не сомневался. Из учительской я позвонил в инспекцию по делам несовершеннолетних. – Грачевскую, пожалуйста, – попросил я дежурную. – По школам, – отрезала она. Это означало, что Ритка может появиться в школе с минуты на минуту, а может и к вечеру. Это означало, что ответ на свой вопрос я получу не прямо сейчас. От злости и беспомощности я размахнулся и швырнул бутылку в угол. Она, ударившись об стенку, сделала два бодрых скачка, и закрутилась в центре учительской, будто ей решили поиграть в бутылочку. Дверь открылась, зашла Марина. Видимо, у нее тоже было «окно», и она не прочь была снова оказаться со мной наедине. – Ой, – округлила она красивые глазки, – бутылочка! С мешком! – И наперстком, – закончил я за нее. Мне надоело радоваться чужой наблюдательности. – А зачем? – спросила она. Глупо было надеяться, что учительница музыки и рисования знает то, чего не знает Женька Возлюбленный. Ничего не ответив, я вышел из учительской. Если честно, я боялся нахамить Марине. Марина не виновата в том, что она смазливая блондинка, а у меня стойкая аллергия на смазливых блондинок. Вот только Беда этому не верит. В пустынном коридоре меня осенило, что за бутылкой, судя по тому, как она любовно изготовлена, должен кто-то прийти. Идея посидеть в засаде мне не понравилась, но, похоже, это был единственный способ установить хозяина загадочного устройства. Я направился к туалету, размышляя о том, явится изобретатель за своим шедевром или нет. Я так погрузился в проблему, что поймал себя на том, что бормочу под нос как городской сумасшедший. В конце концов, я решил: это глупость – сидеть в засаде, да еще во время урока, и зашел в сортир по прямому назначению. Когда я собирался выйти из кабинки, скрипнула дверь. Я понял, что в туалет зашел кто-то еще. Я вскочил на унитаз, чтобы внизу, из-за перегородки не было видно моих ног, и проклял свою инициативу по поводу добротного ремонта школьных туалетов: в пластиковой кабинке и мечтать не приходилось о щелях, у меня не было ни малейшего шанса подсмотреть, кто это зашел, и что он будет делать. Их было двое. – Ну, – сказал один голосом Игоря Грибанова из мужского одиннадцатого «в» класса, – давай! – Слушай, – кому принадлежал второй голос, я не смог определить, средненький такой был голосок – никакой, – ты это, подожди до завтра, завтра все сразу принесу. – Сколько ждать-то можно? В долг не дам. – У меня аванс завтра, я в хлебном киоске ящики таскаю. – В долг не дам. – Может, это возьмешь? – Откуда у тебя? – Нашел. – Ладно, давай. Они зашуршали чем-то. Я подскочил на унитазе в полный рост, чтобы поверх перегородки увидеть, чем они там обмениваются, но опоздал. Грибанов уже выходил из туалета, я видел только его крупную руку на ручке двери, сильное плечо и светлый затылок. Грибанов был одним из первых, кого я зачислил в мужской класс. Его мать оказалась самой настырной, самой энергичной, и самой платежеспособной из родительниц. Она перечислила на расчетный счет столько спонсорских денег, что Ильич, довольно потирая ручки, сказал: «Давай, Петька-Глеб, набирай свой пацанячий класс, а там посмотрим, что с ним делать». Грибанов – патологический красавчик. Высокий блондинчик с темными глазами, атлетически сложенный. От него потеряла голову вся женская половина школы, включая юных учительниц младших классов. Умненький до безобразия, он легко шел на золотую медаль, при этом особо не утруждаясь. То, что другим медалистам давалось упорным трудом, Грибанов делал как бы между прочим. И все же, он меня настораживал, этот Грибанов, мне всегда казалось, что у него двойное дно. Особенно, когда он смотрел на меня насмешливо, всем своим видом говоря: «А какие ко мне претензии»? Сейчас идут уроки, Грибанов никогда не прогуливает, значит, он попросился выйти, чтобы переговорить с этим хлюпиком, который стоит ко мне спиной. Пацан был в потрепанной джинсовой куртке, штанцы у него тоже знавали лучшие времена. Что за делишки у него с Грибановым? Грибанов сноб, его мало интересует бедное население школы. После того как дверь за Грибановым закрылась, пацан долго хлебал воду из-под крана. Я наблюдал за ним, стоя на унитазе. Наконец, он оторвался от воды и ... нагнулся. И тут я сделал ошибку. Я выскочил из кабинки в полной уверенности, что поймаю его с поличным: шарящего под батареей в поисках бутылки. Только пацан оказался проворней. Когда я схватил его за шкварник, он с самым невинным видом завязывал шнурки. – А че? – поднял он на меня тупенькие глазки, оказавшись Ванькой Глазковым из девятого «а». Они все умели делать такие тупенькие глазки; все – такие как Ванька, в драненьких курточках и старых штанцах. Это Грибанов принадлежал к касте «Какие ко мне претензии?», смотрел насмешливо и высокомерно. – Не это разыскиваешь? – я стукнул его по плечу бутылкой, злясь на себя за то, что не смог подождать секунду и удостовериться, что он шарит под батареей, а не у себя в шнурках. – А это че? – уставился Глазков на бутылку. – Бутылка, – усмехнулся я. – С мешком и наперстком. – Ага, – кивнул Ванька. – А я-то тут при чем? Я отпустил его, развернулся и ушел из туалета. Это было второй моей ошибкой. Я должен был вытрясти у этого Ваньки все карманы, я должен был вытрясти из него всю душу – за что он задолжал Грибанову, что нашел, что отдал, что взял взамен? Хотя, тут и ежу все было ясно. Только не мне. Я шел по коридору, когда задребезжали оконные стекла, а цветок на подоконнике затряс широкими листьями, словно решил станцевать цыганочку. Двери классов стали открываться одна за другой: кто-то поспешно, кто-то вразвалочку, но абсолютно все привычно начали эвакуироваться. Дети – с радостью, учителя – с легкой паникой. Коридоры заполнились гомоном, у раздевалки закрутилась толпа, и баба Капа, тихонько ругаясь, начала метать в окошко дубленки и шубы. От учеников к учителям и обратно перекатывались веселые фразочки типа: «А сегодня десять баллов обещали!», и «Вот увезли алтайскую принцессу археологи, теперь трясти будет, пока не вернут!» Я усмехнулся, действительно, по городу ходили байки, что землетряс – это месть богов за то, что сибирские ученые откопали на Алтае мумию принцессы и увезли ее в институт для изучения. Мимо меня вприпрыжку, а не с пятки на носочек, промчался уже одетый Ильич. Он крикнул: – Петька, отдай телефон! Я без него как без рук! Я поплелся за всеми на улицу. Надеюсь, Женьке не придет в голову выскакивать из сарая, а то от его вида народ убежит обратно в школу – это тебе не принцесса алтайская, а обитатель подвалов Возлюбленный. Я послонялся вместе со всеми во дворе, толчков больше не было. Следующий мой урок – физкультура. Если не перестанет трясти, то прогоню пацанов по стадиону бегом, а девицам... девицы пусть отдыхают. – Петька, у тебя сарай открыт, замок на одной скобе висит, – ко мне подошел Ильич, он растирал руками красные уши, видимо, впопыхах забыл натянуть свою черную шапочку. – Черт с ним, с сараем! – отмахнулся я. Посвящать Ильича в то, что я пустил пожить к себе бомжа, я пока не собирался. – Петька, дай телефон! – жалобно попросил Ильич. – Я не Петька. И я потерял телефон. – Как потерял? – Ильич оставил в покое свои уши и уставился на меня испуганно и удивленно. Я туманно объяснил ему, что в панике эвакуации выронил где-то телефон и со следующей зарплаты, ну, или с трех... – Да караул! – завопил Ильич. – Жопа! Жопа! И здрасьте, жопа, и прощай! Да ты оф... ох... без ножа... Ильич пошел винтом вокруг своей оси. Вот уж не подозревал, что он так расстроится! Я привык, что у меня щедрый, немелочный, ненапряжный шеф. Ему не фиг делать снова залезть в спонсорские деньги и купить себе новый, самый навороченный сотовый. А он так верещит из-за старого! – У меня там все! Все телефоны, все мэйлы, все дни рождения! И Нэлькины! У меня же ни одной записной книжки нет, я только в телефон забивал! – орал он, будто сам не мог точно так же потерять трубу и остаться без адресов и телефонов всех своих знакомых. – К Нэльке можно и в гости зайти, – напомнил я ему. Нэлька жила этажом ниже Беды, и вряд ли Ильич об этом забыл. – Чудак ты на букву... – он не успел сказать, какую. Как сайгак, широкими скачками, а не с пятки на носочек, он помчался в школу. Я пожал плечами, глядя ему вслед. Ведь я даже не сказал ему, где потерял телефон. Я снова пожал плечами и поймал на себе удивленный взгляд математички. Толчков больше не было. Если их не будет еще минут двадцать, можно возвращаться в классы. Толпа учеников, правда, сильно поредела, детки не упустили возможности сачкануть. И тут я увидел Ильича. Он стоял на крыльце школы белый, как мел, и отчаянно махал мне руками. То, что он машет именно мне, я понял сразу, хотя Ильич не произнес ни слова и смотрел в никуда – бессмысленно и дико. Надо же так расстроиться из-за трубы, подумал я, и вразвалочку пошел к нему. Ильич вцепился в мою руку так, будто он был утопающим, а я случайно проплывающим мимо бревном. Он попытался что-то сказать, но только беззвучно открыл и закрыл рот. Я опять удивился: надо же так расстроиться! Он затянул меня в вестибюль первого этажа. – Глеб, – Ильич впервые назвал меня правильно, и я понял, что дело плохо. – У нас труп. Он сказал это шепотом, но мне показалось, что последнее слово громыхнуло мне в ухо, и пустые коридоры подхватили его, понесли вверх, чтобы на каждом этаже прозвучало «труп, труп, труп...» – У нас эвакуация, – сохраняя спокойствие, подсказал я Ильичу. – В школе никого нет. Белыми губами Ильич прошептал «Есть!», и больно потянул меня за локоть в направлении тира. Я пошел за ним с тем же чувством, с каким ночью полез в заснеженные кусты. В двух шагах от приоткрытой двери тира лежал человек. Он лежал не так, как должен лежать труп. Издалека было похоже, что он бил челобитную, да так и замер на коленях, уперевшись лбом в пол. Я отцепился от Ильича и одним прыжком оказался у широкой, склоненной спины. На парне был кожаный пиджак, в центре спины крутой прикид был испорчен рваной дыркой. Я глазам своим не поверил – такую дырку мог оставить только огнестрел. Крови было немного, не было почти крови, и это удивило меня даже больше, чем рваная дырка в спине. – Скорую! – шепотом прокричал я. – Скорую! Скорую! И милицию. Быстрей! То, что парень стоял на коленях, давало маленькую, мизерную надежду на то, что он еще жив. Я узнал его. Ильич не узнал: у него плохая память на лица, на детали одежды, у него хорошая память только на суммы. Но я-то узнал – только один ученик в школе носил кожаный пиджак, только у одного парня такие широкие плечи, такие светлые волосы: длинные, зачесанные назад. У дверей тира, на коленях, умирал от выстрела в спину лучший ученик школы Игорь Грибанов – красавчик, с вечным вопросом в глазах «А какие ко мне претензии?» – Быстрей! – я вскочил с колен, на которые опустился, чтобы попытаться заглянуть в лицо парню. – Глеб, давай не будем милицию! Давай... – Ты что, сдурел?! – не при людях я был с Ильичом на «ты». – Того, давай его за ноги, и через черный ход на улицу, – продолжал бормотать Ильич, от страха у него повредились мозги. – Того, давай, чтобы к школе отношения не имело... Убийство, проверки, наизнанку вывернут, уволят, посадят, Глеб... – Скорую! – заорал я и помчался на второй этаж. – А почему тир открыт? – заорал в ответ Ильич. Я не знал, почему тир открыт. Я его закрывал. После того, как Капа помыла в тире пол, я закрыл сложный замок и не поленился снова опечатать дверь бумажной лентой. Код навороченного замка знали только я, зам. директора по учебно-воспитательной работе Дора Гордеевна Доценко, и... Ритка Грачевская. Я не знаю, почему тир был открыт. – Все свалят на тебя, – уже тише сказал Ильич, догоняя меня. – Тир – это твоя идея! Оружие в школе! – Пневматическое! Пластмассовыми шариками даже кошку не поранишь! – Они все умеют стрелять! Все! И вот результат! – он коротким пальцем ткнул почему-то в потолок. – Слушай, – он опять умолял, – давай его за ноги и на улицу! Я ускорился, Ильич с трудом и одышкой еле поспевал за мной. – Это убийство! – отчаянно прокричал он мне в спину, будто я мог подумать, что это несчастный случай. – Убийство в школе! Нас всех во все щели... всех с насиженных мест... твою мать, давай его за ноги и на улицу, Глеб! Это тебе нечего терять! Очень даже мне есть что терять, подумал я, влетая в учительскую и хватая телефонную трубку. Не скрою, перед тем как ринуться звонить, у меня было большое желание захлопнуть дверь тира и налепить на нее бумажную ленту. Я набрал 03. – Огнестрел, – сказал я. – Школа номер двадцать, улица Обская. – Совсем ошизели, – вздохнули на том конце провода и повесили трубку. Я так и не понял, приняли они вызов или нет, и набрал почему-то не 02, а инспекцию по делам несовершеннолетних. – Грачевскую, – попросил я дежурную. – Да по школам она, – раздраженно буркнула дежурная, – и вообще эвакуация. – У нас труп, – брякнул я зачем-то. Видимо, подсознательно я до сих пор очень боялся уголовки, и предпочитал иметь дело с милыми и приветливыми женщинами из инспекции по делам несовершеннолетних. – И что? – мне показалось, что она там зевнула. – Вас что, не интересуют трупы? – я так старался сохранить спокойствие и не орать, что некорректно сформулировал вопрос. – Меня не интересуют шизофреники, – не осталась она в долгу. – Как землетрясение, так обострение! И мальчики кровавые в глазах. – Откуда вы знаете, что это мальчик? – испугался я. Приветливая женщина из инспекции бросила трубку. Я посмотрел на Ильича, он устроился на краешке дерматинового кресла и усердно расковыривал скрепкой обивку. Трагически-отрешенным видом он говорил: топи меня, тебе-то нечего терять! Я собрался с мыслями, сжал волю в кулак и, набрав 02, более-менее внятно объяснил, что произошло. * * * Скорая все-таки приехала. Врачи констатировали смерть от проникающего пулевого ранения, которая наступила минут тридцать-сорок назад. То есть, примерно тогда, когда началась эвакуация и школа бурлила паникой вперемешку с весельем. В окно коридора я видел, как уехала машина с красными крестами, а на смену ей примчалась милицейская Волга с опергруппой и следователем прокуратуры. Учеников и учителей, слонявшихся на улице, попросили не заходить в школу, и на входе, у дверей, встал коренастый парень в штатском, который озирал окрестности с грозным видом. Я тупо смотрел в окно, пока на первом этаже, у тира, творилась эта страшная профессиональная кухня. Приехал даже кинолог с собакой. Огромный овчар, нюхая пол, деловито сновал между тиром и туалетом. Все правильно: Грибанова убили после его разговора с Глазковым в туалете, и собака просто повторяла его маршрут. Ильич скрылся в своем кабинете, не обмолвившись со мной ни словом; он переживал отчаянно, предполагая крах своей директорской карьеры и относительно безбедной жизни. Потом начались допросы. Мимо меня безликие люди пронесли черный пластиковый мешок, и коренастый парень на входе стал впускать в школу учителей, завуча, и учеников мужского одиннадцатого «в». Ко мне подошла Лилька-трудовичка. Спесь замужней дамы слетела с нее, как шелуха, глаза у нее были красные, заплаканные, впервые без косметики. – Петь, сейчас всех опрашивать начнут. Это пока не допрос, а просто беседа. Я знаю. – Она хлюпнула носом и пошла куда-то, впервые забыв про выразительность своей походки. Меня на допрос почему-то пригласили не первым. Может, у профессионалов свои резоны и правила, и того, кто обнаружил труп принято допрашивать в последнюю очередь? До меня в учительской, которую оккупировал следователь, побывали почти все ученики класса, где учился Грибанов, учителя, которые проводили в этом классе уроки, и завуч. Последним туда нырнул Ильич – бледный, с гордо поднятой головой. Он даже не посмотрел в мою сторону. Я нервничал, измеряя шагами пустой коридор. Уроки на сегодня все отменили. Почему меня так долго не вызывают? Я должен сказать, что немедленно нужно найти и допросить Глазкова. Он что-то знает, должен знать, не может не знать. Как я ни высматривал его среди учеников, так и не увидел. Скорее всего, не слишком прилежный пацан сачканул, как только в школе началась эвакуация. Через пятнадцать минут из учительской выскочил Ильич с видом мыши, которая случайно вырвалась из мышеловки, оставив там пол хвоста. – Тебя, – бросил он на ходу, и с пятки на носочек покатился в свой кабинет. Я зашел в учительскую. За столом сидел дядька лет сорока и грыз ручку. Я невольно поморщился – терпеть не могу, когда грызут то, чем пишут. – Присаживайся, – дядька ткнул ручкой в кресло и одернул на себе мятый пиджак. Я опять поморщился, на этот раз с большим основанием – терпеть не могу, когда мне тыкают, не спросив даже имени. – А мы тезки! – воскликнул вдруг дядька. – Что вы говорите! – притворно порадовался я вместе с ним. – Да-да! – дядька лучился наилучшими чувствами, но его положительный настрой совсем не расположил меня к нему. – Я тоже Петр Петрович! Только не Дроздов, а Питров! Следователь прокуратуры, разрешите представиться! От злости я пальцами подцепил край дырочки, расковыренной Ильичом в кресле, и рванул его на себя. Под дерматином обнаружился желтый поролон. – Не Пе-тров, а Пи-тров, с ударением на первый слог! – радостно засмеялся Петр Петрович и поправил очень мятый галстук. – Мой дедушка был болгарин. Как будто мне было дело до его дедушки! – Меня зовут Глеб Сергеевич Сазонов, – с трудом выдавил я из себя, ладонью прикрывая желтое пятно на кресле. – Ах, черт! – Петр Петрович хлопнул себя по лбу так, как на занятиях по актерскому мастерству изображают прозрение. – Мне же говорили, что у вас два имени! Просто я забыл, какое из них настоящее. Это меня окончательно добило, ладони взмокли и прилипли к креслу. Скорее всего, этим тонким психологическим этюдом недоделанный болгарин хочет заставить меня рассказать историю обретения мною двух имен. Но он вдруг хлопнул в ладоши, воскликнул: «К делу! К делу!» и задал конкретный вопрос: – Что вы можете сказать по факту обнаружения в школе трупа ученика одиннадцатого класса Игоря Грибанова? Я так обрадовался такому повороту событий, что подробно выложил ему все: про бутылку, про разговор в туалете, про то, что закрывал и опечатывал тир и этому есть свидетель – Капа. – Кстати, там ничего не пропало? – доброжелательно прервал он меня. – Нет, я вместе с оперативниками заходил туда. Ничего не тронуто. Двенадцать пневматических винтовок и пять софт-пистолетов – все на месте. Впечатление, что в тир никто не заходил. Или не успел зайти. Он кивнул, кивнул, и еще раз кивнул. Я решил, что разговор закончен, отлепился от дерматина и встал. Питров снова кивнул. Не успел я сделать и шага, как он весело, как у родного спросил: – Вы влюблены? От неожиданности я сам себе больно наступил на ногу. В голове одна за другой пронеслись догадки: кто-то видел, как я утром отцеплял Марину от якоря, кто-то видел, как я догонял Беду и пытался объясниться с ней, кто-то решил, что все это имеет отношение к делу и думает, что я причастен к убийству. Я с ужасом подумал, что Грибанов мог быть неравнодушен к Марине, а незамужняя Марина запросто могла заигрывать с Грибановым. Я впервые в жизни пожалел, что не прислушивался к сплетням в учительской. – Вы влюблены?! – пристал ко мне с дурацким вопросом Питров, словно был ведущим телешоу. – Что вы, – ляпнул я, – в моем возрасте у меня менее романтические потребности. – И все-таки! Вы нежно относитесь к своему сожителю? – спросил Питров с доверительностью врача, который интересуется, какой у вас стул. Я рухнул в дерматиновое кресло. – К кому я нежно отношусь? – Ну, ни для кого не секрет, – весело отмахнулся от моего недоумения Петр Петрович, – что вы недавно расстались с женой и живете с мужчиной. У вас бурные, сложные отношения. Сегодня он хотел от вас уйти, а вы носились за ним по школьному двору и кричали: «Вернись, возлюбленный!» Я не просто так вас об этом спрашиваю. Что за человек ваш возлюбленный? Можно ли ему доверять? Ведь он имеет свободный доступ в школу, а если у него нетрадиционная ориентация... сами понимаете!.. Он верещал, как канарейка по утру, которую можно заткнуть, только набросив на клетку черную тряпку. – Это наши бабы вам пропели? – я выдернул из дырки в кресле кусок желтого поролона. – Завуч, – он с интересом посмотрел на желтый кусок в моей руке. – Она утром водит внука в садик. Мимо школы. Случайно видела. – Значит так, – я пульнул желтый ошметок в мусорное ведро, но не попал. Питров, не скрывая спортивного интереса, вздохнул разочарованно. – Возлюбленный – это фамилия. Я кричал не «вернись», а «ходи сюда». Это разные вещи. Питров кивнул, соглашаясь, что это разные вещи. – Это больной, пожилой человек, насколько я понял, без определенного места жительства. Ночью его избили подростки, и он спасся бегством, перемахнув через школьный забор. Он потерял сознание, и я не мог ему не помочь. Я оставил его переночевать, накормил, напоил, и разрешил остаться на некоторое время. Ему отбили почки, он еле ходит. Я ответил на ваш вопрос? Питров поскучнел, и без лучезарной улыбки стало ясно, что он потрепанный жизнью человек, с не очень удавшейся карьерой. – Его избили подростки из вашей школы? – неожиданно жестко спросил он. – Не знаю, – честно признался я, встал и ушел. Я лопатками чувствовал его насмешливый взгляд. Не такой уж он весельчак, этот мятый-перемятый Питров. Развел меня, как девчонку-наивницу. * * * Говорят: пришла беда, отворяй ворота. В моем случае это звучит довольно двусмысленно, так как Беда для меня – имя собственное. Мне больше нравится выражение про черно-белые полосы. Если началась черная полоса, нужно покрепче сжать зубы и быть ко всему готовым. Неприятности в тот день липли ко мне, как репьи на лохматого пса. Едва я вышел от следователя, на меня налетел красный, как рак, Ильич. Он менял окраску сегодня, как медуза в зависимости от цвета морского дна. – Петька, жопа в подвале, жопа! Трубу прорвало! А там арендаторы-хераторы! Тренажеры как вся школа стоят. Вызывай аварийку! Там воды по колено! – кажется, шеф забыл про то, что жестоко на меня обиделся. Я помчался вниз, преодолевая лестничные пролеты широким балетным шагом. Ильич за мной не последовал. Внизу, у выхода, спиной ко мне, низко наклонившись, стояла Марина. Я удивился ракурсу, слегка притормозил, но вовремя заметил, что она не может отцепить руку от сапога: зацепилась якорем за молнию. – Пришвартовалась? – крикнул я, ускоряясь. Марина посмотрела на меня глазами бездомного котенка, которому неоткуда ждать помощи. Я не поддался. – Горим! – зачем-то крикнул я, пробегая мимо. Она поверила, бедняжка, и побежала, как стояла – запястьем прикованная к молнии сапога. Может быть, завтра она сменит украшение. Я выбежал на улицу. Вход в подвал, в котором был оборудован тренажерный зал, был со двора. Профессиональные тренажеры стоили тысячи долларов, и ссориться с арендаторами было нельзя. Я открыл помещение, слава богу, там никого еще не было: тренировки начинались ближе к вечеру. Ильич не преувеличил, воды в зале было почти по колено. Я, закатав штаны и сняв ботинки, добрался до телефона – эти ребята организовали себе отдельную связь. Набирая аварийную службу, я поймал себя на том, что очень устал сегодня бегать и общаться со службами, у которых короткие номера телефонов и раздраженные непонятливые дежурные. И если убийство в школе – событие редкое, вопиющее, и из ряда вон..., то свищ в трубе целиком на совести Ильича. Только он знает, какую прорву денег перечисляют родители на якобы школьные нужды. На деньги эти можно проложить золотые трубы и украсить их изумрудами. Но у Ильича на очереди то установка джакузи в своей холостяцкой квартире («А ты знаешь, Петька, пузырьки эти очень даже щекотливые ребята, ха-ха-ха!»), то покупка ноутбука («Ужас, Петька, зашел случайно на порнушный сайт, теперь машина виснет, ну та-а-кого наприсылыли, ха-ха-ха!»), то недельный отдых в недешевом санатории («У меня, Петька, артрит, гастрит, отит, ринит, и ... дисплазия соединительной ткани!»). Я нашел, откуда хлестала вода, отыскал два полиэтиленовых мешка, проволоку, и соорудил временный хомут, который кое-как продержался до приезда аварийки. Полчаса я носился с ведрами, черпая воду и спасая тренажеры, стоимость которых Ильичу не возместить, даже если он начнет продавать в школе воду из кранов, воздух, и сделает платным каждый урок. Когда рабочие, наконец, приехали – вальяжные, с легким пивным духом – у меня перед глазами стоял туман, а руки автоматически пытались сделать черпательное движение. Тренажеры я спас. Ремонт я спас. Теперь пойду спасать себя. Я вернулся в школу, чтобы забрать куртку. Занятия отменили, школа опустела, оперативники уехали, да и времени оказалось четыре часа. Я вздрогнул, когда, открыв учительскую, увидел там завуча Дору Гордеевну. Она неслабыми габаритами перекрывала свет из окна, поэтому в комнате казалось темно и тесно. В руках у нее была телефонная трубка. Дора Гордеевна меня не любила. Она меня ненавидела. Но зачем афишировать то, с чем нечего делать? Поэтому она скрывала свои негативные чувства. Поэтому она широко улыбнулась рыхлым лицом, давая очередной раз понять: ну что нам делить?! Она старая добрая тетка, вечерами стряпает ватрушки, а утром отводит внука в садик. Я – молодой, здоровый, почти холостой мужик. Почти сыночек. – Вас к телефону, – переборщив с любезностью, пригласила она, протягивая трубку. Я удивился. Наверное, это Ритка узнала о школьной трагедии от оперов. – Рит?! – спросил я эфир. – Мне нет дела, как зовут твоих рит, – ответил эфир жестким голосом Элки. Я пропел в уме марш Мендельсона и скосил глаза на Дору Гордеевну, давая понять, что разговор очень, ну очень личный. Дора легко, словно толстая девочка, подорвалась, протиснулась быстро в тесную дверь, закрыв ее за собой подчеркнуто плотно. Только нет никакой гарантии, что она не припала ухом с той стороны, грациозно, как любопытная горничная. У Доры был зять, который работал в районо, Дора давно метила на место Ильича, поэтому она страстно охотилась за любым компроматом. – Мне нет до этого дела, но... мне нужна твоя помощь, – Элка попыталась и это жестко сказать, но у нее получилось жалобно. Вызывать сочувствие – не ее репертуар, и я зачислил себе десять очков. – Мне очень нужна твоя помощь! – мне показалось, что она там заплачет, как девчонка в песочнице, у которой отобрали совочек. Я позавидовал тем, кто смог выжать из нее женскую слабость и выкрикнул: «Всегда готов!» чересчур поспешно. – Только не подумай, что это повод, – прошипела она, – это гнусная необходимость. Немедленно приезжай ко мне! – Еду! – крикнул я и кинул на свой счет еще двадцать очков. – Только не думай... – Понял – гнусная необходимость! – переусердствовал я с сарказмом. Я бросил трубку, напялил куртку, и помчался заводить «аудюху». Наверное, она залетела, думал я, плюхаясь за руль. Она беременна, и ей надо сообщить мне об этом. А что еще она может назвать гнусной необходимостью? Я ударил руками о руль, вслух фальшиво пропел Мендельсона, и стартанул со второй передачи. Будет пацан, и я назову его... * * * Дверь она открыла, кутаясь в драную вязаную кофтенку с дыркой на плече. Никогда она не куталась в вязаные кофтенки. Все, теперь она добрая, милая, домашняя. Она абсолютно моя. – Какой срок? – выпалил я, не сдержав улыбки дебила. Выглядела она так, будто переела вареного лука, потом сходила на прием к плохому стоматологу, а затем слопала все запасы пургена. Точно беременна. Точно моя. – Приговора еще не было, – отрезала Беда, двумя пальцами, за отворот, втягивая меня в прихожую. – Какого приговора? – А какой еще срок? Я понял, что пацана не будет, не будет даже никакой завалящей девчонки. Я понял, что кофту просто моль сожрала. А, может, не моль. На самом деле – дорогая это кофта, из бутика, она на нее целый месяц копила. И вообще, не дырка это, а крутейший дизайн, тем более вон вторая такая, и третья... я просто в этом ни черта не понимаю. Я сел на пол, вытер пот со лба, и чмокнул в нос подбежавшего Рона. – Пойдем, – она кивком позвала в комнату и я, тяжело поднявшись, поплелся за ней. Комната была завалена тюками, баулами и огромными клетчатыми сумками, с которыми носятся торговцы на рынках. В квартире пахло чем-то чужим, незнакомым, или может быть, кем-то? – Ты занялась оптовой торговлей? – Я занялась гостиничным бизнесом, – в ее голосе не было сил, и я опять позавидовал тем, кому удалось этого добиться. Мы зашли на кухню, там было не лучше: баночки, скляночки, свертки, пакеты, коробки, и все это на полу. Учитывая метраж в восемь метров, ступить было некуда. Я присел на край табуретки и стал ждать объяснений. Беда включила кофеварку, засыпав туда столько кофе, что я попросил чай. – Рассказывай, – скомандовал я, решив, что имею на это полное право. Примчался же я, как акушер, решив, что в наших отношениях победило разумное, доброе, вечное. – Неделю назад позвонила Наташка из Ташкента, попросила приютить одну знакомую тетку на три дня. Сказала, она к вам за лекарством едет. Я говорю, да ради бога на три дня, тем более от меня муж через балкон удрал, я холостая и мне даже скучно. Приехала! Тетке сорок лет, ничего себе еще тетка, только девственница, о чем она сочла нужным мне сообщить, едва переступив через порог. Приехала! Только не одна – с подружкой!!! Одной, видите ли, сейчас опасно ездить девственнице. Начали они в квартиру эти баулы метать, как доперли их, не знаю! Я ей: «Вы же на три дня, за лекарством!» А она: что ты, я на три месяца, у вас тут миому лечат, а у нас – режут. И вообще, мы тут поторгуем немножко, вот и товар привезли, жить-то надо как-то! Тетку Салима зовут, подружку Надира, еле заучила. Я говорю, у меня и диван-то вон один, и в ванну только через унитаз, а они: что ты, мы не капризные, мы на полу с удовольствием, а ванна нам и не нужна, унитаза хватит! Они не капризные! Три недели! Я повешусь. – Что-то мне не верится, что у тебя не хватает духу выставить их за дверь. Гостиниц в городе полно. Она все-таки разрыдалась – слезы хлынули прямо в стекла очков. Они так сильно хлынули, что я автоматически поднял левую руку, чтобы включить дворники, но спохватился и взял чашку с чаем, куда Беда щедро сыпанула сахар, зная, что сладким я пью только кофе. – Не хватает! – рявкнула Беда. – Я у Наташки полгода в Ташкенте жила, когда... – Ясно, – прервал я ее. – Тогда придется терпеть. – Не могу! – взвыла она. – Они каждый день готовят свой плов на хлопковом масле! Как оно воняет! Я провоняла, вещи провоняли, квартира провоняла, даже собака пахнет не псиной, а хлопковым маслом! Они мажут волосы кислым молоком! И не смывают! Оно тоже воняет! Я не пойму, что хуже –молоко или масло! Я живу в махалле!!! Они сидят на полу, спят на полу, молятся на полу, едят на полу! Руками! Жирный, вонючий плов! А меня просят курить на балконе! Три месяца! Это же до весны! Я застрелюсь. – А я-то чем помочь могу? – Давай, ты будешь моим мужем! – Давай! – слишком поспешно обрадовался я. – Который внезапно вернулся с зоны, – также поспешно договорила она. – Почему с зоны?.. – Ну, тогда они испугаются, – не очень уверенно предположила она. – Девственницы все-таки! А тут мужик в доме, да еще уголовник! Я вздохнул и снял куртку, в которой парился до сих пор. Ясно, она решила попугать мною невинных девушек. Очень, очень лестно. – А где они, хлопковые девчонки-мусульманки?! – Сейчас придут. На рынке местном торгуют. Носочки, платочки, всякая дребедень. Какой-то особо дешевый хлопок, пенсионеры с руками отрывают. Я поискал глазами, куда пристроить куртку. – Давай, – протянула она руку. Никогда раньше она не старалась мне помочь, глядишь, еще ботинки расшнурует. Я отдал куртку, и она, переступая длинными ногами через баулы, как цапля на охоте, пошла в прихожую. Вернулась Беда сильно повеселевшая и без соплей. – Ну и как? – она потрясла у меня перед носом вонючей бутылкой с мешком и наперстком. Я вспомнил, что когда началась эвакуация, я, одеваясь, сунул бутылку в безразмерный карман. – Что – как?! Ты обшмонала мои карманы? – Ага! – она так интенсивно кивнула, что очки чуть не свалились с ее носа. Беда подхватила их мизинцем и уставилась на меня весело, как Питров на допросе. – Ага, ага! Искала любовные письма, а нашла «ракету»! Ты балуешься ганджубасом? – Я балуюсь педагогикой. Давай, объясняй, что это такое и с чем это едят. – Сейчас! – она бросила бутылку на свободный угол стола и снова умчалась в коридор, перескакивая через тюки. Я услышал, как хлопнула входная дверь. Пришла она быстро, я едва успел споить Рону свой сладкий чай. – Значит так, – она вертела в руках маленькие бумажные пакетики. – Это – «ракета». – Она потрясла у меня перед носом вонючей бутылкой. – Это – боеголовка. – Она пальцем ткнула в наперсток, вставленный в горлышко. – Это – ганджубас! – Она потрясла бумажными пакетиками у себя над головой, будто угрожая высшим силам за мою непонятливость и тупость. – Ганджубас! – В каком смысле? – План! – Чего? – Не придуривайся! – Не выделывайся! – Каннабис сатива! План, трава, марихуана, анаша, блин! Ганджубас – по-цыгански! Ты что, только что из пансиона благородных девиц?! – Откуда в твоем доме наркотики?!! – заорал я так, что посуда зазвенела. – О, господи! – она заткнула уши руками. – Наркотик! Детская забава. Привыкание не больше, чем к шоколаду! И не в моем доме, я у Сереги-массажиста, соседа, стрельнула. Сам же попросил-наехал: как это работает, с чем это едят?! – В мои времена у соседей стреляли соль... – Твои времена прошли, ты прокис, устарел, покрылся плесенью. Пол-Европы признало: конопля – двигатель культуры. Очень скоро она заменит человечеству еду, лекарство, топливо, одежду, жилье и книги! Ты отстал! Наркотик! Я подавился возмущением и стал смотреть, как она засыпает траву в наперсток и поджигает ее. Заправским жестом босой ноги она наступила на веревку, привязанную к мешку, и потянула бутылку вверх. Со смачным чпоком бутылка наполнилась дымом. – На, глотни, – протянула она агрегат. – Ты что, сдурела?! Она ртом запечатала горлышко и вдохнула дым. Пакет со звонким треском втянулся обратно в бутылку. – Эй! – крикнул я. – И частенько ты этим занимаешься?!! – Второй раз. Грех такую шикарную «ракету» не опробовать! – Беда снова сыпанула травы в наперсток и чиркнула зажигалкой. – Зажигалочку лучше использовать марки «Федор», видишь, эта дрянь «Крикет» плавится. И все другие плавятся. А «Федор» делают в Голландии, а там ганджубас любят, уважают и не преследуют. – Это наркотик! – я треснул кулаком по столу. – Садить за это надо! – Британские политики открыто признаются, что курят анашу, и не видят в этом ничего плохого. На, – она опять протянула мне бутылку, начиненную дымом. – Я не британский политик, – буркнул я. – Увы. Ты педагог. Значит, должен знать, с чем бороться. Держи! – К черту! – Я все-таки повешусь. Вокруг меня одни педагоги и девственницы. – Она поднесла бутылку ко рту. Я отобрал у нее «ракету». Отобрал и высосал дым. Она умела брать на «слабо». Пусть подавится, пусть запишет на свой счет двести очков и опять перетянет весы на свою сторону. Зато я знаю все теперь про эту бутылку. Я глотнул дым, но ничего не почувствовал. Курево как курево, только залпом и много. И кстати, экологически чисто – в комнате не остается ни дыма, ни запаха. Беда снова зарядила боеголовку. – Слушай, – сказал я, – а зачем эти навороты с бутылкой? Траву, по-моему, в косяки забивают и курят. – Ха! Темнота. Трава денег стоит. Поэтому особо экономные люди придумали, как сделать так, чтобы ни капли драгоценного, веселящего дыма не уходило в атмосферу. Все внутрь, все в организм. Свою порцию я заправил сам. Я, конечно, не британский политик, но и не ташкентская девственница. В конце концов, нужно знать, с чем бороться... – Ну, как? – спросила она. – Детская забава. – Я и говорю, – она сыпанула в наперсток последнюю порцию травы. – Дрянь трава, – Беда поморщилась, но выглядела она довольной, будто не брызгала слезами в окуляры десять минут назад. – Бурятская, наверное. Хуже только сибирская и алтайская. – А лучше? – я решил пройти ликбез по полной программе. – Казахстан, Киргизия. Если повезет, можно нарваться из Чуйской долины. Про Афган я вообще молчу. – Я жил с наркоманкой. – Ты жил с репортером криминального еженедельника «Криминальный Сибирск». – Ну да, вторая древнейшая. А ты весь криминал пробуешь на собственной шкуре? – Не весь. Я кивнул. И громко заржал. Здорово она это сказала: «Не весь»! В отличие от нее я понимал чужой юмор. Она посмотрела на меня внимательно, как кошка, которая впервые увидела рыбку в аквариуме. Мне стало смешно. – Я не рыбка, – хихикнул я. – Больно-то надо тебя ловить! – хохотнула Беда. – Тогда я пошел, – я встал и перешагнул через пару баулов. Она засмеялась. – У тебя походон, как у аиста на болоте. Эй, Бизя, у тебя проблемы? – Ты каркаешь про мои проблемы прежде, чем они успевают появиться. Кстати, это у тебя проблемы! На полке появились книги! Донцова, Акунин, Коран и «Партнерский секс». Нет, каков наборчик! – Я покатился со смеху и плюхнулся с размаху на какой-то тюк. Хорошо, он оказался мягким, словно был забит ватой. Мне вдруг расхотелось уходить. Здесь тепло, светло и очень весело. Донцова, Акунин, Коран, и «Партнерский секс»! Никогда не видел, чтобы Беда читала: Элка – не читатель, Элка – писатель. Я снова заржал. Она подскочила и, перепрыгивая через сумки, подскакала ко мне. – Это не мой наборчик! – Беда плюхнулась на соседний тюк. – В этом доме не осталось ничего моего! Здесь живут Надира и Салима. Значит, ты мне не поможешь... – А с чего ты взяла, что у меня проблемы?.. – Ты так лихо оприходовал «ракету»! Где ты ее взял? Не сам же смастерил на коленке! – Я?! – от возмущения я хотел вскочить, но не справился. Тюк был округлый, неудобный, верткий, он поехал под коленки и я кувыркнулся назад, головой в какую-то сумку, кажется, забитую кирпичами. Пока я барахтался и вставал, приводил в порядок слух и зрение, Беда куда-то исчезла. Вместо нее в комнате стояла баба – смуглая, черноволосая – и щербато улыбалась. Я потер глаза, но потом вспомнил про хлопковое масло и затянувшуюся невинность: – Фатима? – Салима, – поправила она. Может, ей и сорок, может, она и девственница, но я бы сказал, что ей пятьдесят и у нее климакс. Я спохватился, что должен ее попугать и спросил с угрозой: – Лошадь страшная, ты откуда? – Где лошадь? – удивилась она на хорошем русском. Лучше бы она спросила, почему страшная, я бы знал, что ответить. – Да это собака! – выкрутился я и потрепал за загривок подбежавшего Рона. – А Надирка на рынке осталась! – радостно сообщила мне Салима, даже не думая меня пугаться. – Сейчас будем делать плов и самсу греть! Вы теперь с нами будете жить? Комната большая, располагайтесь! – Да не, пошел я... – Что вы! Плов! Самса! Элка совсем ничего не кушает. Только пьет кефир и курит! Так воняет, так воняет! А крупному мужчине надо много кушать! Мне понравился ход ее мыслей. Я почувствовал, что слюноотделение опережает всякие другие мои рефлексы. Плов! Самса! Коран, Акунин и «Партнерский секс»! Да, и Донцова тоже. Блин, да ничего эта Салимка, и чего Беда волну гонит?! Я как пес по команде «рядом», пошагал за Салимой на кухню. Салима на удивление ловко маневрировала среди завалов. Она вообще все делала ловко и быстро – «шуршала», как сказал бы мой дед-богатей Сазон. Не успел я глазом моргнуть, как на плите, в огромном казане уже жарились лук и мясо. Казан, наверное, она тоже привезла с собой. Я успел забыть о существовании Беды, когда она выскочила из ванной, с мобильником в руке, и заговорщицкими жестами вызвала меня в коридор. Я нехотя покинул кухню. – Мне звонил следователь Питров, – сообщила она. – Кто?! – если честно, я не сразу вспомнил, кто это такой и хихикнул: – А что у тебя с ним? – У него со мной почти допрос. Он спросил, звонил ли мне днем на мобильный ученик школы номер двадцать Игорь Грибанов. Я перестал хихикать и больно прикусил губу. Обрывки мыслей замельтешили в мозгу, одни из них были смешные, другие не очень, третьи и не мысли были даже – так, мыслишки. Например: когда она успела схлестнуться с Грибановым и зачем? Я жил с наркоманкой, а может – убийцей? Ей не фиг делать пальнуть в особь мужского пола, если эта особь не пляшет под ее дудку. – Откуда ты знаешь Грибанова? – спросил я, принюхиваясь. Из кухни так пахло, что я бы сменил веру, чтобы так питаться, и... изучил «Партнерский секс». – Из школы номер двадцать я знаю только тебя, – сказала Беда, буравя меня глазами через очки. – И днем, с номера, который назвал мне Питров, звонил мне ты. О чем я и доложила следователю Питрову. Я ошарашено молчал. Потом в голове моей начало проясняться. Значит, у Грибанова нашли мобильник Ильича. Значит, Глазков за порцию травы расплатился с Грибановым мобильником, который нашел в туалете, пока я бегал с бутылкой к Ильичу. Искал, наверное, бутылку, а нашел телефон. Или нет, телефон нашел сразу, а бутылку искал уже тогда, когда получил порцию травы... – Я же говорила, у тебя проблемы, – усмехнулась Беда. – Давай, Бизон, выкладывай, откуда у тебя «ракета» и почему телефон, с которого ты звонил, у следователя. – Она завелась, заблестела глазками. Запахло приключениями и, кажется, я перестал быть для нее занудой. Сначала мне стало грустно, потом смешно: чтобы я стал представлять для нее интерес, нужно, чтобы в моей жизни появилась пара – тройка криминальных трупов и мной заинтересовались правоохранительные органы. Я поддался ее безудержному любопытству, я выложил ей все прямо тут, в темном тесном коридоре, шепотом, с подробностями, которые обошел на допросе у следователя. – Говорила же, у тебя проблемы! – она приблизилась максимально и цапнула зубами меня за ухо. Я не очень-то обольстился от ее обкуренной нежности. Пусть сделает это на трезвую голову. – Забавная история, – засмеялась она. – А ты уверен, что этот твой Женька действительно не причем? Ведь сарай-то был открыт, все это видели! Посуди сам: его чуть не убили подростки, одного из которых звали Игорь. «Игореха, стреляй!» Конечно, там, один против этой «группы здоровья» он не попер. А тут отлежался, оклемался, высунул из сарая нос, Игореху того опознал и, воспользовавшись кутерьмой, возникшей во время землетряса, его пристрелил. – Бред, бред и бред! Сама посуди: у него не рожа, а кусок мяса! Он практически ничего не видит, как он его разглядел и опознал? Он голоден, болен, и за крышу над головой готов языком вылизывать школьный двор. Кто сказал, что «Игореха, стреляй!» и медалист Грибанов одно и то же лицо? Домыслы и совпадение. И кто сказал, что у Женьки-бомжа есть оружие? Если бы оно было, то палить он бы стал не в школе, а там, где его били. – Если бы было... – тихо засмеялась она. – Это не он. – Не он, так не он. Я посчитал, что разговор закончен, вставил палец в дырку на ее кофте – крутейший дизайн! – и притянул к себе. – Слушай, а может быть это был все-таки повод, а не гнусная... – Мальчики-девочки! – звонко крикнула Салима с кухни. – Где застряли, где потерялись?! Самсу кушать! – Девочки! – фыркнула Беда и отцепила кофту от моего пальца. «Мальчики» ее почему-то не возмутили. – А где сейчас твой Возлюбленный? – Она предпочла не заметить мой душевный порыв. Я пожал плечами. – Сидит, наверное, в моем сарае, кипяток с сахаром гоняет. – Идиот, ты что, не зашел к нему после всех этих событий?! – Ты же сказала, приезжай немедленно! – Кретин, да твой сарай опера уже по досточкам разобрали, а Женьку наизнанку вывернули! Хочешь, я позвоню знакомому «урке», узнаю информацию по этому делу? Я ухмыльнулся. Она знает, что я владею терминологией не хуже нее – «урками» называют ребят из уголовки. Я засмеялся. Она знает, что я и сам могу узнать все по этому делу, если позвоню Ритке Грачевской. Инспекция по делам несовершеннолетних в РОВД находится на первом этаже, уголовный розыск на втором. Ритка, как правило, в курсе всех дел и уж ее информация будет поточнее, чем та, которую дает не очень щедро прикормленный «Криминальным вестником» опер. – Пойдем самсу жрать. За дело взялись профессионалы, какого черта совать свой нос? – Да? – ехидно спросила она, ловя очками в темноте коридора свет, доходивший из комнаты. – А ты уверен, что хорошо спрятал свой «ствол»? Я почувствовал, что вспотел. Это был единственный незаконопослушный момент в моей жизни. Пережив недавно кучу неприятностей, я так и не собрался с духом избавиться от пистолета Макарова, доставшийся мне в результате разборок с одной местной группировкой, именуемой «борисовцы». Я предпочел соорудить под лежаком маленький тайничок – незаметный и надежный, следовало только знать, где и как подцепить нужную доску в полу. Одна беда: я постоянно забывал и про тайник и про оружие: слишком втянулся в мирную жизнь педагога. Лучше бы все-таки от него побыстрей избавиться. – Поехали, – Беда потянула меня за руку. – Куда?! – В сарай! – Девочки-мальчики! Я сгонял на кухню, прихватил самсу, рассовав пирожки по карманам, заверил Салиму, что мы скоро вернемся, и быстро оделся в коридоре. Беда тоже натянула тонкую дубленочку и гарцевала на месте, от нетерпения пристукивая ногой. Кажется, ей все это нравилось: «ракета», «ствол» у меня под кроватью, бомж, готовый за стакан кипятка чистить от снега школьный двор, и я – впервые в жизни попробовавший ганджубаса. * * * «Аудюха» почему-то не открывалась. Может, замок замерз, а, может, от старости его просто заклинило? Я плюнул на неподатливый ключ, нашел проволоку, поковырялся недолго и открыл дверь. – Эй! – засмеялась Беда. – А зачем ты повесил знак «инвалид за рулем»?! Я посмотрел в зеркало заднего вида: на заднем стекле желтел небольшой квадрат. – Ну-ка, отдери! – скомандовал я. Элка поковыряла знак пальцем. – Слушай, тут без ножа никак! Серьезно прилипло! А ты какой инвалид – на голову? Я заржал. В отличие от нее я понимал чужой юмор. – Нет, гораздо ниже! Там, что, не написано? – Нет! – покатилась она со смеху. – А должно быть? – Конечно. Это ученички мои шутки шутят. Завтра зубами отдирать заставлю. Беда плюхнулась на сиденье рядом со мной, и я мысленно поблагодарил ее за то, что она не рвется за руль. Терпеть не могу ездить пассажиром, она тоже, и это одна из причин, почему мы не можем долго находиться в одной машине. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/olga-stepnova/svoya-beda-ne-tyanet/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.