Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Ветвящееся время. История, которой не было

$ 59.90
Ветвящееся время. История, которой не было
Тип:Книга
Цена:59.90 руб.
Просмотры:  25
Скачать ознакомительный фрагмент
Ветвящееся время. История, которой не было Владимир Лещенко Как изменился бы ход всемирной истории, если бы не появились христианство и ислам? Что было бы с Древним Римом, если бы Ганнибал одержал победу? Как сложилась бы судьба Русского государства, если бы князь Владимир стал католиком? Перед вами увлекательная книга – оригинальная попытка осмыслить мировую историю от Александра Македонского до Михаила Горбачева. Картины, нарисованные автором, при всей их фантастичности могли стать реальностью. Владимир Лещенко Ветвящееся время. История, которой не было ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТАК МОГЛО БЫТЬ… Славная и долгая жизнь Александра Великого Александр Македонский – человек, при жизни объявивший себя сыном Зевса и почитаемый мусульманами под именем Искандера Зуль-Карнайна, – принадлежит к числу людей, чьи деяния глубоко и бесповоротно изменили мир. [1 - Чтобы правильно оценить последствия деяний Александра, укажем, что ему – и только ему одному, обязано своим существованием явление, называемое эллинизмом – один из краеугольных камней фундамента нашей цивилизации (хотя бы потому, что он был одним из слагаемых христианства).] Прежде чем перейти к рассмотрению того, что сделал, и что не смог и не успел сделать, как и того, что он смог бы сделать, окажись к нему судьба более благосклонна, следует подробнее остановиться на том, чем была на тот период Македония, и одновременно – развеять одно весьма распространенное заблуждение. Большинство даже интересующихся историей не делают разницу между македонцами и эллинами. В действительности это далеко не так – в лучшем случае, их следует считать, как минимум, двоюродными братьями. И для понимания всей истории Александра Великого это обстоятельство весьма важно. Начать следует с того, что северные народы, хотя и говорили на языках, родственных греческому, сильно отличались от греков «классических» – в культуре, обычаях, и религии; то были не родные, а скорее двоюродные братья афинян, коринфян и спартанцев. Эллада, с ее полисным демократическим строем, философскими школами, презрением ко всему негреческому и количеством рабов, превышающим число свободных – явление, можно сказать, уникальное в мировой истории. Север, напротив, демонстрирует порядки, схожие с существовавшими у большинства народов тогдашней Европы, да и не только ее. То были абсолютные монархии, с мощным слоем военной аристократии, еще не выродившейся в титулованных бездельников, где горожане составляли весьма малый процент, да и сами города и отдаленно не походили на Афины или Фивы. Строй жизни в этих странах определяли не столько законы, сколько не успевшие отмереть под натиском цивилизации патриархальные обычаи. Тут не было ни величественных храмов, ни прекрасных статуй, и изделия ремесленников, в противоположность тем, что изготовлялись в Аттике и Пелопоннесе, не отличались особой красотой и изяществом. Зато – и это было важнейшим отличием их от Эллады – рабы не составляли сколь-нибудь большой процент населения, и сохранялся многочисленный слой свободного крестьянства, практически исчезнувшего в Элладе. Именно этот слой поставлял в армию храбрых и выносливых воинов. К середине IV в до н.э. наиболее сильным государством этого региона стала Македония. Именно здесь, в столице Македонского царства – Пелле и появился на свет Александр. Произошло это в 356 году до н.э. Матерью его была дочь молосского царя Олимпиада, отцом – базилевс (царь) Македонии Филипп. Оставим на время нашего героя, пока еще мирно лежащего в колыбели, и поговорим о его отце, ибо, как признает большинство историков, многим из достигнутого Александр, обязан именно сделанному отцом. Филипп II завершил объединение Македонии, окончательно ликвидировав удельные княжества, подчинил, часть Иллирии и Фракии, а следом и Грецию, заложив основы будущей империи Александра. Именно Филипп придумал непревзойденную македонскую фалангу. И именно Филиппу принадлежит идея похода против Персии, хотя он при этом не ставил никаких глобальных целей, предполагая всего лишь отвоевать населенное греками-ионийцами побережье Малой Азии. Он был известен своим жизнелюбивым нравом, любил веселые пиры и охоты, не гнушался даже лично участвовать в комедийных представлениях (это, кстати, казалось просвещенным эллинам лишним доказательством его «варварской» натуры). В Македонии обычаи дозволяли многоженство и Филипп вовсю пользовался этим. Всего у него было девять законных жен, правда, вопреки иногда встречающемуся утверждению, не одновременное, а в течение всей жизни. При этом, он вовсе не был тем разнузданным дикарем, каким его рисуют некоторые исследователи, о чем свидетельствует хотя бы то, что в качестве учителя к сыну он пригласил не кого – то, а Аристотеля. Уже в возрасте шестнадцати лет Александр принимает бразды правления, правда, пока лишь на время -отправляясь на одну из своих многочисленных войн, отец вручает ему власть над Македонией. Александр отличается в войне с фракийцами, а в 339 году до н.э. в знаменитом сражении при Херонее, покорившем Элладу македонской власти, командует левым крылом конницы. Настал 338 год до н.э., и все резко меняется. Филипп порывает с женой и вступает в новый брак. Как представляется, вина за этот разрыв лежит, по большей части, на самой Олимпиаде. Вздорная, необыкновенно властолюбивая и ревнивая, (недостаток, особенно нетерпимый в условиях полигамии), она с годами к тому же все чаще страдала вспышками необъяснимой ярости. Вдобавок, ее стараниями македонский двор окончательно погряз в интригах – это при том, что он и до того прославился ими едва ли не на весь греческий мир. Начинается обычная в подобных случаях борьба клик у трона, клан родственников новой жены активно оспаривает права молодого царевича на престол. В итоге Александр покидает родину и вслед за Олимпиадой уезжает в Эпир. Однако, вскоре последует примирение, и Александр с матерью возвращаются в Пеллу. Отношения отца и сына после всего случившегося остаются достаточно непростыми, но Филипп никогда не ставил под сомнение статус Александра как наследника престола, во всяком случае, официально.(111,29) В 336 году до н.э. сорокашестилетний Филипп во время торжеств по случаю свадьбы дочери, был убит одним из своих придворных, – Павсанием. Предположение о причастности если не самого Александра, то его матери к этому убийству, возникло, видимо, почти сразу, хотя и не было произнесено вслух. Современники, однако, свидетельствуют, что молодой царь был искренне потрясен гибелью отца. (111,31)Аристотель, великолепно знавший нравы македонского двора, при котором прожил не один год, считал что случившееся – лишь месть Павсания за личную обиду. [2 - Ряд источников даже утверждает, что Павсаний подвергся гомосексуальному насилию со стороны одного из ближайших приближенных царя, некоего Аталла, а возможно даже и Пармениона, но спустя два с лишним тысячелетия трудно утверждать что-то определенное.] Состоявшееся под руководством Александра разбирательство так ничего и не прояснило. Ограничились казнью членов семьи убийцы, у подножия погребального кургана царя (сам Павсаний погиб в схватке со стражниками на месте преступления). [3 - Сохранившаяся в неприкосновенности могила Филиппа II Македонского была обнаружена в конце 70 г.г. ХХ века на севере Греции, близ селения Вергина.] Одновременно, Олимпиада смогла удовлетворить долго терзавшие ее чувства ревности и мести и вдова царя, и ее новорожденная дочь были убиты, (по некоторым сведениям, несчастные были заживо сожжены). Никто из вельмож не подумал заступиться за вдову и ребенка своего прежнего владыки – все были озабоченны дележом власти и все безоговорочно поддержали Александра. Тогда же были уничтожены все родственники убитой вдовы Филиппа, даже весьма отдаленные, а заодно и представители прежнего царствующего дома. С возможной оппозицией Александр Македонский покончил быстро и радикально, как и было принято в те времена. Однако оставались враги внешние, и они не замедлили заявить о себе. С севера возобновили набеги давние противники – фракийцы, а когда македонская армия выступила против них, в Элладе вспыхнуло восстание, центром которого стал крупнейший культурный и экономический центр Северной Греции – Фивы. В кратчайшие сроки перебросив армию с севера на юг, Александр разбивает мятежников и берет Фивы. Город разрушается до основания, стены его сносят, а жителей поголовно продают в рабство. Эта расправа приводит Элладу в ужас, заставив забыть самую мысль о возможном сопротивлении. Греческие и фракийские дела отодвигают персидский поход на два года. Наконец, в 334 году до н. э. двадцатидвухлетний царь во главе войска македонцев и греков переправляется в Малую Азию. И именно тогда он объявляет войску о цели предстоящего похода. Они идут не для грабежа и даже не для того, чтобы вырвать у одряхлевшего персидского льва из когтей несколько клочков земли. Нет – они завоюют весь мир, пройдя до самого края Ойкумены. Возле города Граник Александра встречает спешно собранное войско малоазийских сатрапий. Почти не понеся потерь македонцы с легкостью разгоняют рыхлое, не способное к согласованным действиям воинство Дария. В их руки один за другим переходят малоазийские города. Те, что сдаются ему без боя, могут рассчитывать на снисхождение, но для сопротивляющихся у Александра только одна кара – смерть. Огню и мечу преданы Эфес, Галикарнас, один из древнейших эллинских городов Малой Азии – Милеет. [4 - Против Александра на стороне персов, почти всю персидскую войну, бились не только эллины Ионического побережья, (кстати, мирно жившие под властью шахов в течении более двух веков), но и многие греки Пеллопонеса, недовольные подчинением Эллады северным «варварам»; например – бывший командующий афинской армией и флотом.] К осени Александр оказывается во Фригии, где решает зимовать. Все это время Дарий никак себя не проявляет; возможно персы рассчитывают, что вдоволь пограбив, македонцы уберутся обратно. Весной следующего года войско выступает в поход и, пройдя Киликию, достигает центральной Сирии. Тут – то и является со своей огромной армией Дарий, решивший, что пришло время прекратить безобразия, творимые в его владениях дерзким юнцом. Александр оказывается в крайне опасном положении. Персы, пройдя в тыл македонян, перерезают все пути, сделав невозможным не только отступление, но даже какой либо обходной маневр. Остается две возможности – либо безусловная победа, либо смерть. Битва при Иссе завершается победой, вражеское войско разбито с минимальными потерями (хотя в числе прочих, на стороне персов билось почти тридцать тысяч греческих воинов), персидский владыка поспешно отступает в глубь страны. Вообще, если верить некоторым историкам, то своими победами над персами, Александр обязан прежде всего трусоватому и слабовольному царю Дарию III. Александр устремляется на юг, но вскоре вынужден сдержать свой наступательный порыв. Восемь месяцев македоняне осаждают Тир; финикийская твердыня неприступна, и самые осторожные уже поговаривают, что удача отвернулась от царя. Одновременно, оправившись после Исса, Дарий начинает новое наступление в Малой Азии, пытаясь отрезать Александра от Греции. Однако Антигон отбивает эти попытки, а вскоре, впервые за всю историю своего существования, Тир пал: по приказу Александра тысячи рабов и пленников насыпают дамбу, соединившую остров, на котором стоял город, с материком и по ней подвозят осадные машины. Все уцелевшие защитники города перебиты, их семьи проданы в рабство. Лишь небольшая часть тирян смогла покинуть обреченный город на судах, и бежать в Карфаген. Поздней осенью того же 332 года до н. э., македонская армия вступает в Египет и, не встречая сопротивления, присоединяет его к владениям молодого царя. Жрецы поспешили провозгласить Александра фараоном и, в соответствии с вековыми традициями, объявили его живым богом – сыном верховного божества Амона -Ра, отождествляемого греками с Зевсом. Именно тогда произошло первое столкновение Александра со старыми военачальниками, служившими еще его отцу. Напуганный двумя тяжелыми поражениями Дарий решил попытаться закончить дело миром. Он направил к македонскому царю посольство, обещая выплатить огромную контрибуцию, и утвердить за ним все его завоевания в Азии и Египте. Не колеблясь, Александр отверг эти условия, заявив, что намерен сражаться до победного конца. Он даже предложил шахиншаху добровольно отречься от престола и передать ему всю власть. Старшие полководцы, резонно полагавшие, что не следует бесконечно испытывать воинское счастье в борьбе со значительно превосходящим противником, возмутились подобным решением. Самый уважаемый из них – Парменион, по воспоминаниям Птолемея, заявил на совете: «Будь я Александром, я бы принял условия персов», на что Александр ответил – «Я тоже бы принял их, будь я Парменионом». (111,89) Не исключено, что именно после этого случая у Александра впервые зародилась мысль: при первом же удобном случае избавиться от слишком самостоятельного стратега. Перезимовав в Египте Александр двинулся в Месопотамию. Здесь, у селения Гавгамелы, произошла битва, окончательно определившая несчастливую судьбу Персии. Дарий выставил против тридцатипятитысячной армии Александра силы, по одним данным в шесть, по другим – в чуть ли не в десять раз превосходящие ее. В ее составе многотысячная конница степных племен – вассалов Персии, боевые слоны, греческие наемники, лучшие бойцы, собранные Дарием со всей империи: царская гвардия Бессмертных. И эта битва персами проиграна, словно и впрямь македонцам помогают боги. С самого начала управление войсками было полностью потерянно и какое-либо взаимодействие между отдельными частями персидской армии стало невозможно. Плотный, непробиваемый строй фаланги, ощетинившийся стеной шестиметровых сарисс, прошел сквозь хаотичные персидские порядки, угрожая царской ставке. Дария охватил уже привычный ужас, и он обратился в бегство. Армия незамедлительно последовала примеру царя царей. Македоняне захватили колоссальные трофеи, в том числе всех боевых слонов, которых персы так и не успели пустить в дело. В плен попало множество сатрапов и сановников. Среди прочей добычи оказался и гарем шахиншаха. После этого чудовищного разгрома всякая воля к сопротивлению окончательно оставляет Дария. Вместо того, чтобы, уйдя в многолюдные и богатые провинции южной Персии, собрать новое войско, он бежал на северо-восток страны, скрывшись в труднодоступных горах. Настает время высочайшего триумфа и высочайшей славы для этого человека, которому еще нет двадцати шести. Вся огромная персидская держава оказалась у ног Александра. Без боя заняты Вавилон и Сузы; взяты несметные сокровища, в числе которых и вывезенные из Греции Ксерксом статуи, почти пятьдесят тысяч талантов (около тысячи трехсот тонн) серебра и до сорока тысяч талантов золота. В Вавилоне жрецы вновь воздают Александру божественные почести.(111,125) Персидские вельможи, явившиеся ко двору Александра с изъявлениями покорности, обласканы им, и получили богатые дары и должности. Александр, как мы знаем, беспощадный к родственниками своих врагов, включая женщин и детей, обошелся весьма милостиво, с семьей царя, попавшей в плен, и даже именовал при всех мать Дария, Сисигамбис, «матушкой».(111,70) Затем царь идет на север, и захватывает священную столицу Персии – Парсу, более известную как Персеполис. Несмотря на его обещание пощадить город, Парсу предают разграблению и сжигают. Многие историки придерживаются широко известной версии о том, что Александр сделал это, чтобы угодить своей тогдашней фаворитке – знаменитой афинской гетере Таис, желавшей таким образом отомстить за разорение ее родного города Ксерксом, случившееся за полтора века до того. Автор же предполагает, что царь просто не сумел, да и не очень хотел, наверное, удержать дорвавшихся до сказочно богатой добычи вояк. Тем временем среди приближенных Дария созревает заговор, во главе с сатрапом Бактрии Бессом. Шахиншах зверски убит (по мнению одних – чтобы его головой откупиться от Александра, по другим – в качестве мести за проигрыш войны). Узнав об этом (видимо, с облегчением в душе – живой Дарий, даже в плену, составил бы немалую проблему), Александр приказывает предать покойника царскому погребению, а всех участников убийства – казнить (их, отдадим должное ему, вылавливали тщательно и упорно в течение следующих полутора лет). Таким образом, Александр убил даже не двух, а трех зайцев. Во первых, выступив в роли мстителя за смерть Дария, он завоевал себе славу справедливого и благородного правителя. Во вторых, таким образом лишний раз подтверждалось его положение как преемника династии Ахеменидов, а не просто чужеземца, силой захватившего трон. Наконец, в третьих, что тоже немаловажно, он весьма наглядно продемонстрировал своему окружению возможную судьбу всякого предателя. Вскоре, Александр сталкивается с первыми проявлениями недовольства в армии. Недовольство это двоякое. Первое, и наиболее массовое течение, которое разделяют как знатные сподвижники Александра, так и простые воины, исходит из того, что пора прекратить войну, ибо захваченная добыча и территории и так превосходят всякое воображение, и приступить к освоению персидского наследства. Оппозиция иного рода, может быть не столь широко распространена, зато носит куда более фундаментальный характер. Многие представители аристократии не согласны с идеями Александра, касающимися положения различных народов в империи. (16,321) Осуществляемая на практике, несмотря на все недостатки, «гомоноя» – равенство всех людей независимо от национальности их не устраивает. Особенно им не нравится появление при дворе сановников из числа персидских «варваров» и включение их в состав этерии – элитного войска. Не меньше недовольства вызвало внедрение персидских обычаев при дворе, особенно проскинезы – обряда коленопреклонения перед монархом. Как сильны были оппозиционные настроения, и насколько далеко готовы были пойти их носители, точно сказать невозможно. Поэтому обратимся к голым фактам в изложении историков. Вначале по доносу, в заговоре с целью свержения Александра был обвинен доблестный солдат, начальник тяжелой конницы Филота – сын Пармениона. После долгих пыток он во всем признался, и был побит камнями. Одновременно, по приказу Александра убивают самого Пармениона и, вслед за ним, по все тому же обвинению в измене и заговоре истребляют всех его родственников, занимающих посты в армии.(111,98) …Казалось бы, дальше некуда стремиться, достигнуто то, о чем еще несколько лет назад не мечтал ни один, самый смелый эллин. Давний враг – гигантская империя Кира и Ксеркса повержена, на персидском троне восседает греческий базилевс. Можно спокойно почивать на лаврах. Но Александр вновь затевает поход, на этот раз в северном направлении – в Согдиану и Бактрию, отказавшиеся признать его власть. Во главе противостоящих ему сил становится один из самых способных полководцев покойного Дария – сатрап Мараканды (нынешнего Самарканда) Спитамен. Эта война с заштатной провинцией растягивается на три года. Александру приходится преодолевать яростное сопротивление местных жителей, не желающих покориться победителю Дария. Существенную помощь им оказывают сарматы и массагеты. Армии приходится выдерживать неслыханные в Греции и Азии зимние морозы в горах, бураны и снегопады закаспийских степей. К тому же, опытных македонских воинов немного, большинство в войске составляют не очень умелые, а главное – не слишком надежные уроженцы покоренных земель. Спитамен в конце концов убит своими соратниками, и если прежде царь казнил убийц Дария III, то теперь принесшие его голову щедро вознаграждены. Но подчинить Согдиану полностью не удалось, и по большому счету, никаких результатов кроме сожженных городов и опустошенных сатрапий эта война не дала. Во время одной из стычек Александр получает ранение в голову, от которого он так и не оправился до конца жизни, время от времени он страдает от мучительных головных болей. Наконец, царь заключает мир со скифскими племенами и, основав на реке Яксарат (нынешняя Сырдарья) город Александрия Эсхата, возвращается в Вавилон. Изрядную часть пути он вынужден проделать в носилках. Во время согдийского похода, по доносу одного из участников, был раскрыт новый заговор, на этот раз, похоже – настоящий. Теперь его участниками оказались македонские юноши из числа ближайших царских слуг, (т.н. «заговор пажей»). Заговор этот стал будто бы известен благодаря тому, что проболтался один из его второстепенных участников. В их намерение будто бы входило заколоть царя во сне, или отравить. Несчастные юноши сознались во всем, что не удивительно, учитывая, что на службе Александра состояли искусные азиатские палачи. Всех их тоже забили камнями, причем не кто-нибудь, а лично приближенные Александра. Кроме этого, к заговору был «пристегнут» философ и историк Каллисфен, племянник самого Аристотеля и придворный летописец Александра. Вина его, по мнению Александра, была в том, что он идейно подготовил этот заговор, осуждая царя за чрезмерное увлечение персидскими порядками. Для родственника своего учителя, царь придумал особо изощренное наказание – его, закованного в цепи, посадив в клетку, возили за войском. Дальнейшая судьба ученого с точностью неизвестна; он то ли умер от болезни, то ли был тайно умерщвлен в тюрьме. Но все вышеизложенное не заставило Александра оставить мысль о покорении всего обитаемого мира. По возвращению в Вавилон, ставший фактической столицей создаваемой державы, он принимается готовить поход в Индию. Перейдя Инд – границу бывшей Персии, македонская армия без сопротивления прошла царство Таксила, правитель которого поспешили признать власть Александра. Но вскоре путь ему преграждает войско царя Пора. По численности оно заметно превосходило македонское, вдобавок, это была едва ли не лучшая по оснащению в тогдашнем мире армия. Против изнуренных долгим переходом македонцев выходят боевые слоны в защитных доспехах, лучники, вооруженные тяжелыми дальнобойными луками, множество боевых колесниц. Наконец – оружие индийцев выковано из «белого железа» – индийского булата, с легкостью рубившего македонские мечи, которые гнулись от сильного удара так, что их приходиться выпрямлять прямо среди боя. (101,7) И, тем не менее, Александр одерживает верх. Царь Пор пленен, его войско рассеянно и отступило. Но этот величайший успех индийского похода, одновременно оказался и последним. Александр, вместо того, чтобы попытаться закрепит за собой уже завоеванные индийские земли, освобождает Пора из плена, в обмен на обещание стать его вассалом и с прежним, прямо-таки маниакальным упорством двигается дальше. Он форсировал Инд, и вторгся в долину Ганга. И настал момент, когда, пройдя с тяжелыми боями области нескольких племен, взяв почти четыре десятка крепостей, оставив позади несколько заложенных городов, форсировав множество рек, армия, прежде всегда беспрекословно шедшая за Александром, отказывается повиноваться и требует возвращения домой. [5 - Свою роль сыграли, видимо и сообщения разведчиков о том, что против них готовится выступить войско царя Магадхи, насчитывающее, якобы, сотню тысяч воинов и более двух тысяч боевых слонов.] Александр, по свидетельству очевидцев, рвал на себе одежды, рыдал, уговаривая своих воинов продолжать войну, а под конец три дня просидел безвылазно в своем шатре, не допуская никого. Но заставить армию наступать уже было невозможно, и он отдал приказ повернуть назад. Обратный путь оказался, однако, куда тяжелее наступления. Множество воинов погибли от жажды в безводных пустынях Гедрозии (Юго-Восточный Иран), не меньше утонуло во время переправ через бурные реки и частых наводнений, или погибли в арьергардных боях. В Вавилон царь вернулся в состоянии глубокой депрессии. Он пытается найти забвение в пирах, охоте, и мелких походах против горных племен северной части Ирана. Пробует заняться, наконец, делами своей империи, правда, без особого успеха – подавляет мятежи горных племен, формирует части из персов, обученных эллинским обычаям и военному искусству, разбирает конфликты между греческими полисами… и требует от них же официального провозглашения себя богом. [6 - Незадолго до смерти Александра Македонского, к нему явились послы от всех эллинских союзов и главных храмов, с тем, чтобы поднести дары, и воздать почести как богу (111,191)] В это же время он вступает в брак – сразу с двумя дочерьми сразу двух персидских царей: своего предшественника Дария III – Статирой, и Артаксеркса Оха, которого тот сменил – Сиритой. Очевидно, эти браки объяснялись чисто династическими соображениями: таким образом, Александр стремился окончательно закрепить за собой, в глазах персидского населения, право занимать трон. Одновременно, он устраивает браки своих близких соратников с девушками из знатных иранских родов, а десять тысяч солдат его армии берут в жены персиянок. Другие десять тысяч ветеранов с почестями и наградами отпущены домой. 14 июля 324 года до нашей эры, он серьезно заболевает. Через несколько дней его не стало. Довольно широко была распространена версия об отравлении царя, вошедшая в историческую и художественную литературу. Назывались даже конкретные имена. Прежде всего, это македонский наместник Антипатр, недовольный губительной, и бессмысленно истощавшей по его мнению силы Македонии, политикой Александра, а также имевший личный повод для мести, ибо среди казненных царем были его ближайший друг Парменион и зять Александр Линкестий(111,198). Упоминался в этой связи и Аристотель, как возможный «духовный отец» заговора. Однако, по мнению большинства исследователей, эта версия представляется сомнительной. [7 - Тем более, что версию эту сопровождали вовсе фантастические подробности, что де яд, которым сын Антипатра Кассандр отравил царя, был добыт из источника в македонских горах, напрямую связанного со Стиксом – рекой подземного царства и имел такую силу, что «разрывал даже подковы» (???), и его привезли в Вавилон в сосуде из ослиного копыта – единственно способного удержать эту таинственную субстанцию. Невольно вспомнится «универсальный растворитель» средневековых алхимиков, тоже растворяющий абсолютно все, даже философский камень. Правда, у алхимиков, в отличие от греков, нет указаний – где хранить подобный продукт.] Причиной смерти скорее всего послужило то, что организм, многолетним перенапряжением нервных и физических сил, последствиями ранений, а также крайне нездоровым образом жизни, [8 - Проще говоря, все последние месяцы перед кончиной Александр предавался безудержному разврату и пьянству.] который вел Александр Македонский, не смог справиться с болезнью. Представим же себе, что тогда, летом 323 года до н.э. или же – по принятому на тот момент среди эллинов летоисчислению – в первый год 113 Олимпиады, Александр Великий выздоравливает от поставившей его на грань смерти тяжелой азиатской лихорадки. Как бы могла пойти в таком случае дальнейшая история мира? Видный английский ученый Арнольд Тойнби в своей работе «Если бы Александр не умер тогда…» (кстати, одной из первых публикации на тему альтернативной истории, появившихся у нас в печати), дает картину возникновения всемирной державы, протянувшейся от Британии до Шанхая, с модернизированным буддизмом в качестве государственной религии. (102,42) Да еще, вдобавок, благополучно существующей и поныне, спустя двадцать три с лишним века. С Тойнби, в основном солидарен и В.С. Поликарпов; он даже название первой главы своей книги заимствовал, чуть изменив, у английского ученого. Автор позволит себе не согласиться с подобным сценарием, и взамен предлагает вниманию читателя свой, на его взгляд – куда более реалистичный. Итак, великий царь, при жизни официально объявленный полубогом (и, быть может, всерьез считавший себя таковым), находившийся буквально на смертном одре, неожиданно выздоравливает. По этому случаю в храмах всех возможных религий в Вавилоне и других городах созданной им державы проводятся благодарственные молебны, обильные жертвоприношения и пышные церемонии. Кое-кто среди его сподвижников, уже выстроивший определенные планы на случай кончины Александра втайне огорчен, но абсолютное большинство армии и приближенных искренне радуются. Рады и очень многие из его разноплеменных подданных – хотя бы потому, что явственно предвидят неизбежные смуты и войны, со всеми сопутствующими им бедствиями, которые неизбежно воспоследовали бы, лишись в одночасье огромная империя своего создателя и властелина. Окончательно оправившись от болезни, Александр с удвоенной силой и всей своей прежней энергией принимается готовить давно задуманный поход на запад – в Италию. В Коринфе, Афинах, на Кипре и Крите, на ионийском побережье Малой Азии по приказу великого царя собирается флот, предназначенный для перевозки новой, спешно формируемой армии. На Средиземное море отозван из Месопотамии один из ближайших друзей царя, знаменитый мореплаватель Неарх: сейчас не до поисков морского пути к Индии и Египту, которыми он занимался последнее время. Именно Неарх берет в свои руки руководство морской частью экспедиции. Вместе с греческими войсками в состав армии включаются и подразделения, сформированные из жителей Персии, Сирии, Малой Азии, Ливии. Наконец, царь лично прибывает в армию, чтобы самому, как он и привык, возглавить великий поход в западные земли. …Вопреки высказанному Тойнби мнению, на итальянском театре военных действий главным противником македонцев оказался отнюдь бы не Самний, представлявший собой достаточно рыхлый конгломерат небольших царств. И даже не Рим, в то время еще недалеко ушедший от положения укрепленной деревни и оказавшийся во главе Латинского союза скорее благодаря удачному стечению обстоятельств, нежели своей действительной мощи и непобедимости.(102,35) «Врагом номер один» на этот раз оказывается Карфаген. Тому был целый ряд серьезных причин. Первое: именно Карфаген был наиболее богатым и могущественным государством этого региона. Подчиниться власти Александра, означало для него потерю практически всего достигнутого за несколько столетий. Лишиться владений в Иберии и Сицилии, утратить власть над союзниками, вполне вероятно – передать македонцам свой огромный флот. Второе: Александр в войне на западе выступал как союзник и покровитель греков, давних и непримиримых врагов Карфагена, с которыми он боролся уже не первый, и даже не второй век. Грекам предназначалась роль проводников господства Александра на завоеванных землях и, в случае его победы, именно грекам принадлежала бы полная гегемония во всем Западном Средиземноморье, в том числе, разумеется, и в торговле. Пунийцев, и в особенности Карфаген, как бывшего фаворита, ждали бы всяческие ущемления меры со стороны властей империи Александра (и это еще мягко сказано). Наконец, было еще одно весьма важное обстоятельство, а именно: не кто иной как Александр Великий, как мы помним, приказал уничтожить Тир – прародитель Карфагена. Предвидя надвигающуюся опасность, пунийцы принимаются лихорадочно сколачивать антимакедонскую коалицию. Вполне возможно, среди их потенциальных союзников оказался бы и Рим. Ведь – обстоятельство широкой публике практически неизвестное – некоторое время спустя Карфаген и Рим совместно выступят против царя Пирра, пытавшегося силой оружия создать объединенное эллинское государство на Аппенинах. Александр по обыкновению действует быстро и решительно. Вначале, мощный македонский десант высаживается на Сицилии и на юге Италии, заселенной греческими колонистами (так называемая Великая Греция). Тамошние полисы очень быстро объединяются под эгидой Александра. Отчасти этому способствует явственно осознаваемая угроза со стороны пунийцев, но значительно в большей степени – страх перед многочисленной армией непобедимого царя, и хорошо известная судьба тех, кто пытался стать на его пути. В короткий срок, объединенные силы местных греков и македонцев вытесняют карфагенян с занимаемой ими части острова. Одновременно мощный царский флот перерезает морские пути между Северной Африкой и Аппенинским полуостровом, лишая карфагенян возможности снабжать свои войска, и оказывать действенную помощь своим итальянским союзникам. На северном направлении армия царя также успешно продвигается вперед. На ее сторону переходят не только греки, но и многие италийские государства, прежде всего небольшие народы, вроде умбров, калабров и япигов. Прежде всего те, кто считает себя первыми потенциальными жертвами агрессии самнитов и латинов. В морях, омывающих Аппенинский полуостров, кипят яростные сражения между флотами греков и финикийцев. Названия доселе безвестных италийских городков и селений звучат также, как до этого – Марафон и Гавгамелы. Однако превосходство на стороне Александра. К его услугам практически неисчерпаемые людские и материальные ресурсы гигантской державы, а противники его, ко всему прочему, еще и разобщены годами прежней вражды. Вначале разгромлен и подчинен Самний, затем Латинский союз. Дольше всех сопротивляется Рим – мужество и несгибаемая доблесть его граждан общеизвестны. Но и его ожидает судьба Тира и Персеполиса. Трудно предполагать – погиб бы он безвозвратно, или же на его месте, как предположил Тойнби, Александр основал бы новый город – форпост своего влияния в Северной Италии, какую-нибудь Александрию -на -Тибре. Да это и не столь уж важно для нашего повествования. Рим квиритский, Рим латинский, Рим сената и цезарей, которому суждено было бы всего через столетие с небольшим начать играть колоссальнейшую роль в мировой истории, исчезает бесследно и навсегда. Людям позднейшего времени даже не известно это название, как напрочь забыто название рыбачьего селения, стоявшего на месте Александрии Египетской. (13,65) Завершается Италийский поход подчинением власти Александра этрусских городов-государств, осуществленным, впрочем, без какой бы то ни было войны. Этруски – расены, уже пережившие эпоху своей славы, находившиеся в вынужденном союзе с Римом, просто механически переходят под руку македонского государя, вместе с прочими трофеями этой войны. Этрурия становится мирной и покорной провинцией его империи. Однако, дальнейшее продвижение на север Аппенинского полустрова приходится притормозить. За землями этрусков, по ту сторону реки Рубикон, лежит Цизальпийская Галлия, воинственные и многочисленные жители которой за полвека до описываемых событий едва не стерли с лица земли Рим. Оставив на ее границах небольшие гарнизоны – в основном из местных жителей, Александр Великий поворачивает армию на юг. Теперь настает черед Карфагена. Осажденный с суши и моря город ведет неравную борьбу. Члены Карфагенского союза один за другим спешат перейти на сторону уже очевидного победителя – поскольку война все равно проиграна, самое время позаботиться о своей судьбе. Иные даже рассчитывают выгадать кое-что от исчезновения прежнего сюзерена. Мы знаем как умели сражаться римляне. И знаем также, как умели сражаться пунийцы и тиряне. С уверенностью можно утверждать, что город бы не сдался победителю персов и италиков, и разделил бы судьбу всех прочих городов, что посмели не подчинится воле великого царя, владения которого лежат теперь на трех материках. …От пепелищ Рима и Карфагена, от новых Александрий, заложенных в Италии и Африке, царь опять возвращается на Восток. Им вновь владеет мысль о покорении индийских земель. Все с той же неуемной энергией царь, только переваливший за вторую половину четвертого десятка лет, собирает новую армию. Спустя некоторое время громадное войско уже готово к повторному вторжению в Индию. С Александром на этот раз идут фракийцы и самниты, оски и латиняне, этруски, критяне, италийские греки, галлы и иберы, персы, согдийцы и финикийцы, идут кшатрии и погонщики боевых слонов из уже покоренных индийских царств. Только македонцев совсем мало в новой армии, разве что гвардейцы – гетайры, да еще военачальники, и то не все. Войско вновь идет по уже знакомому пути, еще более умножаясь за счет примыкающих к нему по пути отрядов новоявленных союзников – тех, кого страшит уже одно имя Александра – повелителя почти всего известного мира. Индия огромна. Но в ней только более менее крупных государств больше двадцати, а мелких царств – во много раз больше. И это не считая десятков совсем диких племен и народностей, племенных союзов, весьма слабо соединенных под властью кого-то из сильнейших вождей, городов-государств, отчасти подобных греческим полисам, с сильной торговой олигархией, которую не привлекает мысль о большой войне. (104,149) Все они разделены к тому же годами, если не веками вражды, и давними предрассудками, да еще и расстояниями – следовательно, никакие совместные действия невозможны. Однако, несмотря на все это, покорение Индостана затягивается на годы. Сперва царь, продвигаясь обычным маршрутом всех завоевателей, вторгавшихся на субконтинент, захватывает северо-запад Индии, затем распространяет свою власть на плато Декан, громит ожесточенно сопротивляющееся царство Калинга на востоке, и Магадха – в центральных районах; за ними приходит черед других стран и народов полуострова. Впрочем, далеко не все государства приходится завоевывать силой. Многие властители, зная судьбу, которая ожидает сопротивляющихся, предпочитают, по примеру государей упоминавшейся выше Таксилы, изъявить по крайней мере внешнюю покорность, и откупиться толикой своего богатства и людьми для царского войска. Для других, война которую ведет Александр – благоприятная возможность свести старые счеты или сбросить зависимость от более сильного. Повелитель, чья столица находится где-то далеко на севере, заметно предпочтительнее для многих, нежели ближайший и давний враг. Некоторые присоединяются к великому царю, как это бывало не раз в истории и до и после, в надежде на богатую добычу и высокое положение после победы. Брамины во многих землях приветствуют великого «Аликсудара» как дэванамприю – любимца богов и их посланника; точно также поступили, как мы помним, жрецы Египта и Вавилона(13,104). Да и в массах простых людей весьма широко распространяется мысль, что своими успехами Александр Македонский обязан помощи высших сил – иначе как ему удалось бы победить стольких врагов, чьи армии неизмеримо превосходили его войско? Подобное мнение также немало способствует все новым успехам царя. В завоеванных индийских землях образуются несколько крупных наместничеств. Большие государства, за исключением добровольно вошедших в державу Александра, ликвидированы и расчленены на мелкие области, возглавляемые македонскими вассалами из числа местных сторонников царя. Некоторые, представляющие особую важность города и территории управляются непосредственно назначенными Александром чиновниками. При этом происходит то же самое, что до того имело место в Персии: при дворе появляются индийские вельможи и советники, в царской гвардии – воины из числа индийской знати, а гарем Александра, учрежденный по персидскому образцу еще раньше, пополняется индийскими красавицами. Подобно своему отцу, царь, в промежутках между войнами и государственными делами неустанно плодит все новых потомков, не особенно беспокоясь, что после его смерти это может повлечь борьбу за власть между наследниками, и даже распад державы. Одновременно, происходят и процессы иного рода – хотя и не столь заметный, но зато куда более важный для будущего. Обширнейшие знания, накопленные к тому времени индийской наукой, прежде тщательно скрываемые в узком кругу жреческой касты, становятся доступны в полном объеме эллинским ученым. В философских школах Афин, Александрии, Пергама, появляются индийские учителя мудрости. Распространяется так же и буддизм – но, разумеется, далеко не в таких масштабах, как предположил Тойнби. (102,34) Греция близко знакомится и с искусством азиатских народов. Богатейшая поэзия и мифология Сирии, Вавилонии и, конечно, Индии, творчески усваиваются драматургами, писателями, художниками, давая начало множеству произведений. Искусные индийские мастера – архитекторы и скульпторы, ювелиры, умеющие гранить алмазы, ткачи, выделывающие тончайшие драгоценные ткани, оружейники, изготовлявшие несравненный булат -вутц передают свое умение ремесленникам Эллады и Азии. При этом происходит и встречное движение. Греческие колонии возникают в городах северной и южной Индии и Цейлона, как незадолго до этого они появились в Персии и Бактрии. В них происходит активное смешение и взаимопроникновение восточной и эллинской традиции, что способствует заметному развитию обеих культур. Наконец, армия, к этому времени уже на три четверти состоящая из уроженцев Индостана достигает южной оконечности субконтинента. Переправившись через Адамов мост [9 - Адамов мост – цепь мелких коралловых островков и отмелей, соединяющая Цейлон с Индостаном. Именно при его посредстве и происходили практически все вторжения на остров.] на Цейлон, Александр завершает войну, подчиняя мелкие дравидийские княжества острова. Вновь, как когда-то, после завоевания Персидской империи, встает вопрос: что же дальше? Продолжить войну, или, наконец, остановиться, и приступить к обустройству своих колоссальных владений? От обитателей покоренных царств, от иноземных послов и купцов и собственных криптиев – разведчиков, царю хорошо известно о лежащих за Индией землях. Он знает о находящемся в нескольких неделях морского пути обширнейшем архипелаге (нынешней Индонезии), истинные размеры которого неведомы. Острова эти сказочно богаты, и населены многочисленными и воинственными народами. Знает он и о лежащем севернее Золотом Херсонесе – Малакке. Знает о государствах нынешнего Индокитая. Надо ли тратить силы на их завоевание? Царь ведь уже не так молод, скоро он сравняется возрастом со своим отцом. И если да, то какой путь избрать? Отправлять ли на их покорение флот? Послать ли войско по суше, через почти непреодолимые горы и джунгли? Или, быть может, вновь вернуться на запад, дабы на этот раз подчинить северных варваров: всех этих кельтов, германцев и фракийцев? В эти же годы, помимо великих походов, происходят и более мелкие войны на окраинах. Стратеги Александра сражаются в Верхнем Египте, стремясь завоевать африканские царства Мероэ и Напата.(102,37) Отбивают происходящие время от времени наскоки северных соседей на границы изрядно обезлюдевшей Македонии и галлов на италийские владения. Обороняют бывшие карфагенские владения от осмелевших нумидийских племен. В далекой Испании пытаются окончательно покорить воинственных иберийцев, а на юге – продвинуться в Аравию. Но все это вряд ли удостоится чего-то большего, нежели десятка-другого строк в трудах тогдашних, да и будущих историков. Между тем положение в огромном государстве оставляет желать много лучшего. Непрерывные войны поглощают весьма и весьма большое количество материальных и людских ресурсов, что порождает вполне объяснимое недовольство в массах. Прибавьте к этому бесконтрольную власть и самоуправство алчных наместников, борьбу придворных партий вовсю пользующихся многолетним отсутствием монарха в столице, связанные с этим раздоры среди министров и советников. Вдобавок, представители высшей и местной власти, рекрутированные как из числа греко-македонцев, так и иноплеменников, очень быстро усваивают весь набор разнообразных восточных пороков – от бессмысленной расточительной роскоши и неудержимого казнокрадства до употребления наркотиков. Все вышеперечисленное отнюдь не способствует благополучию империи. Правда, несколько оживляется торговля, что связано с устранением границ и таможенных барьеров. Характер царя царей с возрастом также отнюдь не улучшался бы, скорее наоборот. Только усугубились бы те отрицательные черты, что проявились в нашей истории ближе к концу его жизни – вспышки беспричинной ярости, подозрительность, жестокость. Еще не один сановник, и не один город испытали бы на себе его гнев, выразив даже малейшее непокорство, или просто попав под горячую руку. Рискнем предположить, кто именно из его приближенных разделил бы судьбу Пармениона и Каллисфена. Это, безусловно, Антипатр, которому, по всей видимости, стоил бы жизни давний конфликт с мстительной и властолюбивой Олимпиадой, Птолемей – тому наверняка бы припомнили идею раздела империи, высказанную во время болезни Александра и, наконец, Чандрагупта. Этот хитрый индийский царек сумел, в свое время, накануне первого индийского похода, втереться в доверие к Александру, став при нем чем-то вроде советника по всем вопросам, касающимся Индии. В действительности же, он рассчитывал, используя македонцев в своих интересах, при первом удобном случае изменить им, и самому править отвоеванными у прежних владык индийскими землями (что, в нашей реальности ему и удалось, после смерти изгнав греков из Таксилы, и став родоначальником династии Маурьев и предком знаменитого Ашоки). (104, 235) Идут годы. [10 - Для удобства, равно как для интереса читателей, будем считать, что судьба счастливо хранила Александра все это время – и от вражеских копий и стрел, и от кинжала подосланных греками или пунийцами тайных убийц, и от яда и меча заговорщиков. Ведь и в реальной истории большинство тиранов и царей умерло своей смертью.] Войны сменяются недолгим миром. Бывает и так, что стоит угаснуть сражениям на одном конце державы, то сразу же вспыхивает война на противоположном. Но жизнь на огромном пространстве от Атлантики и Кантабрийских гор до Цейлона, отнюдь не исчерпывается одними лишь войнами. Строятся новые города, развиваются ремесла, ширится торговля, создаются новые произведения искусства и философские системы. Для огромного большинства поданных Александра, и он сам, со всей его властью, и войны, которые он ведет где – то очень далеко от их краев, остаются некоей абстракцией. Есть целые обширные области, вроде упоминавшейся выше Согдианы, где власть его скорее чисто номинальная, а сборщики податей – весьма нечастые, мягко говоря, гости. Несмотря на сохраняющийся (при все большем влиянии азиатских культур) эллиноцентризм и приверженность правящей верхушки (при всех нюансах) классическим греческим ценностям, вновь созданное государство быстро приобретает черты классической восточной империи, хотя в областях Эллады частично сохраняется полисный строй. Провозглашается формальное равенство всех подданных, независимо от нации, места жительства и религии, хотя на практике оно соблюдается далеко не всегда. Изменилась и армия. В ней, как уже говорилось, очень мало греков и македонцев. Они сведены в отдельные части, на случай неповиновения туземных войск. Основную же массу солдат составляют жители азиатских, африканских, индийских провинций огромной империи, правда, обученные и вооруженные по македонскому образцу. Наряду с тяжелой кавалерией не раз приносившей македонцам победу, немалое место занимают и конные лучники из числа кочевых племен; Индия поставляет боевые колесницы и многочисленных слонов – непобедимую элефантерию. Двигающиеся вместе с войсками и посольствами историки, философы, географы собирают сведения о землях, где им довелось побывать. Греческие ученые творчески осваивают мудрость иных культур, пытаясь свести воедино все, что известно им и их предшественникам о мире. Под руководством великого Неарха заметных успехов достигает мореплавание. Корабли его подчиненных активно исследуют побережье Аравии и Персидского залива, стремясь установить морское сообщение между Месопотамией и Египтом. Осваивается и прямой морской путь из Красного моря в Индию – греческие навигаторы почти на два столетия ранее, чем в нашей истории, открыли секрет муссонных ветров, позволяющих быстро пересекать Аравийское море. Обсуждается вопрос о посылке экспедиции вокруг Африки с участием западных финикийцев-жителей бывшего Карфагенского союза, по примеру организованной за три века до того по приказу фараона Нехо. Одновременно делаются попытки исследовать восточное побережье континента; суда из Египта с каждым годом заплывают все дальше на юг. Даже требования божественных почестей и поклонения владыке уже становятся привычными. Большинство следует словам одного спартанца: «Так как Александр хочет быть богом, пусть будет богом».(111,97) Стареющему царю, впрочем, это все не слишком интересно. Он торопится завершить объединение под своей властью всей Ойкумены – ведь он уже принял решение о том, куда двинет свою несравненную армию в этот раз. Задуманный им очередной поход, должен завершить, по его мнению, покорение цивилизованного мира. Целью теперь являются земли Древнего Китая – Чжунго(102,41). От разведчиков, Александр хорошо знает о многочисленности тамошнего населения и огромном богатстве тамошних владык. Но разве не покорил он совсем еще недавно столь же многолюдные и обильные ресурсами индийские земли? Кроме того, хорошо известно и другое: семь расположенных там царств ведут почти непрерывные, истощающие их силы войны друг с другом. Вдобавок, тамошние жители приучены к покорности, а солдаты не отличаются чрезмерной храбростью. …И вновь уже не впервые собирается войско для нового великого похода. В нем плечом к плечу стоят воины сотен и сотен племен – от диких всадников из Великой Степи, до жителей Испании, Ливии и альпийских долин. Но больше всего в ней тех, кто уже начал забывать свой дом, для которых жизнью стала война и которые ничего кроме войны уже не знают и не хотят знать. Эта армия воистину достойна именоваться армией Повелителя Мира. Ее путь лежит далеко на северо-восток, за Памир и Гиндукуш, за безводные степи Кашгарии и пески Гоби, в далекую страну Чжунго… В этом месте мы и расстанемся с Александром Великим. Невозможно сказать, погиб бы он вместе со своей армией где-то в Поднебесной, одержал бы очередную невероятную победу, дойдя до омывающего восточный край Ойкумены океана, и дожил бы до глубокой старости с сознанием того, что совершил все, доступное для смертного; умер бы от болезни или раны, либо же вернувшись ни с чем, как когда-то из Индии, тихо угас бы, лишившись смысла жизни. Также и не будем, подражая Тойнби, строить гипотезы о том, как могла развиваться в дальнейшем судьба созданного им великого государства, просуществовало бы оно еще какое – то время (какое-то – это может быть и сто, и более лет), или было бы немедленно разорвано на куски в войнах между наследниками Александра, как то случилось в знакомой нам истории. Но ясно одно – мир, где сын Филиппа и Олимпиады не умер бы тогда, в Вавилоне, в 323 году до начала так и не наступившей нашей эры, был бы куда менее похож на тот, в котором мы живем сегодня, чем даже тот мир, где юного македонского царевича сразил бы эллинский меч под Херонеем или Фивами. Roma delenda est [11 - Рим разрушен. (лат.) Ср. «Carthaginem esse delendam» (Карфаген должен быть разрушен – любимое изречение Катона Старшего.] Одной из возможных развилок времени, что не один раз привлекала как беллетристов, так и серьезных ученых, является происходившее в III столетии до н. э. противоборство Карфагена и Рима, вернее– его исход. Немало людей всерьез задавались вопросом: как бы выглядел мир, одержи верх тогда не Рим, а Карфаген? Как ни странно, но в большинстве подобных реконструкций события развиваются в худшую сравнительно с реальностью сторону. Объясняется это, скорее всего, исключительно тем, что и до сих пор симпатии большинства историков остаются почему-то на стороне Рима, в то время как к его противнику относятся с предубеждением. Поминаются к месту и не к месту людские жертвоприношения в финикийских храмах – как будто Рим не знал гладиаторских боев в честь богов. Можно услышать и утверждение, что Карфаген был не чем иным, как царством золотого тельца, страной презренных торгашей, своего рода янки античного мира, лишенных каких-либо гражданских чувств и озабоченных исключительно собственным благополучием. Суровый приговор выносит Карфагену английский католический писатель и историк Г.К. Честертон. По его мнению, пуническая цивилизация была ни чем иным, как цивилизацией «изощренных бесопоклонников», где, по его образному выражению, «…рога Сатаны вздымаются не только к звездам, но и к самому Солнцу…»(30,165) Согласно Честертону, Карфаген воплощал в себе все наихудшее в современном ему мире – слепое поклонение «золоту, насилию и богам, жестоким как звери», этакому культу первичного зла и сил тьмы. Рим же, как он полагал, напротив, воплощал самое лучшее и здоровое, что было на тот момент в античности. Как полагал почтенный автор детективов о патере Брауне, в случае победы Карфагена, ни много ни мало «хребет мира был бы сломлен» (?!) и, он бы обратился в «бесчеловечный улей»(??).(30,186) Менее эмоциональные и более объективные оценки Карфагена и его места в истории можно встретить в трудах, как это не покажется странным, самих римлян. Позволим себе привести высказывание видного историографа I в. до н. э. Помпония Мелы: «Пунийцы были мудрым народом, который процветал и в войне и в мире. Они преуспевали в письменности и литературе и в других искусствах, в морском деле, и в военном деле, и в управлении империей» (50,48) [12 - Известно, например, что Карфаген располагал легендарно богатой библиотекой, сгоревшей при взятии города. Какие сокровища духа погибли тогда – можно, к сожалению только гадать. Зато не вызывает сомнения то, что Рим не имел ничего, подобного такой библиотеке еще многие века.] …Прежде всего, наверное, следует дать читателю некоторое, более углубленное представление о том, что представлял собой Карфаген ко времени Второй Пунической Войны. В Западном Средиземноморье финикийцы впервые проникли приблизительно в конце II тысячелетия до н. э. По некоторым данным, например, Кадис был основан в 1100 году до н. э. (вскоре после Троянской Войны). По словам римского историка I в н. э. Страбона, «Финикийцы… еще до гомеровской эпохи завладели лучшей частью Иберии и Ливии(Северной Африки-Авт.)…» Первоначально то были, видимо, небольшие торговые посты, или укрепленные селения, жители которых занимались ловлей пурпуроносных моллюсков – собственно, добыча сырья для производства этого драгоценного красителя, и была одной из основных задач финикийских купцов, гнавшей их все дальше и дальше на запад. С течением времени одни колонии такого рода по тем или иным причинам прекращали свое существование, другие все больше и больше разрастались. Ко времени основания Карфагена, вернее говоря Карт-Хадашта, ибо Карфаген – римское название города, а произошло это приблизительно в 825 (по некоторым источникам в 814) году до н. э. в Южной Европе и Северной Африке был уже целый ряд процветающих финикийских поселений. Всего лишь в трех десятках километров от Карфагена стоял достаточно большой и сильный город Утика. Как свидетельствуют хроники, известному библейскому персонажу – тирскому царю Хираму приходилось даже посылать карательные экспедиции, дабы получить с него причитающуюся дань.(19,124) Однако, именно Карфаген в течение очень короткого времени возвысился над всеми прочими финикийскими поселениями. К тому времени метрополии – Тир и Сидон, уже утратили не только могущество, но и свободу, став частью Ассирии. Возвышению Карфагена способствовал ряд обстоятельств. Прежде всего, это крайне выгодное географическое положение, на перекрестке морских торговых путей западной и восточной части Средиземного моря. По этой же причине, карфагенский флот мог легко обеспечить контроль над этими путями, что дало возможность находящимся у власти в городе единолично определять – кто будет допущен на них, а кто нет. Кроме того он, в отличие как от метрополии, так и от большинства других финикийских поселений, мог не опасаться угрозы с тыла – опять таки, благодаря своему удобному положению. Дело в том, что Карфаген стоял на полуострове, к тому же дополнительно огражденном со стороны суши грядой высоких труднопроходимых холмов. Не было необходимости строить сложные оборонительные сооружения в большей мере обособлявшие, нежели защищавшие города древности. И – не забудем – требовавшие на свое создание и поддержание в должном состоянии немалых сил и средств. Достаточно было воздвигнуть надежную стену на перешейке, и можно было не опасаться даже сильного войска, не говоря уже о набегах диких нумидийских племен. Первым шагом на пути к грядущему величию было объединение ряда бывших финикийских колоний – Гадрумета, Утики, Гиппон-Даирита и некоторых других. Затем, около 665 года до н.э, к союзу была присоединена Малака (город на месте нынешней Малаги), один из старейших городов, основанный примерно в то же время, что и Утика. Карфагенский союз носил черты конфедеративного объединения, в котором все члены имели весьма широкую самостоятельность в делах, представлявшихся главе союза второстепенными.(19,129) Тут следует уточнить, что о финикийском, семитском характере Карфагена, можно говорить лишь в культурном и религиозном аспектах, но никак не в этническом. Ведь нельзя забывать, что первые поселенцы – тиряне, прибыли на свою новую родину всего на нескольких кораблях, и в дальнейшем, приток людей из метрополии не мог быть сколь-нибудь значительным, из-за крайне ограниченных демографических ресурсов Финикии. Население Карфагена, как и всех иных городов одноименного союза, составляли те, чьими пращурами были осевшие в колонии местные уроженцы (Диодор именует их ливофиникийцами), разноплеменные моряки, торговцы, наемники; и в немалой степени-потомки вольноотпущенников. До нас дошли также сведения о проживавшей в Карфагене многочисленной греческой общине.(13,77) Довольно быстро Карфаген сосредоточил в своих руках торговлю Средиземномья с северо-западом Европы и Африкой. Среди карфагенских товаров было оливковое масло и вино, произведения искусных пунийских ремесленников – оружие, ткани, изделия из стекла. В обмен на них из Африки получали золото, слоновую кость, черное дерево, драгоценные камни, звериные шкуры и целебные растения. С севера везли янтарь, серебро, хлеб, соль, рабов и белокожих, голубоглазых рабынь, находивших неограниченный сбыт на рынках Средиземноморья.(97,27) Весьма широко торговал Карфаген различными благовониями, столь ценимыми в древности. Преуспели его мастера и в изготовлении красок из дешевого растительного сырья. Но два товара приносили оборотистым купцам Карт-Хадашта особо значительную прибыль, поскольку им практически принадлежала монополия на них. Это, уже упоминавшийся пурпур и столь необходимое для изготовления бронзы олово. Контролируя западную часть Средиземного моря, пунийцы прибрали к рукам торговлю как иберийским, так и британским оловом, что весьма способствовало их обогащению. (19,125) Город быстро рос. Для снабжения его водой был воздвигнут акведук с горного кряжа Зегуан, длинною в 132 км. Подобное сооружение появится в Риме только спустя почти четыре века, при императоре Клавдии. (19,127) Свою монополию единолично плавать и торговать в западных водах, карфагеняне защищали жестко и бескомпромиссно. По словам александрийца Эратосфена они «…топили в море корабли всех чужеземцев, которые проплывали мимо их страны в Сардинию, или к Геракловым Столпам…». В дополнение к этому они всячески распространяли слухи, о будто бы в изобилии населяющих этот край Ойкумены ужасных чудовищах. (19,129) Все это в сочетании с достаточно тяжелыми и опасными условиями навигации в тех водах для тогдашних судов, в течение веков отбивало всякую охоту у кого бы то ни было заплывать западнее Сицилии. При продвижении на Иберийский полуостров карфагенянам пришлось столкнуться с полумифическим Тартессом.(19,125) Этому царству, хотя оно и не имеет прямого отношения к теме разговора, все-таки, по мнению автора, следует уделить внимание. В отношении Тартесса термин «полумифический», употреблен по той простой причине, что сведения о нем удручающе скудны. Есть сведения, что Тартесс, или, вернее Тартис (именно так именовали его сами жители), был известен финикийцам задолго до греков, еще в середине II тысячелетия до н.э. Об этой культуре и ее корнях известно удручающе мало. Одни ученые предполагают, что Тартесс – автохтонная культура, в силу каких то особо благоприятных обстоятельств достигшая уровня, более высокого, нежели остальные иберийские племена. Другие склоняются к мысли, что, по крайней мере, первоначальный толчок ей был дан извне. В качестве кандидатов называют, в частности, эгейских пеласгов, критян, карийцев и ликийцев, египтян, хотя последние и не были слишком большими знатоками мореходного искусства и, наконец, атлантов. Часть исследователей высказывали предположение, что Тартесское царство-наследник какой – либо финикийской колонии, быть может, первой в тех краях, по неведомым причинам попавшей под власть местных племен, и ассимилированной ими. При этом, победители, как это часто бывает, в значительной мере усвоили более высокую культуру побежденных. На это как будто указывают и упоминания в библейских текстах, некоего «Фарсиса», с которым Сидон и Тир вели оживленную торговлю, получая оттуда, в основном, свинец, серебро и олово. При этом, в числе товаров упоминаются и обезьяны – еще доныне в районе Гибралтара обитает небольшая популяция пиренейских бесхвостых макак.(19,153) Однако, финикийскому происхождению загадочного царства противоречат в частности, указания Страбона на наличие у тартесситов собственной письменности, и находки археологов, обнаруживших на юге Испании следы богатой и своеобразной культуры.(34, 110) Так или иначе, скорее всего окончательного ответа на вопрос – что представляла из себя цивилизация Тартесса, мы уже никогда не узнаем. Возможно, он сгорел вместе с сотнями тысяч свитков карфагенской библиотеки. Автор склонен согласится с теми, кто относит культуру Тартесса к чисто иберийским. Вряд ли государство это занимало слишком уж большую территорию; границы, о которых говорится в источниках, могли быть границами области, в которой тартесситы взимали дань с разобщенных племен, или даже того района, на который претендовали их цари. Подобные примеры не редкость в мировой истории. Можно вспомнить, что китайские правители считали себя властелинами всего мира. И потом – разве бы допустило сильное, большое государство чтобы на его территории хозяйничали какие то пришельцы (как мы помним, первые финикийские колонии в этих землях были основаны задолго до Карфагена)? Как бы то ни было, после 600 года до н.э. всякие упоминания о Тартессе исчезают. Царство разгромлено, а его территория вошла в состав карфагенских владений. Приблизительно около 525 года до н.э. Карфаген начинает активное проникновение за Мелькартовы Столбы на севере и юге. Гамилькон совершил плавание к Британским островам, а Ганнон – вдоль побережья Африки, до нынешней Гвинеи и Камеруна, основав при этом несколько городов, заселенных колонистами из числа карфагенских бедняков. Это не просто единичные экспедиции – составляются подробные лоции – периплы, с указанием ветров, течений, удобных корабельных стоянок (перипл Ганнона – один из немногих дошедших до нас письменных памятников Карфагена).(34, 102) С этого времени суда Карт – Хадашта становятся все более частыми гостями в африканских водах. Пунийцы не раз посещают Азорские острова, вновь открытые только в XV веке от рождества Христова, их «круглые» корабли доходят до земель фризов, и, возможно, даже до Скандинавии. Ряд исследователей обратили внимание на сходство в силуэтах норманнских драккаров и финикийских кораблей. В Италии их дела идут также весьма неплохо. Карфагеняне заключают взаимовыгодный союз с этрусками, с помощью которых завоевывают острова Ивису и Сардинию, начинают проникновение на Сицилию. Это заняло примерно двадцать лет – с 550 по 530 годов до н.э. (19,156) Но в целом Карфаген мало занимали италийские дела. И Рим очень долго не воспринимался ими как потенциальный противник. Да и трудно было предполагать возвышение этого заурядного латинского полиса, не раз терпевшего поражения от соседей, в том числе и от союзных пунийцам этрусков. В конце V века до н.э его едва не уничтожили галлы, а спустя сто шестьдесят лет Рим с трудом устоял (не без помощи, как уже говорилось, Карфагена) против не слишком многочисленной эпирской армии. По мере усиления Рима ему стали уделять больше внимания. В 384 году до н.э. Карфаген и Рим заключают договор, по которому римским судам запрещается посещать воды западнее Прекрасного мыса (мыс Фарина на побережье нынешнего Туниса), за исключением случаев, когда их вынудила к этому стихия, или неприятель. Карфаген в свою очередь, брал на себя обязательство не причинять вреда Риму и его союзникам. (19,167) Но проходит чуть более ста лет, и все меняется. Рим подчинил себе некогда грозных этрусков(причины упадка этой, прежде великой и своеобразной цивилизации -тема отдельного разговора). В различной силы зависимость от него попадает большинство государств и племен Италии. Наконец, амбиции римского сената распространились и за пределы полуострова. Столкновение между двумя державами стало неизбежным. Яблоком раздора стала Сицилия, где римляне первоначально выступили заступниками греков. Разразилась Первая Пуническая война длившаяся двадцать три года, с 264 по 241 год до н.э. Военное счастье не благоприятствовало Карфагену – уже в первый год войны римляне наносят тяжелое поражение карфагенянам и их союзникам сиракузянам (вскоре после этого сиракузский тиран Гиерон II переходит на сторону Рима) Еще через три года римский флот выигрывает сражение при Милах, имея на десять кораблей меньше, чем пунийцы. Поражение тем более обидно, что Рим создал флот уже в ходе войны. До того Вечный город не располагал даже небольшим числом кораблей, а для морской службы привлекал союзников – южно-италийских греков. Успех окрыляет квиритов, и армия консула Регула высаживается на африканском побережье. Карфагеняне без особого труда разбивают ее. Война длится долгие годы, с переменным успехом. На какое-то время инициатива опять переходит к пунийцам, но в 240 году, в битве у Эгатских островов Карфаген навсегда утрачивает господство на море. В следующем году карфагенский суффет Гамилькар(Абд-Мелькарт) вынужден подписать мир, по которому карфагеняне оставляют Сицилию, освобождают всех пленных, и сверх того выплачивают огромную контрибуцию.(14, 346) Поражению Карфагена способствовало одно обстоятельство. Рим был государством достаточно примитивным сравнительно с пунийским. Но именно архаичность социума совершенно неожиданно сослужила добрую службу квиритам. Основную массу населения составляли свободные крестьяне, проходившие службу в легионах, и Рим располагал значительным количеством более-менее подготовленной живой силы. В то же время основу карфагенской армии составляли наемные контингенты. Богатства пунийской державы привлекали на ее сторону лучших воинов со всего известного мира. До тех пор, пока Карфагену противостояли такие же наемники греческих полисов юга Италии, или племенные ополчения иберов и ливийцев, его армия была непобедима. Но в противоборстве с Римом проявились все слабые стороны наемного войска. Рим располагал огромным резервом обученных воинов, в то время как Карт-Хадашт чем дальше, тем больше испытывал затруднения с комплектованием армии.(14, 344) В определенной мере повторилась ситуация противостояния Македонии и Эллады за век до описываемых событий, когда развитые рабовладельческие полисы проиграли войну с северными соседями именно благодаря многочисленному крестьянскому ополчению македонян. Вскоре после окончания войны вспыхивает потрясший державу до основания мятеж наемных войск, поддержанный соседними племенами, и даже, на первых порах, городами Карфагенского союза. Он длился почти три года, и был с трудом подавлен Гамилькаром. Воспользовавшись последствиями вышеупомянутого бунта, Рим в скором времени завладевает Сардинией и Корсикой, в то время носившей название Алашия. Сицилия, за исключением клочка земли на юго-востоке, где правят ставшие покорными римскими вассалами Сиракузы, тоже превращена в провинцию. Между первой и второй войнами проходит более двух десятков лет. Все эти годы, Карфаген исподволь восстанавливает пошатнувшееся могущество. И вот наступает 241 год, когда во главе Карфагена становятся сыновья Гамилькара – Ганнибал и Газдрубал. И начинается Вторая Пуническая. Ганнибал, во главе насчитывавшей порядка восьмидесяти тысяч человек армии, двинулся из Иберии на Апеннины. Не будем останавливаться на подробностях этого тяжелейшего марша через зимние Альпы, растянувшегося не на один месяц, в ходе которого еще приходилось сражаться с враждебными племенами. Но вот войско вступило в Италию. И почти сразу, в двух битвах – при Требии, и у Тразименского озера, уничтожены почти полностью две армии, спешно снаряженные римлянами. С востока Риму угрожают флоты иллирийского царя Скердиледа, и македонского государя Филиппа V. Рим поставлен перед реальной угрозой смертельной для него войны на два фронта.(19,205) Наконец, осень 216 года – величайший триумф Ганнибала – Канны. Почти все войско консула Варрона полегло на поле битвы, – только сенаторов пало 80 человек. При этом потери Ганнибала десятикратно меньше римских. А ведь у Ганнибала было около семидесяти тысяч воинов, против примерно девяноста у римлян, и многие бойцы в его войске не имели даже щитов.(14, 364) Как никогда Карфаген близок к победе; колеблющиеся чаши весов вот-вот окончательно опустятся, под тяжестью меча сына Баала. [13 - Имя карфагенского полководца можно перевести именно так (ср. Арабское имя Абдаллах – дар Аллаха)] Казалось, еще одно маленькое усилие – и Рим исчезнет навсегда с лица земли. На военном совете в Каннах обсуждается вопрос о дальнейших действиях. В конце концов суффет соглашается с мнением большинства, и решает отложить поход на вражескую столицу. Армия уходит в союзную Капую. Сам еще не зная того, великий полководец подписал приговор и самому себе, и горячо любимому городу. С этого момента судьба окончательно отвернулась от Карфагена. Пока армия их страшнейшего врага отдыхает в благодатной Капуе, постепенно оправившиеся от недавнего ужаса римские сенаторы начинают активно действовать. Помня о Тразимене и Каннах, римляне стараются избегать крупных сражений, предпочитая наносить мелкие уколы. Одновременно они ставят в строй всех, кто только может держать оружие, собрав почти двухсоттысячную армию. С помощью тайной дипломатии активно расшатывается антиримская коалиция.(14, 371) Одни союзные Карфагену города переходят на сторону римлян, другие уничтожены. Шаг за шагом Ганнибал отходит к югу… Новая напасть – чума выкашивает треть карфагенского войска. В 211 году пали Капуя и Сиракузы (именно тогда погиб знаменитый Архимед). Флот, посланный Македонией весь уничтожен, иллирийцы также разрывают союз с Карт-Хадаштом. Наконец – самоубийственная глупость и зависть карфагенских правителей к великому соотечественнику приводит к тому, что он почти не получает помощи. Римляне вновь, как три десятка лет назад, высаживаются в Африке. У города 3амы терпит жестокое поражение прежде непобедимый Ганнибал. В 202 г до н.э. Карфаген подписывает мир. Он лишается всех своих владений в Испании, ему запрещено иметь флот, кроме десятка сторожевых судов, и даже боевых слонов. (44, 174) Немалая часть его африканских владений достается бывшим нумидийским союзникам, вовремя перешедшим на сторону Рима. Это был конец, хотя последний акт драмы будет сыгран только полстолетия спустя. К тому времени Рим стал господином почти всего Средиземноморского мира. Поглощена Цизальпийская Галлия. Разбита прежде непобедимая македонская фаланга и Македония, а с ней и вся остальная Греция стали римскими провинциями. …Когда римские войска подошли к стенам Карт-Хадашта, жителям его был предъявлен ультиматум, в числе требований которого, было – покинуть город, и впредь селиться не ближе двадцати семи километров от моря. В этом случае им великодушно было обещано сохранить их государство, разумеется под контролем победителей. Карфагеняне, готовые согласится почти со всеми пунктами ультиматума, отвергли это требование. Они очень любили свой город. (19,210)И началась последняя – Третья пуническая война. Война мировой империи против одного единственного города. На сторону Рима перешли все прежние союзники Кафагена во главе с Утикой. Впрочем, трудно их осуждать – пословица, что сила солому ломит, была актуальна во все времена. Рим активно поддерживала Нумидия. [14 - Всего через несколько десятков лет у ее жителей будет возможность пожалеть о столь опрометчивом выборе союзников – когда тысячи нумидийцев во главе с царем Югуртой проведет в цепях по улицам Рима Гай Марий, а сама Нумидия будет расчленена.] И несмотря на все это, война длилась три года. Война – и это было ясно с самого начала всем, без надежды, даже без тени ее, на победу, даже просто на пощаду. И тем не менее жители Карт-Хадашт вступают в нее, с самого первого дня зная, что обречены. Немного найдется в истории примеров подобного мужества. [15 - Историк Отто Игер написал в этой связи: «Этот народ, о котором, если рассматривать его в частности, можно немало сказать достославного, показал теперь, что кроме материальных благ (к приобретению которых он так неутомимо и беспощадно стремился в течение целых столетий) ему доступно было нечто высшее, облагораживающее человеческую природу – его национальная честь».] Итак, попробуем реконструировать возможное развитие событий, в случае, если бы военное счастье оказалось бы на стороне Карфагена. Вернемся в 216 год до н.э., или 538 год от основания Рима, ко дням, последовавшим сразу за битвой при Каннах. Путь к вражеской столице практически открыт, войск у Рима, по сути дела не осталось. Перед Ганнибалом, как мы помним, стоит дилемма: или немедленно идти на ненавистный Рим или, действуя, как кажется многим, наверняка, вначале дать отдых своим воинам, подтянуть резервы и только потом добить врага окончательно. На военном совете большая часть военачальников высказываются за второй вариант, однако суффет все еще не принял решения. Наконец, после долгих тщательных размышлений, взвесив все за и против, полководец, несмотря на возражения большинства соратников, отдает приказ – продолжать наступление. Армия Ганнибала подходит к стенам Рима, и берет его в кольцо. Панический клич первых месяцев войны – «Ганнибал у ворот!» превращается в констатацию факта. Многие союзники Рима, и без того колеблющиеся, поспешили перейти на сторону пунийцев, окончательно уверовав в непобедимость Ганнибала.(30, 188) Присылают воинов даже прежде покорные потомкам Ромула этруски. Со стороны Адриатического моря подходят высадившиеся на побережье македонские войска, поддерживаемые иллирийскими отрядами. Ганнибал освобождает и вооружает италийских рабов – подобным образом поступал его отец во время войны с наемниками. Солдат его воодушевляет надежда на богатую добычу. Наконец, и сенат Карт – Хадашта, видя реальную возможность раздавить врага навсегда, несмотря на заседающих в нем многочисленных противников рода Баркидов, откликается на настойчивые просьбы суффета и выделяет золото и продовольствие, необходимые для армии. Одновременно пресекаются попытки римских военачальников собрать войска с тем, чтобы деблокировать Рим. Бывшие римские союзники опустошают вражеские колонии, созданные на отобранных у них землях, таким образом лишая еще сражающиеся легионы материальных, а главное – людских ресурсов. Армия Сципиона в Иберии скована действиями Газдрубала и не в состоянии прислать даже небольшого подкрепления. Рим обречен – как уже было сказано, после Канн в Италии не осталось боеспособных войск. Спасения ждать неоткуда. [16 - Хотя многие современные историки полагают, что у Ганнибала не хватало сил для подобных действий, однако сами римляне – те же Тит Ливий и Орозий, полагали, что в тот момент их спасла только эта нерешительность Ганнибала, а вовсе не недостаток сил у пунийцев, и тем более – не «римское доблести».] Тщетно квириты молят Юпитера о заступничестве, тщетно вопрошают авгуров и приносят многочисленные жертвы. Наконец, подготовка к штурму завершена, и в один из осенних дней 216 года до н.э. армия Ганнибала идет на приступ римских стен. Несмотря на отчаянное сопротивление обороняющихся, в число которых вместе с мужчинами, встали женщины, старики и дети, пунийцы, пусть и ценой огромных потерь, захватывают город. Через несколько дней падет последний оплот защитников города – Капитолийский холм. Вскоре взяты последние, ожесточенно сопротивляющиеся римские крепости; находящиеся в Испании войска также полностью разгромлены и пленены. Ганнибал, с полного согласия властей Карфагена и одобрения союзников, принимает решение навсегда уничтожить Рим. Неизвестно, были бы произнесены по этому поводу слова: «Рим должен быть разрушен», вошли бы они в историю, стали бы цитируемы потомками к месту и не к месту – но то, что они означают, исполнено со всем возможным старанием. Остатки «Вечного города» сжигают и разрушают, оборонительные сооружения сносят, а место, где он стоял, перепахивают, символически бросая в землю соль, дабы даже трава не росла на месте, где стояли стены самого упорного врага пунийцев. Уцелевшие жители обращены в рабов, а владения частью отошли принимавшим участие в войне на стороне Карт-Хадашта италийским государствам, частью обрели независимость. Земли, непосредственно прилегающие к бывшему Риму, объявляются неприкосновенными. Отныне больше никогда на этом месте не будет человеческого жилья. [17 - Таково было весьма распространенное в древности наказание для вражеских городов, и именно так поступили римляне в отношении самого Карфагена.] С триумфом (впрочем, слову этому уже не суждено войти в языки многих народов), в ореоле славы победителя главного врага пунийцев, угрожавшего самому существованию державы, спасителя отечества, с богатой добычей Ганнибал возвращается в Карт-Хадашт. Коротко скажем о возможной дальнейшей его судьбе. Как известно, олигархи всегда с подозрением относились к этому выдающемуся человеку в конце концов, в нашей реальности, чтобы свергнуть его обратились к римлянам за помощью. Однако не так просто бороться с победителем смертельного врага Карфагена, ставшим необыкновенно популярным в народе, и за которым, вдобавок, стоит преданное ему войско. К тому же и среди высшего сословия насчитывается немало его сторонников. После долгих, запутанных интриг Ганнибала, сохранившего, правда, должность суффета, с почестями отправляют куда-нибудь подальше от столицы, например в Испанию, под тем благовидным предлогом, что необходимо продолжить завоевание полуострова. Разгром и уничтожение Римского государства совершенно меняет обстановку не только на западе Средиземноморья, но и во всем бассейне и, разумеется, совершенно меняет все дальнейшее развитие сначала Европы, а затем, само собой, и всего остального мира. (13,79) Как ни странно, можно встретить и суждение, что никаких принципиальных изменений бы не произошло, и Карфаген, в общем и целом, взял бы на себя роль Рима. По мнению видного советского историка Г. Федорова-Давыдова «история человечества практически ничего не почувствовала бы», разве что в Испании и Южной Франции говорили бы на языке, происходящем от пунического, подобно тому, как нынешние языки тамошних жителей происходят от латинского(16,Т2,39). Сходной точки зрения придерживается и В. С. Поликарпов. Согласно ему, в Европе и Азии возникла бы, на месте Римской, Карфагенская Империя, может быть, организованная на несколько других принципах.(13,75) Примерно также считал и автор одной из лучших биографий Ганнибала – И.Ш Кораблев. По его мысли, целью пунийцев было «создание „мировой“ державы, которая бы охватила всю известную ойкумену, с центром в Карфагене». (44,179) Автор думает совершенно иначе, и попробует доказать свою точку зрения ниже. Прежде всего рассмотрим вопрос – мог ли Карфаген пойти по пути Рима в деле строительства мировой империи? Как представляется, на него можно дать вполне уверенный отрицательный ответ. Данный вывод можно без особого труда обосновать как всем предыдущим характером развития пунийской цивилизации, так и основными целевыми установками политики карфагенского правящего класса. Прежде всего, Карфаген вовсе не привлекает идея завоевания Италии, как это утверждает, например, Поликарпов, тем более, что для этого потребовалась бы новая война– на этот раз уже со своими вчерашними союзниками. Совсем другое дело Сицилия. Именно за право обладания этим богатейшим островом, как мы помним, и началась первая война меж Карфагеном и Римом. Остров становится безраздельным владением пунийцев. Этруски хотя и восстановили свою государственность, уже не в состоянии вести хоть в какой-то степени самостоятельную внешнюю политику и фактически переходят под протекторат Карфагена. Остальная Италия очень быстро погружается в хаос междоусобиц, больших и малых войн между образовавшимися здесь после исчезновения Рима небольшими государствами. При этом, пунийцы, наученные горьким опытом, бдительно следят, чтобы на Аппенинах не появился потенциальный конкурент. И, разумеется, практичные жители Карфагена не забывают обеспечить себе режим наибольшего благоприятствования в коммерческих делах на италийских землях. Вместе с тем Карфаген не склонен оставлять в беде своих союзников по общей борьбе. Например, когда через сто лет после Ганнибала, в Италию вторгаются многочисленные германские и кельтские племена, пунийцы активно помогает отразить нашествие. Карфаген не стремится, как это делал Рим, навязать свою политическую структуру народам контролируемых территорий. Избран несколько другой путь достижения политического и экономического господства. Карфаген осуществлял лишь, своего рода, верховный протекторат над ними, имеющий цель извлечения наибольших материальных выгод. Заключаются договоры с местными племенами, в соответствии с которыми пунийцы получают право свободной торговли на этих территориях, доступ к их рудным богатствам, права покупать землю и создавать латифундии и т.д.(13,79) Но все внутренние дела остаются на усмотрение местной аристократии, которой оказывается заметное уважение. Можно вспомнить, что уже Ганнибал и Газдрубал вступили в брак с дочерьми иберийских племенных князей (44,32). Это были по всей видимости чисто политические союзы, обусловленные текущим моментом, но все же этот факт свидетельствует о достаточно высоком, в глазах карфагенян, статусе туземной знати. Во всяком случае, ничего подобного бракам между высшими римскими аристократами и представительницами иноплеменной верхушки, в истории не было зафиксировано почти до самого конца империи. Такое было просто немыслимо. Одним из пунктов обвинения, выдвинутых Октавианом перед сенатом против Антония, была его официальная свадьба с Клеопатрой (на что не решился даже Цезарь). Если подбирать аналогии, то колониальная политика пунийцев схожа не с римской, а с той, которую вели уже в новое время Венеция и Генуя, предпочитавшие держать под контролем торговые пути и порты, избегая больших войн, и не стремясь к захвату как можно большей территории любой ценой. В конце III-начале II века до н.э, Карфаген вполне мог бы вмешаться в разгорающуюся в Греции борьбу греков за освобождение от власти македонян. Не вооруженной силой – деньгами, оружием, может быть, дипломатической помощью. Но только если бы имел достаточно веские основания выступить против своего бывшего союзника. Война вообще не слишком популярный у властей старинного купеческого полиса метод решения проблем. Во внешней политике карфагеняне предпочитают действовать проверенным методами, знакомыми еще их финикийскими предками. Это подкуп, интриги, и – не в последнюю очередь – пиратские эскадры, разоряющие берега чем – либо не угодивших ему стран.(19,57) Но в целом, восточное направление, как и прежде, не слишком занимает карфагенских олигархов. Гораздо больше их интересует Африка, с ее не поддающимися исчислению богатствами и, притом, практически полным отсутствием конкурентов в лице хоть каких-нибудь, пусть даже и плохоньких государств. Проникновение осуществляется двумя путями – морем, путем, проложенным еще несколькими столетиями раньше Ганноном, и по суше – древними караванными тропами Сахары, также неплохо знакомыми Карт-Хадашту. С этой целью карфагеняне развивают добрососедские и взаимовыгодные отношения с царством берберского народа гарамантов (предков нынешних туарегов) в Центральной Сахаре. Гараманты доставляли из тропической Африки к побережью рабов, драгоценные камни и страусовые перья. Весьма большой доход приносит соль, добываемая в сахарских копях и озерах. Морем карфагеняне продвигаются все дальше на юг, до экваториальных областей Африки и за экватор. Купцы, в поисках рабов слоновой кости, золота, и других даров Черного континента ведут свои корабли к устью Конго и к берегам нынешней Анголы, доходя даже до южной оконечности Африки. На противоположном – северном направлении, дела Карт-Хадашта также идут довольно успешно. В поисках новых рынков карфагеняне организовывают все новые крупные морские экспедиции. Их корабли пристают к берегам Арморики – нынешней Бретани, Белгики, проходят Ла-Манш и Северное море, добираясь до устья Рейна и Эльбы, осваивают Балтийское море. Карфагенские купцы являются частыми гостями в землях скандинавов, балтов, эстов, привозя из восточной Прибалтики так ценимые в древности янтарь и меха. Создаются все новые колонии в Северной Испании и на Британских островах, превращающиеся в центры торговли с севером Европы и Ирландией. При этом карфагеняне не стремятся к полному подчинению всех этих территорий, как в нашей истории действовали римляне; колонизация, скорее, напоминает греческую, при которой собственно пунийская территория обычно ограничивается пределами города, и ближайших окрестностей. Пуническое влияние распространяется все шире среди народов западной части Средиземного моря. Наряду с ливофиникийцами появляются иберофиникийцы и кельтофиникийцы, как в нашей истории появились, скажем, галло-римляне. Финикийская культура и религия приобретают немало приверженцев в Испании (55,81). И возникшая иберийская письменность так же берет за основу финикийский алфавит. Нумидия, где карфагенское влияние все более укрепляется, становится даже не союзником, а вассалом. Пунийский язык приобретает статус государственного, знать вовсю подражает нравам и обычаям северного соседа. Ядро карфагенских вооруженных сил составляют союзные берберы. Ведь во время сражения при Каннах в армии Ганнибала состояло на службе около двенадцати тысяч выходцев из этих мужественных племен. Они находились на направлении главного удара, и их действия решили исход сражения. Вассалом Карфагена становится и его давний греческий конкурент – Массилия (нынешний Марсель). Через нее осуществляется торговля с галлами и германскими племенами, через нее они знакомятся с карфагенской и греческой культурой. Карт-Хадашт мог бы – если бы счел целесообразным, подчинить себе и лежащие к востоку от Туниса полисы Киреаники, причем сделал бы он это не прибегая к оружию – одной только силой своего влияния, неизмеримо возросшей. Развиваются и набирают силу синкретические [18 - Синкретизм – смешение, слияние различных культов и религиозных систем, в частности характерное для поздней античности.] процессы. Пунические боги постепенно все больше отождествляются с греческими, египетскими, италийскими, иберийскими. Еще в договоре, заключенном между Ганнибалом и македонским царем Филиппом V, клятва со стороны карфагенян содержит имена не только пунийских, но и соответствующих им греческих богов.(13,77) Можно предположить, что религия карфагенян постепенно смягчалась бы, исключив из практики человеческие жертвоприношения, если и не в догматах, то явочным порядком. Экономически Карфаген остается вне конкуренции. Из африканского золота и испанского серебра чеканится монета, обращающаяся на пространстве всего Средиземноморья и даже за его пределами. Торговые связи карфагенских купцов протягиваются буквально во все концы известного мира – от Южной Африки до Индии, и от Скандинавии и Балтики до скифских степей, и даже до Китая.(13,84) Необыкновенно продуктивное сельское хозяйство позволяет Карфагену сосредоточить в своих руках торговлю продовольствием едва ли не во всем Средиземноморском бассейне. Сицилия становится мировой житницей. Как известно, именно пунийцы завезли в Северную Африку оливки и виноград, которые распространились по всему Магрибу и попали в Испанию, где, как известно, хорошо прижились и выращиваются до сих пор. Из Древней Финикии сюда пришло искусство террасирования холмов и поливного земледелия. Чтобы дать читателю представление – насколько высокоразвитым и продуктивным было карфагенское сельское хозяйство, достаточно привести две цифры: после Второй Пунической войны Карфаген в течение одного года поставил в Рим в качестве контрибуции 500 тысяч александрийских центнеров пшеницы и 300 тысяч центнеров ячменя, и это не привело ни к малейшим затруднениям в снабжении продовольствием местного населения.(104) От поставок хлеба из карфагенских владений во многом зависят города Греции и Италии, и пунийцы, разумеется, не упускают возможность при случае воспользоваться этим фактором как дополнительным рычагом политического давления. Развивается культура. В Карфагене существует немало библиотек, где собраны книги на языках всех народов Средиземного моря. В них можно найти и отчеты о морских путешествиях, сочинениями историков, труды по философии, среди которых почетное место занимают сочинения Газдрубала Клитомаха – широко известного пунийского философа, прославившегося далеко за пределами своего родного города, и возглавлявшего одно время философскую школу не где-нибудь, а в Афинах(16,Т2,412). Повсеместно за пределами пунийских земель ценятся учебники по агрономии Гамилькара и Магона, причем последний составляет 28 томов. Пунийцы активно впитывают все ценное, что создано другими народами, прежде всего эллинами. С течением времени Карфаген испытывает все большее воздействие греческой культуры. Можно вспомнить, что даже суровый монотеизм и этническая замкнутость древних евреев не смогли воспрепятствовать проникновению в их среду греческого влияния и эллинизации значительной их части. Тем более не может устоять перед обаянием высокой культуры Эллады Карфаген, с его открытостью и терпимостью. Вместе с тем, в основе своей цивилизация его остается все же финикийской, и греческое влияние не становится определяющим. Благодаря царящим в его стенах свободомыслию и толерантности, Карт-Хадашт притягивает ученых со всего античного мира. Вспомним, например, что афинский астроном Аристарх Самосский, выдвинувший идею, что Солнце не божество, а шар раскаленной материи, и создавший первую гелиоцентрическую систему мира, был обвинен в безбожии, и был вынужден бежать из родного города. (52,147) Можно предположить, что люди, высказывавшие аналогичные идеи без труда смогли бы найти себе убежище в прагматичном и веротерпимом Карфагене. Больших успехов достигает медицина – ведь в Карфагене не действует религиозный запрет на анатомическое исследование человеческого тела, характерный для греческого мира. Вообще, говоря о судьбе науки в Карфагене, следует обратить внимание на одно обстоятельство. Как известно, наука античного мира была обычно весьма далека от реального применения результатов своих поисков. Из греческих ученых, пожалуй, только один Архимед активно пытался использовать науку для практических нужд. Римляне также весьма мало интересовались техникой, предпочитая захват двуногих «средств производства» на войне. А в условиях, когда римского влияния нет, не исключено, что соединение эллинской науки с финикийским практицизмом способствовало бы значительному техническому прогрессу уже в то время. Кроме средиземноморского, имеет место заметное африканское влияние. Африканцы и потомство от смешанных браков с ними составляют немалую часть жителей. (При раскопках могильников на месте Карфагена, были найдены многочисленные скелеты негроидного типа.)(13,79) Уже к концу III – началу II века до н.э. Карт – Хадашт становится крупнейшим экономическим, политическим и культурным центром средиземноморского мира, затмив собой древние Афины и молодую Александрию. В это же время на востоке Средиземного моря продолжается противоборство эллинистических монархий, где правят династии потомков приближенных Александра Македонского – диадохов. Наиболее сильным из них является Сирия, управляемая наследниками Селевка Никантра и владеющая обширными территориями в Месопотамии и Аравии. Держава Селевкидов претендует на полную гегемонию в регионе, но сама оказывается подточенной внутренними смутами, самая долгая из которых – война Маккавеев, которым на определенном этапе оказали содействие римляне. В нашей истории она привела к образованию независимого Израильского царства. В данном варианте событий иудейские повстанцы, лишенные поддержки извне, разбиты, но их борьба приближает крах одной из сильнейших эллинистических монархий. Между тем, на востоке от ее границ возникает и поднимается могущественное Парфянское государство. В отсутствии Рима и при полном равнодушии Карт-Хадашта, оно без особого труда поглощает Сирию и большую часть Малой Азии – Пергам, Каппадокию, Вифинию, Фригию, раздвигая свои границы до пределов бывшей Персии Ахеменидов. Позже с помощью киликийского флота, к Парфии присоединен и Кипр.(68,Т3,346) Затем приходит черед Египта, и примерно в то же время, когда в нашей истории он превратился в римскую провинцию, в Александрии усаживается наместник ктесифонских царей. Таким образом, парфянским оказывается все юго-восточное Средиземноморье. Присоединение этих обширных богатых и многолюдных земель, в которых господствует греческая культура, кроме всего прочего способствует дальнейшей эллинизации самой Парфии, меняя ее дальнейшую судьбу. Если в нашей реальности к власти пришла, в конце концов, национальная персидская династия Сасанидов, превратив Парфию в Иранскую империю, то в данном случае эллинизм мирно завоевывает большую часть населения, во всяком случае – верхи и горожан. …Примерно к началу первых веков нашей эры иберийские народы, достаточно окрепнув, изгоняют карфагенян с полуострова. Карфагенские колонии на побережье захвачены, богатые рудники также перешли под контроль местных правителей. Вдобавок, иберы создают внушительный флот, что позволяет им угрожать торговле со странами за Гибралтарским проливом. Пунийцы, разумеется, всеми силами пытаются вернуть утраченное, но вряд ли судьба послал бы им второго Ганнибала. К тому же, значительная часть иберов прошла хорошую воинскую школу в армии самого Карфагена, ведь с III века до н.э. они составляют едва ли не большую часть сражающихся под его знаменами наемников. Однако почти вся Северная Африка, Сицилия, Сардиния и Корсика, вместе с Балеарскими островами остаются карфагенскими. И по сию пору там говорят на пунических языках, (сегодня на подобном языке говорят мальтийцы). Что же до африканских колоний Карт-Хадашта, то со временем вокруг них могла сформироваться особая цивилизация, подобно тому, как через полторы тысячи лет, на востоке Африки, на основе арабских поселений, возникла афро-мусульманская культура суахили. Наконец, нельзя не упомянуть о двух замечательных, своеобразных цивилизациях, которые, несомненно, возникли бы при отсутствии римской экспансии. Это кельтская на западе и фракийская – на востоке Европы. И галлов, и фракийские племена (даков, гетов, медов) всегда принято было считать не более чем варварами. Между тем, мнение это целиком обязано своим существованием тому, что в сочинениях римских и отчасти греческих историков и кельты, и фракийцы предстают не более чем темными, донельзя примитивными дикарями. Однако это далеко не так. В данном случае, как это не раз бывало, победители не упустили случая лишний раз растоптать побежденных. Именно кельты первыми на европейском континенте научились выплавлять железо. Мало кто знает, что именно кельтская сталь долгое время шла на знаменитые римские мечи. Изделия кельтских ремесленников славились по всему Средиземноморью (до сей поры они поражают археологов удивительным мастерством исполнения и отделки).(107,201) Можно также вспомнить, что горное дело у кельтских племен стояло на уровне, недосягаемом для остальной Европы, а их корабли незадолго до нашей эры превосходили римские аналоги.(19,284) Только в ходе Галльских войн Цезаря, его легионеры уничтожили 800 городов, иные из которых по размерам были сопоставимы с тогдашним Римом. Быть может, города эти по своей роскоши и убранству значительно уступали античным. Но ведь не будем забывать, что и сам Вечный город еще при императоре Августе (как следует из его собственных слов) был в основном глинобитным и кирпичным, а лучшими архитекторами почти все время существования Римской Империи оставались греки. (107,88) В качестве иллюстрации к данному тезису, можно, например, указать на то что добыча, взятая римлянами в Галльских войнах была столь велика, что позволила Юлию Цезарю выплатить каждому из своих почти ста тысяч легионеров по двадцать четыре тысячи сестерциев.(33,91) В нищих деревушках первобытных общинников – именно так в глазах большинства читателей наверняка выглядела дикая Галлия, куда Рим принес свет цивилизации, такую добычу просто неоткуда было бы взять. [19 - К сожалению, большая часть наших современников представляют себе кельтов в образе двух мускулистых кретинов в полосатых штанах – Астерикса и Обеликса, из одноименного французского фильма, управляемых такими же тупоумными вождями и заросшими мхом друидами. Сам Юлий Цезарь был несколько иного мнения – во всяком случае, по его настоянию вожди лугдумских галлов были пожалованы в сенаторы, и введены в состав высшего органа власти Рима.] И если римлянам все же удалось относительно быстро, хотя и не так уж легко и просто покорить кельтов, то достигнуто это было практически исключительно благодаря непреодолимой разобщенности и многолетнему соперничеству между многочисленными племенами Галлии и Британии, чем и не преминули воспользоваться римляне, используя одни племена и кланы против других. И с неизбежностью в галльских землях в первые века нашей эры возникают несколько больших государств, сформировавшихся на основе племенных союзов. Быстро усваивая все полезное от финикийцев, греков, а в Цизальпийской Галлии – от италиков и этрусков, кельты создают весьма высокоразвитую цивилизацию. То же самое можно сказать и о фракийцах. Первые государства фракийских племен возникли еще в VI – V веках до н.э. И это, как свидетельствуют историки, было достаточно мощное царство, с развитой социальной организацией, а не просто примитивные племенные княжества. В трудах Ксенофонта содержится упоминание о большом числе городов на территории древне-фракийской державы, известны также многочисленные образцы изделий фракийских ремесленников, не уступающие по мастерству аналогичным греческим и римским того времени. Чеканилась своя монета, наряду с греческим алфавитом употреблялась и собственная письменность. Союза с державой одриссов (по названию главной народности) искали равным образом, и Афины, и скифы, а позже, и сам Рим, до тех пор, разумеется, пока не счел более удобным и выгодным уничтожить ее.(112,89) При отсутствии римской экспансии фракийское государство продолжало бы свое развитие, объединив вокруг себя большую часть Балкан. Эта страна с развитой культурой, включавшей в себя как собственные, так и греческие элементы, кроме всего прочего, стало бы своего рода наставником для родственных восточнославянских племен. …Спустя пять с лишним столетий после великой победы Ганнибала, античному миру пришлось бы испытать тяжкие бедствия, вызванные Великим переселением народов. Однако, в рассматриваемом нами «orbi nоn urbi», [20 - «Мир без города» – парафраз преамбулы сенатских указов – «urbi et orbi» «городу и миру»] последствия его не были бы столь катастрофическими, как в реальности, когда цивилизация в Европе была практически сметена.(13,83) Прежде всего потому, что на пути гуннов, готов, франков и вандалов, оказались бы не провинции, разоренные долголетним господством прогнившей к тому времени до мозга костей Римской Империи, населенные, в основном, замордованными полурабами – колонами и защищаемые разложившимся наемным войском. Захватчикам пришлось бы иметь дело с молодыми, находящимися на подъеме государствами кельтов, иберов, даков и германцев, где каждый взрослый мужчина был бы воином, готовым до последнего защищать свой дом и землю… Здесь автор позволит себе закончить рассказ о мире, где Рим был разрушен. В противном случае, пришлось бы окончательно порвать с научным подходом и перейти к чистой беллетристике. Однако, поскольку всему приходит свое время, можно с достаточной уверенностью предположить, что пришло бы время, и норманнский, а может быть кельтский мореплаватель обнаружил бы земли по другую сторону Атлантического океана; какой нибудь потомок галлов либо италиков – изобрел паровую машину, кто-то еще – скажем, грек, открыл бы электричество, какой – нибудь славянский князь или воевода покорил бы Сибирь… «Молох пожрал своих детей!» -патетически восклицает Честертон, завершая рассказ об уничтожении Карфагена, подразумевая: иначе, мол, и быть не могло.(30,196) Любопытно: в каких именно выражениях обосновал бы неизбежность и закономерность гибели дикого и варварского Рима британский автор, живший во второй половине ХХIX века от основания славного города Карт-Хадашт? Последний великий эллин В истории немало событий и явлений, находящихся как бы в тени официальной науки, но тем не менее имевших колоссальное значение для развития всего человечества, определивших ход событий на многие столетия, и даже тысячелетия вперед. Одной из таких почти не привлекавших внимание исторических альтернатив, остается существовавшая во второй половине I в. до н.э. возможность победы широкой антиримской коалиции, возглавляемой Понтийским царством. Альтернатива, связанная прежде всего с именем Митридата Эвпатора – его базилевса. По словам видного немецкого историка Освальда Шпенглера «…борьба между Римом и эллинизмом… была доиграна при Каннах…»(39,401) Однако, это не так. Спустя почти полтора века после Канн, спустя десятилетия после того, как исчез с лица земли Карфаген, а Афины и Коринф стали провинциями Вечного Города, уже, казалось, безвозвратно угасающий греческий мир дал последний бой римскому владычеству. Под знаком этого противоборства прошло несколько десятилетий, и все значимые события в тогдашнем античном мире, так или иначе связанны с этим противостоянием: Союзническая и Гражданская войны в Риме, диктатуры Суллы и Мария, знаменитое восстание Спартака – все этот так или иначе завязано на деяния и намерения понтийского властелина. Об этом великом – без всякого преувеличения – человеке широкой публике известно мало, да и то, что известно, не может не вызывать сомнений. И неудивительно – пожалуй, он, как никто, был оболган римскими историками и их позднейшими последователями, из трудов которых мы вынуждены черпать все сведения о нем. Что же касается мнений его друзей, союзников и ли просто его придворных историографов и летописцев, то их просто нет. [21 - Даже хронология его войн не вполне достоверна. Вообще у римских историков не так много трудов, посвященных тем событиям. Словно бы этот человек, с которым вели напряженную войну три талантливейших римских военачальника – Сулла, Лукулл и Помпей, был для квиритов чем-то вроде персоны «нон грата».] Если за Ганнибалом, и даже за вождем восставших рабов – Спартаком, квиритские хронисты, пусть и со скрежетом зубовным, но признавали определенные достоинства, то этого человека изображают каким-то чудовищем. Так зло писали разве что о Калигуле и Нероне. Да и в трудах современных римских подголосков классической школы, по понятной причине в основном немцев (от Моммзена до Бенгтсона), войны, которые он вел с Римом, подаются как борьба благородного несущего цивилизацию Запада с диким Востоком. Сам же понтийский царь именуется не иначе как «султан», воплощающий в себе все азиатские пороки: «грубый, сладострастный, вероломный, беспощадный, суеверный, жестокий» (61,Т.2, 251), которым двигало исключительно стремление к захвату как можно большего количества сокровищ и все новых земель (у Рима, разумеется, цели были совсем другие – исключительно справедливые и благородные). Митридату приписывают собственноручное убийство матери, младшего брата (относительно последнего вообще-то есть некоторые сомнения – а был ли мальчик?), трех дочерей и двух сыновей, трех сестер, из которых одна – еще и была его супругой (опять таки – в одних источниках говорится, что она была казнена по обвинению в заговоре, в других, что он «устранил ее с помощью яда»(67, 303). Наконец – что он собственноручно заколол кападокийского царя при личной встрече. Приводятся и совершенно фантастические и неправдоподобные факты. [22 - Например, римские историки пишут, что в личных покоях Митридата непрерывно находились конь, олень и бык, чтобы предупреждать о всех возможных опасностях (?)] При этом противники признают, например, его любовь к искусству, и то, что собранные им коллекции (например, коллекция гемм, позднее вывезенная в Рим, как трофей), свидетельствуют о тонком художественном вкусе. Много говорят о его огромной физической силе и выносливости, неутомимости в обжорстве, пьянстве и гаремных утехах и очень мало (и сквозь зубы) – о его политической деятельности, имеющей целью создать единый фронт против римской агрессии на Ближнем Востоке. Что касается его армий, то они изображаются как толпа пестро разодетых варваров, способных одерживать победы только при подавляющем превосходстве, да и то только случайно, и готовых бежать при первой неудаче. Эта неприязнь, переходящая в ненависть, вполне объяснима. Митридатовы войны – последний случай, когда кто-то бросил Риму вызов, кто-то не просто отбивался от нападения, или тщетно пытался отвоевать свободу, но всерьез замахнулся на то, чтобы сокрушить его мощь. Тем не менее, по сочинениям современников, и благодаря изложенным ими – даже тенденциозно истолкованными фактами, все же можно восстановить подлинную картину этого противостояния. Умный и талантливый политик, вдобавок – образованнейший человек своего времени, Митридат в короткий срок создает державу, своей величиной и могуществом соперничающую с Римом, при этом скрепленную не одними лишь железом и кровью. Вся его судьба до удивления напоминает судьбу его великого предка – Александра. Та же ранняя и таинственная смерть отца, те же сложные отношения с властолюбивой и непреклонной матерью, то же прекрасное начало и благородные мечты о справедливом царствовании – и бессмысленно кровавая действительность. Даже внешне они как будто были похожи. Если тщательно процедить все, что мы знаем об этой личности, то вырисовывается донельзя противоречивый характер – жестокость и мягкость, дружелюбие и враждебность, великодушие и низость, неразборчивость в средствах и стремление быть справедливым даже в ущерб себе. Он великолепно разбирался в людях, буквально с первого взгляда определяя – друг перед ним, или враг, и умел угадать – где человек принесет больше всего пользы. И одновременно не смог разглядеть изменников среди ближайших соратников. А еще – в анналах истории он остался как «злейший враг римского народа» – именно таково было официальное звание, данное Митридату Сенатом.(4,11) И одно это, на взгляд автора, свидетельствует в его пользу. По рождению Митридат, как уже говорилось, был базилевсом Понтийского царства – крупнейшей державы Малой Азии, и шестым по счету государем династии Эвергетов, носившим это имя. То была типичная эллинистическая монархия, сочетавшая в себе как классические греческие элементы, так и обширный пласт восточного влияния. В соответствии с официальным преданием, по отцовской линии Митридат, приходился родственником Киру Великому и Дарию II, по материнской – Александру Македонскому. Отметим одно немаловажное обстоятельство, явившееся одной из причин неукротимой ненависти царя к Риму. Его отец, Митридат V Эвергет, был верным союзником римлян. Он даже безо всякого нажима послал во время Третьей Пунической войны, в помощь им, несколько кораблей. Однако, наибольшую услугу он оказал Риму вовсе не у африканских берегов а, можно сказать, у себя дома. В 129 году до н.э. умер столь же верный римский союзник – последний царь Пергама Аталл, завещавший свое царство Риму. В Пергаме вспыхнуло восстание против римлян, под предводительством Аристоника, сводного брата покойного царя. Восставшие именовали себя гелополитами («воинами Солнца») и целью их было не только изгнание римлян, но и, ни много ни мало, создание государства, основой которого были бы справедливость и равенство всех людей. Восстание длилось почти пять лет, римляне понесли ряд тяжких поражений; в одном из сражений, под Левкою, в бегство были обращены пять легионов. Тогда и пригодился римлянам их восточный союзник. В обмен на обещание передать ему Фригию – одну из провинций Пергамского царства, Митридат Эвергет начал войну с повстанцами. Борьбы на два фронта Аристоник не выдержал, гелиополиты были побеждены, и бывшая монархия Аталлидов стала римской провинцией Азия. Само собой разумеется, Фригии Митридат, под надуманным предлогом, не получил. Единственным результатом войны, стало появление на его границах римских легионов. Появление столь сильного и опасного соседа, похоже, заставило синопского базилевса серьезно задуматься. Он начал переговоры о военном союзе с Арменией, исподволь принялся налаживать отношения со скифским царством. Но вскоре царь скоропостижно умирает. Как это часто бывало, поползли слухи о его отравлении римлянами.(4,67) Никаких данных, позволяющих подтвердить, или опровергнуть это обвинение распоряжении историков не имеется. Но если предположить, что это так, то несомненно, римляне не раз пожалели, что поднесли яд отцу, а не сыну. Сразу после этого, Митридат, которому тогда исполнилось двенадцать лет, исчезает неведомо куда. По общераспространенному мнению, его спрятали друзья отца, чтобы спасти его жизнь, причем против воли его матери. Так или нет – неизвестно. Этот период его жизни вообще представляет сплошное «белое пятно». Следующие семь лет он скрывался неведомо где. По словам тогдашних историков, он, будто бы провел это время в диких горах Малой Азии, чуть ли не в качестве простого пастуха, или охотника. Даже в трудах современных ученых можно встретить утверждения, что он, опасаясь за свою жизнь, «удалился в горы», где «предавался радостям охоты».(67,303) По другим сведениям, он воспитывался под чужим именем при дворе кого либо из окрестных владык – союзников его покойного отца. Это могла быть Армения или Боспор, (кое кто упоминал даже Парфянское царство).(4,71) По истечение семи лет мы видим его уже во главе переворота, лишившего власти его мать – царицу Лаодику. По утверждению историков, свергнув мать, Митридат заточил ее в тюрьму, где она вскоре и умерла – не то не выдержав тяжелых условий заключения, не то отравленная по приказу сына. (67,307) Автору представляется однако, весьма сомнительным, чтобы молодой царь решился на подобный поступок, который, мягко говоря, не прибавил бы ему популярности в народе (не имея в виду даже морально-этические аспекты), и то, что, будучи ревностным поклонником Ахура-Мазды, он не должен был брать на душу такого греха. Несравненно более вероятным, выглядит предположение, что отстранив царицу от власти, Митридат поместил ее под домашний арест, в одном из ее многочисленных дворцов, где она и умерла, возможно не сумев перенести утрату престола.(4,87) В девятнадцать лет он становится властителем крупнейшей державы Малой Азии, протянувшейся от Амады до Диоскурии (нынешнего Сухуми). Уже в следующем году базилевсу Понта приходится вести свою первую войну – со скифами. Вначале – в защиту Херсонеса, а затем – подавляя восстание скифов Боспорского царства, властитель которого – Перисад, старый и бездетный, сделал своим наследником Митридата. Скифы, к тому времени в большинстве своем более ли менее эллинизированные, составляли немалую часть населения Боспорского царства, если не большинство. Трудно сказать, что конкретно послужило причиной их возмущения. Не исключено, что они рассчитывали увидеть на троне, после смерти царя, своего соплеменника. Возглавивший восстание Савмак (будущий союзник Митридата), по некоторым сведениям, был воспитанником Перисада и его любимцем. (4,101) Митридат, после победоносной войны, спешит, однако, помириться со скифами и даже заключает с ними союзный договор, как это планировал его отец. Скифы в качестве союзников нужны ему в готовящейся схватке с Римской республикой, в которой он с детства, со времен подозрительной смерти отца видел главного врага – и своего личного, и врага эллинов, к которым себя причислял. Хотя и был, с ортодоксальной греческой точки зрения, полуварваром и тираном. Л.Н. Гумилев со свойственной ему безаппеляционностью высказывается о деяниях и целях Митридата примерно в таком духе: какой-то причерноморский царек, захвативший несколько окрестных карликовых царств, вознамерился состязаться с великим Римом в борьбе за мировое господство.(51,170) Того же мнения придерживается и заметная часть историков, говоря о том, что царь недооценивал римлян, что его представления о действительной мощи Римской державы были «совершенно ошибочны» (67,320) Оценка эта представляется в корне неверной. Хотя соотношение сил как будто не в его пользу, но речь вовсе не идет об авантюре, затеянной в приступе азарта или ненависти. Это был, насколько позволяют судить источники, тщательно продуманный план, включавший в себя несколько этапов. И подчинение Таврии и Боспора было первым из них. Скифия должна была стать житницей Понта и источником пополнения войска непобедимыми всадниками. Вслед за Северным Причерноморьем, должна была стать понтийской и Малая Азия, затем Македония и юг Балкан. А после этого превосходство Рима стало бы весьма сомнительным. Тем более, что реализация этого плана открывала возможность понтийской армии, усиленной кочевниками – скифами и роксоланами, а так же фракийцами, ударить по Италии с северо-востока, через Балканы. Именно этим направлением, несравненно более удобным чем западное, (не приходилось преодолевать труднопроходимые перевалы Высоких Альп), воспользовался спустя пять веков Атилла, именно на него были нацелены тумены Субудая и Бату – хана еще через семь веков. Наконец, было еще кое-что – Рим стоял на пороге больших внутренних смут и, несомненно, Митридат это учитывал. (19,344) Но главное – он великолепно знал, сколько взрывоопасного материала скопилось в Малой Азии – и в формально свободных царствах, и в провинциях. Откупщики, опустошавшие провинции хуже легионов, ростовщики и торговцы, не дававшие в буквальном смысле дышать, работорговцы, безнаказанно устраивавшие самые настоящие облавы на людей. Даже по словам воинствующего поклонника Рима Т. Моммзена «ни крестьянская хижина ни царская корона не были ограждены от захвата».(68,Т.2,493) В 87 году Митридат присоединяет Малую Армению, и южные границы его царства достигают верховьев Евфрата, его тыл значительно укрепляется. В полном соответствии со словами его предка Филиппа Македонского, [23 - Филиппу Македонскому приписывают изречение «Любую крепость легко возьмет осел, нагруженный золотом».] в ход пускается золото, которое должно открыть ворота римской твердыни. Агенты Митридата поощряют раздоры между аристократическими группировками, подкупают сенаторов. Наконец, что важнее всего, ему удалось наладить контакты с вождями италиков. Одновременно, строится мощный флот. Вскоре понтийские корабли уже стояли у проливов, готовясь в любой момент выйти в Средиземное море. На стороне Митридата должны были выступить Великая Армения и скифы. Тем временем, римский посланник в Вифинии (фактически – ее полновластный наместник), Маний Аквилий, начал активную подготовку к войне с Митридатом. Собственно, воевать должны были все те же вифинцы, а Риму предназначалась почетная обязанность попользоваться плодами победы. Митридату было о чем задуматься – враг открыто готовил Понту участь Пергама. И он готовится к борьбе. По легенде, готовя свою первую войну с Римом, он тайно, в одеянии простолюдина, несколько месяцев странствовал по римским владениям в Греции и Малой Азии, чтобы лично составить преставление об обстановке на будущем театре военных действий. (4,114;67,302) Первая Митридатова война началась в 89 году до н.э. И начал ее вовсе не Понт. С подачи Аквилия, Никомед Вифинский открывает боевые действия и одновременно из Рима приходит грозное повеление – «не причинять ущерба» Вифинии. Даже Моммзен признал, что против Понта пущен в ход излюбленный и на редкость подлый метод добивания ослабевшего противника, отработанный еще на Карфагене. «Рим натравливает всю свору против заранее обреченной жертвы, и запрещает последней защищаться».(68,Т.2,366) Это сработало в отношении издыхающего Карфагена, но на это раз результат был совсем иным. В начавшейся войне, в первой же битве при Амнейоне, вифинцы потерпели сокрушительное поражение, еще до соединения с легионами Мания Аквилия. Римлянам пришлось сразиться с Митридатом в одиночку, и в долине реки Сангарий, непобедимые легионы обращены в бегство. Армия Понта стремительным броском захватывает Вифинию, занимает Пафлагонию, Галатию и Каппадокию. Серьезного сопротивления никто не оказывает. Митридат контролирует проливы, в его руках почти вся Малая Азия. В течении года он становится хозяином огромных владений. Римская Фракия, Македония, Северная Греция, Аттика – все это новые провинции Понта. С триумфом Митридат вступает в Афины, где наместником назначается философ Аристион – друг царя. На северно-восточной границе античного мира возникла могущественная держава, сосредоточившая в своих руках ресурсы практически всего черноморского региона. Города открывают перед Митридатом ворота, жители радостно приветствуют царя – освободителя. Митридат провозгласил себя освободителем эллинов и всех других малоазиатских народов от засилья иноземцев, прежде всего – римлян. (19,362) Римское господство просто рухнуло в Македонии, и вся Эллада, за исключением Фессалии и Этолии, оказалась под властью Понта. Жители греческих городов – бедные ремесленники и крестьяне, матросы, небогатые торговцы, особенно страдавшие от римского угнетения, всецело были на стороне Митридата. Местная знать и богатые купцы, на первых порах, тоже поддержали царя-победителя. Однако первые же неудачи толкнут их в ряды его тайных и явных противников. Но пока, повторим, все идет успешно. Сам вдохновитель этой войны – Аквилий, бежал в Пергам, но был схвачен сторонниками понтийцев, после чего провезен по взятому Пергаму верхом на осле, а затем казнен – ему залили в глотку расплавленное золото. (68,Т2,236) Риму не до того, чтобы отвоевывать свои провинции и мстить за мучительную смерть отпрыска древнего патрицианского рода. В самой Италии уже вовсю полыхает война, известная историкам под названием Союзнической, вспыхнувшая в 90 году до н.э. Непосредственной причиной ее был упорный отказ римских властей предоставить гражданские права «союзникам» – латинским племенам, поданным Рима. Латины создали свое государственное образование со столицей в городе Коринфии, где действовало свое народное собрание и даже свой сенат из пятисот членов, избравший, как и в Риме, двух консулов и двенадцать преторов. Союзники даже начали чеканить свою монету, с изображением быка, топчущего римскую волчицу. Длившаяся три года война отличалась крайней жестокостью и напряжением – ведь римлянам фактически пришлось воевать против собственной армии. (93,88). Союзники посылали к Митридату посольства, получая финансовую помощь, и даже предлагали ему высадиться в Италии, но прежде чем началась подготовка к десанту, война была ими проиграна (68,Т2,241) Параллельно с боевыми действиями, Митридат стремится создать широкий военный союз против римлян – «разбойников, грабящих народы» по его собственным словам. «Ведь у римлян есть лишь одно, и притом давнее, основание для войн со всеми племенами, народами, царями – глубоко укоренившееся в них желание владычества и богатств… римляне, после того как Океан преградил им дальнейшее продвижение на запад, обратили оружие в нашу сторону и что с начала их существования все, что у них есть, ими похищено – дом, жены, земли, власть, что они, некогда сброд без родины, без родителей, были созданы на погибель всему миру? Ведь им ни человеческие, ни божеские законы не запрещают ни предавать, ни истреблять союзников, друзей, людей, живущих вдали и вблизи, ни считать враждебным все, ими не порабощенное… Они держат наготове оружие против всех. Больше всего ожесточены они против тех, победа над кем сулит им огромную военную добычу; дерзая, обманывая и переходя от одной войны к другой, они и стали великими. При таком образе действий они все уничтожат или падут…» (4,299) К несчастью для него, и в конечном итоге для себя, своих потомков и своих народов, далеко не все владыки Ближнего Востока и Малой Азии, прислушались к его словам. Многие цари, впрочем, примкнули к нему, чтобы при первых же поражениях изменить союзнику. И – что самое главное – не удалось привлечь к совместной борьбе парфян. Но пока что Митридат во власти и славе. Держава его объединяла практически все народы, населявшие берега Черного моря. Понтийское царство включало почти всю Малую Азию, за исключением Киликии, ставшей его вассалом и союзником. Кроме того, под его властью оказалась восточная Фракия, Колхида, большая часть Северного Причерноморья, территория Боспорского царства. Из в добываемого в изобилии колхидского золота, чеканилась полновесная монета, по образцу статеров Александра Македонского. В его власти все берега Черного моря – Понта Эвксинского – от Дуная до Северного Кавказа. Одни племена просто признали его верховенство, другие – платили дань, но все поставляли в его войско солдат. Только Херсонес и Боспор платили ежегодную дань в 200 талантов и 180 тысяч медимнов хлеба. И тут надо отметить одно необыкновенно важное обстоятельство. Если римляне управляли подвластными им народами с помощью бича и меча, видя в завоеванных странах не более чем «поместья римского народа», то Митридат, по примеру своего великого предка, старался учитывать интересы и нужды своих разноплеменных подданных и не ущемлять их без нужды. Он даже вполне мог объясниться со многими из них, поскольку свободно владел двадцатью двумя языками. (19,257) Наступил 88 год до нашей эры, и настал день, названный самим Митридатом, в приказе «день возмездия», а римскими хронистами – «кровавыми нундинами». По всем городам Малой Азии было разослано тайное распоряжение царя, которым предписывалось поголовное истребление всех римлян. По различным данным, было уничтожено от восьмидесяти до ста пятидесяти тысяч римлян и италиков. Вместе с ними было уничтожено так же немало египтян и иудеев. Имущество их подлежало разграблению, рабы иноземцев получали свободу, все долги аннулировались. Провозглашалось так же освобождение от налогов сроком до пяти лет. Римские хроники полны душераздирающими описаниями того, как убивали у алтарей тщетно ищущих в храмах убежища, как детей умерщвляли на глазах родителей, и не щадили даже рабов – италиков, не соблазняясь перспективой продать их.(68,Т.2,421) Этот приказ, именуемый еще и «Эфесским эдиктом» можно оценивать по– разному. Кто-то увидит в нем проявление варварской азиатской жестокости, вполне достойной потомка персидских тиранов (а чем, скажите на милость, жестокость варварская, хуже жестокости цивилизованной – например римской?). Кто-то – необдуманный поступок ослепленного ненавистью к Риму политика. Кто-то – стремление столь низменным путем стяжать популярность у нищего демоса. А кто-то, вполне в духе нашего времени – попытку «повязать кровью» своих новых подданных, сделав невозможным компромисс с Вечным Городом. Риму пока не до Востока. Хотя удалось – где оружием, где уступками, погасить Союзническую войну, вслед за ней, приходит черед Гражданской. В схватке сошлись две силы – оптиматы, выходцы из числа старых патрицианских фамилий, и популяры – представители сословия всадников – торговцев и средних землевладельцев. Тут нет смысла останавливаться на весьма дурно пахнущих тонкостях римской политики. Достаточно будет сказать, что и те и другие проводили примерно одинаковую линию, одинаково апеллировали к плебсу, и главный вопрос стоял не о политических программах, а о том – кто будет их осуществлять. То есть о дележе власти. Тем более, что среди популяров было немало сенаторов, да и среди оптиматов – не одни лишь патриции. Митридат активно пользуется моментом, развивая успех. Положение для Рима складывается весьма серьезное. У Митридата вся Малая Азия – а это сотни тысяч воинов, поля и пастбища, где произрастает все, необходимое для их прокормления, множество оружейных мастерских. Это северные Балканы, с их воинственными фракийцами и македонянами, еще не до конца утратившими боевой дух предков. Это, наконец, причерноморские степи – почти неистощимый источник конницы и хлеба (которым, напомним, сама Италия себя уже не кормила). Рим стал перед угрозой потери всего Востока, что означало не только крах политический – поражение в почти вековой борьбе за этот регион, но и финансовый. Ведь именно из Малой Азии римские ростовщики и откупщики – публиканы, с которыми были связаны многие сенаторы и всадники, выкачивали огромные богатства, на которых во многом держалось могущество Рима. Это была не просто потеря владений – это был колоссальных размеров финансовый кризис. И Рим, собравшись с силами, – благо гражданская война приутихла, начинает действовать. В 86 году в Греции высаживается армия Корнелия Суллы, недавно захватившего власть в Риме в борьбе с Марием и Цинной. У него порядка тридцати тысяч человек. Это немного, сравнительно с силами Митридата – примерно в три раза меньше. И возможно, именно поэтому понтийцы не придали значения случившемуся. Увы, напрасно: произошедшие вскоре две битвы – у знаменитых Херонеев и у Орхомен, оставили Митридата без армии. В первом случае азиатская храбрость и фанатизм разбились о римскую организацию и смекалку. Атака конницы на флангах квиритов была остановлена рвами, боевые колесницы наткнулись на заграждения из цепей и, отступая, расстроили ряды своего войска (Митридат выиграл бы много больше, если бы вообще снял с вооружения эти пережитки древности). Под Орхоменами битва шла с переменным успехом, и был момент, когда римляне дрогнули, и Сулле пришлось лично останавливать бегущих.(68,Т3,581) Впрочем, и с этими битвами не так уж все однозначно – вскоре архистратиг Митридата в Элладе Архелай перебежит на сторону Рима. Митридат, однако, не падает духом. Он объявляет об освобождении рабов, готовых вступить в его войско (таких набралось по меньшей мере 15 тысяч). В ответ аристократия и богачи крупных городов Малой Азии – Эфеса, Смирны, Милета, запирают ворота перед его войсками и убивают его наместников. Ответ следует незамедлительно – в Митилене вырезан весь городской совет, а жители острова Хиос поголовно депортированы в Колхиду, в самые неосвоенные места, не говоря уже о менее заметных репрессиях. По обвинению в измене Митридат приказывает перебить вождей галатов, вместе с женами и детьми, которых пригласил на дружеский пир. Но несколько вождей спасаются и поднимают всеобщее восстание, переходя на сторону Рима. В течение года Митридат теряет все, что приобрел. С высоты прошедших эпох явственно видно, что главной трагедией Митридата было то, что, в отличие от его легендарного пращура, ему противостояла не рыхлая, неповоротливая деспотия Ахменидов, а держава, располагавшая лучшей в античном мире военной машиной и управляемая не слабым и нерешительным царем, а хладнокровными и изобретательными политиками, каждый из которых не словами, а делом доказал свою пригодность к власти. Даже содрогаясь в конвульсиях гражданской войны, Рим не прекращал политику завоеваний – это было, пожалуй, единственное, в чем сходились противники. В итоге против Митридата, на последнем этапе войны, действовали одновременно армии как популяров, так и оптиматов. (4,336) И Митридат решает принять мирные предложения Суллы. По Дарданскому договору 85 года Митридат обязуется вернуть все завоеванное в Малой Азии, выплатить контрибуцию в две тысячи талантов и отдать римлянам семьдесят кораблей. При этом он выговорил амнистию всем своим сторонникам в очищаемых владениях. Победа это или поражение? Укажем только, что впервые за столетия Риму пришлось вести переговоры с неповерженным врагом, вопреки римским же законам (113,48;68,Т.2, 367). Это само по себе о многом говорит. Впрочем, Суллу делает более покладистым и ситуация на родине – в Риме власть захватили его противники во главе с Марием, а сенат объявил его вне закона, так что легионы ему нужнее дома. Уже через два года, в 83 году вспыхивает Вторая Митридатова война. И на этот раз начинает ее Рим. Командующий войсками в Малой Азии «рейхсмаршал» Лициний Мурена вторгается в Каппадокию, а затем нарушает границы понтийского царства. Война эта длится не очень долго – до 81 года, и римляне вынуждены отступить. Митридат даже приобретает некоторые пограничные территории Каппадокии. Возможно, эта война была своеобразной пробой сил – можно ли рассчитывать на победу над опасным базилевсом малой кровью? Проходит десять с лишним лет. В Риме продолжается гражданская война, вспыхивая и затихая. Сулла бьется с Марием и Цинной, римские легионы берут свои собственные города и, наконец, предают огню и мечу и сам Вечный город. То тут то там вспыхивают смуты. Сулла окончательно захватывает власть, перебив едва ли не больше народу, чем сделал бы враг, вторгнувшийся в Италию. Все это время, Митридат копит силы, не пытаясь воспользоваться как будто благоприятной ситуацией. Видимо, неудачная война научила его осторожности, и внушила мысль, что Рим не свалить одним, даже мощным и удачным ударом. В 74 году настал, как ему показалось, удобный момент. И началась самая длительная и ожесточенная, Третья – и последняя – Митридатова война. Если угодно, это была третья мировая война античности (после Первой и Второй Пунических) – не сочтите за неуместное модернизаторство. Ведь и в самом деле в войну эту оказались вовлечены, так или иначе, страны от Геракловых столпов до Каспия. На одной стороне – Римская империя, все еще именующаяся республикой, с другой – те, кто не согласен склонить шею под ее ярмо. Скифы, сарматы, фракийцы и германцы, Армения, иберы испанские и иберы кавказские, средиземноморские пираты и эллины и многие другие. Непосредственным толчком к войне стала смерть вифинского царя Никомеда, бывшего союзника и бывшего врага Понта. Наследников у него нет, и по уже привычной схеме, римляне объявляют о том, что покойный «завещал» свое царство Вечному городу. Римский наместник в провинции Азия (бывшем Пергамском царстве) посылает туда целую армию чиновников и откупщиков, чтобы закрепить новое владение. Митридат сразу начинает войну и вновь на первом этапе одерживает верх, занимая большую часть Малой Азии. Полководцы Митридата активно действуют во Фракии и в Северном Причерноморье, понтийцы основывают города и сооружают крепости, в устье Буга и Днестра (Тираса). Только регулярный флот его насчитывает четыреста одних триер. Кроме того, Митридат весьма ловко использует для достижения своих целей, силы многочисленных пиратских шаек Средиземноморья. Их корабли помогают ему в захвате прибрежных государств. Более того, понтийский царь официально провозглашает их своими союзниками, и под его эгидой, в Киликии, создается настоящее пиратское государство. Точно такое же государство возникает и на Крите.(19,281) Пираты стали вернейшими союзниками Митридата, наносившими Риму жестокий урон, и, вдобавок, еще и обеспечивавшие связь с союзниками в западной части Средиземного моря. Киликийские пираты вместе с регулярным флотом без труда берут под контроль почти все острова Эгейского моря. Морские разбойники владели более чем четырьмястами прибрежных городов, множеством тайных баз и якорных стоянок, не говоря уже о разветвленной и хорошо налаженной разведывательной службе, услугами которой, несомненно, пользовался и Понт. Пираты топят суда с продовольствием, отправляемые в голодающий Рим из Египта и Киреаники, разоряют италийские берега. К несчастью, царь недооценивал значение флота, зачастую неоправданно сдерживая своих соратников. Предоставь он пиратским флотоводцам большую самостоятельность исход вполне мог бы быть иным. Тем более, что Рим вынужден вести борьбу на нескольких направлениях. Еще в 82 году до н.э. вспыхивает новый очаг гражданской войны. Римский наместник на Иберийском полуострове, Квинт Серторий, собрав вокруг себя изгнанников, бежавших от сулланского террора, провозглашает независимость и объявляет войну Риму.(19,259) Он заключает с Митридатом союз, и тот посылает ему на помощь…пиратские флотилии. Теперь Италия блокирована уже и с запада; подвоз хлеба практически прекращен, в рядах сторонников Суллы растут панические настроения и недовольство. То тут, то там возникают новые очаги смуты. Как и почти полтора века назад Рим стоит перед реальной угрозой войны на два фронта, и вновь, как и во времена Ганнибала, угроза Вечному Городу исходит со стороны Пиренеев. Кроме того, широкие массы населения, прежде всего италиков (хоть и формально уравненных в правах с коренными римлянами), имеют весьма веские причины для недовольства. Ситуация опасна как никогда. В римской казне денег не хватало даже на самое необходимое, а Египет отказался предоставить Риму в кредит суда для переброски войск. Это не только финансовое, но и политическое банкротство – в победе квиритов явно сомневаются.(68,Т3,176) Рим шлет в Испанию целую армию, командовать которой поставлен самый молодой и самый способный римский полководец Гей Помпей. Впрочем, особых успехов на поле брани он не стяжал, напротив, понес несколько поражений, а однажды едва не угодил в плен. Тогда, Помпей решает действовать не столько силой, сколько хитростью. Искусно играя на противоречиях между италийцами и иберами он сеет рознь в рядах восставших, тайно переманивает на свою сторону многих сподвижников Сертория. Наконец, ему удается расстроить союз повстанцев с пиратами, и с самим Митридатом. В итоге, спустя десять лет после начала восстания, в 72 году, Серторий убит заговорщиками, а мятеж если и не прекращен полностью, то, по крайней мере, уже не представляет существенной опасности.(19,259). Тут отрекается от власти а потом скоропостижно умирает Сулла, после чего опять начинается кровавая борьба за власть. Но не только. Помпей еще сражается с остатками армии «второго Ганнибала» (именно так именуют теперь покойного Сертория), когда «третий Ганнибал» открывает военные действия уже в самой Италии. Имя его Спартак, и оно достаточно известно, чтобы излагать здесь все перипетии этой войны. Укажем лишь, что, без помощи понтийского царя и понтийского золота тут не обошлось. Момент на редкость удачный – в Италии практически нет боеспособных войск, государственная власть после отречения и смерти Суллы слаба как никогда. Для борьбы с восставшими срочно отзывается армия Лукулла. Даже после разгрома восстания и гибели Спартака, борьба не прекращается и немало вчерашних рабов продолжает сражаться с Римом в рядах пиратов. К тому моменту пираты стали силой, фактически полновластно контролировавшей Средиземное море. Они опустошают побережье, нападают на города, громят высылаемые против них Римом и его союзниками эскадры, не говоря уже о том, что их силами фактически парализовано торговое судоходство. В Италии пираты захватывают Популоний, Мисен и Кайету и, наконец, морские ворота Рима – Остию, где, кроме всего прочего, частью захватили, частью уничтожили консульский флот. Наконец, верх дерзости – ими похищены двое высших должностных лица Рима – преторы Секстиний и Беллин.(19,267) Против пиратов сенат вынужден начать настоящую войну, которая поручена уже знакомому нам Гнею Помпею, получившему специально для этого полномочия диктатора. Задействовав пятьсот спешно собранных судов и пятнадцатитысячный сухопутный корпус, Гней Помпей начинает действовать. По разработанному им плану все Средиземное море было разделено на тринадцать оперативных секторов (у римлян, видимо, были куда более точные карты, нежели обычно принято считать). Сам Помпей во главе отборной эскадры из почти полусотни кораблей, возглавил оперативный резерв. Подтвердив свою репутацию блестящего стратега, Помпей начал операцию действиями в сравнительно удобном западном Средиземноморье, одновременно перекрыв Мессинский и проливы, отрезав две крупнейшие пиратские группировки друг от друга. В течение каких-нибудь трех месяцев все было кончено.(117,399) В ходе битвы, разыгравшейся у южного побережья Малой Азии, куда собрались все уцелевшие пираты, было потоплено около тысячи трехсот кораблей, более десяти тысяч человек погибло. Пленных набралось столько, что Помпей, ограничившись казнью только четырехсот с лишним пиратских главарей, заселил оставшимися в живых несколько городов внутренней Киликии, разрушенных войной, вменив в обязанность бывшим разбойникам охранять границу с Арменией.(19,270) Римский сенат имел все основания быть довольным – во первых, была снята блокада морских путей, а во вторых, Митридат лишился вернейших и незаменимых союзников. Лукулл вместе со свежими войсками возвращается на восток. Области, еще недавно приветствовавшие Митридата как освободителя, ныне покорно склоняются перед Римом. В битве при Кизике – единственном городе Малой Азии, сохранившим верность Риму, Лукулл наносит поражение понтийской армии. Затем следует битва при Кабире, после которой Митридат – впервые в жизни погружается в отчаяние, и бежит в Армению, бросив свое царство на произвол судьбы, но находит в себе силы вернуться к борьбе.(93,131) Лукулла сменяет Гней Помпей, отметив свое назначение на должность командующего армией на востоке второй победой под Кабиром. В отчаянии Митридат, пользуясь услугами перебежчиков, перевооружает и обучает свою армию по латинскому образцу, копируя буквально все, вплоть до формы легионных штандартов и количества гвоздей в сапогах. Но и это не помогает – римляне, посмеиваясь, вновь и вновь громят своих эпигонов.(4,388) Армия Помпея, преследуя Митридата, врывается в Иверийское царство, бывшее союзником Понта и предает разграблению древнюю столицу Грузии – Мцхету. Затем настает черед Армении. С легкостью Помпей побеждает огромное войско царя Тиграна и его кавказских союзников(среди прочих разбитых врагов римлян хронисты называют и племена женщин – воительниц). Потери армянского владыки составляют едва ли не сто тысяч человек, если это, разумеется, не очередное преувеличение. И вот, в 70 году до нашей эры, войска Помпея входят в пределы исконных понтийских земель. Вскоре пала столица Понтийского царства – Синопа. Помпей захватывает царскую сокровищницу – 684 миллиона сестерциев (67,314). Добыча столь велика, что даже после более чем щедрых раздач войску, и фантастических присвоений высших командиров, кое-что остается и для римской казны. Затем римляне вторгаются в Албанию Кавказскую – нынешний Азербайджан, и почти доходят до Каспийского (тогда Гирканского) моря. Наверное, Помпей видел себя наместником новой – Кавказской – провинции, но солдаты отказываются двигаться дальше, тем более, что добычи в горах и полупустынях никакой не предвидится. По возвращении, Помпей собирает в городе Амисе своего рода конференцию малоазиатских владык, на которой создается, под римским патронатом, союз, направленный против Понта. Гарантируется неприкосновенность владений мелких правителей а они, в свою очередь, дают заверения в своей преданности Риму. (19,371) От Митридата отвернулись почти все союзники, включая зятя – глуповатого и слабовольного Тиграна, который, узнав что его родственник и друг ищет убежища в Армении, объявляет награду в сто талантов за его голову. Двое сыновей базилевса: старший – Махар, и Ариобарзан переходят на сторону римлян. Но война продолжается и идет с крайним ожесточением. Митридат возвращает себе земли и города, и вновь их теряет, его армии бьются с редким мужеством, о котором далеко не все историки отзываются с должным уважением. Закалывающие себя, чтобы избежать плена военачальники и сражающиеся насмерть воины – фанатичные дикари (когда то же самое делали квириты, это почему то подавалось как пример величия духа). Даже самоубийство жен и наложниц Митридата тот же Бенгтсон совершенно серьезно объясняет тем, что «женщины…были сыты по горло жизнью в гареме»(67,305). Как-то забывают при этом упомянуть – что ждало этих женщин, происходивших из знатнейших семей, в случае плена – еще впереди времена безумного Калигулы, когда жен и дочерей патрициев будут посылать в лупанарии в наказание мужчинам, но по отношению к женщинам «варваров» это стало привычной практикой. Впрочем даже стоящие на этой точке зрения отдают должное противникам римлян, для которых страх смерти перестал существовать (67, 307) 65 год – вновь сражение под Кабиром. Третье по счету, и на этот раз – победоносное для понтийцев. Затем – битва при Газиуре – опять понтийцы побеждают. На поле боя остается 150 центурионов, 24 воинских трибуна, и 7 тысяч солдат (судя по всему, последняя цифра занижена как минимум раза в полтора). Но это уже агония умирающего гиганта. Словно злой рок преследует его. Флоты его гибнут, его союзники уничтожены или сдались на милость победителей, остатки его огромной армии скрываются в неприступных горах. Потеряв все, Митридат кружным путем, с несколькими сотнями воинов, прорывается в Диоскурию, откуда перебирается в Боспор. По странной иронии судьбы именно на земле, где он вел самую первую войну, суждено завершиться его карьере политика и военачальника, и его всей жизни. Наступает 63 год до нашей эры, 68 год жизни Митридата Эвпатора, 57 год его царствования. Со дня восшествия его на престол пятьдесят раз в Риме сменялись консулы, многих из тех, кто сражался с Митридатом еще юношами, давно нет в живых, другие – почтенные седоголовые старцы, а понтийский царь все не прекращает борьбу. Хотя понтийской армии больше нет, а его союзники или пали, или предали, но старый царь не думает просить пощады. Его столица и все его царство в руках врагов, но он все еще полновластный владыка Боспора, и располагает сильным войском. Он вновь планирует новую войну против ненавистного Рима. Ныне он возвращается к своему первоначальному плану войны с квиритами. Поднять против Вечного Города племена Великой Степи – скифов, сарматов, синдов, массагетов. Полчища непобедимых всадников, вместе с гетами и даками, должны были обрушиться на Италию, со стороны Балканского полуострова, откуда римляне меньше всего ждали удара. (4,402) План это в большинстве позднейших трудов, в особенности – историков «проримской школы», подвергнут осмеянию. Однако, видный знаток античности Георг Рейнак высказался о нем так – «Кто знает, не постигла бы Рим уже тогда судьба, уготованная ему пять веков спустя, Атиллой, Германарихом и Тотиллой…»(67,318) Во всяком случае, современники (не исключая и самих римлян) считали подобный проект вполне осуществимым. Он шлет посольство за посольством, отдает в жены кочевым царькам дочерей… Казалось, еще немного и заполыхает новая великая война, в конце которой степняки напоят в Тибре коней. Но судьба окончательно отвернулась от царя. Восстали его собственные подданные, не выдержав почти непрерывной войны, длившейся уже в течении жизни двух поколений, и возглавил восстание его любимый сын Фарнак. Осажденный в своем понтикапейском дворце на вершине горы, что ныне носит его имя, оставленный всеми, кроме нескольких верных телохранителей, Митридат Эвпатор покончил с собой, бросившись на меч. [24 - По другим данным, царь принял яд, а когда тот не подействовал, приказал телохранителю отрубить себе голову.] Перед смертью он мог видеть римские десантные суда, блокирующие город.(4,405;19,371) Вместе с ним добровольно приняли смерть две его младшие дочери – Митридатида и Ниса, уже просватанные невесты египетского и кипрского владык. И только после этого Рим окончательно получил право именоваться безраздельным господином мира и сохранял это звание, без малого, еще пять веков… Давайте поставим мысленный эксперимент и представим, что в какой то момент в результате благоприятного стечения обстоятельств, инициатива окончательно переходит к Митридату, и военное счастье покидает Рим. На взгляд автора, наибольшая вероятность подобного развития событий имела место в период 70-73 годов, когда антиримские силы были наиболее многочисленны и сильны. Ключевой момент тут, как представляется – восстание рабов, вернее – его успех. Предположим, что Спартаку удалось переправиться на Сицилию, где он незамедлительно пополняет свою армию, насчитывающую и без того порядка 120 тысяч человек, множеством вчерашних рабов. К нему примыкает так же немалое число греков, ненавидящих римскую власть. Одновременно, в сицилийские порты спешно перебазируется значительная часть пиратов как восточной, так и западной части Средиземного моря, а вместе с ними приходит и понтийский регулярный флот. Столь мощная морская сила, и одновременно, активные действия армии Митридата, не дают возможность римлянам перебросить в Италию войска из Малой Азии. Богатый и многолюдный остров становиться плацдармом, на котором формируется огромная армия, для военных действий непосредственно против Рима. Наряду с этим, пираты окончательно блокируют подвоз продовольствия на полуостров и, одновременно, еще активнее опустошают побережье. Вскоре пиратский флот вместе с кораблями Митридата и Сертория, окончательно блокирует Италию и с запада и с востока. Потеряны Сицилия, Сардиния, и Корсика. В Риме начинается голод, ибо подвоз хлеба из Африки и Египта тоже перерезан. Непомерно выросли цены на продовольствие. И – как следствие этого – в Римской республике вспыхивают, одна за другой, все новые и новые смуты. Вновь готовы восстать союзники. Жители Цизальпийской Галлии вспоминают о том, что еще не так давно были свободны, а их воины грозили Риму; волнуются даже этруски. Попытка Помпея покончить с пиратством, и хотя бы отчасти разорвать кольцо блокады, кончается поражением, римский флот окончательно уничтожен. Вслед за этим смута вспыхивает и в Африке, где поднимаются разбитые, но непокоренные нумидийцы. Армия Митридата тем временем вновь занимает Грецию, затем идет на север, в Иллирийскую провинцию Рима, громя не очень многочисленные гарнизоны, радостно встречаемая местными жителями, охотно вступающими в войско царя-освободителя. Одновременно все новые и новые тысячи солдат перебрасываются из портов Эллады и Малой Азии на Сицилию. Кроме того, формируется еще один флот вторжения – на восточном побережье Адриатического моря, для удара по Средней Италии. И вот огромная армия Митридата оказывается в Италии, объединившись с войском бывших рабов, восставшими италиками и галлами. И настает день, когда потомок двух великих воителей осуществляет то, о чем только могли мечтать этруск Порсенна, галл Бренн, эпирский базилевс Пирр и пунийский суффет Ганнибал. Рим взят, и на его руинах Митридат начинает создавать новый мир, как строил его до того сам Рим на руинах Коринфа, Карфагена, многих других городов и целых стран… Бывшие римские союзники и латинские племена вновь становятся независимыми государствами. Вновь возникают государства марсиев, салиев, самнитов, умбров, латинов, этрусков. Воссоздается Италийский союз со столицей в Коринфии. Все без исключения проданные в рабство жители освобожденных Митридатом земель получают свободу. Большинство из них возвращается домой, те же кто остается в бывших италийских провинциях Рима, получают землю и становятся опорой Понта. Больше всего таких людей на Сицилии, и эллинистическом юге Аппенин. В тех же местах оседает и немалая часть воинов армии Спартака. Бывшие союзники поверженного Рима объединяются в Италийский союз, одной из главных задач которого является противодействие его возможным попыткам восстановить свою гегемонию. К этому же союзу присоединяются и этруски. В иберийских землях римское влияние быстро сходит на нет, хотя немногочисленные латинские колонисты вполне могли создать относительно небольшое государство на юге полуострова. Остальная Испания вновь рассыпается на племенные княжества, как в эпоху до римского и карфагенского завоевания. Там развивается своя, особая культура, с минимумом финикийского и италийского элемента. Точно так же и Северная Африка распадается на ряд государств, со столицами в городах бывшего Карфагенского союза. В состав созданного Митридатом государства входят, помимо Малой Азии, Эллады, Македонии, Колхиды, так же и Сирия, Сицилия, юг Италии (бывшая «Великая Греция») большая часть Фракии, иллирийские провинции бывшего Рима. Позднее или сам Митридат, или его наследники включают в состав своей империи все северное побережье Черного и Азовского морей. Танаис и Ольвия – прежние второразрядные греческие колонии, становятся крупнейшими торговыми центрами Восточной Европы. Через них вывозятся, кроме пшеницы, традиционного местного товара, меха, янтарь, воск, рабы. Активизируется торговый путь Север-Юг – тот, что потом был назван «из варяг в греки». Торговые связи Понта на востоке доходят до Урала. (13,95). Этот регион, бывший северной окраиной античного мира, интенсивно развивается, вовлекая в мировую торговлю громадные ресурсы, что, в свою очередь, радикально меняет всю обстановку в Восточной Европе. Греческая культура завоевывает все большее число скифов и сарматов, продвигаясь все дальше к северу – в бассейн Днепра-Борисфена, достигая верховьев Дона и севера каспийского побережья. Позже присоединен и Египет. Эта страна в начале I до н.э. уже начала подпадать под влияние Рима, все активнее вмешивавшегося в ее внутренние дела. С его падением, слабая, вырождающаяся династия Птолемидов, разумеется, не смогла бы противостоять могуществу Понтийского царства. Подведем промежуточный итог – победа Митридата действительно радикальнейшим образом повернула бы течение истории. Главное в том, что Митридату удается вдохнуть новую жизнь в эллинизм, уже начинающий приходить в упадок, но все еще не исчерпавший всех возможностей развития. Будущие историки, писатели и поэты не перестают восхищаться этой титанической фигурой, сумевшей опрокинуть могущественную империю потомков волчицы. Из главнейших последствий отметим хотя бы то, что совершенно по иному развивается Западная Европа. Сейчас трудно сказать, как именно пошло бы это развитие, можно лишь сказать, что в этом случае галлы остаются галлами, бритты -бриттами, а германцы -германцами. Но следует упомянуть еще об одном возможном последствии сокрушения Рима, связанном с практически не известными широкой публике факторами и обстоятельствами. На них указывал уже упоминавшийся автором в начале главы Освальд Шпенглер. По его мнению, в описываемый период в недрах эллинизма начала вызревать особая культура, именуемая им «арабской» и «магической». Эта культура, по его мнению, включала в себя довольно широкий круг явлений поздней античности, «в странах между Евфратом и Нилом», начиная от неоплатоников и заканчивая творцами Талмуда. (13,86) «Этого молодого мира…специалисты по древней истории… просто не видят» Древние цивилизации Сирии, Египта, Малой Азии, впитавшие в себя и греческую культуру, ассимилировав множество иных влияний от Индии до Эфиопии, рождают совершенно особую культуру, значительно отличающуюся от классического эллинизма, пусть и неразрывно с ним связанную. «Великолепная схоластика и мистика магического стиля, которые процветают в прославленных школах всего арамейского региона: в персидских школах Ктасифона, Решаина, Гуджишапура, в иудейских школах Суры, Нехардеи…в школах прочих наций в Эдессе, Несебине, Киннесирине. Здесь расположены центры… астрономии, философии, химии и медицины…»(39,129) Правда, Шпенглер связывал возникновение и дальнейший прогресс этой «арабской», или, как он еще выразился, «магической» культуры с событиями, происшедшими почти через полвека после гибели понтийского царя – возможной победой в гражданской войне Антония, и дальнейшей ориентализацией Рима(39,456). И Митридат – провозвестник этого нового мира, хотя и остается – как в нашей истории, последним великим эллином, но вместе с тем открывает целую портретную галерею выдающихся деятелей, двигающих вперед возникшую благодаря ему совершенно новую ближневосточную цивилизационную общность. Что же до судьбы самой Понтийской империи, то есть основания предполагать, что ее возникновение на месте римской, могло бы вылиться в долгий и изматывающий конфликт с Парфянским государством, так же претендовавшим одно время на власть над Востоком. Но вместе с тем не следует забывать, что Понтийское царство почти ничем не отличалось от Парфии – оба государства были, в сущности эллинистическими монархиями. И не было бы ничего невозможного и в их объединении, скажем в результате династического брака. И тогда могла бы возродиться, спустя три века держава созданная Александром Великим, простирающаяся от Адриатики до Инда. Все дальнейшее развитие европейской, а возможно – и будущей всемирной цивилизации происходило бы под знаком эллинизма, точно так же, как в нашей реальности оно определялось господством романской культуры. «…Церковь не явилась в мир…» Следует оговориться сразу: в намерения автора никоим образом не входит задевать, или тем более оскорблять чьи-то религиозные чувства, уважение к которым он считает неотъемлемой чертой всякого умного и порядочного человека. Вместе с тем, автор придерживается скорее, позитивистских взглядов на религиозные учения, полагая, что в основе своей все они созданы людьми, и по воле людей. Впрочем, и гипотеза о промысле Божьем тоже в принципе допускает развитие событий, описанное ниже – ведь, если верить священным писаниям любой веры, пути Господни неисповедимы. Речь в данной главе пойдет о том, как могла сложиться история Европы да и всего мира, в условиях, когда наиболее распространенная мировая религия – христианство, не стала бы таковой, или же вообще не появилась. Для начала, как это принято уже, обратимся к истории вопроса. Первые десятилетия после своего возникновения, приверженцы нового вероучения не оставили никаких следов в истории, и все, что мы знаем об этом периоде, почерпнуто из позднейших сочинений христианских историографов. Поэтому, а также потому, что в их беспристрастности есть основания сомневаться, мы опустим этот период целиком. Скажем лишь, что христиане, вернее назореи – именно так они именовали себя первоначально, (в то время как слово «христианин», было полупрезрительной кличкой в устах их оппонентов) оставались относительно немногочисленной сектой иудаизма, третируемой иудаизмом ортодоксальным, и почти не замечаемыми официальной римской властью. Затем, с последних десятилетий I века нашей эры, все исподволь начинает меняться. Хотя, как только что говорилось, среди большей части жителей Иудеи и Израиля новое вероучение нашло весьма немного сторонников, но зато оно довольно широко распространилось в том многочисленном слое еврейского народа, который испытал заметное влияние эллинизма. Речь идет о еврейских общинах Малой Азии, Восточного Средиземноморья, понтийских провинций, Египта. Эти люди, не порывая до конца с традицией иудаизма, тем не менее восприняли в значительном объеме греческую культуру. Греческий стал их родным языком, они носили греческие имена и придерживались, в основном, греческих обычаев (собственно, правильнее было бы назвать их эллинами еврейского происхождения. [25 - Более того, заметная часть этих евреев отошла от иудаизма, став приверженцами синкретического культа бога Высочайшего.]) Именно эти люди стали благодатной средой для распространения новой веры, вполне отвечающей их космополитическому мировоззрению и, одновременно, сохранявшей явную связь с традиционной религией предков. И именно из их среды вышел человек, положивший начало широкому ее распространению среди неевреев. Это римский гражданин Савл, более известный как апостол Павел. Благодаря его деятельности и возникли первые центры христианства в греческих, а затем и латинских областях северного Средиземноморья. Среди некоторых историков религии в этой связи даже бытовала шутка, что христианство следовало бы именовать павлианством. С ростом числа христиан нарастают и репрессии со стороны властей. Гонения, были обусловлены не столько религиозными воззрениями христиан (Рим в этом смысле являл образец похвальной терпимости), сколько тем, что они отказывались признавать божественность императоров и участвовать в отправлении их культа, что было непременной обязанностью всякого римского подданного (51, 175). Кстати говоря, практически никто из историков не взял себе труда как следует разобраться в этом странном явлении – прагматичный, насквозь пропитанный сухим рационализмом Рим создал религиозный культ своих владык, подобный почитанию китайских императоров или египетских фараонов. Всего известно девять массированных попыток искоренения христианства но, параллельно, число его последователей продолжало увеличиваться. На окраинах, надо отметить, репрессии проходили куда менее интенсивно. Позже, при нескольких императорах были приняты специальные эдикты, запрещающие властям принимать доносы на христиан. Начало этому было положено Адрианом, в 132 году повелевшим, чтобы отныне подлежали суду только те, кто сам добровольно объявил себя приверженцем христианства. Распространение христианства, по мнению большинства современных исследователей, кроме всего прочего явилось следствием (а вовсе не причиной) глубокого кризиса античности. Кризис этот, ставший явственным уже к III веку н.э, затронул буквально все сферы общества и, едва ли не в первую очередь – религиозную жизнь. Тут и все более широкое хождение атеистических идей и, наряду с этим – всякого рода восточных верований и суеверий, вроде гностицизма – смеси идей неоплатонизма с магией.(32,4) На этом фоне новое учение просто не могло не завоевать изрядной популярности уже в силу новизны. Кроме всего прочего, относительной легкости обращения в христианство способствовало та особенность языческого мировоззрения, что при вере в собственных богов, не исключается существования и других могущественных божественных сил. Гонения то фактически прекращаются, то вспыхивают с новой силой: все зависит от взглядов правящего монарха, а они сменяют друг друга на престоле все чаще и чаще, меж тем, как число христиан растет. Уже в начале III века н.э, христианство представлено многочисленными общинами, практически во всех крупнейших центрах империи, и к его голосу начинают поневоле прислушиваться власть предержащие. Кроме того, как оказалось, христиане-легионеры, составляли самую дисциплинированную, боеспособную, а также – что в условиях участившихся воинских мятежей имело особое значение – верную присяге часть римской армии.(51,259) Эпоха варварских нашествий конца III века, подтолкнувшая процессы упадка, только способствовали распространению нового вероучения. Одновременно, вторжения варваров привели кроме всего прочего и к тому, что с ним – через пленных, познакомились и за пределами империи.(108,123) Пришедший к власти в 313 году император Константин, после периода религиозных метаний и попыток ввести культ Митры в качестве государственной религии принявший христианство, окончательно уравнял его со всеми прочими религиями. Но прошло еще почти восемь десятилетий, прежде чем Феодосий I объявил христианство единственно верным учением, запретив отправление культов прочих богов. Обратим внимание на любопытную подробность – также как в предыдущие века окраины империи были убежищем для христиан, так теперь они становятся оплотом язычества. Еще в конце IV века обращения представителей высшего общества в христианство, например, в галльских провинциях, «были… крупным скандалом». (53,418) Но христианство довольно быстро завоевывает господствующие позиции. Кроме всего прочего, свою роль играли и вполне земные соображения: когда император стал христианином, то принятие новой веры стало непременным условием скорой и успешной карьеры. Попытка Юлиана Хлора, прозванного позднее – Отступник, вернуться к языческому религиозному плюрализму успеха не имела, быть может, еще и потому, что он правил всего три года. Вопреки утверждениям церковной историографии император вовсе не стремился к искоренению христианства силой. Он не преследовал христиан и не пытался насильственно обращать их вновь в язычество. Он просто лишил христианскую церковь режима наибольшего благоприятствования, поставив ее в те же условия, что и прочие конфессии. Единственным, что может считаться репрессиями, было возвращение языческим общинам превращенных в христианские церкви храмов. Кроме этого, был принят эдикт, запрещающий христианам преподавать классическую литературу и историю на том основании, что «Порочащим… богов… не должно позволять учить юношей, и интерпретировать произведения Гомера, Гесиода, Демосфена, Фукидида и Геродота…этим богам поклонявшихся».(51,200) Следует все же упомянуть, что долгое время после своего официального утверждения в качестве государственной религии христианство оставалось городским вероучением. Даже на территории, к тому времени уже бывшей Римской Империи, в сельских районах, где к тому времени проживало абсолютное большинство населения, оно начинает утверждаться только к VII-VIII веку, а кое-где – и гораздо позже. [26 - Случаи поклонения языческим богам отмечались в Западной Европе, кое-где (например, в Бретани), до XVI века. (53,311).] Все таки трудно отделаться от мысли, что в столь быстром утверждении нового учения есть нечто мистическое. Тем более, что – никто из исследовавших данный вопрос, не обратил внимание на эту немаловажную деталь – в такое жизнелюбивое и не склонное к самоограничению время, каким была поздняя античность, широкое распространение получило именно вероучение, требовавшее от своих последователей соблюдения весьма строгих правил поведения, «умерщвления плоти», постов и молитв. Каков мог бы быть мир без христианства? Г.К Честертон, которому принадлежит, одно из самых интересных, несмотря на все имеющиеся недостатки, произведений о роли христианства в истории, полагал, что «Если бы Церковь не явилась в мир, Европа, наверное, была бы похожа на сегодняшнюю Азию», поскольку «античное язычество в последней своей фазе обещало стать неизменным, в том самом смысле, в каком мы говорим о неизменной Азии». «Должно быть, – продолжает Честертон – еще возникали бы новые философские школы, как возникают они на востоке… Создавались бы системы, уклады, кодексы…Были бы хорошие, даже счастливые люди… но удельный вес добра и зла был бы в неизменной Европе таким же, как и в… Азии…» (30,221) Отметим, что в данном случае Честертону удалось уловить действительно глубокое, фундаментальное отличие христианской европейской ойкумены от всего остального мира. Мира, который, по мнению многих, являет собой норму, в то время как современная евроатлантическая цивилизация представляется странной, случайной и враждебной ему аномалией.(13,162) Ведь, если для западной цивилизации – порождении христианства – характерно поступательное развитие, получившее образное название «прогресса», то для Востока характерно циклическое движение, когда на протяжении некоего периода времени, общество проходит ряд стадий, в итоге возвращаясь к тому, с чего начало. «С точки зрения западного человека, азиатские страны столетиями, и даже тысячелетиями не двигаются с места, находясь, как бы в перманентном состоянии застоя». А вот как примерно выглядела бы, по Честертону, Европа наших дней, не возникни христианство. «Пифагорейцы, как индуисты, толковали бы о перевоплощении… Стоики, как конфуцианцы, учили бы разуму и добродетели. Неоплатоники, как буддисты, размышляли бы о потусторонних истинах, непонятных другим, и спорных для них самих. Просвещенные люди поклонялись бы Аполлону, поясняя, что просто чтут высшее начало… Поклонники Диониса предавались бы пляскам и веселым оргиям. Толпы стекались бы на пышные празднества, к их услугам были бы толпы богов – местных и чужеземных… Было бы много магии, главным образом черной…Восхищение Сенекой уживалось бы с подражанием Нерону, как уживаются изречения Конфуция с китайскими пытками… Все – и плохое и хорошее – было бы слишком старо, чтобы умереть», – заключает Честертон. (30,241) Отвлечемся от столь образного прогноза и попытаемся дать более строгий анализ возможного пути развития цивилизации. Итак, допустим, что по каким-либо причинам христианство не возникло, или же, не состоялось его реформирование, осуществленное апостолом Павлом. …В течение даже первых веков история шла бы точно также, вернее почти также. В Риме сменялись бы, один за другим, императоры; Нерон точно также безумствовал бы, может быть свалив пожар Рима не на христиан, а на иудеев, или на сенаторов, которым не доверял. Точно также враждовали бы Веспасиан с Оттоном, Вителием и Гальбой, его сын Домициан прославился бы первой в мире антиалкогольной компанией, а Траян более менее успешно сражался бы с парфянами и даками. Где-то на восточной окраине державы по-прежнему существует странная малочисленная секта, проповедующая, что сын иудейского бога сошел на землю, и принял мученическую смерть на кресте за грехи мира, но на нее мало кто обращает внимания. С течением времени, однако, благодаря исподволь накапливающимся мелким изменениям, картина бы все больше и больше отличалась от общеизвестной. Уже с периода, соответствующего II веку н.э. изменения стали бы явственно видны – другие имена императоров, философов, поэтов и, соответственно другие произведения, пусть и на те же темы, несколько другие законы, может быть другие названия и места войн на границах еще несокрушимой державы. Ни одна религия, включая и довольно популярный культ Митры, вопреки мнению Л.Н. Гумилева, (51,373) не смогла бы не только стать на место христианства, но и даже в некоторой степени взять на себя его роль в сознании людей. По-прежнему господствует многобожие, слегка облагороженное синкретизмом, по-прежнему миллионы римских подданных без сопротивления приносят жертвы на алтарях храмов Рима и очередного кесаря (другой вопрос – насколько искренне). Также точно вступила бы Римская империя в эпоху смут, дворцовых переворотов и «солдатских» императоров. Упадок государства побудил бы, как и в нашей реальности, варварские племена – готов, франков, маркоманов к тому, чтобы начать проверять на прочность границы Рима. Тогдашние авторы и будущие историки той реальности наверняка не особо разошлись бы в оценке этого периода с нашими историками классической школы. В их трудах говорилось бы о всеобщем падении морали, разложении общества, крахе исконных римских ценностей и традиций и массовом увлечении разнообразными восточными суевериями и культами. Прежде всего это культы Исиды, Митры, Амона-Ра, Деметры, Диониса-Вакха, и Эскулапа-Асклепия (за священной змеей которого римская делегация совершила специальное паломничество в Эпидавр). И, наконец, культ ставшей особенно популярной фригийской Кибелы, Великой Матери богов. «Новые» боги благополучно уживаются со старыми, их культы официально признаются римской властью, можно сказать, зачисляются на государственную службу. В рамках данной главы, думается, нецелесообразно подробное рассмотрение многочисленных ближневосточных религий, популярных на территории Римской империи. Скажем лишь, что адептами их были сотни тысяч, если не миллионы римлян – от сенаторов и даже императоров – вспомнить хотя бы Элагабала, бывшего верховным жрецом одноименного сирийского божества, до простолюдинов: крестьян-колонов, рабов, вольноотпущенников, мелких торговцев и чиновников, солдат, проституток. В эпоху Поздней империи существуют (как и в нашей истории) целые легионы, посвященные Митре, британские римляне тайно и не очень участвуют в друидических обрядах, а на границе с Парфией квириты охотно посещают мистерии огнепоклонников.(32,6) В целом, как уже говорилось, для римлян существование чужих богов сомнению не подлежало, ибо в противном случае могли возникнуть сомнения относительно своих собственных. По свойственному римлянам практицизму – даже в религиозных делах – они и чужих богов пытались (и небезуспешно, надо признать) приспособить для государственных нужд. При этом существовала весьма любопытная практика эвокации – переманивания чужих богов на свою сторону. Для этих целей в Риме загодя строились храмы, куда затем из взятого штурмом города перемещалось изображение бога (палладий). (32,5) Так что, вполне возможно, веках этак в III – IV, после войн с маркоманами и готами, вместе с Юпитером – Аммоном, появился какой-нибудь Юпитер-Один; или же Аполлон – Тор. И эта практика (наряду со всем прочим) также способствует размыванию традиционной религиозности. Чтобы поддержать пошатнувшееся благочестие, римские власти могли бы обратиться и к административным мерам – прежде всего в отношении государственного культа гениев Рима и императора; вводиться обязательно посещение храмов и участие в жертвоприношениях, с выдачей соответствующих свидетельств(49,156). На казенный счет воздвигаются все новые пышные храмы – прежде всего традиционных италийских богов, жрецам платят большое государственное жалование. Но меры эти столь же малоэффективны, как и аналогичные, принятые в нашей истории в попытках противостоять христианству. Еще об одном аспекте данного вопроса. В Римской империи возникает и действует множество фиасов – союзов приверженцев различных вероучений. Эти организации все более с течением времени ориентируются на мирские дела и в какой-то мере воспроизводят структуру и функции христианской церкви, бывшей в начале своего существования не только чисто культовой структурой, но и социальным объединением верующих. Возможно даже, что наряду с профессиональными группировками – сословиями, появились бы и замкнутые религиозно– административные общины, объединенные вокруг храмов. Со временем, они начинают играть все большую роль и в политике, становясь, своего рода, суррогатом современных партий. Подобные образования еще более способствуют разрушению прежней структуры римского общества и, облегчая решение частных задач, в конечном итоге подрывают его стабильность.(6,89) Ширящийся духовный вакуум надо чем-то заполнять, и в Риме, наряду с восточными суевериями, необыкновенную популярность приобретают разного рода массовые зрелища. Тут и гладиаторские бои (временами на арене бились целые воинские подразделения) и гонки колесниц, и широкомасштабные инсценировки морских сражений в специально обустроенных водоемах («навмахии»). Граждане разбиваются на группы поклонников, в зависимости от цветов, избранных любимыми гладиаторами и возничими. Разделение это приводит к нешуточным конфликтам, переходящим в массовые беспорядки – весьма похожим на те, что происходят между болельщиками футбольных команд в наше время. Не исключено, что подобное разделение приобрело бы и политический аспект и вылилось бы в конце существования империи в смуты, подобные восстанию «Ника», происшедшему в нашей истории в VI веке, в царствование Юстиниана – уже в Восточном Риме. Весьма популярен также и театр – по массовости этот вид искусства сопоставим с нынешним кинематографом, и с ристалищами в римских цирках. Впрочем, спектакли зачастую не менее жестоки, чем гладиаторские бои – случалось, что раб, игравший Аттиса, действительно оскоплялся на сцене, а игравший Геркулеса – сжигался живым в финале представления.(32,7) Данная тенденция, в отсутствие пусть и весьма поверхностно смягчившего нравы христианства только усугубляется, и вот уже трудно отличить гладиаторские сражения и травли зверей от пьес. Вдобавок, как и в нашем мире, медленно но верно набирает силу кризис рабовладельческой экономики. К слову: когда произносят ставшие уже привычными фразы о кризисе рабовладельческого строя, далеко не всегда хорошо понимают, о чем идет речь. А дело прежде всего в том, что античное хозяйство сталкивается с серьезным дефицитом рабов. К III веку нашей эры весь доступный римлянам мир был завоеван и освоен. На северных и южных границах обитали сравнительно малочисленные и одновременно весьма воинственные германские и берберские племена. Единственная высокоразвитая и густозаселенная страна – Парфия, успешно дает отпор завоевателям. Вскоре Рим уже не в силах поддерживать ту высокоэффективную экономику, державшуюся на тяжелейшем бесплатном труде десятков миллионов (без преувеличения) «двуногих орудий».* Африканскую работорговлю, к счастью для Черного континента, римляне не сумели освоить, главным образом потому, что римские суда того времени, с их прямоугольным парусным вооружением, из-за особенностей тамошних ветров и течений не могли пройти вдоль побережья Западной Африки в Гвинейский залив. Хотя, как мы помним, карфагеняне с успехом делали это, еще в те времена, когда Рим был всего-навсего огражденной земляным валом деревушкой. Сокращается производство, и одновременно происходит натурализация хозяйства, резко падает объем торговли – как между провинциями, так и внешней, и даже в пределах одного региона. Даже владельцы поместий стараются произвести как можно больше для собственного потребления внутри своих владений. (37,181) Появляются крупные земельные магнаты, стремящиеся отгородиться от имперской власти ради распространения своего личного суверенитета на земли, находящиеся в их юридической собственности. Впоследствии эта тенденция станет одним из значимых факторов формирования классической модели европейской феодальной раздробленности (32,8). По-прежнему распространена казнь на кресте, также точно раз в четыре года происходят Олимпийские игры, остающиеся весьма популярными (и то, и другое, как и гладиаторские бои имело все шансы пережить саму Римскую империю). Однако, многие социальные и политические процессы происходили бы совершенно по иному. Например, можно утверждать, что не произошло бы разделения единой Римской Империи на Западную и Восточную, поскольку оно явилось следствием волевого решения императора Феодосия Великого, а он, в рассматриваемой реальности, даже не появился бы на свет. К концу IV – началу V века, наконец, изменения достигли бы некоей критической массы, и дальнейшее развитие стало бы совершенно иным. Последний период существования империи квиритов и ее конец выглядели бы совсем не так, как в нашей истории. Но практически не вызывает сомнения, что конец ее был неизбежен при любом повороте событий. Великое переселение народов и внутренние проблемы не оставляли ей ни единого шанса… В нехристианской Европе раннего средневековья – примерно со второй половины V в. н.э. можно выделить три крупных социально-культурных ареала. Северная и Западная Галлия, германские провинции, вероятно и Британия, (почему в отношении ее нельзя утверждать этого с точностью – см. следующую главу) представляют собой культурную пустыню. Города разрушены, уцелевшее римское население обращено в рабов и полурабов. Некогда возделанные поля заросли лесами; на аренах амфитеатров и площадях еще не так давно многолюдных городов стоят бревенчатые усадьбы варварских вождей, или крестьяне пасут скот.(15,28) В религиозной жизни по прежнему не происходит никаких значительных событий. Варвары придерживаются своих старых культов, продолжая поклоняться Вотану, Тору, Тиу, Донару и множеству иных богов и духов. Местное население также сохраняет свои верования. В Галлии, например, наряду с уцелевшими божествами римского пантеона, существуют древние кельтские друидические верования, а также поклонение природе – священным деревьям, камням, родникам, и др.(53,301) Сохраняются и религии, заимствованные в период империи с Востока. Так, наверняка бы уцелел и даже мог быть воспринят частью варваров культ Великой Матери -Кибелы, или к примеру митраизм. Со временем боги пришельцев все больше сливаются с местными, набирали бы силу синкретические процессы, аналогичные происходившим во многих других регионов мира в разные времена. Одним словом, происходящее полностью укладывается в универсальную схему, когда культы, привнесенные завоевателями, сливаются со старыми верованиями. Обратимся теперь к несколько иным аспектам отсутствия христианской церкви в Западной Европе, а именно – политическому и культурному. Из истории раннего средневековья известно, что именно епископы были, на первых порах, единственными покровителями римского населения, единственными заступниками за него перед варварскими владыками. Позже, они стали брать под свою защиту и обиженных своими вождями варваров, старались, по мере сил, прекращать кровную месть и т.д.(15,71) Монастыри были единственным прибежищем для хоть какой – то учености, и если остатки прежней мудрости и уцелели на большей части Западной Европы, так только благодаря им. Именно из монастырских школ вышли все сколь -нибудь образованные деятели раннего(да и не только раннего) средневековья – Алкуин, Григорий Турский, Исидор Севильский. Раз не существует монастырей – этих хранителей уцелевших обрывков знаний, то остатки римской культуры обречены бесследно исчезнуть всего через одно – два поколения. Аналогичная картина наблюдалась в нашем мире, на Британских островах, где римская цивилизация была полностью стерта с лица Земли. Нету даже следов римской традиции, – а значит варварским королям просто неоткуда взять образцы организации власти, а у их трона не увидишь советника из числа духовных лиц, имеющего хоть какое-то образование. А следовательно, ничего подобного империи Карла Великого, оказавшей колоссальное влияние на всю дальнейшую историю Запада, возникнуть просто не может. Нельзя забывать и еще одно немаловажное обстоятельство. Христианская церковь, по мере сил старалась смягчать остроту феодальных междоусобиц и до определенного предела способствовала своим авторитетом, укреплению королевской власти и национальной консолидации. В условиях ее отсутствия феодалы, в нашей реальности воевавшие с королями за свою независимость, теперь сражаются для того, чтобы самим сесть на трон. Все это способствует еще большему хаосу, который имеет тенденцию непрерывно воспроизводить сам себя. В конечном итоге, на территории, которую занимают ныне более-менее крупные западноевропейские государства: Англия, Франция, Германия и т.д. скорее всего возникает большое число относительно небольших стран в границах прежних феодальных владений, вроде Аквитании, Бретани, Тюрингии, или Нортумберленда. Иногда удачливым полководцам и королям удается объединить под своей властью несколько таких государств но, не связанные традициями вассалитета и общей религиозной компонентой такие образования довольно быстро распадаются. Разумеется, имеются и другие заметные отличия. К примеру, совершенно по иному сложилась бы судьба Аварского каганата, который в нашей истории был сокрушен Священной Римской Империей Каролингов, а в рассматриваемом сценарии, мог бы просуществовать еще какое-то время. Но подобные детали слишком трудно поддаются правдоподобной интерпретации, и поэтому мы воздержимся от их рассмотрения. Во второй ареал входят Испания, Италия с прилегающими островами и Юго-Восточной Галлией и запад Северной Африки, примерно в границах бывших карфагенских владений. Здесь варварское вторжение не повлекло за собой таких катастрофических последствий. Потомки завоевателей усваивают в значительной мере культуру побежденных, как это не раз бывало в мировой истории, с течением времени принимают их язык, быстро отождествляют своих богов с богами прежнего римского пантеона. Среди бывших римских аристократов находится немало таких, кто охотно поступает на службу к новым властителям, подобно тому как небезызвестные Кассиодор и Боэций подвизались при дворе готских королей на должностях министров. Знать завоевателей почти сразу воспринимает римский образ жизни, привыкает к роскоши. Варвары по достоинству оценивают многие практические достижения античной цивилизации. Прежде всего, это касается способов земледелия, медицины, некоторых усовершенствований в военном деле. Довольно скоро находятся среди них и такие, кого заинтересовала и греко-римская ученость. Их сперва немногого, но они есть. Появляются историки, писатели, философы, с готскими и вандальскими именами, но пишущие на латыни. С течением времени их число увеличивается. Быть может, изумленному выходцу из нашего мира, попади он, в соответствующий, скажем, VII-IX векам нашей эры период, куда-нибудь в Неаполь, Карфаген или Тулузу, предстала бы невероятная картина: под мраморными портиками прогуливаясь, беседуют об Аристотеле и Платоне, не очень далекие потомки варваров в звериных шкурах, разрушивших Рим. Что касается балканских провинций бывшей империи, то судьба их мало чем отличается от того, что было в действительности – их, кроме, быть может, юга Фракии и Пелопоннеса захватывают кочевники – авары и мадьяры, и славянские племена.(15,68) Наконец, остается Восточное Средиземноморье: Малая Азия, Сирия, Египет. Здесь романское влияние тоже практически не ощущается, но по совершенно иным причинам, нежели в северо-западных областях. Как известно, к моменту римского завоевания тут уже сложилась зрелая, даже начавшая клониться к упадку культура. Ее называют эллинистической, и своим происхождением она обязана как культуре классической Греции, так и, не в меньшей степени, наследию цивилизаций Древнего Востока. Риму было практически нечего дать этой части мира, напротив, он сам многое взял у нее. Неудивительно, что с исчезновением империи, быстро исчезает и большинство следов ее почти полутысячелетнего присутствия. Крайне небольшая прослойка римлян ассимилируется, а что до языка, то господствующим и так все время оставался койне.* Где-то, быть может, прокураторы и наместники бывшей империи, стали бы основоположниками более-менее долговечных династий, также быстро эллинизировавшихся. Однако, повторим, ничего похожего на Византию мы тут не увидим, Восток остается политически разобщенным. Наиболее заметным государством этой части Средиземного моря, является Египет, подчинивший себе ряд территорий в Африке. Возможно, Сирия и часть Малой Азии, перешли бы, через какое-то время под власть государства Сасанидов. Именно Восток, является наиболее развитым в культурном и экономическом смысле регионом бывшего римского мира. Ему суждено стать главным хранителем традиций античной мысли, здесь происходит ее дальнейшее развитие, не стесненное рамками христианских догматов. Продолжает существовать знаменитая Александрийская библиотека и научный центр – Мусей при ней. С течением времени, восточные провинции Рима все сильнее ориентализуются, постепенно становясь органичной частью Азии и все дальше уходя от Европы, и от своих греческих корней. При этом не играло бы никакой роли, продолжалось бы их самостоятельное существование, или они стали бы частью Персии. По такому же пути следует и Египет. В религиозном смысле это был бы мир множества верований и культов, распадавшихся, в свою очередь, на мириады сект, где храмы древних богов соседствовали бы с иудаистскими, гностическими и манихейскими, Изида – с Ягве, а Ормузд – с Кибелой. И если даже в нашей реальности те чувственные, оргиастические культы, которыми славились Сирия и Вавилон исчезли под натиском христианства только в VI-VII н.э, а по некоторым данным, даже пережили приход ислама [27 - По данным британского археолога Дэвида Райса, последний храм лунного божества в Месопотамии был окончательно разрушен по приказу Саладина в 1179 году. (31,113).] (101,146;49,468) то нет ничего невозможного в предположении, что и до сей поры их храмы, подобно храмам древних богов Индии, пользовались бы немалой популярностью среди местного населения и иноземных паломников. Попробуем теперь вкратце проанализировать возможное дальнейшее развитие мира. В конечном итоге, примерно к Х-XI векам на большей части Западной Европы, в общих чертах заканчивается формирование нехристианской, «варварской» культуры. «Варварской» взято автором в кавычки сознательно – речь не идет о том, что это была бы примитивная и грубая культура, хотя, без сомнения, уровень ее развития был бы не слишком высок. Имеется в виду то, что она складывалась бы практически без участия романского элемента, даже там, где уцелел бы латинский язык, к примеру во франкских королевствах. В основе своей она была бы германской, однако с весьма значительными региональными отличиями (примерно как отличаются меж собой восточно– и южнославянские народы). На окраинах присутствовали бы, в масштабах значительно превосходящие нынешние, кельтские культуры. Не исключено, что зона расселения народов кельтской группы на Британских островах (да и за их пределами) была бы также шире, поскольку единое государство англосаксов, по-видимому, так и не возникло, и Ирландия, Бретань и Шотландия сохранили бы свою независимость до сего дня. Совершенно по иному складывалась бы и политическая система континента. Отсутствовала бы так хорошо знакомая нам строгая феодально-административная иерархия, где права и обязанности равно непреложны (в теории, по крайней мере) как для вышестоящих, так и для нижестоящих. [28 - Именно отсюда, из эпохи дремучей феодальной раздробленности и выборности королей, происходят начатки идеи правового государства, на которой стоит нынешний Запад. Вспомним, что даже в эпоху расцвета абсолютизма, в таком централизованном государстве, как Франция, король не мог отдать приказ войскам помимо и без согласия коннетабля (военного министра). Предварительно он должен был его сменить, что не всегда было просто.] Где действует принцип «вассал моего вассала – не мой вассал», а король – всего лишь «первый среди равных», и где «духовный меч» в руках церкви сдерживает светскую власть. Взаимоотношения внутри правящего класса строятся исключительно на праве государя распоряжаться жизнью и смертью подданных, будь то крестьяне или знатные землевладельцы, ограниченном лишь его реальными силовыми и административными ресурсами. Сильные и удачливые правители держат подданных в ежовых рукавицах, но стоит власти ослабнуть, как начинается хаос, ничем и никем не сдерживаемый. [29 - Подобная организация власти именуется в ряде источников «восточная деспотия», хотя это не совсем верно, ибо примеры такого рода обществ мы видим буквально по всему миру и во все времена – от индонезийской империи Чолов до государств Италии и Малой Азии доримской эпохи. Строго говоря, именно этот тип государства был доминирующим в человеческой истории почти все время, с эпохи возникновения государства как такового. С известной долей иронии можно утверждать, что это и есть то самое «естественное состояние» общества, о котором любили рассуждать философы XVIII века.] Подведем некий промежуточный итог, в общем, соглашаясь с вышеизложенными выводами Честертона: в отсутствие христианской церкви, не побоимся это сказать, Европа не была бы Европой. Ведь именно католицизму, и только ему, обязана своим существованием та германо-романская общность, которая, собственно, и составляла (и, во многом, до сих пор составляет) основу западной цивилизации. Всеми исследователями, в том числе и придерживавшимся атеистической ориентации, признается «определяющая роль христианства в формировании… ядра европейской культуры по меньшей мере на отрезке V – XVII в. в».(32,6) А в рассматриваемом нами сценарии, отсутствует та основа, на которой может сформироваться единая европейская общность, тот, если хотите, метаязык, на котором различные народы континента могут образно выражаясь общаться без переводчика. Не существует того, что объединяло бы ирландца с поляком, а скандинава с итальянцем. Даже сохранившие в какой-то мере римскую культуру, и говорящие на латинском языке Италия, Северная Африка, Иберийский полуостров не могут похвастаться особым цивилизационным и культурным единством, пусть они и превосходят в этом остальную Европу. Запад не осознает и не может осознать себя неким целым, единой цивилизацией. Поскольку, как уже упоминалось, территория Германии остается полностью раздробленной, без намека на какое– либо, даже эфемерное единение, то земли восточнее Эльбы продолжают оставаться славянскими. В отсутствие Священной Римской Империи и католической церкви, с ее организационными, материальными, военными ресурсами, а также рыцарских орденов, небольшие немецкие государства, сформировавшиеся на племенной основе, просто не в состоянии организовать сколь-нибудь эффективный натиск на восток. Кроме того, отсутствует и идеологическое обоснование подобного продвижения – борьба с язычеством. Отдельные попытки германцев завоевать земли полабских и поморских славян сравнительно легко отбиваются последними. Точно также, в рассматриваемом нами мире, немецкая речь никогда не зазвучала бы на восточных берегах Балтики. Жившие в данном регионе народы – земгалы, латгалы, эсты, пруссы, ливы в отсутствии мощнейшего германско-католического давления создали бы свои государства. Какая-то их часть, впрочем, попадает под влияние своего соседа – восточнославянской державы, которая вполне могла бы называться Русью, а могла бы – и как-то по-другому (скажем Словенией). [30 - Кстати говоря, предки нынешних жителей Словении, равно как и хорватов, пришли на Балканы именно из района озера Ильмень, и с территории нынешней Западной Украины.] В итоге, народы говорившие на германских языках, занимали бы к настоящему времени в Европе только территории между Рейном и Эльбой, Данию и Скандинавию. Также можно утверждать, что колониализм не имел бы размаха и масштабов, которые мы знаем из истории. Европейцы, видимо смогли бы, подчинить себе значительную часть Америки и, возможно, Австралию, а восточные славяне – продвинуться в Северную и Центральную Азию и Сибирь, с их редким и относительно малочисленным населением. Но большая часть народов Африки, Индия, Юго-Восточная Азия и Китай сохранили бы свою самостоятельность, и без особого труда дали бы отпор попыткам подчинить их, если бы даже таковые были бы предприняты. На этом прекратим попытки реконструировать возможное политико-социальное развитие нехристианской Европы и коснемся одного крайне интересного вопроса, а именно: какой могла бы быть в таком случае современная цивилизация? Если формулировать точнее – могла бы возникнуть в мире без христианства высокоразвитая техническая цивилизация, аналогичная нашей? По мнению большей части тех, кто так или иначе обращался к теме роли христианства в развитии науки, только европейский путь развития, обусловленный, во многом, той уникальной ролью, какую играла церковь на протяжении почти четырнадцати веков истории Старого Света, мог породить нечто подобное современной цивилизации. Европа, где в той или иной форме продолжало бы господствовать язычество, с их точки зрения, мало чем отличалась бы от всего остального мира, а возможно, кое в чем даже отставала бы, скажем, от древних азиатских цивилизаций, как отставала она от них по уровню знаний и техники до XVI – XVII веков.(6,54). Надо признать, в обоснование подобной точки зрения можно привести немало фактов. Христианство, как и другая мировая религия – ислам (которая, в рассматриваемом нами сценарии развития также не появилась бы, ибо к VI веку историческое развитие в Передней Азии и на Ближнем Востоке давно уже шло бы по совершенно иному пути), создало ту единую систему ценностей, которая объединяла верхи и низы. «На Востоке поведенческие нормы, и даже общие представления о пределах добра и зла для разных сословий и каст существенно различны даже в идеале… В христианском же мире Запада этические нормы одинаковы и равно нерушимы для всех сословий… Именно эта система мешала обращению сословий и гильдий в замкнутые касты и более того – соединяла народ с народом. Именно христианство, для которого „несть не еллина ни иудея“ и способствовало формированию на европейском континенте системы наций, открытых взаимному обогащению и обмену… Именно благодаря такой перекличке, Европа… оставила позади великие культуры Азии».(90,46;89,45) Нельзя забывать и о том влиянии, которое теология оказала на развитие европейской позитивной науки. Подтрунивающие над бесконечными богословскими спорами на темы вроде: сколько ангелов могут разместиться на острие иглы, упускают из виду, что обширный гносеологический и методологический аппарат, в этих спорах наработанный, потом с успехом был воспринят точными науками. (54,163) Профессор С.А. Яновская, выдающийся отечественный специалист в области математической логики, указывала, что без средневековой схоластики, с ее гиперболизированной, поднимающейся воистину до неземных абстракций логики, современная наука, скорее всего была бы невозможна. (5,71) Кроме того, именно богословие, способствовало не только сохранению, но и дальнейшему развитию греко-римской философской и логической традиции. Но и само по себе западное богословие включало в себя естественнонаучные теории, касающиеся всех областей знания, давая таким образом дополнительный толчок исследованиям ученых. Более того, сама современная западная наука зародилась под патронажем католической церкви, в организованных ею университетах. Да и единая научная картина мира, по мнению большей части историков, возникла тоже на религиозной основе – ведь раз мир создан единым Богом, то существует и единый предмет исследования. Именно отсутствие такого взгляда на окружающий мир на Востоке, в Китае или Индии с их множеством богов, дезориентировало развитие науки, «разрывая истину между божествами древних пантеонов». (114,68) Английский ученый Уайтхед в этой связи утверждает, что именно христианское представление о едином, всемогущем боге, стало отправной точкой для понятия о незыблемых законах природы. Аналогичной точки зрения придерживается наш современник, бельгийский ученый-химик русского происхождения, Нобелевский лауреат, Илья Пригожин. Если стоять на этой (или подобной) точке зрения, то в современной нехристианской Европе существовала бы цивилизация традиционного типа, где среди народных масс были бы распространены грубые суеверия, а среди образованных слоев – не намного менее грубый материализм и вульгарный атеизм, не имеющий ничего общего с научным. Где «наука, не исключено, что до сих пор придерживается мнения, что Солнце вращается вокруг Земли, где и до сих пор, возможно, приносятся человеческие жертвы (ну, это вряд ли – Авт.)», а наивысшими техническими достижениями – и это в лучшем случае, были бы примитивная паровая машина и кремневый мушкет. (6,112) Точно также, по мнению большинства историков, с которыми солидарен и В.С. Поликарпов, в нехристианской Европе не мог возникнуть и капитализм, во всяком случае, в том виде, в каком он известен нам. Как справедливо он указывает, предпосылки развития капитализма лежат в основополагающих элементах западной христианской цивилизации, для которой было характерно «отсутствие автократии, моноцентрической структуры светской, духовной и экономической власти», когда наряду с военно-феодальной иерархией, существовала и ограничивающая ее притязания сильная духовная иерархия.(13,219) А феномен средневековых городов, породивший, в конечном счете, то, что мы именуем – буржуазное общество, обязан своим существованием противостоянию монархов и феодалов, на которое на определенном этапе еще наложилось и противостояние между императорской властью и папами. Кроме того, ряд исследователей указывают на ту роль, которую сыграла в становлении капитализма так называемая «протестантская этика». И как бы не относиться к подобной точке зрения, христианство в его протестантской форме действительно сыграло определенную роль в развитии буржуазных отношений. В политической жизни нехристианской Европы преобладают феодальные монархии и цензовые аристократические республики, подобные Венеции и Новгороду. Политический строй отличается во многих случаях законодательно закрепленным социальным неравенством и весьма слабыми, мягко говоря, представлениями о ценности человеческой личности, ее правах и свободах, как подлинных, так и мнимых. Во всяком случае, ничего похожего на «Декларацию прав и свобод человека» мы бы здесь не увидели. Ведь истоки концепции прав человека, тоже лежат в христианском учении о человеке как образе и подобии бога и носителе бессмертной души.(6,222) Цивилизация эта, в целом, была бы примерно сопоставима по уровню развития с азиатскими и ближневосточными, а кое в чем, возможно и уступала бы им, как уступала примерно до XVII века европейская. А поскольку, как уже говорилось выше, из за отсутствия подавляющего превосходства европейцев колониальная экспансия почти не имела бы места, то и европейские ценности и европейская цивилизация не распространились бы сколь-нибудь широко в мире. Кроме всего прочего, Европе почти нечего предложить остальному миру. Собственно говоря, в подобном случае вряд ли можно было бы вообще говорить о единой мировой цивилизации. Разве что имели место отдельные, чисто технического характера заимствования. Однако, нет ничего невероятного и в предположении, что в нехристианской Европе могла бы, к настоящему времени существовать по меньшей мере сопоставимая по уровню развития с современной, хотя и непохожая на нее цивилизация. Даже если темпы прогресса и были бы, предположим, медленнее, однако отсутствие необходимости начинать все с нуля в значительной мере сгладило бы неравенство. Можно было бы сказать еще о многом, например, о том, какова могла бы быть эволюция языческих верований по мере развития науки, или о синкретических культах, которые бы возникали по мере продвижения европейцев в Азию и Америку. Однако эти и им подобные темы лежат, опять таки за пределами научных гипотез, и автор охотно оставляет их писателям – фантастам. Но, думается, старое, античное язычество в любом случае давно было бы уже мертво. И поклонники Аполлона и Диониса, о которых говорилось выше, если бы и уцелели, то разве что в самых глухих уголках: где-нибудь на Балканах, или на крошечных островах Эгейского моря, и на их радения съезжались бы посмотреть как на диковинку туристы со всего цивилизованного мира. Британская Британия Одним из ярких примеров того, как одно единственное, в общем, частное решение одного единственного человека, один незначительный эпизод может стать по настоящему судьбоносным буквально для всего рода людского, является история того, как Британия перестала принадлежать кельтам. …В 407 году власти катящегося к гибели Рима, отозвали легионы с Британских островов, рассчитывая с их помощью поправить свои дела. К этому времени римляне уже больше трех с половиной веков прочно владели Британией. На острове сформировалась довольно значительная группа латинизированного населения: кельто-римляне. Это были не только потомки римских переселенцев и дети от смешанных браков, но и кельты, усвоившие в той или иной степени римскую культуру. Одновременно, существовали племена и области, практически не затронутые цивилизацией, более того, господство римлян над которыми было в значительной степени номинальным. Так обстояли дела в том же Уэльсе. Какое-то время, видимо, на островах продолжала действовать прежняя римская администрация – ведь формально империя не отказывалась от власти над британскими провинциями. Но длится это благополучие недолго. На острове вспыхнули междоусобицы, обострились противоречия между различными племенами и областями. Как это бывает, смутой не замедлили воспользоваться внешние враги. Британия оказалась защищена морем от всесокрушающих волн варварских нашествий, которые смели Рим. Но нельзя сказать, что положение ее было безоблачным. Восточное побережье подвергалось нападениям саксонских, бургундских и франкских пиратов, обосновавшихся в бывшей Галлии, западное – ирландских. (106,226) А самое главное – обжитые области острова стали жертвой набегов и с севера, со стороны не подвластных римлянам северных кельтов и пиктов. [31 - Пикты – древнее, доиндоевропейское население Британских островов, позже влившееся в состав шотландской нации.] Обстановка настоятельно требует объединения разрозненных сил и, естественно, человека, который это объединение мог возглавить. И такой человек нашелся. То был Вортигерн, кельтский вождь, находившийся, однако, в родстве с местной римской аристократией. Ему удалось – где силой оружия где, видимо, хитростью, объединить кланы и группировки, вождей племен и римских поселенцев, нанести ряд крупных поражений пиктам, обезопасить побережье от пиратов. И именно он принял решение, погубившее кельтов Британии и его самого. Для борьбы с непрекращающимися набегами пиктов он призвал германские племена саксов и фризов с севера Германии, и ютов с англами – жителей нынешней материковой Дании. Позже, они получат собирательное наименование саксов, видимо, по преобладающему контингенту.(106,228) Их предполагалось расселить на северной границе, учредив нечто подобное казачьему войску. Собственно, Вортигерн не выдумал ничего нового, он лишь воспользовался опытом позднего Рима, когда императоры приглашали на службу целые варварские племена, отводя им земли для поселения в приграничных местностях, чтобы те отбивали нападения вчерашних соплеменников и соратников. Однако то, что годилось для еще достаточно крепкой империи, оказалось губительным для небольшой провинции. (120,190) Довольно скор – точнее, почти сразу, саксы и их союзники пришли к выводу: чем воевать с дикими злобными пиктами в надежде отнять у них их сырые и неплодородные долины в Каледонских горах, куда удобнее и безопаснее нападать на растерявших воинский дух своих латинских и кельтских предков бритто-римлян, благо владеют они куда более обширными и богатыми угодьями. Похоже, Вортигерн так и не понял своей ошибки, решив, что имеет дело всего лишь с взбунтовавшимися союзниками, а не со смертельным врагом, от борьбы с которым зависит – кто станет хозяином Британии. Он пытается договориться с саксами, соглашается уступить им часть земель. Он даже вступил, если верить преданиям, в брак с дочерью Хенгиста – одного из двух вождей новопоселенцев. Во время пира, посвященного заключению мира, саксы по приказу зятя Вортигерна набрасываются на кельтских гостей, учиняя настоящую резню. Вортигерн спасся чудом, чтобы навсегда исчезнуть со станиц истории. Вскоре саксы завладели всей восточной частью острова.(106,230) И хотя последующим правителям – Амброзию Аврелиану, Утеру Пендрагону и, наконец, его сыну, легендарному Артуру, удалось на время остановить германскую колонизацию, и даже подчинить захваченные саксами территории (20,24;120,211) в конце концов сопротивление кельтов было сломлено. Отчасти этому способствовали сами бритты, не сумевшие преодолеть междоусобицы даже перед лицом неотвратимой опасности. Примерно в середине VI в. единое государство британских кельтов окончательно рухнуло, и саксы стали хозяевами большей части страны. В произведении британского церковного хрониста Гилдаса «О гибели Британии» говорится о множестве разрушенных городов и полях «на которых не осталось ни одного колоса», о массовой резне бриттов. (15,65). Многие бежали за море, во владения франков, где составили основную массу населения Бретонской марки(20,31) Беспристрастные же данные археологии свидетельствуют, что уже в начале VII века некогда возделанные земли заросли лесами, а практически все города были покинуты и больше не возродились никогда. Немногочисленные уцелевшие кельты были обращены в крепостных и рабов и быстро ассимилировались. А потомки завоевателей забыли, кому принадлежали лежащие в руинах города и, как свидетельствуют англосаксонские легенды, полагали, что их построили мифические великаны. (15,67) Почти вся Британия перешла под власть саксов, образовавших семь языческих королевств, (христианство распространилось только во второй половине VIII века). Кельтские государства сохранились только в западных областях Британии – нынешнем Уэльсе, Корнуэлле и Регеде – области на побережье Ирландского моря. Вышеупомянутые семь королевств, получивших у церковных хронистов название Гептархии, непрерывно враждовали между собой, что до некоторой степени ослабило натиск их на земли кельтов. Равновесие сохранялось до IХ в, когда король Этельред объединил саксов под своей властью и завоевания кельтских земель возобновились. Дольше всех боролись валлийцы – Уэльс был присоединен к Английскому королевству только в 1282 году. А еще через четыре с лишним века последняя свободная кельтская страна – Шотландия, тоже стала его частью. Правда, благодаря не силе оружия, а тому, что шотландский король Яков I занял английский престол. Если вдуматься, то в этом почти забытом, давнем, в общем – то, случайном решении ныне практически забытого правителя, лежат корни нынешнего мироустройства. Ведь два из трех наиболее могущественных государства нового времени – Британская империя и США, в сущности, родились из диких языческих поселений Гептархии. Просто невозможно до конца представить, как мог бы выглядеть и ХХ век, и вся история цивилизации без англосаксонского пласта влияния, на который так много завязано. Даже поверхностный взгляд даст понять, как много привычного нам, и одновременно – лежащего в основах современного общества, произошло из Англии. Шекспир и Джеймс Уатт, Роджер Бекон и Ньютон, Хабеас Корпус Акт, [32 - «Habeas corpus act…» первые слова британского закона XVII века о неприкосновенности личности, получившего по ним свое название и ставшего первым аналогичным документом в мировой истории.] конституционализм… Список этот можно было бы продолжать еще очень долго. Представим себе, что ничего этого не было. Просто случилось так, что Вортигерн проиграл борьбу за власть кому-то из своих многочисленных противников, имена которых напрочь стерты временем. И на его месте оказывается другой человек – тот, кто понимает, что не следует пускать волков в овчарню, или просто не симпатизирует германцам. Одним словом, роковое решение не принято. И вот, в результате этого весьма благоприятного (но, как мы видим, вовсе не невозможного) развития событий, античная цивилизация не исчезает полностью, но продолжает существовать, пусть и в значительно измененном виде. Весь VI-VIII века происходит развитие и укрепление единого Британского кельтско-латинского государства. Разумеется, развитие это не беспроблемное и не бескровное. Были бы и войны с северными соседями – пиктами и шотландцами, и мятежи местных владык, и междоусобицы. Сохраняются определенные трения между проримски и прокельтски ориентированными группами населения, между областями, которые давно восприняли латинский язык и христианство, и окраинными землями вроде, Ид-Рифа или Гвинедда, остававшимися фактически независимыми от Римской империи, и сохранившими полностью древнюю религию и обычаи. Объединить все эти разнообразные земли воедино достаточно трудно, поэтому вряд ли Британское государство было бы единым монолитом, подобном маленькой Римской империи, наследником которой считало бы себя. Это, скорее всего, могла быть следующая форма политического устройства – центральные и восточные области, где римское влияние было наиболее сильным представляют собой единое государство, вокруг которого объединены по конфедеративному принципу мелкие окраинные княжества. Но несмотря на все вышеперечисленное, повторим – имеет место устойчивое успешное развитие. Не раз и не два саксы, вместе с ютами и англами, предпринимают попытки закрепиться на Британских островах, но не имеют возможности создать долговременный и достаточно обширный плацдарм. Поэтому, все их старания, в итоге, оказываются тщетными, а десанты регулярно отбиваются. Одновременно, бритты восстанавливают римские оборонительные сооружения на севере – вал Адриана и вал Трояна. Это, в значительной мере, позволяет обезопасить себя от набегов пиктов и без всяких сомнительных затей с иноплеменными военными поселениями. Впрочем, несколько позже в таковом качестве могли бы выступить, например, жители Ирландии. Формирующиеся в Британском королевстве феодальные институты резко отличаются от континентальных с их иерархией знати и бессилием монархии. На острове нет ни баронов, ни графов, ни герцогов – ведь это германские титулы, первоначально обозначавшие всего лишь вождей племен. [33 - Ср. цыганское «баро» – «вожак, вождь».] Возникшей в VIII веке империи Каролингов не удается покорить Британию, точно также как не удалось ей это сделать и в известной нам действительности. Собственно, она и не особенно стремится к этому. Между ними устанавливаются (в общем и целом) достаточно добрососедские отношения. В VIII – X веках Британские острова становятся мишенью для нападений норманнов. Северных пиратов весьма привлекает богатство этого процветающего уголка Земли. Но они встречают хорошо организованный и решительный отпор обученного и дисциплинированного королевского войска, хранящего традиции последних римских легионов. Скандинавам приходится искать более легкую добычу, и они обращают взгляд на континентальную Европу, погруженную, в отличие от Альбиона, в хаос и раздробленность, а также – вполне возможно – на открытые ими земли Северной Америки. В охваченной войнами, междоусобицами и нашествиями Западной Европе Британские острова представляют собой оазис мира и благополучия (во всяком случае, относительного). Внешней угрозы практически не существует, поскольку от воинственных и алчных европейских феодалов Британия надежно защищена морем, где господствует ее многочисленный флот. Можно вспомнить, что Британские острова на протяжении двух тысячелетий захватывались всего дважды – первый раз – римлянами, второй – Вильгельмом Завоевателем (саксонское завоевание, как уже говорилось выше, стало возможным исключительно благодаря ошибочной политике Вортигерна). Современники восхищаются высокой древней культурой Британии, сочетающей в себе элементы и латинской, и имеющей не менее глубокие корни кельтской цивилизаций. В то время как остальная Европа еще представляет собой достаточно дикий континент, изумленный взор путешественника обнаруживает на земле Альбиона настоящие чудеса. Многочисленные густозаселенные города с системой канализации и водопроводом по римскому образцу, на площадях которых воздвигнуты статуи создателя единой Британской державы – одного из древних вождей, чье имя нам неведомо, также как жителям описываемого мира вероятнее всего было бы неизвестно имя Вортигерна. Весьма высоко развиты ремесла, продукты которых славятся по всей Европе и далеко за ее пределами. Библиотеки Британских островов сохранили великое множество памятников античной мысли и литературы, уничтоженных в остальном мире в ходе варварских нашествий и последующих войн. Британия не знает крепостного права и иных тяжелых форм личной зависимости – ведь кельтские обычаи крайне отрицательно относятся к чему-то подобному. Ведь британская организация власти заметно отличалась от классического европейского феодализма. И это не говоря о том, что сохраняется память о римском республиканском строе. В культурной и языковой области преобладает римское влияние. На окраинах острова, например, в нынешнем Уэльсе, Корнуэлле, в северных областях, сохраняется кельтская речь, но абсолютное большинство населения говорит на языке, происходящем от латыни и именуемом, скажем, британским или альбионским. Точно также на континенте латынь довольно быстро вытеснила как языки завоевателей – готов и франков, так и галльские. [34 - Между прочим, по мнению ряда исследователей, даже современный английский, фонетически относящийся к германским языкам, лексически принадлежит к романским.] Коснемся вопроса относительно религиозных процессов в британской Британии. Не следует забывать, что многие кельтские области, такие как Уэльс и Корнуэлл, остававшиеся фактически независимыми, не позволили навязать себе Юпитера и культ божественных императоров, продолжая почитать древних богов. В преданиях упомянуты целые языческие королевства («Древние Племена»), не воспринявшие ни римской культуры, ни христианства. Наряду с этим, в отдельных местностях почитают своих локальных божеств, «гениев места», если пользоваться латинским термином. На севере, в землях, прилегающих к пиктским областям, могли довольно долго сохраняться верования древних, докельтских времен, подобно тому, как в Ирландии почитали Кромм Круаха. [35 - Культ Кром Круаха, ставший известным широкой публике благодаря пресловутому циклу романов о Конане, реально существовал, и был достаточно широко распространен у племен Ирландии. Предположительно восходит к самому древнему населению Британских островов – строителям мегалитических памятников, самый знаменитый из которых – Стоунхедж, именуемым историками иберами.] (106,256) Какое-то, быть может, относительно протяженное время действуют последние общины почитателей богов римского пантеона, Митры, Кибелы, Изиды (хотя эта мысль может показаться и удивительной, но именно на Британских островах могли бы существовать последние храмы этой египетской богини, к тому времени уже забытой на родине). Но, повторимся, христианство довольно быстро обретает господствующее положение. Ведь уже в IV веке британская община христиан была настолько сильна и многочисленна, что ее представителей специально приглашали на соборы в Арле 313 года, и Римини 359 года нашей эры.(106,261) Христианская кельтская церковь действовала достаточно нетипично, насаждая веру не мечом, но проповедями и хорошо организованной миссионерской деятельностью. Что интересно, крещению в новую веру подвергались не только сами кельты, но даже, если можно так выразиться, и их боги. Так, кельтская богиня огня Бригита, превратилась в святую Бригитту из Килль– Дара, Бранвен – богиня любви – в покровительницу влюбленных святую Бринвен. Святым Бранданом стал прежний морской бог Бран. Точно также были «христианизированны» языческие друидические праздники – к их датам привязали церковные праздники. Имболк, Белтейн, Самхейм (он же День всех святых, более известный как Хэллоуин) из торжеств в честь древних богов и сил природы превратились в дни прославления святых и мучеников – точно также как славянский языческий праздник Купала стал днем святого Иоанна. Были освящены почитаемые местным населением родники и т.д.(106,264) Да, язычество продержалось бы достаточно долго, может быть, дольше, чем в остальной Европе. Однако, поскольку высшие слои общества и значительная, если не большая часть жителей городов, уже давно принадлежали к христианской церкви, то в конце концов, вслед за ними христианами стали и абсолютное большинство населения. При этом, однако, повторим, язычество относительно мирно сосуществует с христианством на протяжении довольно долгого времени. Британская католическая церковь обладает значительной автономией – как административной, так и культовой, по отношению к папскому престолу, что порождает постоянные трения. Не исключено, что в будущем именно Британия, а не Германия стала бы родиной реформации. Итак – подведем основной итог рассмотренного исторического сценария. В Европе существует крепкое, надежно защищенное самой природой от вражеских нашествий, высокоразвитое государство, сохранившее почти в неприкосновенности высокую римскую культуру. Как данное изменение могло повлиять на течение истории в Европе и мире? Развитие событий на европейском континенте в течение очень долгого времени, в общем, совпадает с тем, которое имело место в известном нам историческом сценарии. Государственные границы, названия стран, политическое и экономическое развитие, наиболее значимые войны (может быть, с иным исходом и незначительной подвижкой в датах), – все остается неизменным. При данном варианте развития, несомненно, существовали бы Франция, скандинавские государства, также как и, по всей видимости, возникло бы единое испанское государство: консолидирующей силой тут как и в нашей истории стала бы угроза со стороны мавров – поражение саксов никоим образом не смогло бы повлиять на процесс возникновения ислама. Можно предположить, что Италия и Германия очень надолго, может быть, даже и навсегда остались бы раздробленными, и т.д. Точно также, скорее всего, в свое время произошло бы и монгольское нашествие – весьма маловероятно, чтобы локальные изменения на западе Европы успели бы к ХIII веку породить соответствующие изменения на другом краю евразийского материка. Быть может, наличие столь влиятельного культурного очага, каким являлась бы латинская Британия, заметно ускорило бы развитие цивилизации. И тогда паровые машины, телеграф и микроскоп появились бы не в ХVIII – ХIХ веках, а на два или даже три столетия прежде того… Наконец, вкратце упомянем еще об одном – быть может, самом значительном последствии. По всей вероятности, именно мореходы с Британских островов, и вполне возможно – заметно раньше, чем в нашей истории, открыли бы материк по ту сторону Атлантики, дав начало новой великой кельто-романской культуре на заокеанских землях. В отсутствие ислама В этой главе автор попытается дать ответ на вопрос: как именно повлияла вторая всемирная религия – ислам на развитие человеческой цивилизации, и как бы мог выглядеть мир, в котором эта религия не возникла бы. Автор вновь считает необходимым заявить, что в его намерения никоим образом не входит задевать, или тем более оскорблять чьи-то религиозные чувства. Вначале не лишним было бы показать – насколько сильно повлияла мусульманская религия на мир, заодно – развеяв некоторое высокомерие, свойственное многим представителям цивилизации христианской. …Впервые о существовании арабов вскользь упоминал еще Ксенофонт (Vв. до н.э.).(20,99) Спустя несколько веков мелкие княжества Северной Аравии стали, своего рода, «ничьей землей», между Римом и Парфией, склоняясь то на одну, то на другую сторону. И после исчезновения этих держав их наследники – Византия и сасанидский Иран продолжали борьбу за господство над арабскими землями. Позже, в VI– начале VII века, Ирану удалось на какое-то время установить контроль над большей частью Западной и Южной Аравии. Юг полуострова подвергался нападениям с противоположного берега Красного моря, со стороны находившегося в зените могущества христианского царства Аксум. Нельзя утверждать, что арабы были всего лишь кочевниками-варварами. В первые столетия новой эры, арабы активно выступают посредниками в торговле Рима с восточными странами, и еще задолго до первого года Хиджры арабских торговцев можно встретить во многих уголках мира. Но в целом, регион этот оставался на задворках основных мировых процессов, пока, спустя пять с лишним веков после рождества Христова в аравийских песках и оазисах не произошел переворот, породивший самую молодую из трех мировых религий. И тем более удивительно, что этот, воистину величайший переворот веры, возглавил не великий царь или воитель, не философ, а простой небогатый торговец из не самого большого и сильного арабского рода Курейшитов. О Мухаммеде известно куда больше, чем о Будде и Христе, точно также как история возникновения и распространения ислама известна несравненно лучше, чем буддизма и христианства. Каноническое предание говорит о нем, как о человеке, рано лишившемся родителей, воспитывавшемся у бедных родственников, познавшего сполна бедность и несправедливость окружающего мира. Правда, к двадцати четырем годам жизнь слегка улыбнулась ему – он стал мужем богатой вдовы, старше его на шестнадцать лет. Он стал купцом, и следующие десять лет жил в Мекке, мирно торгуя кожами на городском базаре. Когда ему исполнилось сорок, вся его жизнь вдруг резко переменилась, чтобы вслед за ней изменилась и судьба всего мира… Он объявил себя новым пророком – посланником Бога, посланным в мир вслед за Мусой (Моисеем) и Исой (Иисусом).(15,18) Наверное, подобные ему пророки появлялись и раньше, но его проповедь, видимо, отличалась той силой страсти и веры, что привлекает людей даже помимо их воли. Вскоре вокруг него возникла община уверовавших в него, хотя абсолютное большинство даже родных не понимали и высмеивали его. Вскоре проповеди его, направленные против богачей и власть имущих привели в ярость местную знать. Мухаммеду и его сторонникам был объявлен всеобщий бойкот (для торговца это означает просто – разорение и голод). Возможно, с ним обошлись бы куда суровее, но Мекка была своего рода оазисом относительной веротерпимости. Вскоре дела пошли еще хуже – новый старейшина его рода ополчился против неудобного родственника. Спасение пришло совершенно неожиданно. В оазисе Ясриб жители, доведенные до крайности непрерывной междоусобной войной, услышали о пророке, провозглашавшем братство во едином боге независимо от клановой и родовой принадлежности, и призвали Мухаммеда к себе. В 622 году от рождества Христова, пророк вместе со своими не очень многочисленными последователями перебрался в Ясриб. Вполне возможно, в это вынужденное переселение – «хиджру» по-арабски, его провожали насмешки и проклятия многих мекканцев.(15,22) Откуда им было знать, что с этого дня начнется отсчет новой эры летоисчисления, едва не ставшего общим для всего мира? Обитатели Ясриба [36 - Ясриб – ныне Медина («Город Пророка» по-арабски)] легко и быстро обратились в новую веру, образовав первую большую «умму» – мусульманское сообщество. Но тут оказалось, что пастбищ и полей не хватает по прежнему, а голод и нужда одинаково тяжелы для язычника и «покорного Богу». И происходит то, что происходило и до – воины с именем Аллаха на устах сначала грабят караваны и угоняют стада, а затем начинают завоевывать соседние земли, обращая их жителей – тех кто уцелел, в ислам. Готовность умереть во имя Бога приносила мусульманам победы, а победы заставляли все новые племена зачастую и без войны признавать Аллаха и вливаться в ряды борцов за истинную веру. В 630 году войско мусульман вошло в Мекку. Вскоре у всех арабов был один бог на небе, и один владыка на земле.(15,23) Аравия, сама мысль о единстве которой наверное казалась современникам смешной, стала единым государством меньше чем за десяток лет. Важно отметить – родилась не просто новая религия. Ислам представляет собой целостную культуру, включающую, наряду с собственно религиозными основами, включающую в себя науку и право, философию и искусство, и наконец – организацию власти, при которой власть светская и духовная не просто объединены, но неразделимы. Словом – образ жизни как таковой. Религия, наилучшим образом подходящая для создания могучего государства, своего рода – царствия земного.(22,144) Чтобы занять свой нынешний ареал, буддизму потребовалось около полутора тысяч лет. Христианству – примерно столько же. Исламу для этого хватило меньше чем трехсот. И буддизм и христианство теряли целые регионы, где господствовали не один век. Но еще ни разу ни одной религии не удалось вытеснить ислам оттуда, где он стал верой большинства местных жителей. …Спустя несколько лет, после того, как в 632 году Мухаммед умирает в Мекке, завещая своим преемникам – халифам, распространить истинную веру во всех обитаемых землях, арабы разворачивают свое наступление на мир, длившееся почти два столетия без перерыва. В 639 г. арабы захватывают Сирию и Египет, лишая Византию богатейших провинций, а затем – довольно быстро подчиняют громадную и мощную Персидскую державу. Уже в 673 году арабы подступают к стенам самого Константинополя, откуда уходят только спустя семь долгих лет. В 649 году они захватывают Кипр, а спустя еще четыре года – Родос. Им удается, правда не на очень долгий срок завладеть южным побережьем Малой Азии и даже получить доступ в Мраморное море. В 689 году византийцев изгоняют с территории бывшего королевства вандалов, а уже к началу VIII в. мусульманской становится вся Северная Африка до атлантического побережья. Наконец, в 710 году арабы высаживаются на Иберийском полуострове и, в течение трех лет покоряют его.(20,40) Прошло чуть более восьми десятков лет – еще были живы старцы, заставшие великого пророка, а ислам господствовал на пространстве от Пиренеев и Амударьи до Инда и Марокко. В 718 воины под зеленым знаменем переходят Пиренеи, захватывают большую часть Юга Франции, взяв и разграбив Тулузу и Нарбонн. В 732 году происходит битва между франками и арабами, возле города Тур (об этом подробнее будет сказано в следующей главе). Арабы терпят поражение, что кладет предел их продвижению в Европу, хотя еще много столетий их походы будут держать христианский мир в страхе. В 846 году, при халифе Ватике арабы берут штурмом Рим. В начале XI века султан Хорасана Махмуд завоевывает индийские земли между Индом и Гангом. Не год и не десять лет, а целые века воины Аллаха идут от победы к победе. Море также покоряется бывшим верблюжьим погонщикам и пастухам – уже в 651 году они посылают морское посольство в Китай. Арабы распространяют свое вероучение на далекие Филиппины, исламскими становятся земли Малайского полуострова и нынешней Индонезии. Они создают – уже в VIII веке многочисленные колонии в приморских городах Китая, и даже Кореи. Немало арабов осело в Индокитае – по словам средневекового арабского географа ад-Дамаски, в государстве Тямпа они составляли до трети населения (пусть это и преувеличение).(22,153) Им не удалось распространить среди жителей тех краев свою веру, но колонии эти просуществовали сотни лет, пока растущий изоляционизм восточных владык и упадок собственной цивилизации не погубил их. Они доходят до юга Африки, где основывают город Софала, покрывая все восточное побережье материка цепью городов, исламизируя суахили, при этом создав своеобразную арабо-африканскую цивилизацию, позже безжалостно искромсанную португальскими мечами(20,41). Арабы стали монополистами, в торговле в огромном регионе мира – от Мадагаскара до Кантона. Море принадлежало им безраздельно. Морские путешествия из Басры и Омана в Китай – обычное дело для аравийских мореходов. Они доставляли имбирь, перец, кардамон, а также шелка и драгоценные камни из Индии, золото и слоновую кость – из Африки и с Зондского архипелага, гвоздику, мускатный орех, камфару – из Индонезии, сапфиры, рубины и живых слонов редкостного белого цвета – с Цейлона. Стараниями халифа Омара был расчищен и благоустроен заброшенный уже много столетий Нильско-Красноморский канал (к сожалению, он эксплуатировался не очень долго).(20,72) Но преуспевают арабы не только в войне и торговле. Вклад их в мировую культуру просто неоценим. Именно от арабов европейцы получили очень многие знания, которые впоследствии легли в основание фундамента европейской науки. Достаточно сказать, что алхимия, породившая химию, а перед этим подарившая европейцам порох, как неопровержимо свидетельствует ее название, имеет арабское происхождение. Без особого труда можно убедиться, как много технических и научных терминов уходят корнями в арабский язык. Названия самых ярких звезд и астрономические понятия тоже взяты у арабов. Современная математика – царица наук и одновременно их основа, фактически создана арабскими учеными, творчески переработавшими оказавшиеся в их распоряжении результаты тысячелетних поисков индийских математиков. Да и цифры, которыми мы пользуемся, называются арабскими, хотя, как уже упоминалось выше, арабы только заимствовали их из Индии. (54,311) Даже воинское звание адмирал и то происходит из языка этих жителей пустыни (амир-аль-бахр – «властелин моря» – титул командующего флотом в эпоху Халифата). К слову сказать, когда критики ислама вспоминают широко известный эпизод с сожжением по воле халифа Омара Александрийской библиотеки, они забывают, что к тому времени это некогда знаменитое книгохранилище являло лишь бледную тень прежнего великолепия. Практически все мало-мальски значительные античные рукописи были сожжены еще за двести лет до того. Мусульманская Аравия была, в глазах современников, воистину чудом, далеко превосходящем все вместе взятые семь чудес света. «Словно возродилась классическая Греция, с ее философскими школами, вечными храмами и статуями, с ее торжеством духовности и красоты»(20,44) На арабский были переведены Аристотель и Платон, Гиппократ и Гален, Птолемей и Сократ. В Багдаде, столице Халифата, в сотнях библиотек и десятках академий была собрана едва ли не вся мудрость тогдашнего и предшествующего времен. Полудикий кочевой народ в кратчайшее время не просто усвоил культуру побежденных, но, на основе ее элементов, создал высочайшую на тот момент цивилизацию в мире. Пожалуй, этот взлет культуры – и есть самое удивительное в истории распространения исламе. Неграмотные бедуины в течение буквально двух-трех поколений сумели подняться на высоту, до которой остальной мир добредет еще не скоро. Этот великий феномен, так и не осмысленный до конца, далеко превзошедший эллинизм и латинизацию – как по силе влияния и территории распространения, так и по тому воистину кратчайшему в масштабах истории мигу, в течение которого он возник, пожалуй, можно сопоставить только с одним явлением – с нашей нынешней цивилизацией. Как выглядел бы мир, если бы его не существовало? Начнем с Аравии. Аравийский полуостров остается по-прежнему раздробленным. Многочисленные племена земледельцев и скотоводов поклоняются не менее многочисленным разнообразным божествам. В храме Каабы в Мекке, по прежнему в неприкосновенности стоят триста шестьдесят идолов племенных божков, соседствующие с изображениями Христа и Девы Марии – ведь среди арабов есть и христиане самых разных направлений, большинство из которых безусловно были бы сочтены тогдашними официальными священнослужителями еретическими и весьма греховными. Имеются приверженцы хтонических культов, родственных древним семитским религиям Финикии и Ассирии. Некоторое влияние имеет зороастризм и митраизм, практически исчезнувший на его на исторической родине – в Иране. Естественно, арабы не могут оказать на мировую культуру никакого влияния, и полуостров остается глубокой исторической провинцией, не привлекающей особенного внимания ни завоевателей-современников (кто будет класть своих воинов в схватках с дикими и отважными кочевниками, ради покорения песков и сухих степей?), ни историков позднейших времен. А что же другие регионы? В Средней Азии господствует блестящая зороастрийская культура древнего Хорезма и Согдианы. В библиотеках Самарканда, Маргианы, и многих других городов хранятся древние эллинские рукописи, свитки со стихами Сафо, и трагедиями Софокла, хроники Тацита; поэмы и летописи многих живших здесь народов – бактрийцев, тохар, кушитов, сожженные в ходе арабского завоевания, как «языческие». Ведь когда арабы захватили Среднюю Азию, то одним из первых «мероприятий» их эмира ибн Кутейбы, было уничтожение всех написанных древней письменностью книг и истребление знающих ее людей (мера, надо сказать, издревле применявшаяся захватчиками на Востоке).(6,213) Наряду с зороастризмом, некоторое число последователей продолжает сохранять в этих краях и буддизм, не приобретший, впрочем, значительной популярности. Сохраняются также агонизирующие обломки старинных языческих культов, иные из которых восходят к эллинистическому периоду, иные – к еще более ранним временам. Изрядное влияние имеет и христианство, прежде всего несторианского направления; кое-где – как, например, среди уйгур оно даже становится государственной религией. Другие тюркские племена сохраняют приверженность своей исконной вере – шаманству тенгрианского толка. Существенно отличается и политическая карта. Еще очень долго (быть может и доныне), могло, например, существовать Турфанское царство – не очень большая, но очень интересная страна на границе пустыни Гоби. Язык его обитателей был индоверопейский (кельтской группы), религия – индийская, образ жизни – полукитайский, а художественная культура – иранского типа с примесью эллинизма(104,302). На Индийском субконтиненте сосуществует множество государств и множество религий. Быть может до сего дня на карте можно найти уничтоженные мусульманами державу раджпутов и страны Синда. Если мы обратим свой взор еще восточнее и южнее, то увидим следующее. На островах Индонезии в Бирме большинство населения исповедует индуизм, в то время как в Малайзии первое место принадлежит буддизму. Филиппины же остаются языческими, с небольшими вкраплениями индуизма и буддизма, в разное время завезенных случайными миссионерами из Китая и стран Юго-Восточной Азии, и индийскими купцами и переселенцами. Теперь, перейдем к обстановке на европейском материке и в ближайших окрестностях. Прежде всего, думается, следует иметь в виду то, что именно многовековое противостояние исламу, оказалось тем фактором, который, «в значительной мере обусловил существование Римско – Католической Церкви, в той форме, в какой она известна нам».(6,196) Вполне вероятно, что не будь столь мощной противостоящей силы, как мусульманская религия, и католицизм не смог бы стать столь всеобъемлющим и воинствующим, как в нашей истории. Не исключено, что в Европе возникло бы две или даже больше церкви, именующие себя апостольскими и католическими, обязанные своим существованием многочисленным «антипапам», которых в раннее средневековье выдвигали феодалы и духовенство, недовольные «центральным» папой римским. Может даже статься, что иные, некатолические конфессии, существовавшие в раннем средневековье в Западной Европе и шире – в средиземноморском регионе, не только сохранились бы, но даже и расширили свое влияние. Так, например, арианство, весьма распространенное в бывшем вандальском королевстве, расположившемся на месте Карфагена, могло бы дожить до нашего времени, и даже быть принятым частью племен Сахары и, через миссионеров достичь Черной Африки. Во всяком случае, христианскими продолжают оставаться весь север Африки – регион, занятый бывшим государством вандалов (примерно до Атласских гор на юге и Танжера на атлантическом побережье). И это не говоря о монофизитских Египте и Эфиопии. Христианство распространяется среди племен туарегов, что способствует заметному развитию их своеобразной культуры. Пиренейский полуостров не знавший арабского завоевания, представляет собой ряд государств населенных потомками вестготов, римлян и иберов, периодически ведущих друг с другом кровопролитные войны. Скорее всего, единого испанского государства не возникло бы и по сию пору. Что касается королевства франков то картина складывается примерно следующая. Арабская угроза явилась, пожалуй, главным консолидирующим фактором, заставившим сплотиться франкских феодалов (несколько подробнее об этом также будет сказано в следующей главе), и запустила процесс, в конечном счете приведший к становлению Священной Римской Империи.(15,105) В отсутствие столь мощного объединяющего фактора на территории державы Меровингов продолжается процесс распада, «ленивые короли» быстро теряют власть. Земли окончательно переходят в полную и безусловную собственность знатных владетелей, и в результате уже к концу VIII -началу IX в.в. мы наблюдаем здесь ту же картину, что в реальности – два с лишним столетия спустя. Господство абсолютной феодальной анархии, не сдерживаемой даже в небольшой степени верховной властью и церковью, бесконечные частные войны знати. После фактического прекращения династии Меровингов, произошедшего в последние десятилетия VIII века, феодалы, воспользовавшись случаем, провозглашают себя независимыми государями. Коль скоро не возникает империя Каролингов, или ей подобная структура, значит, нет ничего похожего и на знаменитое «Каролингское возрождение», оставившее заметный след в духовной жизни Западной Европы. Европейская культура была бы заметно беднее – как за счет отсутствия арабского влияния, так и благодаря тому, что политическая раздробленность и постоянные междоусобные войны не способствует ее развитию. Наука бы также развивалась заметно медленнее. В качестве доказательства можно привести хотя бы такой пример. Понятие нуля, оказавшее столь революционное воздействие на все математические вычисления, позаимствовано у индийских ученых арабами, и только впоследствии стало достоянием европейцев. Не будь Арабского Халифата с его всемирной культурой, неведомо, сколько времени прошло бы, прежде чем они самостоятельно пришли бы к подобным достижениям, либо заимствовали их из математики тех же индусов. Кроме того, многие европейские народы значительно дольше, нежели в нашей реальности, оставались бы язычниками. Ведь, как известно, именно Карл Великий и его первые наследники, опираясь на военную мощь империи, распространили христианство среди саксов, англов и турингов. Это же обстоятельство, в свою очередь, счастливым образом отразилось бы на судьбе полабских и поморских славян, которым не пришлось бы столкнуться с мощнейшим немецким натиском. Так же и южные славяне не были порабощены на столетия Османской Империей, и Босния, Сербия, Болгария, а так же албанские и валашские земли продолжают свое самостоятельное развитие. Византия по прежнему владеет Малой Азией и частью Ближнего Востока, а при особо благоприятных условиях – Египтом и территориями Северной Африки примерно до западных границ Ливии. Скорее всего, земли бывшего королевства вандалов довольно скоро обретает независимость от Константинополя. Но при удачном развитии событий, не исключено, что Восточный Рим удерживает за собой весь Север Африки, до самой Атлантики, и продвигается в Аравию, так что его границы во многом совпадают с границами Османской империи из нашей реальности. Отсутствие столь мощного и динамичного соперника, каким являлся для нее ислам, способствует тому, что Восточная Римская Империя еще очень долго остается сильнейшей страной христианского мира. Этому способствует также то, что отсутствует такое явление, как крестовые походы, нанесшие Византии невосполнимый ущерб. В Европе границы империи охватывают весь юг Балкан, юг Италии, Мальту и Сицилию. Кстати, в будущем вторгшиеся в Византию турки-сельджуки, оставшиеся язычниками, принимают православие и интегрируются в империю. Весьма вероятно, что на константинопольский престол сели бы представители тюркской династии, и уже через три – четыре поколения сравнительно немногочисленные завоеватели, не сцементированные мощной монотеистической религией, растворились бы в массе покоренного греческого населения.(6,78) На периферии православного мира – среди горских народов Северного Кавказа, господствует язычество, кое где уступая место, впрочем, христианству и зороастризму. Постепенно на востоке Средиземноморского региона устанавливается определенное равновесие сил между Ираном и Константинопольской империей. Вообще, об Иране следует сказать особо. Там формируется, пусть читатель не сочтет это преувеличением, своя особая цивилизация. В ней присутствуют и эллинистические элементы, оставшиеся со времен Парфии, имеет место и латинское влияние (через переселенцев и жителей бывших римских территорий, присоединенных к Персии), и индийское – на юго-восточных землях и в районе Инда. Нельзя забывать и об элементах семитских: арамейском и сирийском, через которые иранская культура оказывается связана с наследием древнего Вавилона и Ассирии, и арабском. Иранские цари числят среди своих предшественников равно и Кира, и Дария, и Александра Македонского, и парфянских государей, выстраивая линию преемственности в течение многих и многих веков. Что до религии, то она остается зороастрийской, причем культ верховного бога Ахура-Мазды, как уже говорилось в главе третьей, постепенно приобретает монотеистические черты. Несмотря на то, что культ этот является государственной религией, власть все же воздерживается от насильственного его насаждения в среде подданных, проявляя веротерпимость. Благодаря этому в Иране находят убежище различные группы религиозных диссидентов из соседней Византии – от последних приверженцев средиземноморского пантеона поздней античности до армянских монофизитов и иконоборцев. Сохраняются, в некотором количестве, и последователи древнейших восточных верований. Вполне возможно все вышеперечисленные, пусть и в малом числе, дожили бы до сего дня, как существуют в наше время огнепоклонники – парсы. Наряду с этим, достаточно широко распространен буддизм – в Хорасане, Мессопотами, Мосуле и даже в Сирии. (104, 301) Отсутствие ислама приводит к одному любопытному обстоятельству: поскольку весь средиземноморский регион Африки является, несмотря ни на что, частью христианского мира (как было сказано выше), то в конечном итоге во всех землях – от Киликии до Лангедока формируется некое культурно-историческое и экономическое единство, подобное тому, что существовало в эпоху Римской империи. Более того – с какого-то момента не только Северная, но и вся остальная Африка не является для европейцев «терра инкогнита». Европейские купцы – нередкие гости в Аудогасте, Тимбукту, Гао и других городах – центрах цивилизации Сахеля. Позже они продвигаются – задолго до того времени, как в нашей истории это сделали Энрико Мореплаватель и Васко да Гама, в Западную Африку, устанавливая связи с городами – государствами Бенина и Нигерии, а потом и южнее – в бассейн Конго и Анголу. Также европейские торговцы – видимо, первыми это сделали бы итальянцы, проникают в Западный Судан, являвшийся перекрестком многочисленных африканских торговых путей.(13,231) Из портов христианского Египта совершаются регулярные и частые плавания в христианскую же Эфиопию а затем и далее – за Баб-эль-Мандеб, в Индийский океан, до мозамбикской империи Мономотапа, откуда в Европу идут в большом количестве золото и слоновая кость. Точно также сохраняются в неприкосновенности прежние торговые пути, ведущие в Индию, и значит – нет такой уж суровой необходимости искать новые. Следовательно, Американский континент (как бы он назывался – просто невозможно предположить) открыт и освоен европейцами, по всей видимости, гораздо позднее.(12,90) В результате, в ХХ – ХХI веках и мир и Европа были бы совершенно иным. На севере Италии существует и по сию пору Лангобардское королевство, а средняя Италия является папским владением. На месте Германии и Франции – чересполосица государств, образовавшихся на месте графств и герцогств меровингской эпохи. До нынешней эпохи вполне могли сохраниться и моравское государство Само, и Венедская держава, и Аварский каганат – как существуют ныне страны, бывшие их современниками. В Скандинавии картина примерно сходна с нынешней – существуют государства датчан, шведов, норвежцев, зато Испания раздроблена. До сих пор существуют страны, населенные лютичами, бодричами, рарогами, или же единая страна западных славян. Нет ни одного немецкого поселения и в восточной Прибалтике. Там, где в свое время были воздвигнуты крепости Тевтонского ордена, ныне стоят города и деревни пруссов. Многих современных государств Европы, не говоря уже о странах Американского континента просто не оказалось бы на карте. Уровень развития науки и техники, весьма вероятно, был бы значительно ниже сегодняшнего, а из Ирана по всему миру разъезжаются миссионеры – проповедовать учение великого Ахура-Мазды. Полумесяц над Европой Для абсолютного большинства тех, кто принадлежит к цивилизации, условно называемой европейской, или иначе христианской (хотя, правду сказать, в нынешней цивилизации христианского не столь уж много), вся ее история, от возникновения до восхождения к нынешним высотам представляется чем – то само собой разумеющимся. Более того – едва ли не предопределенным изначально, с самого сотворения мира, или Большого Взрыва, если угодно. В меру сил, автор попытается доказать, мягко говоря, спорность данного тезиса. По меньшей мере трижды за время ее существования весьма остро становился вопрос – останется ли Евангелие священной книгой европейцев, или на смену ему придет Коран? Второй эпизод решающего противостояния ислама и христианства – это двадцатые годы ХVI века, когда Сулейман Великолепный был не очень далек от того, чтобы завоевать значительную часть Европы. Третий относится ко временам, по историческим меркам не столь давним – к 1683 году, когда другой Сулейман, получивший прозвище Свирепого, вновь осаждал Вену.(6,24) Не приди на помощь городу армия Священной Лиги под началом принца Евгения Савойского и короля Польши Яна Собесского, неизвестно как далеко проникли бы османы. [37 - Этот эпизод – широкой публике опять-таки не очень известный, необыкновенно важен, ибо представляет собой, с одной сторон – последний (на данный момент) случай, когда иная цивилизация бросила вызов европейской, а с другой – последнюю реальную попытку Турции завоевать мировое господство. Кстати, одна деталь – в то время, как часть османской армии осаждала Вену, нацелившись на Западную Европу, другая часть сражалась на востоке, стремясь поработить Россию, Украину, и Польшу. Именно этот натиск был отбит русскими и украинцами под Чигирином за год до похода на Вену.] Но сейчас автор намерен обратиться к несравненно более давней эпохе – эпохе, когда Запад только-только начал возникать из обломков античного мира, ко временам начала династии Каролингов. Именно тогда мусульмане впервые едва не сделались хозяевами европейского континента. К концу 20 г.г. VIII века арабы стояли у Пиренеев. За ними – почти сто лет войн, подчинивших халифату многолюдные и богатые земли протяженностью почти в шесть тысяч километров с запада на восток. За эти сто лет арабы прошли путь от суровых бедных кочевников, до носителей культуры, впитавшей достижения многих народов. Пик развития мусульманской цивилизации еще впереди, но и уже имеющийся уровень далеко превосходит существующий на тот момент в Западной Европе.(13,197) В конце VII – начале VIII веков в арабском мире уже существует разветвленная система образования. Греческая философия, индийская математика, практические достижения китайской цивилизации -бумага, магнитный компас, все это не просто механически воспринимается, но и творчески развивается арабской культурой. Мусульманские богословы в своих рассуждениях обращаются к авторитету Платона (Эфлатуна) и Аристотеля. Знакомы они и с учениями манихеев, гностицизмом, с зороастризмом и с христианством различных толков. И вот именно эта высокоразвитая цивилизация сталкивается на поле боя с западноевропейским варварством. Да, как это не покажется оскорбительным ортодоксальному евроцентристу, именно цивилизацию представляли восточные завоеватели, вторгшиеся в 732 году на территорию королевства потомков франкского вождя Меровея, в то время как противостояли им не кто иной, как варвары. Пресловутой западной цивилизации еще только предстояло толком возникнуть и оформиться, еще должны были пройти многие века, прежде чем она – нет, не превзойдет ислам – лишь отчасти сравняется с ним. А пока Европа представляла собой мир, где вековые дебри понемногу поглощали руины античных городов и крепостей; мир укреплений из дерева и земли, которым еще нескоро суждено стать классическими каменными замками.(15,14) Мир, в котором весьма поверхностно, смею заверить, христианизированные потомки германцев владычествовали над столь же поверхностно христианизированными потомками римского населения. Мир грубых, донельзя невежественных людей, грубых нравов, грубых доспехов и мечей из болотного железа. И, как это, впрочем, бывало не раз, варварству удалось отразить натиск цивилизации. На равнине между городами Тур и Пуатье армия эмира Кордовы Абд-ар-Рахмана, к тому времени захватившая Южную Галлию, столкнулась с соединенным войском франков и германцев, под командованием мажордома Франции Карла Мартелла.(13,198) По словам летописцев, битва шла семь дней, (скорее всего, это все-таки преувеличение, возможно речь идет о ряде более мелких сражений, происшедших за это время) с переменным успехом. Наконец, после гибели Абд-ар-Рахмана сарацины отступают, чтобы больше не вернуться. Историк Джордж Робертс, рассуждая о последствиях этой победы, писал: «исламское нападение в VI– IX веках было наиболее важным процессом, в ходе которого произошла чеканка Европы в определенную форму». Более того, само понятие – «европейцы», по-видимому впервые употребляется именно связи с победой Карла Мартелла над арабами в битве при Туре.(13,195) К сожалению, почти не сохранилось подробностей этой исторической битвы, но представляется, что успех франкам принес случай, переменчивое военное счастье. Попробуем представить, как пошла бы история, если бы Фортуна оказалась благосклонна к арабам, а не христианам? Итак, в битве при Туре арабам, несмотря на то, что некоторое время удача клонится то на одну, то на другую сторону, удается нанести решительное поражение храброму, но не очень хорошо организованному и рыхлому рыцарскому ополчению. Христиане рассеяны и обращены в бегство, их вождь – талантливый и отважный полководец Карл Мартелл погиб. Вначале завоеватели без особого труда покоряют часть королевства Меровингов до Луары, одновременно их войско из Южной Галлии вторгается на Аппенинский полуостров. В завоеванных землях создается новое мусульманское государство, получившие название Франгистан и формально входящее в состав Арабского халифата. (13,198) Если на севере и востоке его границами первоначально становятся Рейн, Сенона (Сена), и Луара, то на юге он занимает всю территорию Итальянского полуострова, и Сицилию, не говоря уже о принадлежащей арабам не первый десяток лет Испании. Не давая христианам возможности собраться с силами, Абд-ар-Рахман довольно скоро начинает новую войну, и подчиняет себе северную часть Франции и земли Лотарингии и Фландрии. Прежняя феодальная франкская и итальянская знать истребляется в ходе войн или изгоняется, за исключением той ее небольшой части, которая решается перейти в ислам. На ее место, как это и бывает всегда в подобных случаях, приходит военная и чиновная аристократия из числа завоевателей.(15,360) Вместе с нею во вновь завоеванные земли переселяются предприимчивые арабские купцы и искусные ремесленники, архитекторы, духовенство, слуги, не говоря уже о множестве воинов. Хотя в соответствии с мусульманскими законами и провозглашается относительная веротерпимость, но тем не менее дальновидные и мудрые франгистанские правители проводят активную политику, направленную если и не на полное искоренение христианства в своих землях, то на минимизацию его влияния. Прежде всего, ликвидируется институт папства, а папские владения в Калабрии на Сицилии и Равеннский экзархат поступают в распоряжение халифов. (13,199) У церкви сразу же отнимаются как ее обширные земельные владения – бенефиции, так и всякое подобие светской власти, не говоря уже о немалых накоплениях в золоте и драгоценностях. Отменяется, само собой, и обязательная десятина. Отныне уцелевшие священники и аббаты располагают лишь тем, что предоставляют им в качестве добровольных даяний верующие. Малейший призыв к сопротивлению мусульманскому господству или неповиновению новым властям влечет за собой беспощадные репрессии и истребление наиболее фанатичных католиков. Вследствие всего этого, огромное число христиан, прежде всего не слишком еще твердых в вере сельских жителей, довольно скоро переходят в ислам – как до того обратились в него христиане Египта и Малой Азии. Этому процессу весьма способствует и то, что налоги выплачиваемые мусульманами значительно меньше. Также из соображений чисто материального характера, и дабы получить покровительство властей и защититься, в значительной степени, от их произвола, принимают новую веру и горожане. Росту числа исповедующих ислам способствует распространившийся обычай полигамии, благодаря которому множество золотоволосых европейских красавиц, всегда столь ценившихся мусульманами, пополняют гаремы новых хозяев Франгистана. Их дети, само собой, становятся почитателями Аллаха. Все эти факторы приводят в конечном итоге к тому, что уже довольно скоро (разумеется, «скоро» в масштабах истории) христианство продолжает исповедовать сравнительно небольшой процент населения новосозданного государства. После закрепления своего господства над вновь завоеванными западноевропейскими землями, Абд-ар-Рахман направляет все силы на уничтожение последнего оплота христиан в своем тылу – Астурийского королевства.(13,200) В нашей истории именно отсюда началась Реконкиста, приведшая спустя семь с лишним веков к изгнанию арабов из Европы. Теперь же огромное войско недавнего победителя Карла Мартелла, в составе которого едва ли не половину составляют новообращенные мусульмане – мавали, презрительно именуемые гордыми испанцами -«ренегадос»(отступник), направляется против иберийских христиан.(6,309) В результате тяжелой войны, длившейся не один год, мусульмане завоевывают эту полоску земли между Кантабрийскими горами, Пиренеями и Бискайским заливом. Отныне больше никто не дерзает выступить с оружием в руках против воинов Аллаха. Вслед за этим начинается завоевание раздробленных, небольших германских королевств и герцогств в междуречье Рейна и Эльбы. Далее следует покорение последних независимых территорий, принадлежащих христианам – Британских островов, охваченных войнами между англосаксами и кельтами и англосаксонских королевств между собой. За Британией приходит черед Ирландии. По всей видимости, аналогичная судьба ожидает и Восточный Рим, и без того еле-еле избежавший разгрома. Правда, он падет, скорее всего, не в результате действий франгистанских правителей, а под ударами их восточных собратьев. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/vladimir-leschenko/vetvyascheesya-vremya-istoriya-kotoroy-ne-bylo/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Чтобы правильно оценить последствия деяний Александра, укажем, что ему – и только ему одному, обязано своим существованием явление, называемое эллинизмом – один из краеугольных камней фундамента нашей цивилизации (хотя бы потому, что он был одним из слагаемых христианства). 2 Ряд источников даже утверждает, что Павсаний подвергся гомосексуальному насилию со стороны одного из ближайших приближенных царя, некоего Аталла, а возможно даже и Пармениона, но спустя два с лишним тысячелетия трудно утверждать что-то определенное. 3 Сохранившаяся в неприкосновенности могила Филиппа II Македонского была обнаружена в конце 70 г.г. ХХ века на севере Греции, близ селения Вергина. 4 Против Александра на стороне персов, почти всю персидскую войну, бились не только эллины Ионического побережья, (кстати, мирно жившие под властью шахов в течении более двух веков), но и многие греки Пеллопонеса, недовольные подчинением Эллады северным «варварам»; например – бывший командующий афинской армией и флотом. 5 Свою роль сыграли, видимо и сообщения разведчиков о том, что против них готовится выступить войско царя Магадхи, насчитывающее, якобы, сотню тысяч воинов и более двух тысяч боевых слонов. 6 Незадолго до смерти Александра Македонского, к нему явились послы от всех эллинских союзов и главных храмов, с тем, чтобы поднести дары, и воздать почести как богу (111,191) 7 Тем более, что версию эту сопровождали вовсе фантастические подробности, что де яд, которым сын Антипатра Кассандр отравил царя, был добыт из источника в македонских горах, напрямую связанного со Стиксом – рекой подземного царства и имел такую силу, что «разрывал даже подковы» (???), и его привезли в Вавилон в сосуде из ослиного копыта – единственно способного удержать эту таинственную субстанцию. Невольно вспомнится «универсальный растворитель» средневековых алхимиков, тоже растворяющий абсолютно все, даже философский камень. Правда, у алхимиков, в отличие от греков, нет указаний – где хранить подобный продукт. 8 Проще говоря, все последние месяцы перед кончиной Александр предавался безудержному разврату и пьянству. 9 Адамов мост – цепь мелких коралловых островков и отмелей, соединяющая Цейлон с Индостаном. Именно при его посредстве и происходили практически все вторжения на остров. 10 Для удобства, равно как для интереса читателей, будем считать, что судьба счастливо хранила Александра все это время – и от вражеских копий и стрел, и от кинжала подосланных греками или пунийцами тайных убийц, и от яда и меча заговорщиков. Ведь и в реальной истории большинство тиранов и царей умерло своей смертью. 11 Рим разрушен. (лат.) Ср. «Carthaginem esse delendam» (Карфаген должен быть разрушен – любимое изречение Катона Старшего. 12 Известно, например, что Карфаген располагал легендарно богатой библиотекой, сгоревшей при взятии города. Какие сокровища духа погибли тогда – можно, к сожалению только гадать. Зато не вызывает сомнения то, что Рим не имел ничего, подобного такой библиотеке еще многие века. 13 Имя карфагенского полководца можно перевести именно так (ср. Арабское имя Абдаллах – дар Аллаха) 14 Всего через несколько десятков лет у ее жителей будет возможность пожалеть о столь опрометчивом выборе союзников – когда тысячи нумидийцев во главе с царем Югуртой проведет в цепях по улицам Рима Гай Марий, а сама Нумидия будет расчленена. 15 Историк Отто Игер написал в этой связи: «Этот народ, о котором, если рассматривать его в частности, можно немало сказать достославного, показал теперь, что кроме материальных благ (к приобретению которых он так неутомимо и беспощадно стремился в течение целых столетий) ему доступно было нечто высшее, облагораживающее человеческую природу – его национальная честь». 16 Хотя многие современные историки полагают, что у Ганнибала не хватало сил для подобных действий, однако сами римляне – те же Тит Ливий и Орозий, полагали, что в тот момент их спасла только эта нерешительность Ганнибала, а вовсе не недостаток сил у пунийцев, и тем более – не «римское доблести». 17 Таково было весьма распространенное в древности наказание для вражеских городов, и именно так поступили римляне в отношении самого Карфагена. 18 Синкретизм – смешение, слияние различных культов и религиозных систем, в частности характерное для поздней античности. 19 К сожалению, большая часть наших современников представляют себе кельтов в образе двух мускулистых кретинов в полосатых штанах – Астерикса и Обеликса, из одноименного французского фильма, управляемых такими же тупоумными вождями и заросшими мхом друидами. Сам Юлий Цезарь был несколько иного мнения – во всяком случае, по его настоянию вожди лугдумских галлов были пожалованы в сенаторы, и введены в состав высшего органа власти Рима. 20 «Мир без города» – парафраз преамбулы сенатских указов – «urbi et orbi» «городу и миру» 21 Даже хронология его войн не вполне достоверна. Вообще у римских историков не так много трудов, посвященных тем событиям. Словно бы этот человек, с которым вели напряженную войну три талантливейших римских военачальника – Сулла, Лукулл и Помпей, был для квиритов чем-то вроде персоны «нон грата». 22 Например, римские историки пишут, что в личных покоях Митридата непрерывно находились конь, олень и бык, чтобы предупреждать о всех возможных опасностях (?) 23 Филиппу Македонскому приписывают изречение «Любую крепость легко возьмет осел, нагруженный золотом». 24 По другим данным, царь принял яд, а когда тот не подействовал, приказал телохранителю отрубить себе голову. 25 Более того, заметная часть этих евреев отошла от иудаизма, став приверженцами синкретического культа бога Высочайшего. 26 Случаи поклонения языческим богам отмечались в Западной Европе, кое-где (например, в Бретани), до XVI века. (53,311). 27 По данным британского археолога Дэвида Райса, последний храм лунного божества в Месопотамии был окончательно разрушен по приказу Саладина в 1179 году. (31,113). 28 Именно отсюда, из эпохи дремучей феодальной раздробленности и выборности королей, происходят начатки идеи правового государства, на которой стоит нынешний Запад. Вспомним, что даже в эпоху расцвета абсолютизма, в таком централизованном государстве, как Франция, король не мог отдать приказ войскам помимо и без согласия коннетабля (военного министра). Предварительно он должен был его сменить, что не всегда было просто. 29 Подобная организация власти именуется в ряде источников «восточная деспотия», хотя это не совсем верно, ибо примеры такого рода обществ мы видим буквально по всему миру и во все времена – от индонезийской империи Чолов до государств Италии и Малой Азии доримской эпохи. Строго говоря, именно этот тип государства был доминирующим в человеческой истории почти все время, с эпохи возникновения государства как такового. С известной долей иронии можно утверждать, что это и есть то самое «естественное состояние» общества, о котором любили рассуждать философы XVIII века. 30 Кстати говоря, предки нынешних жителей Словении, равно как и хорватов, пришли на Балканы именно из района озера Ильмень, и с территории нынешней Западной Украины. 31 Пикты – древнее, доиндоевропейское население Британских островов, позже влившееся в состав шотландской нации. 32 «Habeas corpus act…» первые слова британского закона XVII века о неприкосновенности личности, получившего по ним свое название и ставшего первым аналогичным документом в мировой истории. 33 Ср. цыганское «баро» – «вожак, вождь». 34 Между прочим, по мнению ряда исследователей, даже современный английский, фонетически относящийся к германским языкам, лексически принадлежит к романским. 35 Культ Кром Круаха, ставший известным широкой публике благодаря пресловутому циклу романов о Конане, реально существовал, и был достаточно широко распространен у племен Ирландии. Предположительно восходит к самому древнему населению Британских островов – строителям мегалитических памятников, самый знаменитый из которых – Стоунхедж, именуемым историками иберами. 36 Ясриб – ныне Медина («Город Пророка» по-арабски) 37 Этот эпизод – широкой публике опять-таки не очень известный, необыкновенно важен, ибо представляет собой, с одной сторон – последний (на данный момент) случай, когда иная цивилизация бросила вызов европейской, а с другой – последнюю реальную попытку Турции завоевать мировое господство. Кстати, одна деталь – в то время, как часть османской армии осаждала Вену, нацелившись на Западную Европу, другая часть сражалась на востоке, стремясь поработить Россию, Украину, и Польшу. Именно этот натиск был отбит русскими и украинцами под Чигирином за год до похода на Вену.