Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Планета призраков

$ 120.00
Планета призраков
Об авторе:Автобиография
Тип:Книга
Цена:120.00 руб.
Издательство:Олма Медиа Групп
Год издания:2013
Просмотры:  17
ОТСУТСТВУЕТ В ПРОДАЖЕ
Планета призраков Александр Александрович Бушков Вот уже более пятнадцати лет прошло с тех пор, как А. Бушков написал «Россию, которой не было». Мало кто из профессиональных историков остается равнодушным при малейшем упоминании об этом труде. Новая книга о фальшивках – исторических, политических, научных. Девятнадцатый век, помимо массы других сомнительных достижений, породил еще и фальшивые науки. В первую очередь – марксизм и антропологию. И в том и в другом случае речь идет о чистейшей воды теориях, не получивших подтверждения ни тогда, ни в дальнейшем, но тем не менее присвоивших себе статус «настоящих» наук, наподобие астрономии или физики. Документы, деньги, произведения искусства подделывали всегда. Но только девятнадцатый век явил миру поддельные науки. В общем, настало время, ненадолго оставив в покое историю, детально и вдумчиво рассмотреть, как обстоят дела в лженауках, например, в антропологии, превосходящей историю по количеству домыслов, выдаваемых за научные истины. Александр Бушков Планета призраков © ЗАО «ОЛМА Медиа Групп», издание, 2013 * * * Эти документы фальшивые. Насквозь фальшивые. А нам нужны настоящие.     Б. Райнов. «Что может быть лучше плохой погоды» Эти ученые XIX века такие милые и волосатые. Нас, как Сидящего Быка, так и тянет добраться до их скальпов.     Ч. Форт. «Книга проклятых» Пролог, или мудрое слово автора Вот уже десять лет минуло, как я закончил «Россию, которой не было», снискавшую мне самую пылкую любовь профессиональных историков – мало кто из них остается равнодушным при малейшем упоминании об этом эпохальном труде. Господи, как время-то летит… Каюсь: десять лет назад я был очень молод, очень наивен и, мало того, исполнен романтической веры в человечество. Мне тогда казалось, что на свете нет и не может быть ничего хуже исторической науки: с ее вымыслами и домыслами, политической проституцией и языческой психологией тоталитарной секты, фантазийными бреднями, которые преподносятся публике как некая истина… Самое время вспомнить анекдот про пессимиста и оптимиста. Пессимист с унылой миной заявляет: – Хуже уже не будет… А оптимист, подпрыгивая с радостной улыбкой: – Нет, будет! Нет, будет! Ага, вот именно… К своему некоторому удивлению, я все же обнаружил: существует на свете еще одна откровенная лженаука, каковая по всем параметрам превосходит историю: и по количеству безответственных домыслов, выдаваемых за научные истины, и по нагромождению псевдонаучных фраз, не подкрепленных ничем реальным, и по беззастенчивому апломбу, и… Словом, чего ни коснись, получается, что есть все же на свете «наука», по сравнению с которой история выглядит невероятно пристойной, хотя кто бы мог подумать… Имя этой лженауке – антропология. Или, пользуясь помощью моего энциклопедического словаря, «наука, изучающая происхождение, эволюцию и закономерности изменчивости физич. организации человека и его рас». Так вот, уже в этом определении заключено мошенничество чистой воды. Означенная наука о происхождении человека знает еще меньше, чем Новодворская о сексе. Потому что никаких таких «закономерностей изменчивости», в общем, не существует. Никакой такой «эволюции» нет. А о происхождении человека антропологи (да и весь остальной мир) знают меньше, чем мы с вами о содержимом правого нижнего ящика рабочего стола президента Путина. Что, впрочем, не мешает антропологам имитировать бурную деятельность, с умным видом, не краснея, озвучивать всевозможные красивые теории и, разумеется, как среди этой публики принято, считать свои вымыслы единственно верными. А тех, кто дерзнет предъявить не просто еретические теории, а еретические факты, пытаются по мере возможности стереть в порошок якобы в рамках борьбы за чистоту науки (позже мы познакомимся с прекрасными примерами современного «людоедства»). Но позвольте цитату. «Овцы забормотали и сбились в кучу. – Ну что, дьявольские отродья? – сказал солдат. – Не знали, что я здесь? Овцы не отвечали». Овцы, если кто не читал, были говорящими оборотнями, ну а солдат – обычным гарнизонным солдатом, не особенно образованным и порою пьющим. Вроде меня. В общем, настало время, ненадолго оставив в покое историков, детально и вдумчиво рассмотреть, как обстоят дела у науки антропологии, вот уже сто с лишним лет изучающей происхождение человека и эволюцию. Результаты, как обычно, будут чертовски интересными. А заходить я, по своему циничному обычаю, буду издалека – на волчий манер. Волк никогда не бросается на добычу очертя голову – он ее умело обкладывает… Начнем с нехитрого тезиса: есть науки настоящие, а есть – фальшивые. Точно так же, как бывает доллар настоящий, выпущенный федеральным казначейством, а бывает фальшивый, исполненный в подполье не стремящимися к огласке умельцами. История, при всей моей нелюбви к ней, все же, будем беспристрастны, имеет некую неподдельную основу. Некий набор фактов и реалий. Другое дело, что историки сплошь и рядом дают этим фактам и реалиям совершенно неверную интерпретацию, откровенно присочиняют от себя и разводят невероятные домыслы. Однако все эти акробатические упражнения происходят вокруг той самой основы. Простой пример: Карамзин форменным образом оклеветал Ивана Грозного, представив его монстром и чудовищем, но это вовсе не значит, что Иоанн Васильевич Грозный был фигурой вымышленной. Французские борзописцы (о чем подробнее чуточку погодя) вылили ушаты грязи на орден иезуитов, приписав ему неисчислимые, полностью вымышленные грехи, но это опять-таки не значит, что следует сомневаться в существовании иезуитов. История всего-навсего окутывает реальные события и реальных людей густейшим туманом мифологии самого дурного пошиба. Антропология же – одна сплошная мифология. «Теории», которыми она руководствуется, остаются не более чем гипотезами без фактического подтверждения. «Доказательства», предъявляемые ею, строго говоря, доказательствами не являются вовсе. А это уже совсем другое, господа мои… Спорить готов, обычный человек, не склонный вникать в первоисточники и докапываться до корней (добросовестные буквоеды вроде меня, согласитесь, редки), и не представляет, насколько наша история мифична, насколько она обманчива. Не представляет, сколько «общепринятых истин» на деле оказываются то случайными, то намеренными ошибками, укоренившимися невероятно прочно… Один пример – незатейливый, так сказать, типичный. Всякий мало-мальски образованный человек знает, хоть ночью разбуди, что Христофор Колумб плавал открывать Америку на трех каравеллах, прозывавшихся «Санта-Мария», «Пинта» и «Нинья»… Так вот, все три корабля и не каравеллы вовсе, и назывались совершенно по-другому… В записях Колумба ни разу не встречается имя «Санта-Мария» поскольку корабль этот был известен под другим именем, «Ла Гальега» («Галисийка», то есть жительница испанской провинции Галисия). «Нинья» официально именовалась «Санта-Клара», а «Нинья» – не более чем прозвище (по-русски – детка или крошка). Хотя вполне возможно, что прозвище произошло от фамилии предыдущего хозяина Хуана Ниньо. Подлинное название «Пинты» установить уже невозможно. «Пинта» – опять-таки прозвище, возникшее то ли от испанского слова «кружка», то ли от фамилии прежнего владельца Пинто. И, наконец, все три корабля – не каравеллы, а каракки. Объясняя предельно просто, каравелла имела один тип крепления обшивки, а каракка – совершенно другой. Кто-то решит, что это буквоедство. Ну, не знаю. В конце концов, есть некоторая разница между эсминцем и крейсером, хотя оба они железные и плавают… Еще о знаменитых фамилиях – в данном случае об «изобретателе гильотины» докторе Гильотене. Во-первых, он был не простым «доктором», а профессором анатомии парижского факультета медицины, а во-вторых, к изобретению знаменитого «механического обезглавливателя» не имеет никакого отношения. Эту жуткую штуку придумал доктор, секретарь хирургической академии Антуан Луи, и какое-то время она звалась по его фамилии – «луизетта». Но имя настоящего изобретателя очень быстро забылось. Дело в том, что Жозеф Гильотен с приходом революции со всем пылом ученой души кинулся в политику. И представил Учредительному собранию свой проект закона о смертной казни. Одна из статей как раз и предусматривала, что гуманности ради приговоренного следует обезглавливать не тупым топором, как сплошь и рядом случалось (порой революционные французы еще и пилой голову казнимому отпиливали), а «посредством специальной машины». Проект этот наделал много шума, о нем толковали повсюду – и все его статьи со временем вошли в уголовный кодекс. Сам Гильотен к тому времени, нахлебавшись политики досыта, от нее отошел (подобный здравый смысл способен проявить не всякий) и вновь занялся своими делами на кафедре анатомии. Тут и Луи подоспел со своей машинерией, но широкой публике он был мало известен, а Гильотен, наоборот, прошумел– вот и связали с его именем смертоносную машину (которая добросовестно отсекала головы во Франции аж до 10 сентября 1977 года). Подобных примеров множество. Сплошь и рядом мы имеем дело с мифом, выдумкой, ошибкой, легендой, столь прочно приклеившимися к реальности, что отдирать пришлось бы по-живому. Кто-то может спросить: а какая, собственно, разница? Имеет ли смысл копаться в таких мелочах? Не все ли равно, как именовались корабли Колумба, и стоит ли кропотливо выяснять, кто именно придумал гильотину? Да, пожалуй, далеко не все равно. Потому что сплошь и рядом речь идет уже не о безобидных деталях. Частенько миф – как правило, черный– накрепко связывается с именем исторического деятеля – царя или короля, приписывая ему не совершенные им злодеяния, превращая его в чудовище. Вот уже добрых шестьсот лет бьются английские энтузиасты, чтобы снять с короля Ричарда III обвинение в злодейском убийстве племянников. Косвенных доказательств столько, что никаких сомнений не остается: король Ричард, пусть и не агнец Божий, но все же неповинен в убийстве безвинных детишек. Но вот поди ж ты, английские школьные учебники до сих пор вдалбливают: убил племянников, супостат, извел, ирод! Упражнений одного-единственного человека, ученого нашего историографа Карамзина хватило, чтобы превратить Ивана Грозного в совершеннейшее чудовище, не имеющее ничего общего с реальным человеком. По неведомым причинам Карамзин питал к Иоанну свет Васильевичу прямо-таки патологическую ненависть, а потому вместо точного следования историческим событиям накропал ужастик, используя в качестве основы все те помои, что вылили на царя Ивана его враги или импортные памфлетисты, творившие за пределами Московии… Как ни пытался реабилитировать Грозного от облыжных обвинений поляк Казимир Валишевский, авторитет Карамзина оказался слишком велик. Особенно буйным цветом расцветает историческое мифотворчество, когда речь идет о войнах. Победившая сторона сплошь и рядом нуждается в солиднейшем мифологическом обосновании, чтобы предстать перед всем миром в белоснежных рыцарских доспехах. Взять хотя бы Гражданскую войну в США, якобы представлявшую собой беззаветную борьбу противников рабства с монстрами-рабовладельцами (и, между прочим, унесшую полмиллиона жизней). Рабство на Юге США и впрямь существовало – вот только при ближайшем рассмотрении очень быстро выясняется, что мотивы у северян были далеко не такие благородные, какими казались со стороны… (А впрочем, об этой войне, как и об Иване Грозном, будет отдельная книга.) Скептик, считающий, что и этот пример от нас бесконечно далек, вновь ошибется. Потому что «закон исторического мифотворчества» с приходом двадцатого века расцвел вовсе уж несказанно. Первая мировая война до сих пор позиционируется как борьба демократической Европы против «агрессивного прусского милитаризма», хотя на самом деле весь фокус был в том, что мирное экономическое развитие Германии грозило превратить Британию в третьеразрядную страну, вытесненную с мировых рынков. Вот и пришлось в срочном порядке громить конкурента под вопли о демократии и свободе… Точно так же Вторая мировая война разразилась в немалой степени из-за того, что главный ее инициатор, герр А. Гитлер, явил фатерланду мифологическую теорию о злокозненных жидомасонах и социалистах, которые слопали все немецкие сосиски, выпили все пиво и выманили у добрых немцев все их денежки. Чем это закончилось – общеизвестно. Если кто-то до сих пор полагает, что «дела давно минувших дней» нас не касаются, ответить следует вопросом на вопрос: а с чего вы взяли, что это минувшие дела? Перестройка наша, не к ночи будь помянута, угробила Советский Союз исключительно потому, что в массовое сознание была внедрена целая охапка разнообразнейших мифов: о том, что единственной преградой на пути к всеобщему процветанию является 6-я статья Конституции, гласящая о руководящей роли КПСС; что в обмен на бумажку с корявым названием «ваучер» будут выдавать по две «Волги» – и так далее, и тому подобное. Последствия этого мифотворчества многие до сих пор ощущают на своей шкуре. И наконец, самый свежий миф, получивший всемирное распространение: о зловещем чудовище Саддаме Хусейне, накопившем полную пазуху оружия массового уничтожения, которое он вот-вот обрушит на все сопредельные страны. Саддама свергли (попутно разворовав ценнейшие коллекции багдадских музеев), но вот никаких таких запасов смертельного оружия не нашли – даже не отыскалось какой-нибудь поганой пробирки, которую можно было повертеть перед телекамерами, уверяя, что там, внутри, если как следует присмотреться в лупу, кишмя кишат клыкастые бациллы и страхолюдные вибрионы… Миф так и остался мифом – зато вокруг богатейших нефтяных месторождений непринужденно расположились американские морские пехотинцы, которые в ближайшее время уходить определенно не собираются… Итак, о фальши… Девятнадцатый век помимо массы других сомнительных достижений изобрел еще и фальшивые науки. В первую очередь марксизм и антропологию – и в том, и в другом случае речь идет о чистейшей воды теориях, не получивших подтверждения ни тогда, ни в дальнейшем, но тем не менее самозванно присвоивших себе статус «настоящих» наук, наподобие астрономии или физики. Это уже было нечто качественно новое. Документы, деньги, произведения искусства подделывали всегда. Но только девятнадцатый век явил миру поддельные науки. Явление это не имеет ничего общего с «болезнями роста» наук прежних. Биологи когда-то свято верили, что мыши сами собой зарождаются из грязи, оптики – что из глаза выходят некие лучи, ощупывающие предмет и таким образом передающие в мозг его образ; химики искали философский камень, способный превращать в золото любой мусор; физики… И так далее. Это были именно что детские болезни, проистекавшие от недостатка знаний. Поддельные науки – это уже нечто качественно новое. Что любопытно, их рождение последовало как раз после распространения всеобщего образования – и никакого совпадения тут нет. Рубите мне голову, но я останусь при убеждении, что всеобщее образование вовсе не пошло на пользу человечеству. Какую картину можно было наблюдать до введения этого самого всеобщего образования? Подавляющее большинство населения – от крестьян до городских ремесленников и прочих мирных бюргеров – могло прожить долгие десятилетия, да так и отойти в мир иной, не столкнувшись ни разу в жизни с «учеными материями». При том, что газет в современном понимании этого слова тогда не существовало. Наукой всерьез занимался ничтожнейший процент от общего числа жителей Земли, смело можно сказать, варившийся в собственном соку. Были у этого отрицательные стороны, но имелись и безусловно положительные: какое-нибудь очередное бредовое измышление, ложная теория, сомнительная гипотеза, заблуждение вроде «самозарождения мышей из грязи» широкой огласки не получали, оставаясь предметом споров и дискуссий очень узкого круга лиц – пальцев на одной руке хватило бы их пересчитать. А следовательно, и отравляли безмерно малое количество умов. Все остальное человечество продолжало преспокойно заниматься своими делами: пахали и сеяли, мастерили сапоги и тарелки, открывали торговые лавки, служили в армии, водили корабли, играли свадьбы, плясали на деревенских праздниках. Никому и в голову не приходило, разбившись на два лагеря, до хрипоты обсуждать последние научные открытия, не говоря уж о том, чтобы становиться в ряды их сторонников или противников. Девятнадцатый век все изменил. Благодаря всеобщему образованию возникла огромная масса «образованных» людей, чьи головы были набиты кучами хаотичных, большей частью ненужных знаний изо всех помаленьку областей наук. Получилась толпа, считавшая, что теперь она может претендовать на право судить о всевозможных высоких материях, и каждодневно требовавшая хотя бы кусочек этих высоких материй в виде полуграмотных газетных статей. Народилась образованщина, требовавшая «пищи для ума». Как мы увидим впоследствии, и герр Маркс, и мистер Дарвин, по сути, были основоположниками массовой культуры – разве что не с микрофоном по сцене прыгали под «фанеру», а писали толстые книги, пестревшие массой ученых слов. Образованщина, толпа их продукцию увлеченно потребляла, подсознательно чувствуя себя как бы соучастницей «научного процесса». Толпа, между прочим, подчиняется определенным закономерностям, которые больше ста лет назад систематизировал умнейший француз Ле Бон, автор классической работы «Психология масс». Толпа не умеет мыслить логически и внемлет не аргументам, а неким красивым, убедительным образам, созданным умелыми ораторами. С реальностью эти образы, как правило, не имеют ничего общего… А впрочем, слово Ле Бону: «Неспособность толпы правильно рассуждать мешает ей критически относиться к чему-либо, т. е. отличать истину от заблуждений и иметь определенное суждение о чем бы то ни было. Суждения толпы всегда навязаны ей и никогда не бывают результатом всестороннего обсуждения… Легкость, с которой распространяются иногда известные мнения, именно и зависит от того, что большинство людей не в состоянии составить частное мнение, основывающееся на собственных рассуждениях». С одной стороны, как мы видим – толпа образованщины, не умеющая мыслить логически и поддающаяся мастерскому внушению. С другой – иные гуманитарные науки вроде истории или антропологии, как две капли воды напоминающие деятельность тоталитарных сект или шаманов первобытных племен: специальные, особенно мудрые люди изрекают некие истины, которые следует принимать без малейшего критического обсуждения просто потому, что эти истины изрекает «авторитетная фигура», вооруженная недоступным простому смертному «научным методом». В сочетании – взрывоопасная смесь, отравившая мозги многим поколениям почище любого наркотика. Тем более что «ученый мир» с некоторого времени стал получать массовое пополнение из рядов той же образованщины, сиречь толпы. Ученые восемнадцатого века по крайней мере не стремились к роли публичных проповедников, эстрадных звезд, жрецов-учителей, а вот век девятнадцатый все изменил, теперь господа вроде Маркса и Дарвина рвались сделать свои теоретические изыскания «всеобщим достоянием»… Ученому пятнадцатого, шестнадцатого, да и восемнадцатого века и в голову бы не пришло в случае научных разногласий или каких-то других коллизий на ученой ниве обращаться к общественному мнению – по причине полнейшего отсутствия такового. Споры решались в узком кругу, господствовал цеховой принцип, и в этом имелась сермяжная правда: согласитесь, нелепо получится, если печник или сапожник станут ввиду внутренних разногласий в том или ином ремесленном цехе апеллировать «к публике». Публика в тонкостях кладки печей или пошива сапог не разбирается совершенно, а потому и не может служить арбитром. Девятнадцатый век изменил все. Появилась возможность непринужденно давать интервью журналисту, да не одному, собирать залы, битком набитые случайными людьми… а главное, приплетать политику, идеологию и прочие образованские материи. Немыслимо представить, чтобы современник д’Артаньяна Рене Декарт, закончив очередной математический труд, разражался печатными уверениями в превосходстве самой передовой на свете французской науки над более отсталой испанской. Немыслимо представить, чтобы изобретатель микроскопа Роберт Гук орал с трибуны о том, что его открытие помогает вольнодумцам бороться с церковной ортодоксией. Девятнадцатый век с подобным «детством человечества» покончил раз и навсегда. Науки – гуманитарные главным образом – откровенно становились неким подобием шоубизнеса. А отсюда плавно вытекает, что, как уже говорилось, образовалась самая благодатная почва для создания фальшивых наук. Уже вовсе не обязательно было в подтверждение своей теории представлять ворох неопровержимых фактов – достаточно оказалось грамотно повернуть «общественное мнение» в нужную сторону… Ле Бон: «Каковы бы ни были идеи, внушенные толпе, они могут сделаться преобладающими не иначе, как при условии быть облеченными в самую категорическую и простую форму. В таком случае эти идеи представляются в виде образов и только в такой форме они доступны толпе». И тут же многозначительное уточнение: «Не следует думать, что идея производит впечатление, даже на культурные умы, лишь в том случае, если доказана ее справедливость». В яблочко. Сплошь и рядом в массовое сознание деятелями фальшь-науки вбрасываются не доказательства и не аргументы, а примитивные, но эффектно бьющие по подсознанию образы. А потому типографский станок то и дело рождает химер. Мне приходилось встречать в прессе и популярной литературе многие десятки упоминаний про то, как «злодей Сталин» безжалостно изничтожил великого ученого Вавилова, но ни в одной из публикаций хотя бы вкратце не объяснялось, в чем, собственно, заключалась вавиловская гениальность, кроме разве что умения организовывать себе за казенный счет приятные и долгие поездки по экзотическим странам. Разгадка проста: авторы хвалебных публикаций и сами не знают, что же Вавилов в науке сделал. Они попросту переписывали друг у друга образ: «гениальный ученый, раздавленный машиной тоталитаризма». А вот критические публикации, хотя и исчисляются единицами, как раз очень логично и убедительно доказывают, что научная репутация «великого ученого», мягко говоря, изрядно преувеличена… Но когда это образованщина поддавалась логике и убеждению? В общем, бросайте в меня камни, но я так и останусь при своем мнении, что «всеобщее образование» ни к чему хорошему не привело. Эксперимента ради постарайтесь прилежно перебрать в уме своих знакомых и, бьюсь об заклад, рано или поздно вспомните парочку индивидуумов, касательно которых согласитесь, что образование им совершенно ни к чему. Любое. Всякое. Попробуйте, получится интересно… Эта книга – о фальши. О фальшивках исторических, политических, научных. Немаловажное уточнение: все эти фальшивки были порождением девятнадцатого века, качественно нового времени, когда всеобщее образование уничтожило прежние традиции, те самые, которые с некоторой ностальгией следует называть «цеховыми». Когда полуобразованная толпа стала требовать духовной пищи, точнее, суррогата, эрзаца – и довольно быстро образовалась ученая прослойка, трудившаяся, в сущности, на потребу толпы. Что, повторяю еще раз, позволяло означенной прослойке не утруждать себя доказательствами своих теорий. И Дарвин, и Маркс, и многие другие – типичнейшие шоумены своего времени. Еще веке в восемнадцатом их дружно освистали бы, вынудив искать уединения в глуши. Но порядки установились другие, и действуют они и в нашем времени, что особенно печально… Фальшь-наука особенно опасна тем, что не замыкается в узком кругу какого-либо ученого клана, а пускается в самое широкое обращение, будоража массовое сознание теми самыми описанными Ле Боном «образами», сплошь и рядом мифическими. И в том-то беда, что порой целые народы и страны начинают жить не в реальности, а в некоем жутком и нелепом мифе, который принимают всерьез. Нагляднее всего будет рассмотреть этот тезис на примере Франции, ставшей, без преувеличений, первопроходцем в области самых настоящих массовых психозов, погружавших не отдельных личностей или группы таковых, а едва ли не всю нацию в некую «виртуальную реальность». Первенство, конечно, сомнительное, но так уж карта легла. Англия, глядя пристально, держала пальму первенства по созданию всевозможных дутых акционерных обществ и прочих «пирамид» – так уж исторически сложилось (я об этом подробно писал в «Хронике мутного времени»). Ну а Франция какое-то время уверенно держала первенство по самопогружению в дурную мифологию… Отличный пример – история с фальшивым «Завещанием Петра Великого». Где-то после 1760 года, когда из России на родину возвратилась французская дипломатическая миссия, в узких кругах дипломатов, царедворцев и политиков возникли слухи, что знаменитый авантюрист шевалье д’Эон, чуть ли не из кожи вон вылезши, сумел-таки похитить из тщательно охраняемых московских архивов суперсекретный и суперсенсационный документ – подлинное завещание Петра Великого своим наследникам. Собственно, это было не завещание в прямом смысле слова, а обширный, тщательно проработанный план захвата – держитесь за стулья! – практически всего мира. Петр якобы подробнейше расписал, как захватить Польшу, овладеть торговыми путями в Индию и на Ближний Восток, строить козни против Швеции, Австрии и германских государств с целью постепенного проникновения и туда. Вышла даже парочка книг о жутких намерениях русского медведя, но они были малотиражными и по причине отсутствия всеобщего образования никакого шума не произвели. Легенда эта продолжала гулять в тех самых политико-дипломатических кругах, не выходя за их пределы. Разве что в 1797 году польский эмигрант граф Сокольницкий, раздобывший парочку вышепомянутых книг, отряхнул их от пыли и приволок в тогдашнее французское правительство, Директорию, и попытался устроить скандал. Логика графа была проста и незатейлива: Россия коварно хочет захватить весь мир, а следовательно, Франция должна немедленно пойти на нее войной, чтобы восстановить Польшу в ее исконных границах. Это был классический случай извечной польской шизофрении: полагать, что Европа спит и видит, как бы ей, приложив все усилия и забросив свои дела, сделать Польшу великой державой. Соответственно, французское правительство тихонечко спровадило графа восвояси, а о «Завещании Петра» начисто забыли лет на пятнадцать. Потом все изменилось. В декабре 1812 года русская армия, выставив Бонапартия из пределов Российской империи, перешла границу и развернула наступление на занятые французами Кенигсберг, Данциг и Варшаву. Вот тут в Париже как-то сразу вспомнили о врожденной агрессивности московитов, а также и о завещании Петра. В сжатые сроки была издана пухлая книга историка Лезюра «О возрастании русского могущества с самого начала его до XIX столетия». Лезюр развернулся на славу, особенно уделяя внимание «Завещанию». По клятвенным заверениям ученого лягушатника, Петр вовсе не ограничился Польшей и торговыми путями в Индию – он, изволите ли видеть, завещал своим преемникам построить гигантские флоты, нагрузить их под завязку «несметными азиатскими ордами», высадить их на берегах Средиземного моря, захватить Италию, Францию, Испанию, вообще все, что удастся, часть жителей захваченных стран истребить начисто, а остальных угнать в Россию, чтобы заселить ими «сибирские пустыни»… Жуть! Особенно умиляло во всем этом именование Петром своих же собственных войск «азиатскими ордами», «свирепыми, кочевыми и жадными до добычи народами», должно быть, наступление русских ввергло французских интеллигентов в такую панику, что они уже не заботились и о тени правдоподобия. Это почувствовали тогда же – и книга Лезюра сразу была встречена откровенными насмешками: все прекрасно понимали, ради чего это состряпано. После взятия Парижа французы притихли. Лет на двадцать. Но в 1830 году снова ощутили необоримое желание потявкать на Россию. Тогда как раз вспыхнуло очередное восстание в Польше. После его подавления в Париже обосновалась горластая компания польских панов-эмигрантов, которые очень быстро нашли общий язык с французскими учеными мужами. Французы Енно и Шеншо забабахали многотомную «Философскую и политическую историю России», где без всяких ссылок на источники уверяли, что «Завещание Петра Великого» лишь малая частичка жуткой правды, и в некоей «тайной библиотеке русских царей», охраняемой цепными псами, кавалергардами и дрессированными медведями, лежат секретные планы, собственноручно написанные Петром I – опять-таки содержащие планы покорения всего мира (а чего мелочиться?). Источник упоминался единственный, зато убойный – «сам Лезюр свидетельствовал». Тут же, как чертик из коробочки, вынырнул поляк Мохнацкий, уверявший, что ему откуда-то доподлинно известно: Петр и Турцию велел наследникам захватить! Еще через шесть лет историк и издатель Ф. Гайярде тиснул «Записки кавалера Д’Эона», якобы составленные «по его бумагам, сообщенным его родственниками, и по достоверным документам, хранящимся в архиве иностранных дел». Есть сильное подозрение, что «записки» сочинил сам трудолюбивый Гайярде. Во-первых, все свои бумаги Д’Эон увез в эмиграцию в Англию, где они после его смерти попали в цепкие руки соответствующих британских служб. А во-вторых, очень уж фантастические вещи вдохновенно излагал Гайярде от лица шевалье Д’Эона: Петр как бы завещал наследникам занять не только Турцию, но и Индию, установить русский протекторат над Австрийской империей, а столицу Российской империи устроить в Константинополе… Прошло еще три года, и блестяще оправдалась пословица: «Куда конь с копытом, туда и рак с клешней». Польский эмигрантский историк Ходзько бабахнул свой эпохальный труд, где уверял, что Петр двадцать лет без устали трудился над планами завоевания мира, а потому просвещенной Европе следует создать некую «священную лигу» против агрессивной России, а в качестве первого мероприятия… ну разумеется, восстановить Великую Польшу от моря до моря. Начитавшись Ходзько, французский историк Кольсон долго призывал к «крестовому походу» против России, причем – опять-таки без ссылок на надежные источники – уверял, что Петр намеревался завоевать не только Индию, но и Бирму (в намерениях захватить Антарктиду, будем справедливы, Кольсон русских все же не обвинял). Теперь уже «Завещание» раскручивали по полной программе – с участием газет и «общественного мнения». И было это, между прочим, вовсе не безобидной забавой: в середине XIX века появилось несколько книг, которые оправдывали высадку англо-французско-сардинско-турецкого десанта в Крыму как исключительно «превентивный удар», призванный опередить планы России по захвату всего мира. У Виктора Суворова еще сто пятьдесят лет назад были шустрые предшественники, так что он в этом плане не первооткрыватель, а плагиатор… На этом дело не кончилось – «Завещание» периодически вытаскивали на свет божий, расцвечивая очередными «подробностями», словно заимствованными из «Тысячи и одной ночи»: вновь призывали к «крестовому походу» против России, а Петру I приписывали уже намерения злодейской оккупации не только Бирмы, но и Японии. Французский историк Шницлер, человек, надо полагать, циничный, прямо говорил: «„Завещание“, конечно, чушь собачья, но оно прекрасно служит целям антирусских выступлений». Самое интересное – отечественные историки отчего-то долгими десятилетиями нисколько не были озабочены хотя бы малейшими попытками критически разобрать эту фальшивку. В течение шестнадцати лет (1859–1875 гг.) подложность «Завещания» упрямо доказывал в статьях и брошюрах не профессиональный историк, а рижский городской библиотекарь, чистокровный немец Беркхольц, как добропорядочный подданный Российской империи выведенный из себя брехней лягушатников. Только по истечении этого срока славяне малость подраскачались и пришли на подмогу неутомимому Беркхольцу… Но это был далеко не конец истории. После некоторого затишья в 1912 года французские газеты вновь завопили об извечной агрессивности России, о «Завещании Петра» и прочих страшилках. С их подачи через три года поднялся шум и в иранской прессе: Россия, мол, согласно заветам Петра Великого, намеревается не только захватить Турцию с Персией, но и полностью истребить по всей Азии исламскую веру, заменив ее христианством. Как люди восточные, персы любили цветистые фразы, а потому недрогнувшей рукой приписали Петру I этакие строки: «Мы нашли государство сперва источником разума, я же при помощи водолаза мыслей довел корабль до предназначенной цели, до берегов назначения и знаю, что мои наследники путем энергичных мероприятий приступят к увеличению этого государства и сделают из него обширный океан… Тогда не трудно будет завладеть оставшимися государствами, не встретив никакого препятствия, и стать диктатором всей Европы. После этого довершится завоевание всех других государств и вы сделаетесь правителями всего мира». Ну что же, по крайней мере красиво излагает, собака, как выразился бы Жорж Милославский… Но и это еще не конец, господа мои. В ноябре 1941 года в газетах Третьего рейха вновь было опубликовано «Завещание Петра Великого» с соответствующими комментариями. Упор делался на то, что Германия встанет во главе священного похода, который должен навсегда покончить с многолетними планами русских завоевать весь земной шар, как о том писал сам Петр. Суворов отдыхает. Естественно, это вовсе не шутки. Много лет явная фальшивка жила собственной жизнью, формируя в сознании «образованного общества» образ России как коварного захватчика, нацеленного на мировое господство. И глупо думать, что тех, кто всерьез верил вышеперечисленным книгам, было мало. Немало их было, увы… А сейчас – самое интересное. Вся свистопляска с «долговременными и обширными» захватническими планами русских началась вовсе не с шевалье Д’Эона. Все эти тезисы (правда, без ссылок на «Завещание», поскольку Петр был еще живехонек) были изложены в книге некоего анонимного автора, вышедшей в 1716 года в Лондоне и год спустя оперативно переизданной во Франции. Англичане обожают втихомолку творить всякие пакости, делая вид, что они тут ни при чем… Мне точно не известно, есть ли у французов аналог русской пословицы: «Кошка скребет на свой хребет». Как бы там ни было, параллельно с воплями о «Завещании Петра» и «русской угрозе всему миру» во Франции несколько десятилетий бушевал (самое подходящее слово) форменный психоз, созданный уже сугубо для внутреннего употребления. Речь идет о затянувшейся на долгие годы «борьбе с жутким иезуитским заговором». В эту вакханалию прямо или косвенно были вовлечены миллионы людей, если не как творцы мифа, то как активнейшие потребители печатной и устной пропаганды… Иезуиты, если кто запамятовал – это католический монашеский орден, созданный в свое время для борьбы с новорожденной протестантской ересью. Что греха таить, в этой борьбе сплошь и рядом действовали отнюдь не в белых перчатках, но тут уж ничего не поделаешь, не кто иной, как французы придумали поговорку: «На войне как на войне»… Порой дело представляют так, будто белые и пушистые протестанты (именовавшиеся во Франции гугенотами) всего-то навсего добивались для себя равных прав с католиками, стремились лишь к тому, чтобы без помех молиться по-своему, на свой собственный манер. А коварные и злобные католики (и особенно их авангард в лице зверей-иезуитов) изо всех сил препятствовали этому мирному желанию, столь невинному и доброму… В действительности дело обстояло не просто чуточку иначе – совершенно иначе. Что доказывается самым беглым изучением истории той же Франции. Тамошние гугеноты без ложной скромности требовали от короля ни более ни менее как полнейшей экстерриториальности. Иными словами, они хотели, чтобы те французские области, где они составляют большинство, управлялись не по законам королевства, а по их собственным законам. Чтобы в этих областях уничтожили все католические церкви и запретили исповедовать католицизм. Чтобы там ходили в обращении не французские деньги, а те, которые гугеноты сами выпустят. И так далее, и тому подобное. Гугеноты намеревались вольготно обитать во Франции, но при этом совершенно не подчиняться ее законам… Найдется ли на свете государство, которое согласится, чтобы значительная часть его подданных «улизнула» в некие недоступные для власти, для закона «привилегированные зоны»? Вот то-то и оно. Ну, а уж если добавить, что гугеноты очень быстро начали погромы церквей и масштабный террор против своих земляков-католиков, в конце концов вылившийся в попытку переворота… К слову, именно импровизированное подавление этого путча, сорванного в самый последний момент, и именуется Варфоломеевской ночью. Собственно, еще в XVIII веке французские вольнодумцы – публицисты, поэты – образованщина тогдашняя, начали плести бредни о «всемирном заговоре иезуитов». Но потом пришел Наполеон, и пятнадцать лет Франция увлеченно воевала со всем миром, так что стало не до иезуитов. Но после свержения Наполеона машина раскрутилась по полной программе. В обращение была вновь пущена «черная легенда» о зловещем заговоре иезуитов, которые, числясь десятками тысяч, втихомолку проникли во все государственные учреждения, спецслужбы, полицию, да куда только возможно и готовят страшную диктатуру Ватикана, чтобы лишить добрых французов абсолютно всех прав и свобод. Примерно так. Истерия охватила Францию масштабнейшая. Политики что ни день толкали речи в обеих палатах парламента, интеллектуалы с учеными степенями и профессорскими званиями приводили в трепет толпы юных студентов, разоблачая «прошлые козни» иезуитов и предсказывая массу злодейств, которые те намереваются совершить в будущем. Пресса неистовствовала. Для неграмотных – составлявших тогда примерно половину населения Франции – поэты-сатирики спешно сочиняли массу песенок, куплетов и рифмованных памфлетов для устного распространения. Писатели и драматурги в темпе кропали романы и пьесы, где иезуитов не обвиняли разве что в поедании на ужин младенцев. На самом деле иезуиты, число которых было довольно-таки незначительно, всего-навсего читали проповеди и вели миссионерскую деятельность да учредили пару-тройку учебных заведений. После чего к их гонителям радостно примкнула целая куча ученых мужей – университетские преподаватели просто-напросто увидели в иезуитах опасных соперников, потому что образование у тех было поставлено лучше, чем в закосневших старинных заведениях… Шизофрения бушевала. Все покушения на жизнь коронованных особ – убийства Генриха III и Генриха IV, нападение на Людовика XV некоего Дамьена – объявлялось делом рук иезуитов, это была лишь крохотная частичка правды. Убийцы двух Генрихов и впрямь были сторонниками тех взглядов, что высказывали иезуиты, но не более того. Причастность самого иезуитского ордена к этим двум смертям не смогло доказать и тамошнее следствие, пользовавшееся пыткой еще чаще, чем чернильницей. А Дамьен, слегка оцарапавший Людовика дрянным перочинным ножичком, был совершенно «левым» психом и к иезуитам не имел ни малейшего отношения. Переводя на мерки нашего времени – если завтра выпускник Массачусетского технологического университета шарахнет гранату в президента Буша, это еще не означает автоматически, что массачусетская «технолага» – тайная террористическая организация. А если покуситель при этом еще и окажется членом республиканской партии, это опять-таки вовсе не означает, что упомянутая партия создана специально для истребления американских президентов… Но на толпу, как мы прекрасно знаем, логика и убеждение не действуют, а вот байки о жутком заговоре, подкрепленные тоннами печатной продукции и неисчислимым множеством пылких речей, как раз производят самое потрясающее впечатление… Честно говоря, меня, как фантаста, завидки берут при виде столь безудержного разгула фантазии! Иезуитов не обвиняли разве что в том, что они готовят падение Луны на Землю. Все остальное пускалось в ход без малейшего стеснения и без всякой заботы о правдоподобии. Иезуиты оказались виноваты в войне в Испании, в повышении цен на хлеб, в введении правительством цензуры и принятии парламентом закона о святотатстве. Когда летом 1830 года в Нижней Нормандии начались пожары, их моментально приписали не засушливой погоде и неосторожному обращению с огнем, а иезуитским поджигателям, во множестве рыщущим по городам и селам с зажигательными машинками под полой. Заодно уж на иезуитов списали и упадок образования во Франции и снижение уровня литературы. Доходило до дурных анекдотов: когда префект полиции в одном из городов запретил проституткам приставать к прохожим на улице средь бела дня, труженицы древнейшей профессии моментально объявили его «пособником иезуитов», и получился шумный скандальчик. Один из парламентских ораторов заявил во всеуслышание, что коварные иезуиты подготовили аж десять тысяч шпионов из лакеев, которые, нанимаясь на службу, будут таким образом вынюхивать тайны хозяев и передавать их Ордену. К этой увлекательной кампании тут же подключился известный писатель Шатобриан, заявивший, что это чистая правда – вон и его собственный лакей, точно известно, за ним откровенно шпионит… Вот только кончилось все конфузом, потому что впоследствии вскрылось, что лакей Шатобриана, и верно, за хозяином вовсю шпионил, но работал он не на иезуитов, а на министра полиции… Твердили во всеуслышание, что масонство, если кто не знает, как раз и придумали в своих злокозненных целях иезуиты, намеревавшиеся таким образом изничтожить королевскую власть. А вслед за тем без всякой логики и связи с предшествующими откровениями утверждалось, что короли Людовик XIV и Карл X сами были «тайными иезуитами»… Была запущена в оборот совершенно восхитительная сенсация: иезуиты суть не кто иные, как уцелевшие члены ордена тамплиеров, продолжавшие столетиями действовать в глубоком подполье. С превеликим шумом опубликовали «раздобытый окольными путями» устав иезуитского ордена. Одна беда: во-первых, в нем не нашлось ничего, что работало бы на версию о «всемирном заговоре», а во-вторых, оказалось, что устав этот уж двести лет как обнародован… А чтобы уж до кучи, обвинили иезуитов в том, что именно из-за них провалилось восстание греков против турок. Греки православные? Православные. Иезуиты, стало быть, из ненависти к православию подсобили туркам… Особенно много дурацких сказок возникло о парижской высшей школе иезуитов Монруж. Говорили, что эта школа – замок, окруженный неприступной стеной с бастионами и пушками; что там засело три тысячи иезуитов с запасами пороха и ружей. Что от Монружа идут во все стороны длиннющие подземные ходы, по которым иезуитские агенты прокрадываются на свои явочные квартиры и даже в королевский дворец, где совещаются с работающими на них министрами. Как ядовито заметил настоятель Монружа: «Если дилижансы, пересекая Париж на полной скорости, обливали грязью прохожих, то виною всему, конечно, были иезуиты из Монружа». Юмор был достаточно горький: в то самое время монружских иезуитов на полном серьезе обвиняли в том, что они виновны в дождях, заморозках и градобитии посевов… Шизофреничность всех этих выдумок станет особенной, если уточнить, что школа Монруж располагалась не в глухой провинции, а практически в центре Парижа, на одной из самых оживленных улиц, так что любой прохожий мог своими глазами убедиться, что там нет ни крепостных стен, ни бастионов, ни пушек. Впрочем, некоторые наверняка все это видели. Подобные кампании вполне способны вызвать массовые галлюцинации наподобие той, о которой вспоминал в своей книге ле Бон, позаимствовавший ее из мемуаров флотского лейтенанта Феликса. Французский военный фрегат дрейфовал в море, разыскивая корвет, с которым его разъединила сильная буря. Погода, особо подчеркиваю, стояла прекрасная: совершенно безоблачное небо, яркое солнце, полдень… Внезапно наблюдатель заорал с мачты, что видит… плот. Несколько десятков человек – матросы, офицеры и даже один адмирал – «собственными глазами» увидели в море лодки, увешанные сигналами бедствия, да вдобавок ведущие на буксире плот, переполненный потерпевшими кораблекрушение… Адмирал, не мешкая, велел спускать шлюпки, чтобы подобрать бедолаг. Спасатели «своими глазами» видели на лодках и на плоту множество моряков, которые протягивали руки к ним, метались, смеялись от радости… Однако, когда спасательные шлюпки приблизились к лодкам, ничего кроме кучи веток с листьями, которые ураган сорвал с прибрежных деревьев и унес в море, они не увидели. Но десятки людей – трезвехоньких, вменяемых! – видели и плот, и лодки, и множество «терпящих кораблекрушение»… Так что нельзя исключать, что кто-то и в самом деле «своими глазами» видел вокруг Монружа могучие стены с пушками на них, а также злых иезуитов с зажженными фитилями… Все это оказалось гораздо серьезнее, чем можно подумать. В конце концов при очередном «революционном возмущении» монружскую обитель разграбили и разрушили толпы «вольнодумцев». Как вспоминал в своих «Записках» Александр Дюма, толпа с воплями «Держи иезуита!» сграбастала некоего юношу и поволокла топить в реке исключительно из-за того, что молодой человек «без восторга» наблюдал за погромом – уже не Монружа, а близлежащих церквей, не имевших к иезуитам никакого отношения (расходившаяся толпа начала крушить все вокруг уже без идеологической подоплеки). Хорошо еще, что начальник полиции оказался человеком решительным и отбил бедолагу у толпы – вот только очень быстро под давлением «общественного мнения» начальника сместили с поста как пособника иезуитов… В общем, иезуитские погромы плавно перекинулись на церкви вообще. Теперь уже всем священникам стали приписывать черт-те что: например, уверяли с пеной у рта, что любой деревенский кюре может вызвать бурю, недород или смерть кого-то из жителей, для чего ему достаточно похоронить трех покойников «задом наперед», вынеся гроб не головой вперед, а ногами. Черт возьми, до чего Франция образованная и просвещенная страна, зависть берет при сравнении с отсталой Россией… Не следует думать, что заправляли антииезуитской кампанией какие-то маргиналы: третьеразрядные политики, третьестепенные литераторы, доценты-недоучки. Речи в парламенте о кознях иезуитов толкали тогдашние звезды большой политики, речи в университетах, обличающие иезуитов, держали светила науки, а в сочинении романов, где иезуиты представали всепроникающей бандой злодеев, опутавшей своими сетями весь земной шар, отметились многие классики французской литературы: Стендаль, Бальзак, Жорж Санд, Эжен Сю, Александр Дюма (перечитайте как-нибудь «Виконта де Бражелона», там все это во-от такими буквами прописано: вездесущие и всемогущие иезуиты с постаревшим Арамисом во главе, тайные знаки, жуткие шифры да вдобавок страшный иезуитский план подменить короля Франции его прозябавшим в заточении братом-близнецом, иезуитской марионеткой). По всем правилам шизофрении авторы «научных книг» и «документальных трудов» о кознях иезуитов сплошь и рядом в качестве источников указывали… толстенный приключенческий роман Эжена Сю «Агасфер» и подражания, принадлежавшие перу поспешавших за мэтрами третьеразрядных писателей… Ах, какие звонкие сенсации то и дело возникали в полурехнувшейся на почве иезуитского заговора Франции! В один далеко не прекрасный день в собственном доме обнаружили с пулей в голове Поля-Луи Курье, автора многочисленных антииезуитских памфлетов. Естественно, поднялся страшный шум: иезуиты изничтожили своего неустанного обличителя! И лишь через несколько лет выяснилось, что месье Курье, будучи еще и солидным помещиком (должно быть, антииезуитская брехня приносила неплохие доходы), до того достал окрестных крестьян своей алчностью и притеснениями, что они решили его прикончить, сподвигнув на это местного лесника. Мало того, по каким-то своим мотивам к убийству оказалась причастна и супружница Курье, которая, чтобы надежнее отвести от себя подозрения, и принялась первая орать во всю глотку про злодеев-иезуитов. Между прочим, все подозреваемые: и лесник, и женушка, и крестьяне от наказания так и отвертелись, потому что накаленное «общественное мнение» поторопилось объявить судей «агентами иезуитов» и те не рискнули связываться, резонно опасаясь за свое здоровье… Было нетрудно предсказать, что со временем в психиатрических клиниках оказалось немало «жертв иезуитов», которых преследовали повсюду иезуитские агенты, облучали из-за стены «тайным магнетизмом» и тому подобное. Добросовестная французская психиатрия зафиксировала немало таких примеров. Речь шла не только о мелких обывателях. Прямо в палате депутатов как-то принялся гонять маленьких зелененьких иезуитиков член парламента господин Дюпен (не самое последнее колесо в телеге). Ему вдруг показалось, что стены парламента украшены «тайными иезуитскими символами», и бедняга во всеуслышание потребовал принять меры и единодушно сплотиться для отпора проискам. И снова вышел конфуз. Оказалось, что по случаю приближающегося праздника Тела Господня в палате депутатов установили временный алтарь с распятием и обычной для католиков надписью IHS (Iesus Hominum Salvator) – Иисус, Спаситель Человеческий. Эти-то буквы господин депутат и принял за «тайные иезуитские знаки». И, в конце концов, на почве «глобального иезуитского заговора» подвинулся умом не кто-нибудь, а министр народного просвещения Вильмен, у которого началась сущая мания преследования. Сначала он, диктуя отчеты секретарю, начал периодически выкрикивать: «Долой иезуитов!» Потом, прогуливаясь по площади Согласия, принял кучу камней на ближайшей стройке за притаившихся в засаде иезуитов и помчался прочь, вопя, чтобы добрые французы спасли его от заговорщиков. Самое смешное, что его и тогда не повязали, и министр (как характеризует его собрат по созданию «черной легенды», «умнейший человек и одареннейший литератор Франции») преспокойно явился на заседание совета министров. Там он вдруг стал орать, что все министры – тайные иезуиты. Пока господа министры, ошарашенные этакими обвинениями, соображали, что к чему и не в алкоголе ли дело, Вильмен, недолго думая, направился прямо к оказавшемуся там же королю Карлу X и закричал что-то вроде: «Ваше величество, я прекрасно понимаю, что вы тоже – затаившийся иезуит! Раз уж кругом одни враги и гибель моя предрешена, зовите палачей, иезуиты проклятые, я готов гордо взойти на эшафот!». Ну, тут уж все сообразили что к чему, кликнули сторожей с лакеями, скрутили и отвезли, куда давно следовало… Это не исторический анекдот – это было. Господин Вильмен был одним из тех, кто своим борзым пером поддерживал миф об иезуитском заговоре и переутомился в конце концов. Его тихонечко спровадили в отставку, но на накал страстей это ничуть не повлияло, и еще долго во Франции твердили на все лады о зловещих замыслах иезуитов, которые таятся под каждой кроватью… Самое интересное, что эта многолетняя шизофрения нашла самую горячую поддержку не только у разномастных европейских революционеров, но и в России, где тоже любили потолковать о «кознях иезуитов». Книгами Эжена Сю была набита библиотека Достоевского, чьи «Братья Карамазовы» определенно написаны под влиянием «французской антииезуитской школы». О «кознях иезуитов» с неподдельной тревогой поминал в своих статьях Чернышевский… Опять-таки любопытно, что впоследствии, когда мода на обличения иезуитов пошла на спад, некоторые из прославившихся на этом поприще плавно перестроились и с тем же пылом стали сочинять памфлеты и «ученые труды» о «всемирном заговоре евреев». Что бы там порой ни утверждали, «Протоколы сионских мудрецов» сочинены все-таки не в России, а во Франции. Некоторые французские исследователи давно уже пишут, что в «Протоколах» определенно чувствуется стиль, выработанный в антииезуитских откровениях… Очень уж похожи «Протоколы» по многим пунктам на появившиеся до того «Иезуитские тайные наставления» – анонимную фальшивку, призванную доказать существование «всемирного иезуитского заговора»… Я все это рассказал для того, чтобы показать наглядно, до чего может довести страну и общество самый дурацкий миф, если его долго и старательно поддерживают: кто по дурости, кто ради конкретной выгоды. Тот же Эжен Сю на своей антииезуитской беллетристике заработал весьма приличную сумму в золотых франках. И главное, все эти бредни с превеликой охотой принимались теми самыми жертвами всеобщего образования, составлявшими питательную среду для нарождавшегося научно-литературно-политического шоу-бизнеса… А поскольку всякая палка имеет два конца – против природы не попрешь, – то вышеозначенные представители трех ремесел очень быстро угодили в весьма неприятную ловушку (о чем следовало бы подумать заранее)… И политики, и литераторы, большей частью и ученые (правда, далеко не все) стали зависеть от «общественного мнения», то бишь от толпы. В предшествующие столетия такого в обычае не было. Политик (министр или иной официальный деятель) зависел сугубо от воли монарха. Монархи попадались разные: умные и не особенно, добрые и свирепые, не говоря уж об откровенных безумцах, какие тоже на тронах попадались. Частенько министерская деятельность была сплошной лотереей: сиди и гадай, то ли наградят поместьем или золотом, то ли потащат к тому архитектурному сооружению, которое по причуде создателя украшено веревкой с петелькой. Служба, одним словом, не сахар. Однако у меня есть стойкое убеждение, что политик, всецело зависящий от пресловутого «общественного мнения», в сто раз более жалок, бесправен и подвержен многочисленным профессиональным маниям, нежели тот, что зависел исключительно от одной-единственной особы – коронованной. Сравните блестящих деятелей века девятнадцатого, министров при монархах: Нессельроде, Бисмарка, Дизраэли, Меттерниха, Кавура, Победоносцева с политиками века двадцатого, вынужденными марионетками… ох ты, да не побоимся этого слова, черни. Сравнение будет безусловно не в пользу двадцатого столетия. Литераторы тоже в полной мере ощутили на себе диктат «общественного мнения», как раз ставшего чертовски «прогрессивным». И оказывалось, что образованщина-толпа сплошь и рядом превозносит труженика пера не за талант, а за «правильные» убеждения. Достаточно вспомнить, как расейская интеллигенция форменный образом травила замечательнейшего писателя Лескова – реакционер, мракобес, революционному порыву нисколечко не сочувствует, мало того, нигилистов в карикатурном виде в своих опусах представляет! Впрочем, в заграницах обстояло не лучше – реки помоев «прогрессивно мыслящая» английская образованщина вылила на Киплинга… Ученым приходилось, конечно, чуточку легче. Математики, к примеру, нисколечко не зависели от «общественного мнения» – потому что в их работе с маху не разберешься, очень уж замысловатые закорючки чертят, во-первых; а во-вторых, совершенно не нуждаются в «поддержке» толпы, решая свои проблемы исключительно промеж себя. Да и писания их ужасно скучны и неинтересны. Другое дело – гуманитарии. Эти сами сплошь и рядом апеллировали к общественному мнению – поскольку, надо полагать, чувствовали себя довольно неуверенно: если, например, у мистера Дарвина (о чем подробнее ниже) не было ни единого серьезного аргумента в пользу своих теоретических умствований, что тут оставалось делать. Да, не мудрствуя, обращаться к «прогрессивной аудитории», выставляя себя борцом с консерваторами и попами. Но тут таилась еще одна ловушка… «Общественное мнение», не ограничиваясь смиренной ролью хора в древнегреческой трагедии, исправно комментировавшего происходящее на сцене, стало лезть в дела научные, высказывая свое мнение с жутким апломбом. Это было, в принципе, логично и объяснимо: если ученый недвусмысленно просит поддержки у толпы, та в конце концов решит, что и она вправе судить и рядить… Так что положение создалось пикантное: с одной стороны, ученые нуждались в поддержке «общественного мнения», как наркоманы в дозе, с другой – брезгливо морщились, вынужденные то и дело внимать рассуждениям «непрофессионалов». Выхода из этого тупика не усматривалось никакого. В результате ученый мир еще более ожесточился, еще сильнее стал практиковать те самые «жреческие» тенденции: мы одни можем толковать Высшее Знание, поскольку обладаем волшебными «методами», а вы, невежды, извольте почтительно слушать… Вдобавок навалилась еще одна беда: в связи с техническим и общественным «прогрессом» началась централизация науки. Во многих странах образовались Академии наук, очень быстро ставшие то ли своеобразными «министерствами», то ли, уж простите за хамство, «сходняком авторитетов» вроде мафии, чьи решения рядовые члены просто-таки обязаны выполнять со всем прилежанием… Ученый прежних времен обладал своего рода «автономностью» наподобие автономии подводной лодки, нешуточной независимостью, что вряд ли шло во вред процессу научного познания. С укреплением академий, с развитием средств массовой информации как-то незаметно сложилась общность с красивым названием «ученый мир» либо «научное сообщество». Названия красивые, но сути дела совершенно не отражают, потому что все обстоит гораздо печальнее. Сложилась некая каста, которая форменным образом принуждает своих членов передвигаться буквально «по половице». Это Галилео Галилей мог преспокойно проводить эксперименты по сбрасыванию железных шаров с башни на территории Италии, и его современникам, а также коллегам дико было бы даже подумать, что настроенные против подобных экспериментов ученые мужи Швеции или Баварии могут устроить молодому исследователю кучу серьезных неприятностей… Нынче положение изменилось качественно. Ежели объявится некий вольнодумец, еретик, диссидент, даже не ставящий под сомнение некие каноны, а попросту проявляющий известную толику свободомыслия, опровергающий каноны в одной-единственной крохотной запятой, неосторожному не поздоровится. «Ученое сообщество» вполне цивилизованными методами либо вынудит «бунтаря» покаяться и вернуться к жизни по «ученым понятиям», либо сотрет в порошок его профессиональную карьеру. Отклонения от некоей «генеральной линии» влекут за собой, строго говоря, такие же последствия, как году в 1937-м – активная деятельность в троцкистской оппозиции. Причем уже совершенно не важно, существует ли в данной стране «министерство науки» – кланы и касты сложились и там. Классический пример – печальная (ни в коей степени не уникальная!) судьба геолога из США Вирджинии Стин-Мак-Интайр. Эта дама была командирована одним из научных институтов, связанных с Геологическим обществом, в Мексику для определения возраста каменных орудий древнего человека, обнаруженных там недавно. Вирджиния, судя по всему, была работником добросовестным. Она провела исследования с помощью сразу четырех методов: «урановых соединений», тефрагидрации, стратиграфии и «расщепления атомного ядра». Результаты получились одинаковыми: возраст данных орудий более двухсот тысяч лет. Что в этом плохого, спросите вы? Да дело в том, что «ученое сообщество» придерживается двух канонических теорий, которые, как и полагается жреческой премудрости, исправлены быть не могут – во-первых, принято считать, что человек перешел в Америку из Азии только 25 тысяч лет назад, и никак не раньше; во-вторых, принято считать, что подобные орудия первобытные люди начали изготавливать 50 тысяч лет назад, и никак не раньше. Так что результаты исследований ставили имевшиеся к тому времени теории с ног на голову. А «ученое сообщество» обычно предпочитает не вносить изменения в теорию, а отвергнуть или «подправить» неудобные факты. На Вирджинию стали откровенно давить, требуя, чтобы она указала в отчетах «правильные» цифры – 12 тысяч лет, ну, в крайнем случае 25 тысяч… Упрямая геологиня отказалась, упирая на свою дурацкую привычку к добросовестности в работе. Тогда ее попросту уволили из института, чтобы не умничала… Высокое положение сплошь и рядом не спасает от мести разъяренных жрецов. Советский ученый Пидопличко был не рядовым геологом, а полноправным академиком. Однако, едва он стал высказывать «еретическую» точку зрения на общепринятую в «ученом мире» теорию ледниковых периодов, да вдобавок беззастенчиво издал четырехтомную монографию, ее без лишнего шума засунули в спецхран, где она и покоится до настоящего времени… Порой, без преувеличений, волосы дыбом встают, когда знакомишься с иными высказываниями «борцов с еретиками», взрослые, вменяемые люди без зазрения совести молотят такое… 1880 год. Некий мистер Уитни, главный геолог штата Калифорния, опубликовал обширный отчет о древних орудиях труда, найденных во время работ на калифорнийских золотых приисках. К несчастью, эти наконечники стрел, пестики и каменные ступки были найдены в слоях, соответствующих датам, когда, по мнению «ученого мира», человека еще не существовало. И ученый джентльмен из престижного Смитсоновского института, некто Холмс, вальяжно одернул «еретика»: «Если бы профессор Уитни был по-настоящему знаком с историей эволюции человека в ее современном понимании, он, пожалуй, воздержался бы от предания огласке своих выводов, ПУСТЬ ДАЖЕ В ИХ ПОЛЬЗУ ГОВОРИТ ВПЕЧАТЛЯЮЩИЙ ОБЪЕМ СОБРАННЫХ ИМ СВИДЕТЕЛЬСТВ (курсив мой – А. Б.). Каково?! Можно собрать «впечатляющий объем фактов», но все они, оказывается, ничего не стоят, если открыватель не знаком с «единственно верным учением»… Вам это ничего не напоминает? Пример номер два, уже из астрономии. Оказывается, и там порой кипят нешуточные страсти… В пробе лунного грунта, доставленного советской межпланетной станцией «Луна-24», оказался минерал, получивший название «тридимит». С условиями, при которых он образовался, что-то было откровенно не в порядке. Исследователи честно написали в отчете, что для образования на Луне тридимита «должны соблюдаться условия, не реализуемые в природе». Как легко догадается всякий здравомыслящий человек, перевести это на обычный язык можно одним-единственным способом: «Тридимит носит искусственный характер». Но это явно показалось чересчур еретическим, и работавшие с тридимитом высказали шизофреническое, если называть вещи своими именами, объяснение – мол, во времена образования минералов на поверхности Луны все же существовал какой-то «особый» механизм естественной природы, «пока еще недостаточно изученный». Улавливаете вывихнутую логику? Минерал образовался естественным путем, о механизме этого процесса наука ровным счетом ничего не знает, но все равно предполагает, что он был естественным и когда-то существовал… То же самое имело место, когда телескоп в США, пытавшийся поймать внеземные радиосигналы, все же перехватил какую-то странную серию импульсов. Ученые астрономы Горовиц и Саган заявили нечто аналогичное предыдущему примеру: современная астрофизика не знает ни одного естественного процесса, который мог бы объяснить эти сигналы… но убедительных доказательств их инопланетного происхождения не существует… Поймите меня правильно. Я вовсе не хочу сказать, будто всецело верю, что этот самый тридимит образовался в результате выхлопов двигателей «летающих тарелок», а сигналы были посланы внеземлянами. Я вообще не верю в летающие тарелки и слабо верю во внеземлян. Но по складу характера терпеть не могу высказываний, находящихся в вопиющем противоречии с элементарной логикой… А еще терпеть не могу тех насквозь фантазийных вымыслов, которыми кормят публику те самые антропологи. Словоблудие порою фантастическое. Немецкий археолог Мартин Кукенбург: «Человекообразные обезьяны питекантропы пересекали морские проливы… на плотах, либо на связках тростника, либо на надутых воздухом звериных шкурах». Последнее, замечу, подразумевает умение питекантропов шить и наличие у них иголок с нитками. Может быть, они найдены при раскопках? Ничего подобного. Может быть, питекантропы оставили наскальные росписи, где изобразили свои мореплавательские подвиги? Ничего подобного. Никаких орудий труда питекантропов современная наука не обнаружила – да и от самих питекантропов осталось лишь пригоршня-другая разрозненных косточек. И тем не менее маститый ученый не моргнув глазом плетет фантазийные вымыслы. Потому что он «так считает». А «ученое сообщество», вместо того чтобы вызвать психиатров к зарапортовавшемуся собрату, с умилением внимает очередным разглагольствованиям, вроде откровений коллеги герра Кукенбурга Мюллера-Бека: «На досуге они (люди каменного века. – А. Б.) философствовали, молились, смеялись, наблюдали звездное небо, рассказывали разные истории, изрядно приукрашивая их… женщины шили одежду из шкур». Объясните мне, каким способом, не располагая машиной времени, можно узнать, что люди каменного века «философствовали»? Что они не просто рассказывали друг другу истории, а «изрядно приукрашивали их»? Перед нами – очередная порция наукообразного словоблудия, выдаваемого за «научную истину»… В Англии найдены ручные рубила странной миндалевидной формы, которая вроде бы не имеет функционального назначения. Британский археолог Робертс, большого ума благородный ученый, моментально находит объяснение: это древние юнцы пытались с помощью таких вот рубил «завоевать внимание девушек». Прелестно, да? Пока девушка каменного века наблюдает круглые рубила, с ней ничего особенного не происходит, а как только завидит миндалевидный камень, так тут же, восхищенно визжа, отвечает взаимностью на ухаживания кавалера… И эта бредятина, обратите внимание, публикуется в научных журналах. Кстати, насчет женщин, которые «шили одежду из шкур». То, что древние люди щеголяли в одежде из шкур животных – опять-таки чистейшей воды домысел, не подкрепленный археологическими находками. Столь же справедливо будет предположить, что древние не из шкур одежду мастерили, а плели из травы – я так думаю, и докажите мне обратное. Но я – невежественный профан, а какой-нибудь, извините за выражение, Кукенбург – «полноценный член научного сообщества». И плевать его коллегам, что никто в жизни не видел обезьяну, способную вязать плот или мастерить бурдюк из шкуры, чтобы плыть на нем через морской пролив… а впрочем, никто не покажет и обезьяну, умеющую содрать шкуру с добычи так, чтобы шкура осталась нетронутой и годной в качестве плавсредства. Очередная научная сенсация: означенный питекантроп, оказывается, «проводил ритуальные церемонии». Площадку для таковых немецкие ученые мужи обнаружили под городом Бильцингслебеном. Доказательства? На площадке находится каменная глыба, «которую притащили за четверть километра отсюда». К сожалению, вновь не уточняется, каким способом удалось определить, что тащили глыбу именно четверть километра, а не десять метров, и что ее вообще тащили. Еще доказательства? А рядом с глыбой нашли полдюжины разбитых об нее питекантропских черепов. Ежу ясно – «ритуальная церемония»… А может, древние обезьянки без всяких церемоний приспособили эту глыбу, чтобы грохать о нее черепушки, добывая вкусный мозг? И не более того? А вот вам восхитительная цитатушка из учебника для студентов вузов, обучающихся истории. Речь идет о некоем «зинджантропе», – такое название получила очередная жившая полтора миллиона лет назад обезьяна, от которой сохранились лишь фрагменты черепа. Без всяких на то оснований означенную обезьяну зачислили в предки человека, исключительно потому, что очень хочется. «Найденная вместе с зинджантропом каменная индустрия состоит из грубо обработанных орудий неопределенной формы, но принадлежность их зинджантропу остается спорной». Ну нет у меня цензурных комментариев! А у вас? Синантропы Ладно. Не будем выхватывать поодиночке самые лакомые примеры, не будем забегать вперед. Напоследок приведу картинку из того же учебника. Очередной «предок человека» – древний «обезьянолюдь» по имени синантроп. Как видите, на нас с вами еще похож мало, но уже умеет разводить костер и поджаривать мясцо. Полюбуйтесь на этих гурманов как следует. Напомните себе еще раз, что эта картинка из утвержденного Министерством образования Российской Федерации учебника для студентов вузов. А теперь – голая, неприглядная правда об этом самом синантропе, так сноровисто вертящем мясо над собственноручно разложенным костром… Никакого синантропа в природе не существует. Вообще. Жалкие остатки костей этого субъекта вроде бы нашли незадолго до Второй мировой войны в Китае (отсюда и название), но потом все до единой косточки загадочным образом исчезли. Предполагается, что их с неизвестными целями похитили зловредные японские самураи, заявившиеся воевать в те места. Существует одно-единственное, очень сомнительное доказательство: гипсовые слепки с костей, якобы сделанные неизвестно кем, когда и где. Слепки есть. Оригиналов нет. Уже в наше время в тех местах пытались было проводить раскопки, но, судя по тому, что пишущие о них употребляют уклончивые обороты «обнаружены остатки скелетов», дело определенно нечисто. Ничего нет. Кроме «реконструкции», высосанной из пальца. Жаль студентов, вынужденных все это изучать на полном серьезе… Основная претензия профессионалов к моим скромным попыткам критически оценить те или иные «научные» фокусы, что я – презренный «любитель». Любителей в «научном сообществе» не терпят особенно, отношение к ним еще хуже, чем к еретикам в собственных рядах. Ну что тут скажешь? Остается лишь цинично напомнить, что, например, кратеры на Марсе открыл любитель – в ноябре 1915 года. Профессионалы его открытие отвергали лет шестьдесят, пока американский аппарат «Маринер-4» не сфотографировал эти самые кратеры и одному из них присвоили имя любителя Меллиша… Другой любитель, француз Бойе, в 1957 году заявил, что, судя по наблюдавшемуся им движению венерианских облаков, период вращения Венеры вокруг оси составляет около 4-х суток. Профессионалы это назвали «глупой работой неопытного любителя». Через семнадцать лет очередная американская станция неопровержимо доказала, что прав был опять-таки любитель, а астрономы сели в галошу… В 1965 г. профессор Киевского университета Всесвятский открыл кольцо вокруг Юпитера. Профессионалы… Через четырнадцать лет к Юпитеру подошел американский зонд «Вояджер»… ну, вы поняли. Безусловно, есть области, куда любителю нечего и соваться. Но никто мне не докажет, что любитель не вправе давать критическую оценку тому цирку шапито, что пышно именуется «антропологией». Моральное право на это у любителя есть хотя бы потому, что один из отцов-основателей означенной «науки», Роберт Лики, как раз и был любителем. Как и многие его коллеги. И наконец, духовные отцы антропологии Дарвин и Гексли, как мы убедимся впоследствии, стопроцентные любители… Ну, хватит. Не будем растекаться мыслью по древу. Начинаем предметный разговор – о том, как фальшивую реальность старательно мастерили всевозможные господа гуманитарии: литераторы, историки, антропологи… Глава первая Призрачные чешские витязи Литератор стал фигурой общественной довольно давно, еще до того, как по Европе начало победное шествие всеобщее образование. Но эта его общественная деятельность опять-таки проистекала в относительно узком кругу – не было той самой «питательной среды». А с всеобщим образованием, как уже говорилось, она возникла и стала размножаться так, что любой кролик обзавидуется. Ле Бон упоминает, что в его время (конец девятнадцатого столетия) только в одном французском департаменте Сена насчитывалось двадцать тысяч дипломированных учителей и учительниц, которые не могли найти себе работы. Учителей было много, вакансий мало, но вся эта образованная орава полагала для себя занятие ремеслами или крестьянским трудом «низким» и, вместо того, чтобы сменить профессию, осаждала власти требованиями пособия по безработице: они ж теперь образованные, они низменным трудом заниматься не желают… Двадцать тысяч в одном департаменте, а департаментов во Франции тогда было более восьмидесяти. Представляете ораву? К слову, как-то так получилось, что во Франции распространение всеобщего образования оказалось неразрывно связано с упадком нравов: за полвека преступность увеличилась на сто тридцать три процента, причем к концу столетия образованщина составляла три четверти преступников… То же положение имело место быть и в прочих европейских державах: учебные заведения ежегодно выплескивали чертову кучу кое-как образованного народа. В Российской империи их звали интеллигенцией, а Ле Бон с явной насмешкой окрестил «дипломированными господами». Дадим-ка ему еще раз слово – дельные вещи человек писал… «Государство, фабрикующее посредством руководств всех этих дипломированных господ, может утилизировать из них лишь очень небольшое число, оставляя всех прочих без всякого дела, и таким образом оно питает одних, а из других создает себе врагов. Огромная масса дипломированных осаждает в настоящее время все официальные карьеры, и на каждую, даже самую скромную официальную должность кандидаты насчитываются тысячами, меж тем как какому-нибудь негоцианту, например, очень трудно найти агента, который мог бы быть его представителем в колониях». За пределами Европы творилось то же самое: «В Индии, после того как англичане пооткрывали там школы, не для того чтобы воспитывать, как это делается в Англии, а для того только, чтобы обучать туземцев, вследствие чего в Индии и образовался специальный класс ученых, „бабу“, которые, не получая занятий, становятся непримиримыми врагами английского владычества. У всех бабу, имеющих занятия или нет, первым результатом полученного ими образования было понижение уровня нравственности. Этот факт, о котором я много говорил в своей книге „Индийская цивилизация“, констатируется всеми авторами, посещавшими Индию». К Китаю Ле Бон столь же критичен: «Мы можем наблюдать то же самое в Китае – стране, также управляемой солидной иерархией мандаринов, где звание мандарина, так же, как и у нас (молодчага! – А. Б.), достигается путем конкурса, причем все испытание заключается в безошибочном цитировании наизусть толстых руководств. Армия ученых, не имеющих никаких занятий, считается в настоящее время в Китае истинным национальным бедствием». Уж не сгустил ли краски французский реакционер? Нам ведь долго вдалбливали, что Китай мог как раз служить примером для остального человечества: там всем заправляли «ученые мужи», которые получали очередные должности только после сдачи сложнейших экзаменов. Так, мол, «выковывалась интеллектуальная элита». Давайте приглядимся… Вынужден разочаровать иных наших интеллигентов, в годы перестройки по невежеству своему взахлеб хваливших китайскую систему (мне попадался на эту тему добрый десяток статей). Беднягам, должно быть, приятно было полагать, что существовала все же страна, где «всем руководили ученые». Увы, увы… Знаменитая китайская экзаменационная система в реальности представляла собой кузницу кадров для подготовки классического служилого дворянства. В европейских странах с дворянством обстояло по-своему, а в Китае – по-своему, вот и вся суть, а в Китае, чтобы стать дворянином, нужно было сдать экзамены и получить степень – специфика-с… Вообще-то бытовали легенды, что до XIV века в Китае соискатели ученых степеней и в самом деле должны были продемонстрировать недюжинные знания в философии, литературе, истории, да вдобавок показать, что умеют творчески применять эти знания. Но, поскольку история Китая до XIV века откровенно легендарна (я об этом уже писал подробно в паре книг и повторяться не буду), то и относиться к этому следует, как к легенде… При династии Мин (1368–1644 гг.) и сменившей ее маньчжурской династии Цинь, то есть в исторически достоверные времена, экзаменационная система была невероятно сложным бюрократическим предприятием. Судите сами. Сначала «экзамен на чин» проводился в уезде – низшей административной единице… Стоп, стоп! Немаловажное уточнение. Не было ни экзаменаторов, задававших вопросы, ни билетов с задачами. Экзамен сводился к тому, что испытуемый писал сочинение. Только не подумайте, Бога ради, что это было простым делом. Наоборот, вовсе даже наоборот… Сочинение обязательно должно было состоять из восьми частей и, мало того, содержать строго определенное количество иероглифов. За лишний или недостающий «заваливали без права на пересдачу». Само сочинение представляло собой комментарии к строго определенному количеству «канонических» ученых книг – и комментарии требовались не собственные, а опять-таки укладывающиеся в известное число «узаконенных толкований». Грустновато, не правда ли? Легко догадаться, что при такой системе выигрывали в первую очередь не самобытные умники, а зубрилы, своих мыслей не имевшие, но навострившиеся жонглировать цитатами. Нечто, как две капли воды напоминающее советские экзамены по марксизму-ленинизму… Выдержавшие уездный экзамен допускались к областному. Если и там им везло, они получали звание «туншэн». В переводе с китайского это означало просто-напросто «ученик» и означало лишь то, что почтенный туншэн имеет право сдавать третий экзамен, на получение ученой степени. Если сей кандидат не трогался умом (а хватало и случаев помешательства, нервных срывов) и ухитрялся сдать третий экзамен, он наконец-то получал вожделенный титул «шеньши», т. е. «ученый». Собственно говоря, с этого момента карьеру можно былое считать удавшейся. Из шеньши и набирали разномастных чиновников – до низшего уровня. Честолюбивый (или особенно алчный) субъект, желавший подняться повыше, мог прорваться на экзамены в главном городе провинции, а после этого, если получится – и в столице. Кроме этого, были и другие бюрократические придумки: существовало Государственное училище, куда принимали особо отличившихся, которым, легко догадаться, было уже проще после соответствующего обучения сдать очередные экзамены. Был еще и своеобразный «кадровый резерв»: специальная комиссия императорского двора изучала кандидатов, дважды проваливших столичные экзамены, и часть из них все же пристраивала на должности вроде начальника уезда. И венчали пирамиду дворцовые экзамены. Как видим, высокой наукой и не пахнет. Все вышеописанное преследовало одну-единственную цель: готовить государственных чиновников – наместников провинции, начальников областей и уездов, управителей городов, казначеев, судей и прочее, как выражались в России, крапивное семя. Нетрудно догадаться, что на всех этих постах нелегко было выкроить время для ученых занятий. Существовала, правда, в императорском Китае академия с академиками-ханьлинями, но занимались они не наукой, а исключительно составлением летописей, хронологии и толкованием императорских указов… А главное, свежеиспеченные чиновники вовсе и не горели стремлением заниматься учеными материями. Шеньши обретал более интересные заботы. Кстати, именно эту прослойку мы знаем главным образом не по китайскому названию, а по придуманному европейцами термину «мандарин» (к цитрусовому фрукту это не имеет никакого отношения, поскольку происходит от китайского слова «мандар» – «управитель»). Эх, как вольготно и сытно жилось господам мандаринам! Вообще-то им тоже приходилось соблюдать некие регламенты, дело в том, что мандарины делились на девять рангов и каждому предписывалось соблюдать кучу условностей касаемо не только одежды, но и жилища. Мандарины первого и второго ранга имели право на фундамент дома высотой в пол-аршина, зеленые ворота и комнаты определенного размера. Мандарины третьей, четвертой и пятой степени должны были иметь фундамент пониже, комнаты поменьше, а ворота исключительно черные. Даже кольца, за которые ворота открывают, строго зависели от ранга: кому положены медные, кому оловянные, кому железные. Точно так же строго было расписано, как должно обстоять дело с зонтиками, посудой, одеждой, шторами и т. д. За малейшее нарушение этой сложной системы мандарину грозило суровое наказание вплоть до разжалования и ссылки. Однако эти стеснения с лихвой компенсировались теми возможностями набивать карман, которыми каждый мандарин располагал в силу своего служебного положения. Способы, как легко догадаться, давно известны и незатейливы: взятки, казнокрадство и сбор дополнительных налогов в свою пользу, можно было еще брать под покровительство пару разбойничьих шаек, покрывать их, «крышевать» и получать за это процент с добычи – в чем многие обладатели ученых степеней были уличены. А уж появление мандарина на улице… Каждый его выход из своего дома считался событием торжественным, и потому по обеим сторонам улицы шествовали подчиненные в полном составе. Одни что есть мочи колотили в специальный медный таз и орали, чтобы простонародье, мать его за ногу, не забывало воздавать господину мандарину должные почести, другие направо и налево колошматили электорат особыми палками – кого за недостаточную почтительность, кого за то, что не так стоял, не так свистел… И вовсе уж нетрудно догадаться, что при таких условиях приличные суммы застревали и в карманах тех ученых господ, что составляли экзаменационные комиссии, а также решали, кого допустить к экзамену, кого отправить восвояси. В конце концов, как и следовало ожидать, богатые соискатели ученых степеней пришли к логичному выводу: а, собственно, зачем уродоваться, пыхтя над сочинением и подсчитывая иероглифы? Не проще ли малость доплатить и получить почетное звание без всякой головной боли? Этот почин подхватили быстро, и началась откровенная покупка звания шеньши. С тощим кошельком тут делать было нечего: в анналах истории остался пример некоего купца, который заплатил за ученое звание для своих сыновей 136 тысяч лян. Учитывая, что один лян (денежная единица в виде монеты или слитка) весит около 37 граммов, сумма получается приличная… Маньчжурские завоеватели, пришедшие на смену династии Мин, на систему экзаменов вовсе не покушались, наоборот, еще более ее усложнили – очень уж хорошо, зараза, отвлекала народишко от мыслей о восстаниях и прочей антиправительственной деятельности. Многие тысячи людей не о мятежах думали, а были одержимы прямо-таки маниакальным стремлением получить ученую степень, чтобы подняться на пару-тройку ступенек повыше. Более того, маньчжуры творчески эту систему развили. Ввели еще экзамены под названием «босюэ хунцы», предназначавшиеся уже не для чиновников, а исключительно для того, чтобы наделить почетными титулами людей книжных, творческих, ученых… чтобы таким образом покрепче привязать их к власти. Кто-то купился, кто-то нет. В середине XVIII века от этой сомнительной чести отказался высокообразованный поэт и писатель У Цзин-Цзы, знавший изнутри тупое, ограниченное и спесивое «ученое сообщество». Да вдобавок написал считающийся ныне классикой сатирический роман «Неофициальная история конфуцианцев» – первый сатирический роман в китайской литературе, – где великолепно изобразил всю пустоту и ничтожество тогдашнего «ученого мира» и ухитрился после этого прожить еще долго и умереть своей смертью – что не каждому в его положении удавалось… Европейская система, как видим, была несколько другой: получи в зубы аттестат или диплом – и катись. Но и в Европе, и в Китае, и в Индии события обстояли одинаковым образом: сложилась немаленькая прослойка «образованщины». Тех, кто – частенько без всяких на то оснований – задирал нос, полагая себя образованным, а потому, даже если и не получал «приличного» места, пачкать рук «низким» трудом уже не собирался. Образовалось изрядное количество образованных маргиналов – явление, предшествующим столетиям не известное. В этой-то питательной среде имели большой успех всевозможные радикальные, безбожные, революционные, разрушительные учения. Эта-то среда, повторю снова и снова, начала помаленьку выдвигать – из себя, родимой! – горлопанов и оригиналов, прилюдно несших такое, за что в восемнадцатом столетии сажали в дурдом… Пример законченной шизофрении опять-таки подавала прекрасная Франция с ее невероятно гуманными и прогрессивно настроенными литераторами. 1854 год. На английском острове Джерси обитает писатель Виктор Гюго, вынужденный покинуть родину из-за самых оголтелых призывов к топору и бунту. Однако он и на Джерси не унимается: пишет оттуда гневное письмо английскому премьер-министру Пальмерстону, протестуя в самых энергичных выражениях против только что состоявшегося повешения бедняги по фамилии Тэпнер, имевшего место на соседнем острове Гернси, тоже принадлежащем английской короне. Описание этого печального события Гюго, мастер пера (без дураков!), сделал такое, что оно способно растрогать даже камень: несчастный Тэпнер в ночь перед казнью читал вслух псалмы и восклицал с плачем, что ему дали недостаточно времени, чтобы раскаяться. Шагая к виселице, он сокрушался о своих бедных детишках, оставшихся без папеньки… двенадцать минут бедолага дергался в петле, прежде чем умереть окончательно… «Прогресс, революция, свобода! – уже в совершеннейшем экстазе восклицает Гюго. – Свобода человека свята, ум человека велик, жизнь человека священна, душа человека божественна!» И бичует глаголом, а также прилагательным и существительным представителей «старого, мертвого мира», которые вопреки его усилиям все же повесили Тэпнера… Вот тут самое время поинтересоваться личностью этого самого Тэпнера и выяснить, за что, собственно, с ним так поступили. Кто же такой этот Тэпнер? Милейший человек, знаете ли. Забрался ночью в дом к одной из небогатых жительниц острова, где отыскал совершенно мизерную сумму, всего-то несколько шиллингов. Хозяйка проснулась и собиралась поднять крик. Тэпнер ее задушил, а потом, пытаясь скрыть грабеж и убийство, поджег дом. Не прокатило. Его изловили, уличили, и судья, реакционер этакий, приговорил Тэпнера к виселице, садист… Тут-то и объявился Гюго, решительный сторонник отмены смертной казни даже в отношении самой законченной сволочи. Накатал прочувственную петицию с требованием помиловать Тэпнера. Аргументы были железные: вот французский король при подавлении очередного бунта в столице расстрелял из пушек пару сотен мятежников – и его никто не привлек к суду. Отчего же беднягу Тэпнера собираются вздернуть из-за одной-единственной крестьянки? Петицию эту подмахнули еще шестьсот жителей острова, по определению Гюго, «наиболее просвещенные». Правда, население Гернси состояло из сорока тысяч человек, и подавляющее большинство как раз считало, что тех, кто убивает женщин ради пары медяков, следует беспощадно вешать, чтобы другим неповадно было… Подобных плакальщиков мы вдоволь наслушались у себя дома, в совсем недавние времена. Тех самых, что с младенческой невинностью в глазах вопрошают: по какому праву государство и закон осмеливаются «отнимать жизнь» у убийцы? И никто из этих плакальщиков над супостатами не задается вопросом: а какое, собственно, право имел убийца отнимать жизнь у своей жертвы? Между прочим, «раскаявшийся и сожалевший о содеянном» Тэпнер, как достоверно известно, перед казнью усердно молился исключительно о своей душе и о своих детушках, которым предстояло стать сиротками. Убитую им женщину он в молитвах и словечком не помянул… Любопытно, как вел бы себя месье Гюго, окажись на месте задушенной крестьянки его собственная матушка? Чутье подсказывает, что держался бы с точностью до наоборот: печатно требовал бы, чтобы мерзавца-душителя не просто вздернули, а еще и шкуру содрали предварительно. Схожие примеры известны… В очередную шумную историю со своим бьющим через край гуманизмом Гюго вляпался во времена Парижской Коммуны. Если в строгом соответствии с исторической правдой называть вещи своими именами, то означенная Коммуна была всего-навсего кучей самого поганого сброда, к которому примкнули «профессиональные революционеры» из Италии, Франции, России. Эта банда истребила множество ни в чем не повинных людей (включая женщин и детей), признанных «буржуями» и «врагами революции», разрушила и сожгла в Париже немало исторических зданий, памятников архитектуры, да вдобавок разграбила все, что только возможно. Вся остальная Франция парижский бунт не поддержала, наоборот. Естественно, что взявшие Париж штурмом правительственные войска, изловив очередного «коммунара» с оружием в руках, не утруждали себя демократическим следствием с участием адвокатов, а попросту прислоняли к ближайшей стенке и потчевали свинцом. Уцелевших уже по суду собирались отправить на каторгу, подальше от Франции. Вот тут-то вновь заблажил обосновавшийся в соседней Бельгии Виктор Гюго, занявший в отношении Парижской Коммуны крайне интересную позицию: «Я не был с ними. Однако я приемлю принципы Коммуны, хотя и не одобряю ее руководителей». Без толкового психиатра, согласитесь, в этой позиции не разберешься. Сам Гюго писал о коммунарах: «Я решительно высказался против их действий: закона о заложниках, репрессий, произвольных арестов, нарушений свободы, запрещения газет, грабежей, конфискаций, разрушений, уничтожения Вандомской колонны, посягательств на право и нападок на народ». Но дальше начинается чистейшей воды дуркованье… «Прокурор» Парижской Коммуны Риго, одним росчерком пера отправивший на смерть сотни невинных людей, по мнению Гюго – преступник. Но преступники, оказывается, и те солдаты, что пристукнули эту бешеную собаку, не доведя до тюрьмы. Коммунар Жоаннар, вместе со своими солдатами ни за что ни про что застреливший пятнадцатилетнего мальчика, по мнению Гюго – обыкновенный убийца… но вот то, что этого самого Жоаннара власти приговорили к бессрочной каторге, считает Гюго, опять-таки преступление. Он, видите ли, убежден, что никого из коммунаров не следует судить вообще, какие бы жуткие преступления они ни совершили, побуждения-то у них были самые благородные, они ж не уголовники какие-нибудь, они революции служили, а революция – дело святое! Следовательно, всех следует немедленно простить… Эта точка зрения отчего-то не находила понимания в тогдашней Европе. Разбежавшихся коммунаров приютила одна только Англия – но это и понятно, учитывая старинную вражду двух государств, любая неразбериха во Франции всегда была Лондону только на руку, и британцы старательно поддерживали втихомолку любые французские смуты… Правительства всех остальных государств, прекрасно видевшие, что собой представляют коммунары, закрыли перед ними границы. Мотивы этого четко объяснил представитель бельгийского правительства, выступая в парламенте: «Я могу заверить палату, что правительство Бельгии сумеет выполнить свой долг с величайшей твердостью и величайшей бдительностью; оно использует полномочия, находящиеся в его распоряжении, чтобы не допустить вторжения на бельгийскую землю людей, которые едва ли заслуживают такого наименования и должны быть изгнаны из пределов всех цивилизованных государств. Это не политические эмигранты, мы не можем считать их таковыми». Парламентарии встретили это аплодисментами, все до одного. И тут господин Гюго печатно объявляет, что готов предоставить в своем доме в бельгийской столице Брюсселе убежище любому участнику Парижской Коммуны, что бы тот ни натворил – в рамках гуманности и уважения к святому делу революции… Бельгийцы вообще-то народ флегматичный, но тут и их проняло – прекрасно были осведомлены о парижских зверствах. Пришли к дому Гюго и повыбивали камнями все стекла. Одобрение этого было в Брюсселе настолько горячим, что бельгийская полиция даже не рискнула искать «хулиганов», на стороне которых был весь город. Чтобы не нагнетать страсти, правительство настоятельно попросило Гюго немедленно покинуть пределы Бельгии и более сюда не возвращаться… Гюго обосновался в соседнем Люксембурге, где осуществил-таки свою идею касательно убежища для коммунаров. Правда, приютил он одного-единственного человечка: восемнадцатилетнюю смазливую особу по имени Мари, вдову коммунара, которого в Париже шлепнули за какие-то подвиги. По поводу очаровательной вдовушки и Гюго во Франции говорили разное… Гюго так и не унялся до конца жизни, то и дело будоража «общественное мнение» очередными сверхценными идеями, всегда отличавшимися совершеннейшим отсутствием логики. То, что у проигравшей войну Франции пруссаки отобрали Эльзас и Лотарингию (между прочим, исконные немецкие земли), Гюго считал величайшей несправедливостью – «нацию нельзя расчленять». А вот объединение всех немцев в единую Германию, наоборот – преступлением против человечества. Угодно цитату? «Расчлененная Франция – несчастье для человечества. Франция принадлежит не Франции, она принадлежит всему миру; для того чтобы человечество могло нормально развиваться, необходима целостность Франции; провинция, отнятая у Франции – это сила, отнятая у прогресса, это часть тела, отнятая у человечества; вот почему Франция не может ничего отдать. Увечить ее – значит увеличить цивилизацию». Зато добровольное объединение немцев в единую Германию, по Гюго, это – «бесчестие» и победа сил тьмы. Положительно в список классических психических болезней так и подмывает добавить еще одну, под названием «французский образ мышления»… Гюго в конце концов продавил-таки амнистию для всех участников Парижской Коммуны – и заляпанные кровью по уши убийцы, отсидев всего ничего, вернулись во Францию, где отныне считались полноправными гражданами. Как себя чувствовали родные и близкие их жертв, легко догадаться – но их мнение не принималось в расчет. Революция, учил Гюго – «благословенная и величественная катастрофа, которая завершает прошлое и открывает будущее». А следовательно, революционер, что бы он ни творил – человек святой и уголовному преследованию подлежать не должен… Точно так же престарелый классик нападал на российские власти, которые в силу своего мракобесия и реакционности не отпустили восвояси убийц императора Александра II, а отправили их кого на каторгу, кого на виселицу… Кстати, через несколько лет после смерти Гюго итальянский анархист Казерио убил кинжалом французского президента Карно – и анархиста отчего-то не отпустили с миром, а послали на гильотину, как и его французских собратьев, бросавших бомбы направо и налево. Не было в живых господина Гюго, а то бы наверняка по своему обыкновению взялся талдычить о гуманности и «сверкающем излучении» революции. Впрочем, в последние годы жизни он еще успел выплеснуть немало желчи в адрес Турции – за то, что Турция, которой Сербия объявила войну, осмелилась защищаться и, мало того, разбив вторгшиеся на ее территорию сербские войска, перешла в контрнаступление… Правда, хотя Гюго и умер, но дело его жило. Достойным преемником покойного мэтра по части оригинальных, мягко выразимся, публичных выступлений стал его коллега по перу, Анатоль Франс, тоже немало потрудившийся на благо свободы и демократии, гуманизма и атеизма – так что оторопь берет при вдумчивом знакомстве с его публицистическим наследием… Виктор Гюго, надо заметить, изрядно разбрасывался, защищая всех и каждого, на кого только падал его отеческий взор: парижских коммунаров, польских мятежников, сербских милитаристов, английских уголовников, русских бомбистов и прочую сволочь. Анатоль Франс был гораздо собраннее, у него имелась одна, но пламенная страсть: разоблачение коварной гидры в лице церковников. Многие годы он сотрясал воздух, уверяя сограждан, что иезуиты, агенты Ватикана, засевшие монархисты и прочие чудовища готовят жуткий переворот, после которого начисто лишат всех гражданских прав тех французов, что не придерживаются католического вероисповедания: протестантов, иудеев, мусульман. А уж атеистов и вовсе будут жарить в кипящем масле. Доказательства, правда, были скудные и какие-то причудливые. Скажем, месье Франс внезапно в крайнем расстройстве чувств делился с публикой зловещим открытием: оказывается, в иных городах, где стоят гарнизоны, находятся офицеры, которые, вот ужас, ходят в церковь и слушают обедню. Бдительность, французы! Разве непонятно, что это и есть первый звоночек грядущего переворота? Сегодня какой-нибудь ротмистр в церковь пошел, а завтра, чего доброго, поведет свою роту демократию свергать. Забегая вперед, можно уточнить, что этого самого страшного иезуитского переворота во Франции так и не случилось ни при жизни г-на Франса, ни до нынешней поры – и вряд ли уже он произойдет (сегодня французам не до того, тут бы уследить, чтобы Собор Парижской Богоматери не стал в одночасье мечетью…). Но Франс потрудился немало, пугая общественное мнение черными пророчествами. Общественное мнение, как легко догадаться, его вокальные упражнения принимало на «ура», и вместо того чтобы кликнуть человеку санитаров, восторженно ему внимало… Горький парадокс в том, что Франс в то же время был одним из главных борцов с теми, кто в знаменитом деле Дрейфуса выступал против придурков, усердно разоблачавших «грядущий жуткий жидомасонский переворот». Поведение, не поддающееся никакой логике: против одного дурацкого мифа о «глобальном заговоре» наш литератор боролся со всем усердием – а другой, столь же дурацкий, старательно раздувал сам… Обязательно нужно уточнить, что в своих антицерковных упражнениях он, по сути, всего-навсего шел в хвосте официальной государственной политики. После того как завершилась Французская революция с чередой неслыханных зверств, в том числе и против церкви, положение чуточку улучшилось, но не особенно. Наполеон I заключил с Ватиканом так называемый «конкордат», по которому французская церковь подчинялась не римскому папе, а гражданским властям (дошло до того, что еще в конце XIX века епископ не мог покинуть пределы своей епархии без разрешения местной администрации). В 1880 году французское правительство особым указом распустило многие монашеские объединения и закрыло большинство монастырей. Чуть позже были закрыты все церковные школы, а из программ государственных тщательно вымарали все, что имело отношение к преподаванию Закона Божьего. Школы отныне должны были учить детей на строго атеистических принципах. К чести нации, нашлось немало французов, выступивших против этаких нововведений. Вандейские крестьяне форменным образом бунтовали против закрытия церковных школ и монастырей, а офицеры, чтобы не участвовать со своими подразделениями в этом позорном предприятии, подавали в отставку. Тут как нельзя более полезным для правительства оказался Анатоль Франс: он объяснял французам – крестьяне бунтуют оттого, что монахи их подпоили, а подавшие в отставку офицеры, конечно же, участники того самого военно-церковно-монархического заговора. Одновременно он в ясных и недвусмысленных выражениях напоминал правительству, что церковь располагает приличным количеством материальных ценностей – церковные здания, семинарии, дома священников, – которые не грех бы и отобрать в целях борьбы с поповщиной и реакцией. Как видим, у большевиков были хорошие учителя и предшественники. Напоминаю, что французскую церковь притесняли и разоряли не комиссары с маузерами, а представители классической буржуазной демократии, так милой сердцу наших демократов – с парламентом, выборами, разделением властей, свободной прессой и прочими прогрессивными причиндалами… Не угодно цитату? «Отныне русские пролетарии имеют решающее влияние на судьбы своей страны и судьбы мира. Русская революция – это революция всемирная. Она показала всемирному пролетариату его возможности и цели, его силы и его судьбы. Она угрожает всем системам угнетения, всем видам эксплуатации человека человеком… И пусть в полную силу звучит великое новое слово: „Пролетарии всех стран, соединяйтесь, чтобы подготовить приход новой эры, эры социальной справедливости и всеобщего мира“. Это не Ленин, не Троцкий и не Сталин. Это слова из речи Анатоля Франса, которую он толкнул на митинге протеста против «кровожадного русского царизма» в декабре 1905 года. Кое-кто у нас до сих пор полагает, что большевизм – исконно российское изобретение и за пределами России им никто не болел… Но хватит, пожалуй, о французских психопатах. Если бы я не книгу писал, а снимал фильм, на смену кадрам с кликушествующим на трибуне Франсом появились бы красивые пейзажи с мирными зелеными лесами, аккуратными прудами, чистенькими деревушками, очаровательными старинными улочками. А музыка лилась бы тихая, лирическая, умиротворяющая… Потому что мы переносимся из буйной Франции в Чехию, где все тихо, спокойно и благолепно. Впрочем, никакой Чехии пока что не существует, а есть лишь одна из провинций Австрийской империи – потому что на дворе 1817 год от Рождества Христова. Вот уже двести лет, как Чехия после проигранной битвы оказалась под властью Габсбургов. Никак нельзя сказать, что чехи стенают под гнетом – никакого такого особого угнетения не наблюдается, если не считать того, что люди, вознамерившиеся поступить на государственную службу, обязаны знать немецкий язык, поскольку он государственный. За эти двести лет чехи себя непримиримыми бунтарями, прямо скажем, не проявили. Жили спокойно и где-то даже уютно… Пока и у них не завелась прогрессивная национальная интеллигенция. Есть старая народная примета: если где-то заведется интеллигенция – жди беды… Чешский язык тогда – без особого принуждения Вены, совершенно естественным образом – тихонечко умирал. С ним в Чехии дело обстояло примерно так же, как в современной Белоруссии с белорусским, которого, признаем откровенно, более девяноста процентов населения попросту не знают и не используют. Не только в чешских городах, но и в деревнях большинство чехов говорили по-немецки. Так уж исторически сложилось. И как-то незаметно сформировалась группа так называемых «будителей» – как легко догадаться, от слова «будить». К топору они, надо отдать им должное, не звали, поскольку все наперечет были кабинетными мыслителями, привыкшими управляться исключительно с пером и вовсе не горевшими желанием болтаться по лесам с ружьем или громоздить баррикады. Одним словом, люди были вполне вменяемые, не чета французским гуманитариям, и задачу перед собой ставили, в общем, мирную и благородную; возродить, «пробудить» пришедший в совершеннейший упадок чешский язык. Организатором и многолетним лидером «будителей» был ученый аббат, филолог и историк Йозеф Добровский, а его правой рукой стал представитель молодого поколения, Вацлав Ганка, двадцатишестилетний поэт и секретарь чешского литературного общества. Ему и суждено стать героем нашего повествования… Несмотря на молодость, пан Вацлав пользовался в образованных кругах нешуточным авторитетом: писал недурные стихи, переводил сербские народные песни, был знатоком древней славянской письменности: чешской, русской, балканской. «Будители» выпускали книги в защиту чешского языка, составляли словари, устраивали театральные представления, всевозможные декламации, власти их не трогали, поскольку ни единого антиправительственного выпада эта публика благоразумно не допускала… Имелось одно-единственное обстоятельство, серьезнейшим образом осложнявшее «будителям» жизнь: по-настоящему древних чешских письменных памятников было ничтожно мало. Ну так вот не везло чехам… Не было старинных рукописей, не было эпоса вроде русских былин, германской «Песни о Нибелунгах», скандинавской «Эдды». Не было фундамента, на котором можно было бы строить здание национального возрождения, что чертовски мешало, а то и навевало откровенную тоску. Ганка частенько с горечью упоминал, что русским, сербам и полякам есть чем в этом плане гордиться, а вот чехи если что и сохранили, так только старинные песни, да и то в убогом количестве. На одних песнях порядочного фундамента не возведешь. А ведь чем черт не шутит, должны же где-то лежать в пыли и забвении древние памятники чешской литературы! Почему бы нет? Что, чехи у Бога теля съели? И вот однажды, аккурат осенью 1817 года произошло! Можно даже сказать, грянуло! Есть в Чехии небольшой, захолустный городок Двур-Кралове-на-Лабе. Он и сегодня не блещет многолюдством и достопримечательностями, а в 1817 году и подавно был, назовем вещи своими именами, жуткой дырой. Там, правда, имелась парочка старинных зданий; но в Чехии подобным может похвастать масса городишек и даже захолустных деревень… Но именно там обитал друг детства Ганки, ставший местным судьей, к каковому Ганка и приехал однажды в гости. За отсутствием в провинции развлечений визит столичного гостя, да еще, несмотря на молодость, известного поэта и просветителя, был, безусловно, событием. У местного священника собралась приятная компания: Ганка, судья, несколько «представителей местной интеллигенции». Как говорится, сидели дружно, сидели хорошо. За пивом Ганка обратился к своей любимой теме: о скудости чешского рукописного наследства и о том, как здорово было бы отыскать когда-нибудь бесценные памятники древней чешской словесности. Должны же они где-то лежать в пыли заброшенных помещений? На протяжении столетий войны обходили Чехию стороной, а когда и случались, не было особенных разрушений, так что вполне могут где-нибудь сохраниться бесценные манускрипты… Застольные собеседники этой темой живо заинтересовались. Священник сказал, что про древние рукописи ничего не слышал, а вот старинного оружия в подземелье его костела навалом. Лет четыреста; со времен гуситских войн, никто в тех подвалах не копался и научных изысканий не вел – в Чехии подобных подземелий с заброшенным старинным хламом столько, что для истории это и неинтересно. Ганка моментально воодушевился: четыреста лет? Древнее оружие? Но ведь там и рукописи могли заваляться! Плевать на пыль и паутину! Вперед! Выпито, должно быть, было уже немало – потому что вся честная компания под предводительством священника не мешкая отправилась в подземелье, где обнаружила вороха проржавевших копий и прочего ветхого оружия, не представлявшего из себя ровным счетом ничего выдающегося. Пан Ганка, однако, твердо решив не отступать, принялся методично разгребать завалы… И произошло форменное чудо. В дальнем углу, за шкафом со старой церковной утварью, столичный гость обнаружил аж четырнадцать пергаментных листов, покрытых, полное впечатление, старинными письменами. Поскольку эти пергаменты нигде не числились на балансе и были совершенно бесхозными, хозяева тут же их подарили гостю. Ганка помчался в Прагу и, не теряя времени, отправился к своему учителю и покровителю Добровскому. Ученый аббат, изучив рукописи, радостно воскликнул: да это же на древнечешском! И писано в невероятно древние времена! Как гласит русская поговорка, не было ни гроша, да вдруг алтын. А впрочем, какой тут алтын, прозаические три копейки, тут уж скорее золотые россыпи. Аббат Добровский Одним махом чешские просветители обрели целое сокровище. Добровский очень быстро определил, что рукопись – сборник старинных нерифмованных стихов, судя по написанию, относящихся к 1290–1310 годам (а некоторые и того древнее). Сокровище, право же – масса исторических сведений об обычаях и быте древних чехов, сказания о важных исторических событиях и геройских подвигах. Битвы и подвиги, любовь и романтика… 96 лирических строк и более тысячи эпических, повествующих о славных свершениях древних чехов. Краледворская рукопись (так ее очень быстро стали именовать) повествовала о том, как чехи изгнали из Праги польских захватчиков, как отбили вторжение саксов и монголов, как героические витязи Забой и Славой обратили в бегство войска некоего «чужеземного короля» (правда, ни его имя, ни национальность не указывались). Сенсация во мгновение ока облетела всю Чехию, наполняя сердца патриотов законной гордостью, Ганка, не покладая рук, принялся за исторические разыскания, пытаясь определить, кто же мог быть автором Краледворской рукописи? Очень быстро он объявил, что, по его глубокому убеждению, таковым, скорее всего, является рыцарь Завиш из Фалькенштейна. Персона сия, безусловно существовавшая в реальности, была самым что ни на есть романтическим персонажем средневековой чешской истории. Означенный Завиш, происходивший из одного из старинных рыцарских родов, был личностью незаурядной: несмотря на молодость и бедность, стал предводителем рода, а это свидетельствовало о нешуточном уважении к нему родственников. Правда, титул этот приносил чисто моральное удовлетворение, а чтобы заработать на жизнь, наш рыцарь прозаически служил управляющим того самого замка Фалькенштейн. И в 1280 г. свел знакомство с вдовствующей королевой Кунгутой (кстати, русской по происхождению галицкой княжной). Вспыхнул красивый, долгий и не особенно скрывавшийся роман. Королева назначила возлюбленного управителем своего замка, где у них и родился сын, чье появление на свет также не слишком скрывалось. Законный сын королевы, по достижении совершеннолетия вступивший на трон, к своему внебрачному братцу отнесся довольно-таки добродушно – а Завиша по настоянию маменьки назначил уже гофмейстером двора, что не шло ни в какое сравнение с положением простого управляющего. Дальнейшее происходило не раз в самых разных странах Европы – пользуясь расположением молодого короля и благосклонностью вдовствующей королевы, пан Завиш, как выразились позже по поводу другой персоны, сосредоточил в своих руках необъятную власть. И чтобы не зависеть от капризов политики, возмечтал сочетаться с Кунгутой законным браком. Тут Кунгута как-то очень уж кстати для недоброжелателей Завиша умерла; и воспрянувшие недруги ринулись в атаку. Очень быстро против любовника покойной матушки обозлился и молодой король Вацлав. История темная и до сих пор непроясненная: то ли честолюбивый Завиш (женившийся к тому времени на дочери венгерского короля) и в самом деле собирался свергнуть короля Вацлава и сам сесть на чешский трон, то ли его примитивно перед королем оговорили? До правды уже не доищешься. Как бы там ни было, Завиша быстренько кинули в темницу, а потом стали возить от замка к замку, где укрепились его сторонники. Всякий раз королевские полководцы проводили одно и то же незатейливое агитационное мероприятие: ставили на виду плаху, приводили Завиша и объявляли, что снесут ему голову, если крепость не сдастся. Крепости сдавались. Однако у замка Глубока случился сбой. Завиш, должно быть, сообразил, что в живых его все равно не оставят, а потому лучше умереть красиво. И закричал защитникам: даже если с него начнут шкуру драть, замок не сдавать! Замок не сдался. Разъяренные королевские порученцы голову Завишу тут же снесли. Что сталось с его сыном от королевы, мне в точности неизвестно. Одним словом, персонаж был яркий, романтический. Почему Ганка выбрал именно его? Да потому, что по некоей идущей с древних времен народной традиции Завиша считали поэтом, хоть и не имелось никаких материальных доказательств того, что он баловался стихосложением. Какой же влюбленный не писал стихов? Кто-то из историков так и написал в своем ученом труде, не озаботившись точными доказательствами: «В тяжелом заключении он сокращал себе время сочинением чешских песен, которые долго помнили в народе». Ухватившись за эту фразу, Ганка совместно с видным историком Палацким объявили во всеуслышание: лирическая часть Краледворской рукописи и есть тот поэтический сборник, который рыцарь Завиш составил для своей возлюбленной из собственных сочинений. Не случайно же Краледворская рукопись найдена в городе, который некогда был удельным владением Кунгуты? Да и заглавные буквы стихов золотом выведены. Других аргументов они, как ни старались, отыскать не могли – а потому авторство Завиша оставалось все же под вопросом. Но, как бы там ни было, Краледворская рукопись прогремела по всей Европе, а отыскавший ее Ганка купался в лучах славы (к которой был ох как неравнодушен)… Тут обнаружилась еще одна средневековая рукопись – при обстоятельствах еще более романтических, нежели Краледворская. Пражский бургграф (нечто вроде современного мэра) получил по почте конверт с несколькими листочками старинного пергамента и анонимным сопроводительным письмом. Неизвестный писал, что служит в богатом доме некоего знатного немца; где и обнаружил в домашнем архиве этот манускрипт, несомненно, представляющий бесценное сокровище для чешского национального возрождения. Поскольку хозяин дома, ненавидящий все чешское, обязательно уничтожил бы рукопись, попади она ему в руки, аноним счел за лучшее выкрасть ее из самых благих побуждений и отправить благородным господам просветителям. История, что и говорить, романтическая… Даже ученый аббат Добровский с его огромным опытом чтения старинных чешских рукописей на этот раз не смог справиться с текстом (который позже окрестили Зеленогорской рукописью). Зато его молодые ученики Вацлав Ганка и его друг Юнгман в два счета разобрались, где тут собака зарыта, и очень быстро перевели рукопись на современный чешский. Оказалось, Краледворской рукописи Зеленогорская не то что не уступает, а даже превосходит по сенсационности, поскольку является древнейшим памятником чешской письменности, созданным на рубеже IХ – Х веков! И повествует о том, как в стары времена творила справедливый суд княжна Либуше. Зеленогорская рукопись Княжна эта была персоной насквозь легендарной, вроде древнерусской Лыбеди, сестренки Кия, Щека и Хорива, опять-таки сказочных. Якобы Либуше была одной из трех дочерей первого чешского короля Крока (еще одной насквозь легендарной фигуры). Будто бы славилась она провидческим даром, а также знанием тогдашних законов, что ей помогало творить справедливый суд. Будто бы именно она возвела первые укрепления в Праге – а потом стала основательницей рода Пржемысловичей, правившего в Чехии более пятисот лет. До сих пор не было ни единого доказательства того, что сказочная княжна существовала в реальности. И вот теперь оно появилось. Целая поэма «Суд Либуше» в сто двадцать строк, написанная в самой что ни на есть седой древности! Однако аббат Добровский был все же не восторженным романтиком, а серьезным ученым, в высшей степени добросовестным. Его насторожило, что молодые ученики как-то очень уж быстро разобрались со сложнейшим текстом чуть ли не тясячелетней давности. Еще раз изучив манускрипт, он высказался уже предельно откровенно: «Эта рукопись, которую ее защитники сами создали, безусловно, подделка и заново на старом пергаменте зелеными чернилами написана, как я сразу, едва увидев текст, определил… Одного из них или даже обоих я считаю составителями, а господина Линду – переписчиком». Приговор, как видим, ясный и недвусмысленный. Однако по каким-то неведомым побуждениям души Добровский вынес его в сугубо частном письме, чем и ограничился… Ганка, Юнгман и Линда, не моргнув глазом, столь же частным образом стали заявлять, что их старый учитель, если откровенно, малость выжил из ума, став на склоне лет подозрительным и капризным, а потому авторитетом считаться уже не может. Зато они, молодое поколение, упрямо стоят на своем: Зеленогорская рукопись – самая что ни на есть подлинная, и точка! Вацлав Ганка Упомянутый в письме Добровского Линда сам по себе был персоной весьма колоритной – и уже успевшей отметиться в истории чешского национального возрождения. Именно он, будучи еще студентом, за год до сенсационного открытия Ганки обнаружил в переплете старинной книги листок пергамента с отрывком старой чешской песни XI – XII веков, названной «Вышеградская песня». «Будители» эту находку встретили с восторгом – но тогда же придирчивый Добровский заявил, что, по его твердому убеждению, «старинную рукопись» пан Линда, как бы это поделикатнее выразиться, собственным руками изготовил… Скандальчик, правда, опять-таки остался не известным широкой публике – видимо, не хотели бросать тень на бедных просветителей, решив, что цели у них были, в общем, самые благородные, разве что молодежь заигралась однажды, бывает… Несколько лет эта троица – Ганка, Линда и Юнгман, – выражаясь современным языком, вовсю пиарили свои находки. Зеленогорскую рукопись вслед за Краледворской перевели в Польше, а потом и в России, по инициативе тогдашнего президента Академии наук адмирала Шишкова. Естественно, повсюду провозглашалось, что рукопись самая что ни на есть подлинная, а нашедшие и расшифровавшие ее «молодые львы» совершили прямо-таки научный подвиг. Тут уж не выдержал и помалкивавший пять лет Добровский, посчитавший, что это уж чересчур. На сей раз он опубликовал заметку с недвусмысленным названием «Литературный обман», где назвал Зеленогорскую рукопись «поддельным мараньем». Правда, он, во-первых, не сомневался в подлинности Краледворской рукописи, а во-вторых, по-прежнему считал Ганку благородным человеком и настоящим ученым, который «из чрезмерного патриотизма» некритически отнесся к явной подделке. Его коллега, не менее известный ученый Копитар, пошел дальше: он отнесся к Ганке без всякого почтения, публично называя плутом, который может сфабриковать любую подделку, хоть из чешской истории, хоть из времен Александра Македонского. «Молодые львы» яростно сопротивлялись, не стесняясь в выражениях и прямо намекая, что «старичье» уже давным-давно выжило из ума, а потому обращать на них внимание не следует – вышли в тираж маразматики… Группа у Ганки подобралась сплоченная, горластая и энергичная, навострившаяся мастерки использовать общественное мнение. Тут, как нельзя более кстати, объявилась и четвертая древность: снова некто Циммерман обнаружил в переплете старинной книги листок пергамента, на котором в XII веке кто-то написал лирическое произведение, получившее название «Любовная песнь короля Вацлава». Мало того, на обороте означенного листка красовалось стихотворение «Олень», уже имевшееся в Краледворской рукописи. Очень быстро Добровский заявил, что перед ним – очередная подделка под старину, причем довольно неуклюжая. Тем более что моментально выяснилось: этот самый Циммерман – большой друг и сослуживец Линды… Зато как из-под земли выскочила «команда Ганки» и принялась кричать, что Добровский – выживший из ума болван, а «Любовная песня» на сто лет старше Краледворской рукописи. В конце концов общественное мнение приняло их сторону: усомниться в подлинности «Песни» автоматически означало бы усомниться в Краледворской рукописи, а уж на это никто из «будителей» пойти не мог… Через несколько лет Добровский, будучи уже в преклонных годах, скончался – благодаря чему команда Ганки естественным образом избавилась от самого опасного противника. Вот тут уж молодое поколение развернулось на всю катушку. Они издали книгу, куда включили все четыре рукописи. Три из них, как мы помним, Добровский считал подделками, но возразить из могилы уже не мог… Естественно, книга была снабжена обширным предисловием, в котором команда Ганки горячо защищала подлинность всех четырех «древних рукописей» и вдосыта иронизировала над противниками. Книгу оперативно перевели на несколько языков, она прогремела по Европе – а заодно и имена талантливых молодых ученых, столько сделавших для возрождения чешской культуры. И тут прозвучал голос скептика. К великому сожалению для «молодых львов», принадлежал он не какому-то безвестному критикану, а упоминавшемуся уже Копитару, серьезному ученому из Венской библиотеки. Копитар и раньше сомневался в подлинности трех рукописей – а теперь во всеуслышание объявил, что считает подделкой все четыре. И Краледворскую в том числе… Это было уже весьма серьезно. Однако команда Ганки приняла бой – слишком многое было поставлено на карту. В помощь себе они привлекли двух ученых постарше, с громкими именами: Фр. Палацкий считался лучшим в мире знатоком латинской и чешской палеографии, а второй, П. Шафарик, издал несколько весьма авторитетных трудов по филологии, этнографии, истории культуры, так что заслуженно числился звездой европейской величины. Они и выпустили в 1840 году книгу «Древнейшие памятники чешского языка», в которой вдребезги разносили позицию и аргументацию покойного Добровского, дерзнувшего усомниться в подлинности этих самых древнейших памятников. Правда, кроме научных аргументов, пустили в ход и чисто эмоциональные: писали, что неведомый «сочинитель», если допустить его существование, должен был быть чересчур уж талантливым мистификатором, а такому в современной чешской действительности попросту неоткуда взяться. А тут еще подключился химик Корда, исследовавший чернила, которыми были написаны рукописи, и сделавший вывод: они «в высшей степени древние». Так что атака была успешнейшим образом отбита. Посрамленные скептики вынуждены были отступить и сложить оружие. Соединенным авторитетом всех вышеперечисленных мэтров было доказано: все четыре рукописи – подлинные и только особо оголтелый враг народа чешского может своим поганым языком изрыгать нечто подобное… Задолго до того специально «под Краледворскую рукопись» был создан Национальный музей. Теперь же культ древних рукописей перехлестнул все мыслимые границы. Поэты посвящали им стихи, композиторы – музыку. Театры инсценировали самые эффектные с драматургической точки зрения части. Художники рисовали книжные иллюстрации и внушительные живописные полотна на сюжеты древней истории, вновь обретенной народом чешским благодаря подвижнику Ганке и его друзьям. Перед костелом, где когда-то Ганка нашел Краледворскую рукопись, торжественно воздвигли памятник былинному богатырю Забою (о котором, как мы помним, было известно исключительно из этой рукописи). По всему славянскому миру рукописи принимали восторженно. Если верить Ганке, их вроде бы собирался переводить на русский не кто иной, как Пушкин. Самые маститые ученые считали за честь писать предисловия и комментарии к новым изданиям рукописей, а на чешский их переводил самый настоящий граф. Сам Ганка стал, без преувеличения, национальным героем. Он много лет занимал довольно скромный пост хранителя библиотеки Чешского музея – но к нему туда вереницей тянулись приезжие гости из славянских стран. Список посетителей, сохранившийся в «памятных книгах» музея, заставляет почтительно снять шляпу: Тургенев, Майков, Аксаков, Петр Вяземский, Гоголь… В России Ганку обожали не только восторженные литераторы, но и столпы высшей бюрократии вкупе с руководством Академии Наук. Его наградили несколькими российскими орденами, избрали членом Академии, которая, кроме того, удостоила Ганку сначала серебряной медали, а потом и большой золотой – «за заслуги в славянских древностях и литературе». Одним словом, как в старом анекдоте: «Жизнь удалась». Вот только порой, время от времени, случались… гм, некоторые казусы. Ганка по своей привычке обнаружил как-то очередную средневековую чешскую рукопись, песню «Пророчество Либуше» – но очень быстро выяснилось, что это его собственное творчество. Шума поднимать не стали: решено было считать, что знаменитый ученый просто-напросто неуклюже пошутил без всяких корыстных целей. С каждым может случиться. Второй случай был гораздо серьезнее. Неугомонный Ганка с торжеством предъявил ученому миру обнаруженный им средневековый латинский словарь «Матер верборум» – рукопись XIII века. Она была битком набита так называемыми «глоссами» – толкованиями или переводами архаизмов иностранных слов, словосочетаний… И, что важнее, многие из глосс присутствовали в Краледворской и Зеленогорской рукописях. Вот только очень быстро обнаружилось, что с рукописью долго и старательно работал неизвестный фальсификатор самого что ни на есть новейшего времени. Около восьмисот глосс (в том числе и все до единого те, что доказывали подлинность двух рукописей) были мастерски вписаны на выскобленные места буквально позавчера… Против Ганки не было ни малейших улик, а потому ученый мир пошел по линии наименьшего сопротивления: решили, что Ганка по простоте душевной принял за подлинник фальшивку-словарь, подделанный каким-то неизвестным злоумышленником. Недосмотрел чуточку, оказался излишне доверчивым. Однако после пятнадцати лет совершеннейшей безмятежности и всеобщего преклонения перед «древними памятниками чешской изящной словесности» над Ганкой вновь стали сгущаться тучи. Некогда он сам, будучи совсем молодым, нещадно громил «закосневшее старичье». Теперь сам угодил в ту же ловушку: выросло новое молодое поколение исследователей, уже не питавшее к «великому Ганке» мистического трепета. Эта-то дерзкая молодежь, в свой черед, и ринулась в атаку. Один из активнейших скептиков, молодой ученый Фейфалик при поддержке единомышленников потребовал создать специальную комиссию для проверки кое-каких «национальных сокровищ», когда-то представленных Ганкой. На все четыре рукописи молодые нахалы пока что не покушались, ограничившись тем, что объявили поддельной одну только «Любовную песнь короля Вацлава». Напор был такой сильный, а доказательства выглядели столь убедительно, что совет Национального музея создал комиссию и начал экспертизу «Песни». И очень быстро случился жуткий конфуз. «Песнь» оказалась стопроцентной подделкой. Было неопровержимо доказано, что текст якобы двенадцатого или тринадцатого века написан поверх старательно стертого текста пятнадцатого столетия. В жизни такого не бывает, «нижний» текст окажется старше «верхнего» в одном-единственном случае: если речь идет о подделке… Ганке резко поплохело: напомню, что подлинность Краледворской рукописи доказывали в том числе и на примере «Песни». Ученая молодежь, ободренная успехом, взялась за вторую рукопись, «Вышеградскую песню», столь же неопровержимо было доказано, что и это – чистейшей воды подделка. Я не знаю, что тогда пили вместо нынешней валерьянки – может быть, уже ее родимую и пили. Как бы там ни было, национальный герой и кавалер многих орденов Вацлав Ганка принялся глотать успокоительное флаконами… Октябрь 1858 года. В пражской немецкоязычной газете «Богемский вестник» появилась неподписанная статья, где фальшивкой уже объявляли и Краледворскую рукопись, называя ее создателем, как легко догадаться, пана Ганку. Мало того, неведомый автор заявлял, что «большая часть древних памятников чешской литературы изобретена Ганкой». Подлинные чешские патриоты моментально поняли замысел «проклятой немчуры»: ясно было как божий день, что венские реакционеры, консерваторы и славянофобы таким образом пытаются злодейски дискредитировать древнее культурное наследие чешского народа. На святое покушаются. Корни подрывают. «Богемский вестник» ответил еще пятью статьями, где вполне спокойно и логично заявлялось: культурное наследие и подъем национального самосознания – вещи, конечно, хорошие и где-то даже святые, но чистое дело нужно делать чистыми руками, а не сочинять фальшивки. Разъяренный Ганка по наущению оставшихся на этом свете соратников (им всем уже было годочков по семьдесят) подал на редактора газеты доктора Куга в суд за клевету. Началось затянувшееся на несколько месяцев следствие – причем общественное мнение производило страшный шум, старательно разоблачая немецкие происки. Ганка смог привести в суд одного-единственного свидетеля – счетовода той самой церкви, где нашел некогда Краледворскую рукопись. Счетовод браво отрапортовал: давным-давно, будучи еще мальчишкой, он лазал в тот самый подвал и лицезрел там ту самую рукопись. А потом, через пару годочков, в город приехал пан Ганка и рукопись обнаружил вторично – вот эту самую, можете не сомневаться, господа судьи, пятьдесят лет прошло, я ее узнаю с первого взгляда, никакой ошибки… Других свидетелей не имелось. Тем не менее суд, пойдя на поводу у разбушевавшегося общественного мнения, постановил считать, что господин Ганка все же нашел Краледворскую рукопись в подземелье костела. Вопрос о ее подлинности или поддельности не рассматривался. Доктора Куга приговорили к двум месяцам заключения, солидному штрафу и возмещению судебных издержек. Он подал жалобу лично императору, и тот, ознакомившись с делом, распорядился приостановить пока что решение суда. Полностью его отменить не решился даже император – очень уж накалены были страсти. Прага напоминала клокочущий вулкан… Ситуация создалась щекотливейшая. С одной стороны, считалось, что Ганка все же «нашел» рукопись, а не подделывал. С другой – вопрос о ее подлинности оставался открытым. Несмотря на шумную поддержку «прогрессивной общественности», семидесятилетний Ганка впал в состояние откровенного неприкрытого страха, слег в постель и вскоре скончался. В том, что причиной болезни и смерти был судебный процесс и поднятый вокруг него шум, никто не сомневался. Скептики, конечно, оставались при своем мнении – но вот «просветители» превратили похороны Ганки в грандиозную манифестацию. Чтобы не пересказывать своими словами, обращусь к документам того времени: «Впереди шли факельщики реальных школ и гимназий и множество певчих. Затем духовенство, а прежде всего монахи орденов капуцинского и францисканского, воспитанники духовных училищ, все пасторы Праги, а за ними епископ. Затем следовала печальная колесница. Кисти покрова несли: народный историк д-р Палацкий, д-р прав Нигер, профессор Томек, князь д-р Рудольф Турн-Таксис, д-р прав Фрич и член училищного совета Венциг. По обеим сторонам колесницы шли шестеро молодых поляков и шестеро юных славян в национальных костюмах, в конфедератках и фесках, за ними – виднейшие писатели и граждане Праги с зажженными факелами и восковыми свечами. Сразу же за колесницей несли на бархатной подушке экземпляр Краледворской рукописи, увенчанный лаврами… Четыреста зажженных факелов и двести восковых свечей были несены по обеим сторонам печального шествия писателями, художниками, учеными и гражданами. Процессию сопровождало более тридцати тысяч народа. В кладбищенской церкви Вышеграда, древнейшей части Праги, где Ганка завещал похоронить себя, гроб, ордена, лавровый венок и Краледворскую рукопись водрузили на высокий катафалк. Огромный хор пропел погребальные гимны, каноник сказал трогательную речь. Лавровый венок и экземпляр Краледворской рукописи были положены вместе с усопшим в могилу. Во время шествия звонили все колокола пражских церквей. В процессии принимали участие не только пражане, но и многочисленные обыватели из окрестностей». По высшему разряду, одним словом. Однако торжественные похороны ничему не положили конец. Все только начиналось… Как ни витийствовал доктор Палацкий, переключившийся на политическую карьеру и усердно разоблачавший «немецкие козни», одна за другой стали появляться весьма скептические статьи. Указывали на то, что один из открывателей рукописей, Линда, еще до их обнаружения выпустил роман «Заря над язычеством», где появляются многие мотивы Краледворской рукописи. Причем источником служила давным-давно известная историкам хроника Гаека XVI века, имеющая опять-таки много общего с Краледворской рукописью. Потом выяснилось, что песня о богатыре Забое практически совпадает со стихами из пьесы Линды, увидевшей свет до находки рукописей. Все до единого открыватели и исследователи рукописей – Ганка, Линда, Юнгман и прочие – уже давно умерли. Но критиканы копали вглубь, извлекая все новые печальные сенсации. Оказалось, что Ганка, много лет заведуя книгохранилищем музея, испакостил десятки древних рукописей: переделывал стихи, обводил буквы чернилами другого цвета так, чтобы выглядело, будто это проделано еще в старину, переписывал старые тексты – вставлял слова, вписывал на полях «древние» комментарии, а на пустое место вписывал «старинные» тексты. Поведение, как легко догадаться, крайне предосудительное для ученого библиотекаря и хранителя древностей… 1886 год. Несколько месяцев длилась серьезнейшая экспертиза Краледворской рукописи, организованная новонародившимся течением научной мысли – так называемыми «чешскими реалистами». Тут уже работали не гуманитарии, а профессионалы-химики. Результаты получились крайне интересными. Видный химик Белогоубек написал заключение на девяноста страницах, где пришел к выводу: «Краледворская рукопись с точки зрения микроскопического и микрохимического анализов, безусловно, древняя рукопись». Вот только он же собственной рукой вписал в обширное заключение одну-единственную строчку, портившую всю картину: при исследовании одной из заглавных букв, выведенных голубой краской, выяснилось, что это – «берлинская лазурь», изобретенная лишь… в 1704 году! Однако сам Белогоубек словно бы не обратил внимания на эту, им же самим написанную строку, заверяя в подлинности рукописи. Что творилось у него в голове, судить трудно. Возможно, не хотел дать повода для торжества «проклятой немчуре». С тех пор дискуссии по поводу подлинности двух оставшихся рукописей приняли этакий вялотекущий характер. Лет на несколько страсти затухали, потом вновь разгоралась очередная баталия, сменявшаяся очередным застоем. Не всегда это кончалось мирно: когда уже в начале двадцатого столетия одного из защитников подлинности рукописей профессора-химика Пича пресса (на сей раз не немецкая, а стопроцентно чешская) обвинила в некомпетентности, разнервничавшийся профессор взял и застрелился. Чем, конечно же, никому ничего не доказал. В 1913 году, когда не за горами было столетие со дня открытия Краледворской рукописи, собрались было раз и навсегда внести ясность и начали новые исследования – но тут грянула Первая мировая и всем стало не до старинных пергаментов. Ну, а после окончания войны старушку Европу еще какое-то время трясло, точно в шторм: на развалинах трех бывших великих империй образовалась куча новехоньких суверенных державочек, и практически каждая начала утверждать свой суверинитет с того, что кинулась отхватывать у соседей, что плохо лежит. Чехословакия оттяпала у Польши Тешинскую область. Польша тем временем урывала куски Литвы и бывшей Российской империи. Румыния загребла у Венгрии исконно мадьярскую Трансильванию, в Венгрии полыхала гражданская война, в Австрии промышленные районы воевали с сельскохозяйственными… В общем, было шумно и весело. Потом все как-то устаканилось, воцарилось относительное спокойствие – и в суверенной Чехословакии (уже, надо полагать, по привычке) вновь начались дискуссии о подлинности двух оставшихся рукописей. На этой почве любопытная метаморфоза случилась с профессором Пражского университета В. Войтехом, химиком. Поначалу он был убежденным сторонником подложности и Краледворской и Зеленогорской рукописей. Однако позже, проведя многочисленные исследования, стал, напротив, ярым сторонником подлинности памятников старины. Мало того, именно он призвал посмотреть на проблему под новым углом. Предположим, говорил он, рукописи и в самом деле подделал Ганка… но для этого ему нужно было обладать обширнейшими знаниями по химии – в чем почтенный библиотекарь отроду не был замечен. Должен был, если уж допускать версию о подлоге, существовать какой-то соучастник, некий Икс, обладавший огромными для того времени познаниями в химии… но его-то как раз и не усмотрели; не выявили среди друзей Ганки за все эти долгие десятилетия… Нужно признать, это звучало чертовски веско и убедительно. Ганка, Циммерман, Линда и прочие – все поголовно были ярко выраженными гуманитариями и не более того. А загадочного Икса и в самом деле никогда не усмотрели даже самые прилежные критиканы. Так что к началу Второй мировой войны дискуссия как-то сама собой приугасла. В войну было тем более не до нее: чехи занимались главным образом тем, что исправно мастерили для вермахта на своих великолепных заводах оружие и военную технику. Отдельные благородные душой личности выходили на смену в черных рубашках – в знак траура, понимаете ли. Немцы наверняка знали о сути этого прибамбаса – гестапо работать умело, – но, надо полагать, относились к этому, как к безобидной придури. И в самом деле, какая разница – в черной рубашке мастеровой или в полосатой, главное, чтобы снаряды для Восточного фронта точил не бракованные… После войны опять-таки были более важные дела. И только в 1967 году за проблему вновь взялись всерьез. Причем застрельщиком послужил не ученый профессионал, а известный чешский писатель Мирослав Иванов, автор множества книг о загадках чешской истории. У нас это имя, в общем, не известно, но мне довелось прочитать пару его работ в польских изданиях, и могу заверить – исследователь серьезный. (Авторское отступление в скобках: именно на книгах Иванова можно почувствовать разницу, отделяющую отечественных ученых от их коллег из Европы. Иванов издал два десятка книг о чешской истории, будучи непрофессионалом – но, что характерно, чехословацкие историки отнеслись к этому совершенно спокойно, ни разу не назвали его авантюристом, шизофреником, бульварным писакой, не создавали при своей Академии наук никаких «комиссий по борьбе с лженаукой», не писали жалоб в инстанции, требуя запретить, изъять, пресечь. Европа-с…) Короче говоря, Иванов поставил перед собой четкую задачу: если таинственный Икс все же существовал, его надо искать – конечно, не его самого; полторы сотни лет прошло, а следы в архивных бумагах… После долгих поисков, где только возможно, Мирослав Иванов обнаружил-таки Икса! Даже двух… Он просмотрел то, чем до него никто не поинтересовался за полтора столетия, – церковную книгу о бракосочетании Ганки. В свое время Ганка писал, что свидетелями на свадьбе у него были, как и полагается, двое – аббат Добровский и Ф. Горчичка. Однако в церковной книге Горчичка в качестве свидетеля вообще-то значится, но вместо Добровского был указан некий Иоганн Миних. Иванов ощутил охотничий азарт: кто такой Миних? Почему Ганке понадобилось врать в столь безобидном житейском вопросе? Оказалось, что означенный Миних – не кто иной, как профессиональный печатник, работавший в типографии вместе с будущим тестем Ганки. А располагалась типография в том самом доме, где квартировали Ганка и Линда. Игра приобретала интерес. Уж печатник-то вполне мог дать весьма профессиональную консультацию, как «состарить» рукопись, какие краски использовать, какие реактивы пустить в ход для придания «старинного» вида. В конце концов рукописи в Европе к тому времени подделывали не одну сотню лет, так что традиции имелись. Но еще интереснее оказался помянутый Горчичка, друг Ганки. Франтишек Горчичка, художник, окончил Пражскую академию живописи, двадцать лет проработал инспектором картинной галереи графа Коллоредо-Мансфельда. Все эти годы он не только реставрировал полотна средневековых художников, но и усердно изучал краски, которыми писали эти мастера. Даже посещал лекции по химии в пражском Техническом училище. Ставил опыты; смешивал растворы, трудился много и упорно… Что-то он, как говорили современники, все же нашел. То ли сам в конце концов раскрыл секрет старых мастеров, то ли попросту купил в Голландии некие секреты, какими в свое время пользовался Рубенс… Одним словом, это был уже не гуманитарий, а стопроцентный Икс. Выяснилось, что незадолго до обнаружения Зеленогорской рукописи в замке Зелена Гора объявился не кто иной, как Горчичка – якобы с единственной целью реставрировать старые полотна. И только теперь выяснилось, что за трагикомедия разыгралась полторы сотни лет назад, и в какой переплет попал Ганка. Имя анонима, приславшего Зеленогорскую рукопись, стало известно уже в середине XIX века – некто Коварж. Судя по тому, что он так и не раскрыл своего имени и никогда не пытался хоть что-то поиметь со своей находки, он и в самом деле, ни о чем не подозревая, обнаружил где-то в пыли и хламе подделку, только что подсунутую туда Горчичкой – который, надо полагать, и должен был стать «открывателем». Вот уж не повезло доморощенному химику, так не повезло. Скорее всего, друзья решили «поделить» меж собой славу: Ганка должен был стать «открывателем» Краледворской рукописи; Горчичка – Зеленогорской, а Линде досталось остальное. Но простак Коварж лишил художника славы, почестей и прочего. Легко представить, как Горчичка его материл в душе… Он как-то признался своему другу священнику и археологу-любителю Крольмусу: зеленогорский священник рассказал ему о Коварже и назвал его имя. Когда разразилась вышеупомянутая судебная тяжба с редактором «Богемского вестника», простодушный Крольмус стал забрасывать Ганку письмами, предлагая «сенсационную информацию»: дескать, покойный художник Горчичка рассказал мне об обстоятельствах находки Зеленогорской рукописи, и я готов засвидетельствовать это на суде. Ну а как только, пан Ганка, все узнают, что рукопись обнаружил совершенно посторонний человек, вас не смогут обвинить в ее подделке. Ганка на эти письма не отвечал – поскольку свидетельство патера Крольмуса оказалось бы не спасением, а самой настоящей петлей на шее. Крольмус, простая душа, даже не подозревал, что Горчичка – старинный друг Ганки, но ведь все остальные прекрасно это знали! И, едва выплыло бы на свет божий, что в замке во время находки рукописи находился приятель Ганки, опытный художник-реставратор и химик-любитель, дальнейший ход мыслей противников Ганки предугадать было бы нетрудно. «Недостаюшее звено», химик и реставратор… Это был бы конец. Иванов копал дальше. Выяснилось, что Ганка и Горчичка, несомненно, работали на пару и в то время, когда Ганка корежил своими добавлениями и исправлениями старинные рукописи в доверенной ему музейной библиотеке. На сей раз они пытались доказать, что у чехов в средневековье, кроме великих мастеров слова, были и великие мастера кисти. Самой убедительной уликой стала «подправленная» Ганкой старинная рукопись духовного содержания. На миниатюре с изображением ангела, на ленте, которую ангел держит в руках, Ганка стер каноническую надпись «Славься, Мария», а вместо нее вписал имя вымышленного художника: «Сбиск из Тротины». Об этом художнике упоминали всего двое – Ганка и Горчичка. Мало того, оказалось, что Тротина – это название деревни и ручья неподалеку от места рождения Ганки. Надо полагать, друзья-фальсификаторы обладали еще и чувством юмора… Иванов копал. Он наткнулся на книгу хорватского поэта Качича «Разговор», с середины XVIII века выдержавшую в Чехии несколько изданий. Ганка никогда в жизни о ней не упоминал, что было довольно странно для человека его рода занятий. Оказалось, причины у него были самые серьезные: тот, кто написал Краледворскую рукопись, пользовался именно книгой Качича – слишком много параллелей обнаружилось. Дальше было совсем просто. Проверкой версии Иванова занялись профессиональные криминалисты, специалисты в офицерских званиях из Института криминалистики МВД. Пересказывать их выводы было бы долго и скучно, поэтому сообщу результат: и Краледворская, и Зеленогорская рукописи – стопроцентные подделки… Вдумайтесь хорошенько: сто пятьдесят лет едва ли не краеугольным камнем истории, литературы, изящной словесности целого народа служила натуральнейшая фальшивка. И все бы ничего, но эта подделка не просто ввела в заблуждение несколько поколений, а еще и увечила человеческие судьбы – вплоть до смертей. Один человек покончил из-за нее с собой, другой угодил под несправедливый судебный приговор, еще несколько преждевременно скончались исключительно потому, что в могилу их свела ожесточенная борьба вокруг рукописей. Не будь этого, пожили бы еще. Как видим, опасность фальшивок еще и в том, что они способны всерьез убивать живых людей. Хотя, разумеется, и не всегда. Фальшивка, о которой будет рассказано в следующей главе, вроде бы ни единого человека не убила – отчего не стала безобидной… Глава вторая Золотой мираж Данные из энциклопедического словаря: «Шлиман Генрих (1822–1890) нем. археолог. Производил в 1870–1886 гг. раскопки в Греции и Малой Азии с целью открыть памятники материальной культуры эпохи Гомера. Его раскопки, хотя и не носившие строго научного характера, дали огромный материал по истории древней Трои, Микен и о-ва Крит». Ну разумеется, всякий интеллигентный человек слышал это славное имя археолога-любителя, который, не будучи профессионалом, бросил вызов исторической науке своего времени – и оказался прав, отыскав-таки гомеровскую Трою, мало того, обнаружил там богатейший золотой клад царя Приама. Еще в раннем детстве любознательному мальчику попала в руки богато иллюстрированная книга по древнегреческим мифам, и он навсегда «заболел» Древней Грецией, дав себе клятву отыскать, когда вырастет, гомеровскую Трою. К сожалению, судьба поначалу ему не благоприятствовала: поскольку родился он не в семье ученого, а в доме захолустного пастора, который по темноте своей к ученым материям относился презрительно, к тому же семья обеднела, и мальчишке пришлось сначала служить приказчиком в лавке, а потом много лет заниматься скучными торговыми делами. Лишь будучи на пороге пятидесятилетия, он наконец-то, накопив достаточно денег, смог вернуться к своей старой мечте. Отправился в Турцию и начал раскопки в том месте, где предполагал обнаружить гомеровскую Трою. И обнаружил в конце концов. Косный и консервативный ученый мир встретил его находки ледяным презрением и форменным шквалом злобной критики. Но со временем справедливость восторжествовала и археолог-самоучка стал не просто признанным – знаменитым, великим ученым, о котором теперь следует отзываться не иначе, как в превосходной степени, употребляя слова «гениальный», «герой», «великий», «первооткрыватель», «патриарх». Теперь в исторической науке считается форменной ересью как раз сомневаться в величии Шлимана и бесценном значении для культуры его открытий, в том числе, разумеется, золотого троянского клада. Памятники, мемориальные доски, мраморные бюсты… В родном городишке Шлимана не так уж и давно демонстрировали даже вековую липу, на которой вроде бы, если как следует присмотреться, сохранились вырезанные мальчишкой инициалы. Одним словом, на смену былой критике и неприятию пришло чуть ли не обожествление. Генрих Шлиман Меж тем герр Шлиман – наш клиент. Поскольку эта книга посвящена фальшивым открытиям, дутым репутациям, мнимым достижениям, мифам, подделкам, Шлиману в ней отведено почетное место. Потому что и сам человек был насквозь фальшивым, и большая часть его открытий – откровенная липа. Собственно говоря, тот Шлиман, которого «прогрессивное человечество» и прочая «научная общественность» знают по восторженным биографическим книгам, никогда и не существовал в реальности. Реальность, как частенько случается, была проще, незатейливей и, что греха таить, грязнее. Перед нами – не самый величайший в истории человечества, но все же весьма выдающийся мистификатор, лжец, мошенник, проявивший на этой стезе прямо-таки невероятную изворотливость. В самом деле, талант, искусно, последовательно, можно даже сказать, изящно изобразивший из весьма неприглядного себя светлый образ одержимого жаждой познания ученого, жизнь положившего ради подтверждения поэм Гомера… Как восторженно писал один из ученых биографов Шлимана, «его жизнь походила на приключенческий роман». И правда, каких только испытаний и приятных событий не выпало на долю Шлимана: в юности пережил романтическую любовь, причем взаимную, потом нанялся юнгой на корабль, отправлявшийся в Южную Америку, – корабль погиб в бурю, не успев отойти от европейских берегов, и юный Шлиман оказался счастливчиком, остался жив, хотя многие его товарищи по команде погибли. Потом он во время «золотой лихорадки» стал золотоискателем в Калифорнии, в Америке разбогател и приобрел такую известность, что даже удостоился полуторачасовой аудиенции у тогдашнего президента США Филмора. И, наконец, самым романтическим приключением в жизни великого археолога-самоучки стали раскопки Трои, откуда его жена с немалым риском тайком вывезла в корзинке, под прозаической морковкой и капустой, богатейший золотой клад, найденный ее мужем в развалинах гомеровского города… Событий и в самом деле хватит на полдюжины приключенческих романов. Одна беда: практически обо всем этом просвещенному человечеству стало известно исключительно со слов самого Шлимана, сочинившего парочку пухлых автобиографий с восхвалением себя, любимого. Зато дотошные исследователи давным-давно выяснили: при самом беглом изучении приведенных Шлиманом фактов его бурной биографии обнаруживается, что все, решительно все, чего ни коснись, обстояло чуточку не так. Точнее говоря, абсолютно не так. Либо брехня, либо откровенно приукрашенная в свою пользу весьма неприглядная реальность… Прежде всего, ни одна живая душа из знавших Шлимана в детскую и юношескую пору припомнить не могла, чтобы Генрих хоть разочек, хоть единым словом поминал кому бы то ни было о своей мечте обнаружить древнюю Трою и подтвердить таким образом, что Гомер описывал не сказку, а быль… Вообще ни словечком не поминал о любви к древней греческой истории и стремлении заняться археологией. Лишь в сорок шесть лет (1869 г.) он пишет в автобиографии, что «давней мечтой его жизни» как раз и было посетить Грецию, «где разыгрывались события, возбудившие столь живой мой интерес, родину героев, деяния которых восхищали меня и даровали утешение в детские годы». И вспоминает, как он якобы однажды в школе написал по-латыни сочинение о Троянской войне, где и сообщил впервые, что больше всего на свете хочет посетить места, воспетые в гомеровском эпосе. А еще через двадцать один год, уже в 1880-м, посчитал нужным добавить: что там школа, еще до учебы отец подарил семилетнему мальчишке книгу с теми самыми иллюстрациями из древнегреческой мифологии, и потрясенный ею Генрих вслух заявил родителям, что когда-нибудь найдет Трою. Почему о столь важном факте своей биографии Шлиман молчал аж до 1880-го, уяснить трудновато… Должно быть, раньше не додумался сочинить столь эффектные «воспоминания». Остается добавить, что многие годы Шлиман отчего-то не делал ни малейших попыток претворить свои детские мечты в жизнь – при его-то бешеной энергии, упорстве и настойчивости. Он был (и это как раз бесспорный факт) наделен невероятной способностью в считанные недели изучать иностранные языки – но вот как раз греческий стал едва ли не последним в списке. Современный греческий, а не древнее наречие гомеровских героев. В 1856 году Шлиман писал отцу: «Я так хотел бы посетить страны на юге Европы, родину моего любимого поэта Гомера, потому что я говорю на современном греческом языке так же, как и на немецком». Однако он так и не сделал ни малейшей попытки осуществить свою мечту, хотя путешествовал немало. На недостаток денег сослаться нельзя – уже в то время Шлиман был миллионером и собирался отойти от дел, чтобы жить отныне в свое удовольствие. Однако древнегреческий, язык обожаемого Гомера, он стал изучать гораздо позже, а впервые в Грецию отправился лишь в… 1868 году. Какими-то черепашьими темпам осуществлялась заветная мечта… Кстати, о поминавшейся взаимной романтической любви. Тут случился откровенный конфуз, более того – нешуточный скандал. Когда вышла в свет первая автобиографическая книга Шлимана, где, в частности, повествовалось о его юношеском романе с прекрасной Минной Майнке, означенная Минна (уже давно пребывавшая замужем мать троих детей) буквальным образом остервенела. Заявила публично, что никогда не была «первой юношеской любовью» Шлимана, не говоря уж о том, чтобы отвечать ему взаимностью и лобызаться под сенью зеленых лип. Действительно, полсотни лет назад, говорила она, в школе приятельствовали – но исключительно в столь юном возрасте, что ни о каких возвышенных романах и говорить не приходилось. Ну а потом, став постарше, они уже совершенно не общались. Фрау Рихерс (именно такую фамилию уже много лет носила «юношеская любовь» Шлимана) из деликатности не вдавалась в подробности. А они были унылые. Дело в том, что с определенного времени Генрих, его братишки и сестрички стали в своем городке форменными изгоями, с которыми «приличным детям» строго-настрого запрещалось не только приятельствовать, но и вообще общаться. Причина – в папаше Шлимана. Местный пастор, алкоголик и буян, и до того был в тех местах не самой уважаемой персоной – пил запоями, колошматил супругу что ни день, а потом стал еще и кобелировать так, что благонравная германская провинциая ужаснулась. В тех местах обитала некая дочь каменщика, еще не достигшая совершеннолетия, зато известная всей округе как безотказная резвушка, успевшая нагулять внебрачное чадо. Именно эту особу господин пастор нанял в служанки – вот только очень быстро обнаружилось, что прислуживает она главным образом хозяину, и довольно специфическим манером. Тут уж не выдержала и забитая фрау пасторша, выставив вон этакое сокровище – но пастор снял девчонке квартирку на стороне, где и веселился от души. Поскольку парочка своих отношений ничуть не скрывала, девицу выперли из съемной квартиры. Пастор и его пассия обосновались в деревенской гостинице – откуда их тоже попросили, недвусмысленно намекнув, что не позволят порочить репутацию приличного заведения, никогда не имевшего ничего общего с борделем. Пастору вожжа попала под хвост – девица, надо полагать, была хороша. Он увез подружку к своему родному брату, а когда законная супруга умерла от переживаний, вернулся в дом, прихватив и любовницу, которую объявил «экономкой». Прихожане, шокированные такими подвигами своего духовного отца, возмутились до крайности. Вместо того чтобы по воскресеньям ходить к нему в церковь, они собирались под окнами пастора и молотили в кастрюли и сковородки, борясь таким образом за высокую мораль. До рукоприкладства дело не доходило, но история, согласитесь, получалась шумная. И, как уже говорилось, всем детям в городке было строго-настрого запрещено общаться с пастырскими отпрысками. Маленький Генрих, разумеется, за отца не ответчик. Суть в другом: в подобной ситуации и речи быть не могло о каких-то романтических отношениях с девушкой из приличной семьи… Одним словом, Минна Рихерс рассердилась настолько, что всерьез собиралась подать в суд за клевету. Шлиман принялся срочно перед ней извиняться, правда, достаточно своеобразно: «Если ты обнаружишь, что я несколько преувеличил значение нашей с тобой дружбы пятидесятилетней давности, то не должна обижаться на меня, а приписать все моей старой привязанности. Если принять во внимание то, как сложилась впоследствии моя жизнь, то эти мои откровения пойдут лишь во благо тебе, поскольку нет такой немецкой женщины, которая не пожелала бы быть увековеченной подобным образом…» Как видим, излишней скромностью Шлиман не страдал. Он к тому времени был уже всемирной знаменитостью, а потому на его стороне оказалась даже племянница Минны Ида Фрелих, писавшая тете: «В сказках и легендах всегда – или почти всегда – появляется некая дочь короля, которая вдохновляет героя на великие дела, в жизни же наших великих государственных мужей или поэтов мы на каждом шагу встречаемся с влиянием женщины. Почему же в таком случае образ женщины не может повлиять и на доктора Шлимана, которого тоже не обошла слава?» В конце концов на фрау Рихерс эти увещевания подействовали, и она, поворчав, помирилась с другом детства. Вот и вся история о «юношеской любви» Генриха Шлимана. История о том, как девятнадцатилетний Генрих нанялся юнгой на идущий в Венесуэлу пароход «Доротея», погибший в жутком кораблекрушении, внушает мало доверия. Тем более что сам Шлиман ухитрился дать две версии событий: в одном месте он уверяет, что был зачислен юнгой в состав экипажа, в другом – что был на борту лишь одним из трех пассажиров. Сам Шлиман описывает гибель корабля в лучших традициях «Робинзона Крузо»: «…со страшным шумом обломки покатились вниз по нижней палубе, и я вместе с ними был увлечен в бездну. Но вскоре я вновь очутился вверху и смог ухватиться за проплывавшую мимо пустую бочку, край которой судорожно сжимал и вместе с которой меня отбросило в сторону. То подбрасываемого на сто футов в высоту, то швыряемого в ужасную бездну, меня в течение четырех часов мотало в беспамятстве, пока не прибило к отмели… меня заметили, и целая толпа зевак собралась на пляже». И далее Шлиман живописует, что при крушении в живых остались только он сам, капитан и один матрос. Ну, а что в реальности? Пароход «Доротея» действительно существовал, он и в самом деле погиб у голландских берегов – вот только все, кто на нем плыл, благополучно добрались до берега. Не было ни единого погибшего. Список команды (восемнадцать человек) сохранился до нашего времени, и никакого Генриха Шлимана в нем не значится. Невозможно установить, был ли он вообще на «Доротее» (списки пассажиров тогда не велись) или попросту узнал о крушении из газет и впоследствии, насыщая автобиографию «эпизодами, достойными приключенческого романа», воспользовался без зазрения совести этой историей, благо мало кто уже помнил события сорокалетней давности. Достоверно известно одно: некие сердобольные обыватели (а вовсе не «толпа зевак» нашли на берегу израненного, с выбитыми зубами юношу и отнесли в ближайшую гостиницу. Нет никаких достоверных свидетельств, что эту историю связывали с крушением «Доротеи». Характер телесных повреждений Шлимана таков, что их можно объяснить гораздо более прозаично: вульгарным нападением грабителей. Как бы там ни было, но в Южную Америку Шлиман более не рвался. Обосновался в Голландии и, говоря современным языком, занялся бизнесом. На этом поприще Шлиман проявил себя, деликатно выражаясь, весьма своеобразным молодым человеком. Сегодня уже не определить точно, что за номера он тогда откалывал, но сохранились два прелюбопытных письма к нему от его тогдашних хозяев… «Мы уже неоднократно говорили Вам: не обещайте много и не давайте бессмысленных обещаний, которые не может выполнить ни один благоразумный купец. Далее: мы должны просить Вас никогда не диктовать нам законов. Мы сами знаем, что должны сделать, а что может подождать. Вы позволяете себе вещи, выходящие за рамки приличий. Вы приписываете себе влияние и власть, с чем мы никак не можем согласиться, и желаем, чтобы Вы с Вашим характером сангвиника никогда не заблуждались на этот счет». Второе письмо, спустя восемь месяцев после первого, наглядно доказывает, что Шлиман не сделал никаких выводов из дружеской критики: «Мы знаем Вас и лелеем надежду, что позже Вы станете образованным и приятным членом общества, после того как получите практическое знания в торговой сфере, что чрезвычайно важно, займете почетное место в кругу купцов и в мире вообще и, таким образом, станете полезны себе и своим друзьям. А сейчас прошу не обижаться на меня, но Вы чрезвычайно переоцениваете свои силы, мечтаете о своих невероятных достижениях и преимуществах, позволяете недопустимый тон и предъявляете абсурднейшие претензии, постоянно забывая при этом, что наши дела и без Вашего участия идут хорошо…» Как бы там ни было, Шлимана не уволили – надо отдать ему должное, парень был дельцом способным и оборотистым. За два года поднялся от простого курьера до торгового агента, у которого в подчинении имелось целых пятнадцать писарей – значит, дела шли с размахом. Да вдобавок молодой человек самостоятельно выучил русский язык. Вот тут впервые в его биографии появляется достоверный «древнегреческий след»: русский Шлиман учил по книге «Приключения Телемака». Правда, язык он вызубрил не по причине романтического интереса к России – причины были насквозь практические, его хозяева вели широкие торговые операции в Санкт-Петербурге, и знаток русского был в цене. Что до морали, то как раз она чуточку подкачала. О чем сохранилось многозначительное свидетельство самого Шлимана, в 1848 года писавшего отцу: «Стоя у моего конторского столба с раннего утра до позднего вечера, углубившись в вечные размышления о том, как сделать мой кошелек тяжелее путем удачной спекуляции – все равно, в ущерб или в прибыль моему конкуренту или поручителю…» Очаровательное признание, не правда ли? Аллах с ними, с конкурентами, но когда делец, не моргнув глазом, признается, что готов и своему поручителю нанести ущерб, лишь бы пополнить собственный кошелек, это его характеризует не с лучшей стороны. Шлиман, правда, долго и многословно рассуждает, что он теперь гораздо менее счастлив, чем в те блаженные времена, когда служил в лавке простым приказчиком – но это определенно чистейшей воды кокетство. Поскольку наш герой вовсе не собирается отказываться от «удачных спекуляций». Наоборот. В полном соответствии с провозглашенными им самим моральными принципами Шлиман продолжал клевать по зернышку – и, в конце концов, отправился в Соединенные Штаты, чтобы урвать свою долю в разыгравшейся тогда «золотой лихорадке». Боже упаси, он с самого начала не собирался лично мыть золото. Чересчур уж неблагодарной и опасной была профессия золотоискателя. Обо всех ее тяготах нет нужды рассказывать подробно, это блестяще проделали Джек Лондон и Брет Гарт. Достаточно упомянуть, что у Генриха Шлимана был перед глазами печальный пример его родного брата Людвига. Людвиг, младше Генриха на год, коммерческими талантами как раз не обладал, и потому выбрал участь рядового ловца удачи: на занятые у брата деньги купил лошадь, снаряжение и подался в Калифорнию. Иные области этого штата и в самом деле напоминают рай земной – но вот золото добывали в гораздо менее приятных уголках. Сохранилось письмо Людвига брату: «Здесь можно превосходно умереть! Необычайно резкий перепад температур вызывает у многих простуду. Первая половина ночи приятно теплая, затем спускается густой туман, а под утро стоит ледяной холод. Днем ужасно жарко, а с двенадцати до двух часов дня работать вообще невозможно. На руднике работают с рассвета до одиннадцати часов, потом идут в свою палатку, готовят еду, очищают золото и спят около часа. В половине третьего снова берутся за работу, и так – до заката. Я сильный и думаю, что смогу продержаться на руднике и в сезон дождей…» Не продержался. Сначала дела у него шли более-менее прилично, за два месяца намыл золота на 420 долларов, что по тем временам было немаленькой суммой, но потом на переправе потерял и лошадь, и поклажу, простудился, подхватил тифозную лихорадку – и уже не оправился… Должно быть, узнав о смерти брата, Шлиман произнес сквозь зубы что-нибудь вроде: «Мы пойдем другим путем…» Несомненно, если не сказал, то подумал. Наверняка ему было прекрасно известно к тому времени, что настоящие деньги крутятся вокруг золотодобычи, а не там, где надрывают жилы и уродуются простяги вроде Людвига. Шлиман уходит из торгового дома, где занимал неплохое место, садится на пароход и плывет в Штаты с тридцатью тысячами долларов в кармане – как говорится, все, что нажито непосильным трудом… Дальше снова начинаются сказки барона Мюнхаузена. Если верить Шлиману, он, едва прибыв в Вашингтон, послал свою визитную карточку ни много ни мало президенту США Милларду Филмору. В это-то как раз верить можно. Нет ничего трудного в том, чтобы сунуть посыльному доллар, свою визитку и распорядиться: «Парень, отнесика ее в Белый дом, живенько!» А парень, если добросовестный, отнесет – не пройдя дальше третьего помощника младшего швейцара у черного хода… Но вот дальнейшее! Как уверял впоследствии Шлиман, президент, получив его визитку, немедленно прислал за ним карету. «В семь часов я отправился к президенту Соединенных Штатов; я сказал ему, что желание увидеть эту великолепную страну и познакомиться с ее великими руководителями побудило меня предпринять эту далекую поездку из России и что я считаю своим первейшим долгом засвидетельствовать ему свое почтение. Он принял меня очень сердечно, представил жене и дочери. Я беседовал с ним полтора часа». Более того, президент настолько очаровался заезжим немцем, что пригласил его на элитный званый вечер, где присутствовали аж восемьсот представителей американской тогдашней элиты. В эти побрехушки плохо верили уже при жизни Шлимана, хоть иные доверчивые биографы до сих пор приводят эту историю, уже расцвеченную кучей живописных подробностей. На самом деле можно с уверенностью говорить, что Шлиман если и видел Белый дом, то только издали. Соединенные Штаты тогда были еще достаточно патриархальным уголком, но все же не настолько… Шлиману тогда едва-едва стукнуло двадцать девять, он, строго говоря, был никто и звали его никак. Никому не известный работник заурядного торгового дома, каких в Европе считать не пересчитать, и не более того. Его тридцать тысяч баксов в США уже в те времена никак не могли считаться настоящими деньгами в кругу подлинных воротил. Так что американский президент ни за что не стал бы уделять целых полтора часа такой мелкоте. Ну, а описанный Шлиманом прием на восемьсот вип-персон – тоже выдумка чистой воды. Историки, как ни рылись, не нашли в американских газетах того времени ни малейшего упоминания о столь крупном событии… Вдобавок Шлиман по своей всегдашней привычке присочинил еще, что был свидетелем знаменитого пожара в Сан-Франциско 1851 года. Справедливости ради следует уточнить, что он все же не уверял, будто вытаскивал из огня беспомощных старушек и малых детушек – но въедливые исследователи давным-давно раскопали, что этот пожар случился за месяц до появления Шлимана в Сан-Франциско… Зато бесспорным фактом мировой истории является то, что однажды в газете «Сакраменто Дейли Юнион» появилось следующее объявление: «Банковский дом Генри Шлимана (в каменном доме на углу Йотштрассе и Фронтиштрассе). Важен для торговцев и золотодобытчиков. Купит немедленно 3 тысячи унций лучшей чистой золотой пыли. 17 долларов за унцию. В обмен на золотые монеты или кредит в банке Дэвидсона – Ротшильда в Сан-Франциско, филиалы в США и Европе». Как всегда у Шлимана, правда была перемешана с самой беззастенчивой брехней. В городе Сакраменто на углу помянутой улицы действительно располагалось заведение «Генри» Шлимана, пышно именуемое банковским домом. Подзаработав малость в Калифорнии ростовщичеством, Шлиман снял этот дом, приволок туда здоровенный сейф в три тонны весом, нанял кассира-американца и бравого испанца, чьей обязанностью было торчать поблизости с двумя кольтами за поясом (в Сакраменто, как и по всей тогдашней Калифорнии, нравы были самыми бесхитростными, и подобная фигура оказалась необходимым элементом бизнеса, особенно столь деликатного и приманчивого для криминальных элементов, как скупка золота). А вот все остальное было брехней. Дэвидсон, правда, имелся в наличии – местный уроженец, вложивший в дело некоторую сумму. Но к знаменитому банкиру Ротшильду ни он, ни Шлиман не имели ни малейшего отношения, Ротшильд об этаких экзотических персонах наверняка и не слыхивал. Ежу понятно, что у рядовой золотоскупки не было и никаких филиалов, тем более в Европе. Но для окружающих это, в принципе, не имело особого значения – добытое золотишко нужно же кому-то сдавать в обмен на звонкую монету? Народец к «Генри» потянулся. Поскольку никто не станет заниматься подобным бизнесом из чистой благотворительности, вся фишка, как, быть может, кто-нибудь уже догадался, заключалась в том, что Шлиман принимал песочек и самородки по цене, которая была пониже рыночной – а вот продавал в более цивилизованных местах уже как раз по самой что ни на есть рыночной. Бизнес был доходнейший, но опасный – то с честной рожей притащат вместо золота золоченую медь, то опасайся чего похуже. Сдается мне, Шлиман нисколько не преувеличивает, когда пишет, что на письменном столе у него постоянно лежала пара кольтов со взведенными курками – для тех мест и того времени дело совершенно житейское… Менее чем за год «Генри» удвоил свое состояние – с тридцати тысяч долларов до шестидесяти… А вот потом что-то грянуло – из-за чего Шлиману пришлось в лихорадочном темпе покинуть Соединенные Штаты, превратившись из Генри снова в Генриха… В той же «Сакраменто Дейли Юнион» появилось скромное объявленьице: «Внимание! Банковское дело „Генри Шлиман и K°“ в Сакраменто-Сити передается сегодня Дэвидсону из Сан-Франциско и будет далее вестись им. Все бумаги будут переданы вышеуказанному лицу. Генри Шлиман и K°». История туманнейшая. Иные восторженные апологеты Шлимана вообще представляют дело так, будто Шлиман уехал из Штатов без всякой причины. Просто так. Климат перестал нравиться, надоела американская привычка класть ноги на стол, перспективы у золотоскупочного бизнеса якобы потускнели… На самом деле все было гораздо интереснее и грязнее. Всех подробностей мы уже никогда не узнаем, однако кое-какие предположения вполне можно строить, и достаточно обоснованно. Сам Шлиман в своем американском дневнике упоминает «серьезные кассовые ошибки, которые я полностью отношу на счет нечестности моих служащих». Правда, из Америки срочно слиняли отчего-то не эти самые нерадивые служащие, а сам Шлиман. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/aleksandr-bushkov/planeta-prizrakov/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.