Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Последняя битва

$ 59.90
Последняя битва
Об авторе:Автобиография
Тип:Книга
Цена:59.90 руб.
Издательство:Ленинград
Год издания:2008
Просмотры:  14
Скачать ознакомительный фрагмент
Последняя битва Андрей Посняков Русич #6 Совсем уже успокоился боярин Иван Петрович Раничев, ведь целых пять лет прошло с тех пор, как он в очередной раз столкнулся с изощренным и хитрым врагом. Теперь же наступило спокойствие: давно умер потрясатель Вселенной Тимур, убит Тохтамыш, повержены неприятели, лишь игумен Ферапонтова монастыря Феофан время от времени устраивает мелкие пакости. Иван с головой погружен в вотчинное хозяйство и собственную семью: все хорошеет любимая жена, подрастают дети. И вдруг… Однажды Раничев случайно обнаруживает в своем кошеле маленькую медную монетку – германский пфенниг времен Третьего рейха. Вновь разорвалось время? А на дворе, между прочим, весна 1410 года, скоро, совсем скоро знаменитая Грюнвальдская битва, закончившаяся разгромом Тевтонского Ордена. А если кто-то из германских нацистов захочет помочь тевтонцам и изменить ход истории? Что тогда? Порабощение Польши, Литвы с ее русскими землями, агрессия против Новгорода и Пскова? Сожженные города и деревни, и сотни тысяч русских рабов. Иван решительно встает на пути всего этого, одновременно защищая и собственную семью. Андрей Посняков Последняя битва Глава 1 25 марта (7 апреля) 1410 г. Великое Рязанское княжество. Благовещенье Пресвятой Богородицы Слышу песни жаворонка, Слышу трели соловья… Это – русская сторонка. Это – родина моя!     Феодосий Савинов     «На родной почве». Всадники на сытых конях наметом вылетели из-за холма, и – йэхх! – понеслись по грязной весенней дороге, разбрасывая по сторонам брызги. Хорошо понеслись, весело – с криками, с песнями, с посвистом молодецким. И то дело – праздник. Гавриил-архангел явился в этот день к Святой деве Марии, возвестив, что у нее вскоре родится сын и имя Ему будет – Иисус. Сию Благую весть – Благовещенье – народ и стал праздновать радостно и с размахом, как раз в это время вовсю разыгрывалась весна, таял снег, журча, бежали ручьи, и яркое веселое солнце отражалось в голубеющих лужах. Как вот и сейчас. Солнечно было и оттого – на душе светло, приятно. Хотелось петь, веселиться, скакать этак вот, с бесшабашной удалью – эхма, хорошо! На Благовещенье солнце – весна будет дружная. Да и что сказать, в этот год к этому и шло – снег уже почти повсеместно стаял, лишь угрюмился по углам и в лесах черными слежавшимися сугробами, теплые стояли деньки, истинно весенние, правда, по утрам стояли морозцы – «утренники» – все, как положено, с инеем, с хрустящим ледком на лужах. Знающие люди говорили – «на Благовещенье мороз – урожай на грузди». Ну не такие уж и сильные морозцы стояли – едва поднималось солнышко, как тут же стаивали и ледок, и иней. Такая-то погода для купцов хороша – пути-дорожки за ночь вымерзают, днем сушатся – грязи мало, этак вскоре можно и снаряжать возы в дальний торговый путь. А вот для крестьянина не очень-то хорошо, ему бы как раз дождика, потому как и на этот случай верная примета есть: на Благовещенье дождь – уродится рожь. Ну так дождики и шли на прошлой неделе, а нынче вот, на праздник – ясно. – Хей-гей, боярин-батюшка. – Один из всадников – молодой парень, синеглазый, с непокорными, выбивающимися из-под шапки вихрами – догнал скачущего впереди. – Иване Петрович, в Чернохватово завернем ли? Боярин придержал коня, задумчиво потеребил небольшую, аккуратно подстриженную на литовский манер, бородку. Огляделся, дожидаясь остальных. Позади, за березовой рощицей, виднелась укрепленная частоколом усадьба, дальше тянулись поля, спускавшиеся к широкой реки, к заливному лугу. Поля, луг и усадьба, и еще несколько деревень с починками – Гумново, Обидово, Чернохватово – принадлежали Ивану Петровичу, именитому вотчиннику, коему благоволил сам рязанский князь Федор Олегович. За рощицей начинались земли Ферапонтова монастыря – самого главного Иванова конкурента, игумен – архимандрит Феофан, желчный и злой старикашка – давно уже пытался захватить рощицу, да получил по рукам и с тех пор принялся активно судиться. Однако и Иван Петрович был не лыком шит, законы знал и сильных покровителей при князе имел – так что отсудить рощицу игумену не удавалось. Но тот, гад, все же не терял надежды – имелись и у него при князе Федоре свои люди. Так вот конфликт и тлел. – В Чернохватово, говоришь, заехать? – В серо-голубых глазах боярина на миг проскользнула хитринка. – А зачем нам в Чернохватово, Проша? – Ну… – замялся парень. – Подарков бы на рядке купили, да и так… – Так мы ж в город едем. – Иван Петрович усмехнулся. – Там и купим. – Зазноба у него в Чернохватове, вот что, – подъехав, доложил осанистый молодец в травянисто-зеленом полукафтанье, с круглым, пышущим здоровьем, лицом. Неслабый был парень – видно, как под одежкой перекатывались мускулы, у пояса же покачивалась сабля в красных сафьяновых ножнах. Впрочем, оружье имелось при всех – не сабля, так кинжал или короткий меч, а у Проньки – так еще и саадак с луком и стрелами. Что поделать, места кругом тянулись разбойные, лесные. Что и говорить, у самого боярина, Ивана Петровича, тоже висела на боку сабля: тяжелая, небольшой кривизны, с рукоятью, украшенной драгоценными камнями и затейливой восточной вязью. Подарок старого дружка – Тайгая – беспутного ордынского княжича, честно служившего сначала Тохтамышу, затем Железному Хромцу – Тимуру, а некоторое время назад, после смерти Тимура, подавшегося в Москву, на службу Василию Дмитриевичу – великому московскому князю, приходившемуся князю Федору Рязанскому шурином. Вообще для Рязани тусклые наступили времена, прошла, отгремела, улетучилась почти без следа рязанская былая вольница. Еще прежний-то князь, Олег Иванович, отец Федора, бывало, не раз бивал московские войска, лавировал меж тремя силами – Литвой, Ордой и Москвою – да и тот к концу жизни поостыл, понимая – не те уж у Рязани силы. Сидел молчком, осторожненько, войн никаких не вел, даже сыну своему дочку московского князя Дмитрия сосватал в жены. С тем и умер; восьмой год уже, как единолично правил княжеством Федор и правил мудро – открыто ни с кем не ссорился, но свои интересы блюл. Уж что-что, а разведка у князя была поставлена хорошо, а заправлял ею думный дворянин Дмитрий Федорович Хвостин, знаток латыни, пожилой, улыбчивый с виду, но со стальным сердцем. Ивановой дочке – пятилетней боярышне Катюше – Дмитрий Федорович приходился крестным и крестницу во время частых приездов баловал – игрушки забавные дарил, сласти, а как войдет девка в сок – обещал подобрать достойного мужа. Иван Петрович вдруг улыбнулся – а ведь недолго уж того ждать, лет десять каких-то. Этак, глядишь, и дедушкой скоро стать придется. И даже, может быть, быстрее, чем сейчас думалось, сыновья-погодки, Мишаня с Панфилом, подрастали – обоим по семь годков стукнуло. Мишаня светленький, с глазами – как у батюшки – серо-голубыми, со сталью. Панфил же потемнее, а глаза – зеленые, в маму – боярыню Евдокию, Евдоксю. Ой, краса-боярыня, волосы темно-русые, густые, фигура на загляденье – посмотришь, не скажешь, что солидная замужняя женщина – девочка, как есть девочка. А уж глаза… Изумрудно-зеленые, сверкающие, как камень на золотом перстне, который Иван Петрович, не снимая, носил на правой руке, на указательном пальце. Золотой, с изящным орнаментом и большим изумрудом, круглым, с огранкой по краю. Подарок Тимура, давно уже покойного потрясателя Вселенной. И еще два таких перстня лежат дома, в шкатулке, всего получается – три. Похожих, как близнецы-братья. Или – одних и тех же? Иван взглянул на кольцо и вдруг нахмурился: показалось, что камень вдруг вспыхнул на миг недобрым зеленоватым светом. Неужели… Нет, и впрямь – показалось, просто в гранях изумруда отразилось солнце. – Ну что ж. – Подняв голову, Иван улыбнулся. – Заедем, коли зазноба. Что хоть за девушка, а, Проша? Парень опустил глаза, застеснялся. – Агафья, Захара Раскудряка дочь, – пояснил за него здоровяк. Пронька тут же оглянулся на него, сердито сверкнув глазами: – Лучше бы помолчал, Михряй. У меня, чай, и у самого язык есть! – Агафья, значит, Захарова дочка. – Иван улыбнулся в усы. – Знаю, девица добрая. Ну завернем, поехали, навестим Захара. И вновь понеслись кони, полетела из-под копыт жирная весенняя грязь, а впереди, в темной глади недавно освободившейся ото льда реки, отразилось солнце. Рядок располагался рядом с мостом, впрочем, какой рядок – уже целый город! Торговые ряды, лавки, амбары, постоялый двор – все это было огорожено свеженьким частоколом, с крепкими воротами и башнями – успешная торговлишка Раскудряка, естественно, привлекала пристальное внимание лихого люда. Завидев боярина, стоявший на воротной башенке парень в кольчуге и железном, начищенном ярко шеломе, свесившись вниз, махнул рукой, закричал что-то. Ворота медленно распахнулись, бесшумно, без всякого скрипа, Захар Раскудряк не пожалел на смазку петель старого сала. – Здрав будь, боярин-батюшка! – выйдя, поклонились в пояс трое приказчиков – все в добротных кафтанах, при поясах шитых – не голь-шмоль перекатная. – И вы будьте здоровы, людишки торговые, – улыбнулся Иван. – Где хозяин ваш, подобру-поздорову ли? – Слава Господу, подобру, – откликнулся один из приказчиков – светловолосый, юный, с карими пронырливыми глазами. – Как говорят ливонские немцы – зер гут! – Ого! – удивился боярин. – Ты и немецкую речь ведаешь? Парень поклонился: – Ведаю, господине. В Ливонию с прежним своим хозяином не раз хаживали – и в Ригу, и в Дерпт, и в Ревель. Пока не сгубили разбойные люди купца моего. С тех пор здесь и осел. А Захар с Хевронием-тиуном сранья еще подались в город с обозом, на ярмарке праздничной торговати. – Ах, вон оно что. – Иван хлопнул себя по лбу. – Оно ж и правда – ярмарка! – Он живо глянул на приунывшего Проньку и, повернувшись обратно к приказчикам, спросил: – И кто тут у вас посейчас за главного? – Язм, господине, – снова поклонился знаток немецкого и запоздало представился: – Савватий, Архипов сын. Захар мне наказывал сегодня на рядке за порядком следить. – Ну уж и не рядок у вас, – довольно ухмыльнулся гость. – Город! Ну, Савватий, веди, показывай ваше хозяйство. Жестом отпустив парней погулять, Иван зашагал следом за приказчиками. Шагал – улыбался. Было с чего – рядок-то и в самом деле разросся: от пристани почти до самого Чернохватова – раньше деревеньки в три двора, а ныне – уже дворов с полтора десятка будет, большое село! Скоро вот-вот с рядком в город срастется. Потянулся народ – бобыли – уже и слободки наметились – кузнецкая, горшечная, бондарская, прочие… А кто всем этим владеет? Ясно – кто. Иване Петрович Раничев, боярин-батюшка! А кто городом владеет, тот деньгу к деньге имеет – как тут не улыбаться? Рядок этот, еще лет пять назад Захаром и Хевронием-тиуном устроенный, Иване завсегда поддерживал – и материально, и, так сказать, морально, и – если надо – войском-дружиною. А войско у Ивана имелось. Хоть небольшое, но умелое – бывший дружинник рязанского князя Лукьян давно уже служил Раничеву верой и правдой. – Монастырские не тревожат ли? – с нескрываемым удовольствием обозревая лавки и богатые товарами рядки, осведомился Иван. – Да с ледохода не были, – отозвался приказчик. – Там ведь по льду тропка была – так старцы рекли – то их тропинка и чтоб наши, чернохватовские, по ней не хаживали. – Слыхал, слыхал про эти распри. Докладывали. – На постоялый двор глянешь, боярин-батюшка? – Савватий вмиг изобразил на лице подобострастное выражение – мол, только прикажи проводить! – На двор? – Иван почесал бороду. – Нешто пивка сварили для-ради праздника? – Сварили, как не сварить! Так и думали, что ты, господине, в гости пожалуешь. Боярин усмехнулся, расправил плечи и с размаха хлопнул парня по плечу, отчего тот, бедняга, ажно присел. – Ну веди, парнище! – Ну и удар у тебя, батюшка… – скривился Савватий. – Тяжела рука-то! – Ничего! То для врагов – тяжела, а для своих – легкая. Эвон, изба недостроенная – туда, что ли? – Туда, туда, господине. Зашли: мимо недавно сколоченного, еще пахнущего свежей смолой, заборчика, мимо коновязи, вдоль длинного амбара – вот и, собственно, постоялый двор. Просторная, рубленная в обло изба на просторном подклети, к подклети же примыкала пристроица с еще не покрытою крышей, так, сруб закончили класть осенью, и вот теперь пришла пора доделывать – крышу покрыть, прорубить оконца. – Здрав будь, боярин-батюшка! – гурьбой скатилась с крыльца прислуга. – А мы-то издали углядели в оконце, мыслим – не к нам ли? – К вам, к вам. – Иван ухмыльнулся. Эко – «углядели»! Еще бы не углядеть этакого видного боярина: красив, высок, строен, да и одет на загляденье: бархатные темно-голубые штаны, сапожки малиновые, кафтан немецкого сукна, зеленый, с узорочьем вышитым, поверх – для тепла и нарядности – просторная синяя однорядка, щедро украшенная битью – плющеной серебряной проволочкой. На голове у Ивана Петровича – шапка парчи алой, золотом вышита, мехом собольим оторочена, не шапка – загляденье; на поясе с желтыми шелковыми кистями – кошель-калита да – с левого боку – сабля. А пуговицы, пуговицы-то какие у боярина! На однорядке, да по всему кафтану, сверху донизу – золотом сусальным покрыты, блестят – спасу нет! Попробуй-ка, не заметь такого красавца. Поднявшись по крыльцу, Иван прошел в просторную гостевую горницу, сняв шапку, перекрестился на иконы и, сбросив однорядку на руки служкам, уселся за стол на широкую лавку, пожурив для порядку: – Чтой-то народу у вас маловато. – Так, праздник же, господине! – в голос обиделись служки. – Благовещенье Пресвятой Богородицы. Иван усмехнулся: – И без вас знаю, что Благовещенье. Народ, поди, в городе весь? – В городе, господине, на ярмарке. – И к вам, конечно же, не заглядывали? – Да какие-то скоморохи были. Ушли вот, недалече до вас. – Скоморохи? Неплохо было б их послушать… Ну ладно. Чего встали? Несите пиво-то. А ты, – он оглянулся на Савватия, – со мной рядом садись, пиво пить. – Ой, господине… – Да не боись, сам платить не будешь – угощаю! Служки живо притащили с полклети свежесваренного пивка в больших деревянных кружках, пенистого, холодного, а уж на вкус – нектар, не пиво. Иван глотнул и довольно крякнул: – Эй, а сушек соленых нету? – Несем, несем, батюшка. Метнувшись вихрем, служки живо разложили на столе закуски: соленую капусту в большой деревянной плошке, сушки, соленую и жареную на вертеле рыбку – форель, налим, хариус, миски с ухою – налимьей, форелевой, стерляжьей – и краюху заварного хлебушка. – Эх, хороша капустка! – Запустив руку в плошку, Иван Петрович лихо отправил в рот щепоть капусты, захрустел одобрительно. – И на стол поставить не стыдно, и съедят – не жалко. Верно, Савва? – Так-так, господине… Ох и пивко удалось нынче. Вкусное! – Хм… вкусное, – передразнил приказчика Иван. – Как говорится, за чужой-то счет и уксус сладок… Ну-ну, не журися, шучу! Пей давай, раз вкусно. И… вот что, паря… – Раничев жестом отослал служек прочь. – Кой годок-то ты здесь, на рядке, живешь? – Второе лето будет. – А самому-то тебе сколь? – Пятнадцать, боярин-батюшка. – Угу. – Раничев довольно хмыкнул. – Это хорошо, что пятнадцать. Значит, ты всю молодежь на рядке и в Чернохватове знаешь. – Знаю, – живо кивнул приказчик. – Чай, господине, про кого-то спросить хочешь? – О! – Боярин натянуто усмехнулся. – Смотри-ка, умен. Иван вдруг резко сграбастал парня за ворот и, строго взглянув в глаза, негромко спросил: – Про Агафью, Захара Раскудряка, хозяина твоего, дочку, что на рядке болтают? – Умм… – Парнишка испуганно захлопал глазами. – Ничего… ничего плохого не говорят, батюшка. – А хорошего? – Хорошего… Ммм… Весела, говорят, дева, добра, да и рукодельница. – Рукодельница? То неплохо. А ты сам-то ее знаешь? – Да знаю, я ж у Раскудряка живу. Да и хороводы водим… Поет звонко, заслушаешься, и на вид – краса-дева. – Вот и славно, – отпустив приказчика, Иван подозвал служек. – Эй, вы что там, заснули, что ли? А ну, тащите еще пива! Служки вмиг исполнили просьбу. Напившись, Иван швырнул служкам мелкую серебряную монетку – деньгу – и, выйдя из-за стола, направился к выходу. Следом за ним подался и приказчик. Правда, на полпути замешкался, обернулся, почувствовав, как сзади дернули за рукав. – Боярину передай, Саввушка, – с поклоном попросил служка. – То сдача. Больно много целой деньги за пиво-то. Да и деньга-то не простая – ордынская. Приказчик покривил губы: – Да уж, ордынская-то в три раза дороже обычной. Ну так это он, может, вам и оставил. – Мы свое уже взяли, – твердо пояснил служка. – А лишнего не надо. Уж ты возверни, а? Нам-то за боярином по улице бежать неудобно, мало ль чего удумают? Не про нас, про боярина-батюшку. – Ладно. – Савватий пожал плечами и подставил ладонь. – Давай, передам, чего уж… Не обманул, передал, на, мол, Иване Петрович, сдачу со двора постоялого. – Сдачу? – подивился Иван. – Ну молодцы, честно работают! Взяв монетку, сунул, не глядя, в кошель. У ворот рядка – или, теперь уж, раз частокол – города – давно уже дожидались слуги во главе с Пронькой. – Едем дальше, господине? – Едем! Вскочив в седло, Иван Петрович махнул на прощание рукою. Все – и редкие сейчас, в праздник, торговцы, и покупатели – поклонились боярину в пояс. Иван кивнул, улыбнулся: что и говорить, немалый доход приносил, по сути, только еще зарождающийся городок. * * * Когда подъезжали к Угрюмову, солнышко уже светило вовсю, жарило, отражаясь в золоченых маковках церквей. Колокольный звон плыл над городом, поднимаясь высоко в синее-синее небо; казалось, угрюмовские колокола слыхать было в соседних Ельце и Пронске. Пахло теплом, тающим снегом и первой, едва пробивающейся, травою. Впереди, едва не заливая мостик, поблескивала разлившаяся широко речка. За мостом, у пристани, у раскрытых ворот, прохаживалась принаряженная вороная стража: в пластинчатых плоских доспехах, в шеломах с разноцветными яловцами – флажками, с копьями, при червленых миндалевидных щитах. Заметив боярский кортеж, стражники насторожились, выставив вперед копья, кое-кто из них уже бросился, побежал к воротам, однако застыл, обернулся на свист. Свистел, узнав Ивана, один из пожилых воинов. Махнул рукой, улыбнулся, успокоив своих. Иван Петрович в Угрюмове-городе человек был для многих известный – как же, именитый вотчинник! Да и у самого друзей здесь было немало, и также немало врагов-завистников. Пронька оглянулся в седле: – Куда поначалу, боярин-батюшка? В церкву, в корчму, на торжище? – В церкву, в церкву, куда же еще-то? – размашисто перекрестясь на видневшиеся из-за городской стены золоченые купола храма, благостно отозвался Иван. – Чай, к обедне звонят. – К обедне. Тут же, за воротами, у старой башни, привязали коней, оставив для присмотра одного из молодших слуг, да, сняв шапки, пошли в церковь. Красиво было кругом, истинно празднично. Тусклым золотом блестели оклады икон, сладко пахло ладаном и свечами. Священники в парадных облачениях творили службу… Иван не вслушивался в слова, молясь про себя и время от времени осеняя чело крестным знамением. Поставил несколько свечек: во здравие всех своих близких и ныне живущих друзей, за упокой умерших. Взяв в руки свечу за бывшего ордынца, а ныне московского дворянина Тайгая, задумался. Тайгай ведь был мусульманином, что никогда не мешало ему весело пить вино… хотя сейчас, кажется, Тайгай – православный. Ну да, ну да – крестился, а крестным сам князь был, Василий Дмитриевич. Значит, смело можно свечечку во здравие ставить. Теперь – за упокой славного воеводы Панфила Чоги, приемного отца Евдокси, за упокой еще многих, кои были когда-то дружны с Иваном, но, увы, теперь давно уж лежат во сырой земле. Это те, о которых знаешь. А ведь есть еще и другие, о которых не известно совсем ничего, – скоморох Ефим Гудок, Салим Ургенчи, Нифонт Истомин, известный в теплых морях как искатель удачи Зульфагар Нифо. Что с ними? Где они? Живы ли, нет ли? Бог весть… Отдав дань памяти живым и мертвым, Иван принялся исподволь разглядывать посетителей храма. Искал знакомых, да что-то не видно было никого. Хотя… Нет, во-он тот боярин, что стоит со свитой напротив амвона – с ним точно встречались у князя. Как бишь его, боярина-то? А, не важно… Рядом с ним какая-то женщина в темном, накинутом на голову покрывале… вот словно бы почувствовала взгляд, обернулась. Мимолетная улыбка тронула уста. Иван озадаченно нахмурился. Кто такая? Знакомая, явно знакомая, но вот – кто? Была бы здесь супруга, Евдокся, может быть, и узнала бы, да не взял сегодня с собою жену Иван Петрович, не взял. Побоялся – едва оправилась та от лихоманки, пусть уж дома посидит до настоящего-то тепла, побережется с опаской. Иван улыбнулся. О супруге думалось ласково, с нежностью. Еще бы… Слава господу, подарил-таки любовь. Сколько Ивану было при первой встрече с Евдоксей? За тридцать уже… а ей – примерно семнадцать. Пятнадцать лет прошло, пролетели годы, как один день, даже не верится. Уже и дети подрастают: сыновья – Мишаня с Панфилом, Катюша – дочка. Задумавшись, поддавшись нахлынувшим вдруг мыслям, Раничев и не заметил, как подошла к концу служба. Народ, крестясь, повалил к выходу поначалу благостно, сановито, затем – поспешно толкаясь. Праздник-то – он ведь только еще начинался! Выйдя на паперть, Иван прикрыл глаза – настолько ярким показался ему солнечный свет, впрочем, и не ему одному, после полумрака храма. Прищурившись, Раничев приложил руку ко лбу козырьком – смотрел, как в небе стремительно пронеслись птицы с раздвоенными хвостиками. Ласточки или стрижи. Летели высоко – дождя не будет, а еще примета такая была: Благовещенье без ласточек – к холодной весне. Нынче, значит, весна теплою будет. Ну оно и так видно. Иван распахнул однорядку, расстегнул верхние пуговицы кафтана. Жарко! – Теперь куда, господине? – почтительно осведомился Пронька. – На торжище или в корчму? Иван задумался: – Пожалуй, для начала – на торг, подарков купим. Ну а потом можно и в корчму заглянуть, выпить – праздник все же. Кивнув, Пронька обернулся к остальным, махнул рукою – на торг, мол, идем. Торговая площадь в Угрюмове располагалась тут же, за старой башней. Рядки, лавки, а кто и просто так торговал – с телег. Раничев присмотрелся: товарец сейчас был все больше праздничный: дорогие, переливающиеся на солнце ткани, узорчатые покрывала, разноцветные ленточки – в косы, тут же – в посудном ряду – золотые и серебряные блюда, многие – с чеканкою, ярко начищенные – больно глазам – медные тазы, сковородки, миски. Не отставали и мастера-деревщики: посуда у них тоже имелась, и в избытке – покрытые резьбою тарелки, липовые миски, корцы, плетенные из лыка фляжицы, а кроме посуды имелись еще и разноцветные прялки, и раскрашенные в веселые цвета веретена, и пряслица, и еще какие-то чудные вещицы, бог знает для чего предназначенные, Иван даже об этом и не задумывался, проходил мимо, остановился лишь напротив ряда игрушек: деревянных расписных медведей, волков, лисиц, глиняных свистулек, костяных гребней и прочего, прочего, прочего – глаза разбегались. – Желаешь чего, господине? – угодливо изогнулся продавец. – Эвон, купи детишкам свистулечки! – Простоваты больно. – Иван усмехнулся. – Нет ли чего посложнее? – Посложнее? – Торговец ненадолго задумался и, нагнувшись, вытащил из кучи поделок маленькую молотобойню. – Эвон, возьми кузнецов. Раничев засмеялся в голос: – Была у моих когда-то такая игрушечка. Сломали. Торговец развел руками: – Ну уж этак-то любую игрушку сломать можно. Дети – они дети и есть. Долго ходил по рядкам Иван, захаживал в лавки, приглядывался. Выбрал-таки наконец. Сыновьям – резные из дерева шахматы – пора уже играть учиться, ум вострить, дочке – разноцветные бусы, ну а супруге – дивной красоты ожерелье из янтаря – солнечного камня. Себя только забыл; впрочем, ничего такого для себя интересного Раничев на торжище и не заметил. Оружие? Так оружейная лавка оказалась наполовину пустой, а из того, что там было – мечи, сабли, наконечники для рогатин, – ничего Ивану не поглянулось. Сабля у него была куда как лучше, а наконечники чернохватовские кузнецы ковали ничуть не хуже. Нечего было брать! Походил-походил Иван да направился к музыкальному рядку, где продавались гусли, домры и – куда как больше – всякие сопелки, дудки, пищалки. Думал взять чего – душу потешить, что и говорить – любил музыку. Чуть позади, за рядками, несмотря на церковный запрет, тешили собравшуюся толпу скоморохи. Двое – в занятных раскрашенных масках, по всей видимости, изображали двух пропившихся пьяниц – «питухов»; третий, толстый, в маске волка, повадками походил на кабатчика. «Питухи» уже давно пропились и теперь клянчили у «кабатчика» лишнюю чарку: Ты налей-ко, налей, Зелена вина, Зелена вина Чашу добрую! За спиной «кабатчика» замаячила «добрая чаша» – огромная, на десятерых, братина. – Эвон! – смеялся народ. – Немалая чашица. Пить не перепить. – Эти-то питухи да не перепьют? От только не на что. – Да найдут – на что, голь-то на выдумки хитра, не нами сказано. Чувствуя неподдельную заинтересованность толпы, скоморохи-«питухи» обратились к людям за советом. Один схватил за рукав Проньку и слезно заголосил: – Ой, детинушка, чтой-то делать мне, сирому да убогому, присоветуй! Може, остатнюю рубаху продать? – Так продай. – Пронька конфузился, не очень-то ему нравилось столь пристальное людское внимание. А народишко веселился, подначивал: – Скажи, скажи им, паря! Присоветуй. – Продать? – Скоморох с деланным удивлением почесал заросший затылок и вдруг одним ловким движением скинул с себя рубаху – рубище! – упал на колени, протянув рваную одежонку Проньке. – Купи, купи, детинушко! За одну серебрину отдам, так и быть, больно уж выпить хочется! Пронька не знал, что и делать. – Порты, порты ему запродай! – советовали в толпе. – За порты, чай, две деньги даст, эвон, порты-то важные. «Важные порты» были все в грязи и заплатках. Испугавшись, что поганый скоморох сейчас протянет ему и их, Пронька нащупал в кошеле мелкие, с ноготь на большом пальце, монетки – деньги – и бросил одну из них вымогателю, тут же пообещав, ежели тот не отстанет, хорошенько угостить палкой. – Эвон, палкой! – потешался народ. – А есть у тебя, паря, палка-то? – Сабля, сабля на поясе есть! – Эй, питухи, паситеся. А ну как он вас саблей? Скоморохи тоже заметили саблю и поспешили убраться подальше. Отошли, однако, недалеко – к девкам, что, раскрасневшись, жевали пряники и с неослабным вниманием следили за разворачивающимся действом. – Ой, девы, девы, – запричитал полуголый – якобы пропивший рубаху – скоморох. Якобы – потому как рубаху он давно незаметно передал своему напарнику, а деньгу – пес, конечно, зажилил. – Девицы красны, а ну-ко, порты у меня купите! И так он прыгнул на девиц, с таким напором дернулся, будто тут же и хотел в единый миг сбросить штаны. Девки завизжали, попятились, однако не тут-то было: сметливые скоморохи давно окружили их со всех сторон и начали вымогать пряники. Ну пряников девкам было не жаль: нате, подавитеся! – Ой, Никитушко! – обняв своего сотоварища, заблажил «питух». – Закуска у нас есть, дело славное. Идем-ка в корчму! Эй, корчемщик, корчемщик! Наливай на все. – А не налью! – «Кабатчик» выставил вперед ногу и упрямо склонил голову. – Не налью, пока не спляшете! – Пляшите, питухи, пляшите! – подзадоривали зрители. – Не нальет ведь, упырь. – А и спляшем! – Скоморохи переглянулись, махнули своим. – А ну-ка, робяты, вдарьте по струнам, вострубите в свиристели-сопелицы, раскатитеся бубнами! Остальные скоморохи, похоже, только того и ждали. Первыми грянули гусли и домры, хорошо так, заливчато, с перебором, Ивана аж чуть слеза не прошибла, да и не его одного. Но это еще была, так сказать, прелюдия – главная-то музыка зазвенела дальше. Впрочем, «зазвенела» – вряд ли удачное слово для обозначения хотя бы и малой толики того бедлама, что вдруг сотворился на торговой площади славного града Угрюмова! Ухали барабаны, звенели бубны, трещали трещотки, колотились-гремели колототушки, брунчалки, это уже не говоря о колокольчиках, бубенцах, боталах и варганах. Еще и на ложках наяривали, и в глиняные свистульки дули, и в сопели, и в свиристели! И вот под весь этот жуткий аккомпанемент «питухи» с «кабатчиком» затеяли пляску, вернее сказать – свистопляску, с посвистом, с подскоками, с вывертами. А зрителям нравилось! Они и сами подскакивали, подхохатывали, били в ладоши и в морды попавшимся воришкам, во множестве шнырявшим в толпе наравне с продавцами пирогов с требухою, скороспелого сбитня, браги, медового перевара и прочего дешевого простонародного пойла. Пронька смотрел-смотрел – плюнул, перекрестился да повернулся было уйти. Не ушел – Иван-то Петрович, боярин-батюшка, глаз от пляшущих скоморохов не отрывал, ногою в сапожке малиновом притопывал: – Эх-ма, эх-ма-а! Эх, хорошо пляшут, заразы! Уйдешь тут, как же! Пока подарки выбирали, пока скоморохов смотрели, пока туда-сюда – дело к вечеру. Похолодало, утомившееся за день солнце нырнуло за дальний лес спать. Раничев зябко поежился и плотней запахнул однорядку. Тут как-то незаметно вдруг исчезли, разбежалися скоморохи, вот только что они тут были, скакали – и нету. Вот только что бились-колотились-звенели барабаны, бубны, варганы – и стихло все. Зрители тоже хлынули по сторонам, кто куда. Иван с любопытством покрутил головой и осклабился, обнаружив причину столь быстрого опустения – отряд городской стражи во главе с каким-то священником или монахом. Ну понятно, духовные не вынесли «глуму» и «сраму», прикрыли лавочку, а жаль – нескучное было действо. – Что ж. – Раничев потер руки, осмотрелся, подмигнул слугам. – Теперь можно и в корчму. По чарочке да домой. Подарки не потеряли? – Да нет, господине, храним. – Ну и слава Богу. Тогда идем за башню, к Ефимию. За старой полуразрушенной башнею как раз и располагалась самая известная угрюмовская корчма, куда и направился боярин Иван Петрович Раничев вместе со своими феодально зависимыми людьми. Направился, надо сказать, вовремя – в корчме уже собралось довольно много народу, еще немного – и не хватило бы места. Все не голь перекатная – богатые купцы-гости, служилые за испомещаемую землицу люди – дворяне и дети боярские – даже пара именитых вотчинников – и те сидели за богато накрытым столом, брады уставя. Оно и понятно – праздник. Хороший, весенний, светлый. Чего дома-то в этакий день сидеть? Все правильно, сначала в церкви отстояли обедню, потом скоморохами развлеклись, теперь самое время оскоромиться – погулеванить, попить, песен попеть-послушать. – Иване Петрович! – узнав, закричал кто-то. – Давай к нам. Раничев присмотрелся: ба, знакомые все лица! Бывший монах Гермоген, а ныне – расстрига и один из богатейших купцов княжества. – Здорово, брате! Как поживаешь? Как супружница, детушки? – Да все подобру, слава Господу. Сам-то как? – И я неплохо. – Эй, служка, тащи еще кувшинец! Мальвазеицы? Вкусна, собака! Вижу, вижу – щуришься. Ну мальвазеицу – это мы для начала, а потом и стоялого медку тяпнем, а, Иване Петрович? Расстрига шустро подозвал служку, зашептал в ухо и, дав для ускорения подзатыльник, гулко захохотал. Служка побежал шустро – что и сказать, бывшего монаха Господь силушкою не обделил, сей блудный монастырский сын подковы гнул запросто. Тяпнули мальвазеицы за встречу, потом перешли к медовухам. Медок принес сам хозяин корчмы, дядько Ефимий, тот еще упырь. Бородища лопатой, светлая, нос ноздреватый, широкий, правый глаз вытаращен, левый – хитро прищурен, словно бы высматривает, где б чем поживиться? – Угощайтеся за-ради Святого праздника, гостюшки дорогие. – Корчмарь поклонился Ивану в пояс и ловко выставил на стол объемистую корчагу с медовухой и яства – жареную утку, медвежий язык, белорыбицу. Пока ели-пили, в корчме стало еще гораздо шумнее. Уходили старые, засидевшиеся компании, на их место усаживались за стол новые. Подзывали служек, звенели монетой, переговаривались. И вдруг как-то все разом одобрительно загалдели. Раничев повернул голову, увидев, как напротив дальнего стола, у входа, усаживаются на лавку какие-то люди с бубнами, гуслями и гудком. Гудок был однострунный, со смычком, походивший на небольшой лук, скоморох провел им по струне, вызвав к жизни пронзительный тонкий звук, нараставший к началу и резко оборвавшийся к концу. Словно молодая волчица выла на луну. – Песню, песню! – закричали посетители корчмы. – Спой, скоморох! Один из скоморохов – не слабый мужичина с пегой окладистой бородой и руками-граблями – вышел на свободное пространство между столами. Обернувшись, кивнул своим. Те заиграли… Хозяюшка, наш батюшка, — громким голосом затянул скоморох. Не вели томить, прикажи дарить! Наши дары невеликие: Починальничку – по десяточку, Кто за ним поет – по пяти яиц, А скомороху – сито гороху! В корчме одобрительно засмеялись, а певец продолжал: Не хочешь дарить – ступай с нами ходить, С нами ходить – собак дразнить, А где не перейдем – там тебя положим! Допев песню, скоморох снискал одобрительный гул и, поклонившись, запел еще одну, глумливую. Глумился над жадными монахами, что в одной части аудитории вызвало негодование, а в другой, напротив, самое горячее одобрение. К той, второй, части относились и Иван с расстригою. Расстрига – понятно почему, а Иван давно уже судился с монахами Ферапонтова монастыря, зарившимися на его рощицу. Снова поклонившись, скоморох, подставив шапку, прошелся вдоль столов. Монеты звенели щедро! Ну конечно, не все серебришко, больше медь, но все-таки… – Ну а теперь кто меня перепоет-перепляшет? – осторожно поставив шапку на лавку, лихо подмигнул лицедей. – Кто сможет, тому и шапка! Выходи, не журись, православный люд. Раничев ухмыльнулся. Петь он любил и пел хорошо, уж по крайней мере куда как лучше этого скомороха, да только вот на люди себя выставлять не очень-то охота было. То ли стеснялся, то ли выпил мало. Скорее – первое, что и говорить, не к лицу знатному боярину тягаться со всякими там скоморохами! Иван с любопытством оглянулся назад, на верных своих слуг: – Перепоете? – Перепеть – не знаю, – с осторожностью вымолвил Пронька. – А вот переплясать – точно перепляшу. – Давай, давай, – подзадорили его соратники. – Шапку выиграешь, богатых подарков зазнобе своей купишь. – А, лиха беда начало! – Пронька выскочил из-за столов, подбежал к скомороху и, шмякнув шапку об пол, прошелся в пляске, хлопая себя ладонями по каблукам. – Молодец, паря! – закричали отовсюду. – Давай, не посрами родной Угрюмов-град! Юноша поклонился и, кивнув музыкантам, подмигнул певцу: – Ну? Тот осклабился, выставив вперед ногу, заложил руки за спину. Здоров Богу, хозяин! Твоя жена по воду пошла, Коромысел маленький, А ведерочки дощатыя, Перевязки-то шелковыя! Хитер оказался скоморох, песню выбрал выигрышную, с двойным смыслом. Ее можно было и с неприличными словами петь, и так и эдак. Видел скомороше, что парень-то вышел супротив него молодой, зеленый, вот и решил сконфузить. Однако Пронька не поддался, затянул куплеты без перерыва, правда, пел слова приличные, стеснялся ругательные-то при всех орать. Размахнула, почерпнула, Почерпнула злата-серебра, Понесла во светлицу, Поставила на ступицу… Стала мужа будить: Добрый муже, не спи, друже… В этом месте Прошка вдруг задвинул такое, что малость заскучавшие слушатели разом оживились, не веря ушам своим. Чтоб этот конфузливый синеглазый парень с непокорными вихрами да мог такое выговорить?! Тьфу ты, Господи, да как его земля-то носит? Однако молодец, за словами за пазуху не лезет, не хуже скоморохов народ веселит. – Ну и парень у тебя в слугах! – восхищенно воскликнул расстрига. – Этак он безо всякого перепляса выиграет. Иван покивал: – Бог даст, Бог даст. А скоморох, видать по всему, сдаваться вовсе не собирался. Снова затянул глум – на этот раз препохабный, про гулящих девок да тех, якобы верных жен, которые, когда муж со двора… Подвыпивший люд одобрительно смеялся, многие даже ржали, как кони. На то и рассчитывал скоморох. Пронька же такие похабные песни петь опасался, а потому рванул в перепляс, напевая: Добрый муже, не спи, друже! Добрый муже, не спи, друже! Добрый муже… Плясал хорошо, с перехлестом, с круговертью, с притопами. Скоморох тоже ринулся в пляс, но вот – наверное, уже в силу возраста – не так залихватски задорно, как Пронька. А тот уж старался, сказать нечего. И ведь переплясал бы, кабы не стражники! Те явились незаметно, окружили корчму, оп – и воин в кольчуге уже стоял пред столами, сердито стукнув об пол древком короткого копья: – Цыть! Гнусные скоморошьи хари велением батюшки-воеводы будут кинуты в поруб. Пусть посидят, подумают, как глумы с кощунами пети. К вам же, люди добрые, – воин улыбнулся народу, – мы ничего не имеем. Веселитеся за-ради праздника. Переведя взгляд на стражей, он еле заметно кивнул, и те разом бросились на скоморохов, ловко скрутив их и поволочив прочь из корчмы. – Э, постой, постой! – забеспокоился вдруг Иван, увидев, как в числе скоморохов схватили и Прошку. Парень активно сопротивлялся, дело грозило обернуться мордобоем и нешуточными ранениями, и Раничев, не думая, ринулся на выручку своего человека. Выскочив на улицу, он в три прыжка догнал главного стража – десятника, вряд ли больше: – Тот вихрастый парень – мой слуга. – Который? – обернулся десятник. – А ты сам-то, мил-человек, кто будешь? Воин был незнакомый, Иван его раньше не видел, а скорее всего, просто не обращал внимания. Потому представился первым: – Язм – боярин Иван Петрович Раничев! А то – мой слуга Прохор. – Да вижу, вижу, что боярин. – Воин неожиданно подобрел. – Узнал, узнал тебя, господине! Может, и ты меня помнишь? Олекса я, дружинник. Десять лет назад с войском безбожного Хромца вместях сражались! – Олекса? – Иван, конечно, такого не помнил, еще бы – слишком много воды утекло, однако виду не показал. – Конечно, помню! Здорово мы тогда им дали… Как и они нам… – Да уж. – Воин вздохнул. – Сеча была великая. – Слышь, Олекса, – быстро произнес Иван. – Ты там, в корчме, вместе со скоморохами случайно моего человечка забрал. Отпустил бы, а? – Отпустить? – Зачем-то обернувшись, десятник понизил голос. – Я в этом деле решающего слова не имею. Эвон кто решает. – Он кивнул на незаметную фигурку монаха в черной, с капюшоном, рясе. – Чернец с Ферапонтова монастыря. Архимандрита Феофана доверенный человек! А воевода с Феофаном в дружбе. – Ах, чернец? – Иван ненадолго задумался. – А тебе с чернеца приказа какая польза? Олекса пожал плечами: – Да честно сказать, никакой. Иван пристально посмотрел на шагавшего впереди воинов монашка. Улыбнулся в усы: – Тогда мы, может, вот как сделаем… Наклонился к самому уху воина, зашептал. Десятник слушал внимательно, потом улыбнулся, кивнул: – Сделаем, Иване Петрович!. * * * Темно было кругом, тихо, лишь где-то в отдалении слышался приглушенный лай. И вдруг совсем рядом, за углом, послышался жуткий нечеловеческий вой! Шедший впереди стражей монашек остановился и, перекрестясь, оглянулся на воинов: – Посмотрите-ка, что там? Десятник послал двоих, самых молодых, те сбегали и, быстро вернувшись назад, доложили: – Нет никого. Пусто. И снова, как будто в насмешку, донесся вой! Воины насторожились, а десятник, пряча улыбку, подошел ближе к монаху: – Люди говорят, здесь, на углу, был когда-то зарыт один скоморох. Зарыт, как пес, без покаяния, без молитвы. – Спаси, Господи! – испуганно перекрестился чернец. – С тех пор, – понизив голос, вещал десятник, – как станет ему скучно лежать, так выползает на поверхность и воет! Друзей-скоморохов ищет. А не найдет, так бросается на каждого. Самый молодой воин от страха широко открыл рот: – Неужто так, дядько Олекса? – Так – не так, а только люди зря болтать не будут. Вой зазвучал снова – раскатисто и зловеще, и казалось, приблизился. – Господи! – размашисто перекрестился Олекса. – Кажись, сюда идет. – Ой, не сладим с нечистою силой. Бежать надо, дядько! – Догонит… Брат Аристарх, сотворил бы молитву. Глядишь, и отпугнем мертвеца. Напрасные слова! Брат Аристарх давно уже молился вовсю, спрятавшись за спины воинов. Олекса подошел к нему ближе: – Хорошо б мертвецу скомороха оставить. Тогда, глядишь, на нас и не кинется. – Скомороха? – дрожащими губами переспросил чернец и вдруг неожиданно улыбнулся: похоже, эта идея ему понравилась. – А и скомороха! Что с того? Этих кощунников нисколько не жаль. Только как же он сам пойдет? На верную-то погибель? – А мы и спрашивать не станем. – Шепнув, десятник обернулся к стражникам: – Эй, Михайло, Иванко, подь сюда… Воины подошли, звякнув кольчугами. – Вот что, – тихо распорядился Олекса. – Возьмете во-он того скомороха… – Вихрастого? – Его… Доведете до угла, а там швырнете вперед – и бегите без оглядки. Мы вас, ежели что, прикроем. Воины хмуро кивнули: – Сполним. Так и сделали: схватили под руки связанного Проньку, потащили вперед и с разбега швырнули в темноту улиц! И тут же раздался вой… Впрочем, стражники его не слышали – улепетывали со всех ног, умудряясь на ходу креститься. Нет, они были храбрыми воинами и могли бы постоять против любого врага… но только не против нечисти! Оживший мертвец – это уж слишком. * * * – Не зашибся? – По велению Раничева слуги подняли с земли упавшего Проньку. Тот, узнав своих, аж чуть было не прослезился: – Иване Петрович! Ой… А кто ж тут так выл страшно? – Кто-кто, – передразнил здоровяк Михряй. – Я на охоте этак вот волков подманиваю. – Молодец, Михря, хорошо воешь, – одобрительно отозвался Иван. – Ну, идите к воротам. – А откроют? – Куда денутся? – Раничев с ухмылкой позвенел серебром. – Возвращаться, правда, темновато будет. Хотя… – Он посмотрел в небо. – И не очень-то темновато – ночка-то звездная. Давайте скачите к воротам да дожидайтесь меня. – А ты куда, батюшка? – На кудыкину гору. Лишние вопросы задаешь, Проша. Не слушая извинений парня, боярин исчез в темноте. Раничев шел быстро – хорошо знал город, да и тяжелая сабля у пояса придавала уверенности. Пройдя узким проулком, обошел старую башню, выйдя на торговую площадь. Там и остановился у дорожного креста с иконой и мерцающей тусклой лампадкой, краем глаза наблюдая, как отделилась от амбаров чья-то черная тень. Положив руку на рукоять сабли, спросил: – Ты, Олекса? – Язм… Как прошло? – Славно! Молодец, вот уж верно говорят, что старый конь борозды не испортит. – Я старался, боярин. – И ведь не напрасно! Получи, как договаривались. Иван зачерпнул из висевшей на поясе калиты горсть монет. Старый воин вытащил из-за пазухи тряпицу – завернуть деньги. – Чудная какая. – Взяв одну монетку, он поднес ее к горящей лампадке креста. – Большая и, кажется, медная… Ордынская? Взгляни-ко, боярин. Раничев протянул руку, всмотрелся… и едва не выронил монету, словно б она обожгла ладонь. Странная оказалась денежка, даже не то слово. Большая, с полтора пальца, с одной стороны – цифра «1» с колосьями снизу, с другой… С другой гордо распластал крылья германский орел, несущий в когтях свастику! – «Вот те ра-а-аз…» Глава 2 Апрель 1410 г. Великое Рязанское княжество. Боярин Иване Петрович Мы живем среди полей И лесов дремучих, Но счастливей, веселей Всех вельмож могучих.     Михаил Загоскин …– подумал Штирлиц, – тихо произнес Иван. – Да ведь это же немецкий пфенниг образца Третьего рейха. Ну да, вон и надпись – «Дриттер Райх». Значит, вот оно как… Значит, не показалось – не зря полыхнул перстень. Осталось только осмыслить – во вред то или к безразличию? Раничев в глубокой задумчивости почесал бороду. – Слушай, друже Олекса, я эту денежку у тебя заберу, взамен дам серебряную. А эта-то, сам видишь, медяха. Согласен? – Как скажешь, господине, – согласно кивнул десятник. Наскоро распрощавшись с ним, Иван побежал к воротам, где его ждали слуги. В принципе даже, наверное, больше друзья, чем слуги, скажем, хоть взять того же Проньку, с которым лет пять назад немало привелось пережить. Да и теперь, похоже, заканчивались спокойные времена – вихрь времени, пятнадцать лет назад затянувший в прошлое самого Ивана Петровича – тогда И.О. директора исторического музея райцентра Угрюмова – так вот, этот вихрь, похоже, объявился вновь, и хорошо, если он занес сюда одну лишь только монету. Одну монету… Гм… Слабая надежда! – Что-то ты невесел, батюшка Иване Петрович? – обогнав, оглянулся на своего боярина Михряй, сын старосты Никодима Рыбы, верного раничевского человека. – Устал, Михря, – улыбнулся Иван. – Вы скачите потихоньку вперед, а я позади поеду, подумаю кой о чем, поразмышляю. Михряй, а вслед за ним и Пронька, и все остальные, повинуясь приказу хозяина, с гиканьем унеслись вперед, благо дорога пока шла полями и хорошо просматривалась вплоть до самого леса. Да и ночь была яркозвездная, светлая, с этаким приятным, едва прихватывающим морозцем. Улетели, ускакали парни, а Иван, наоборот, придержал коня – думал. Воспоминания нахлынули на него сладкой сиропной жижей, патокой, вяжущей руки и ноги. Все смешалось в сознании; казалось, Раничев теперь и сам не знал, кто он? Боярин, именитый вотчинник, вассал и доверенное лицо рязанского князя Федора или – человек двадцать первого века, волею слепого случая ставший игрушкой судьбы? Иван вспомнил тот день, вернее, ночь, пятнадцать лет назад, когда явившийся за колдовским перстнем Абу Ахмет – человек со шрамом – невольно захватил в свое время и Раничева, вступившего в схватку за музейную редкость. Иван, оказавшись в 1395 году, долго не мог осознать, где он. А когда осознал, сделал выбор… и встретил свою любовь, о которой давно уже не мечтал. Евдокся… Зеленоглазая боярышня, добрая, умная, красивая, как тысяча солнц! Законная супруга и мать его детей… Раничев улыбнулся, глядя на далекие звезды. Черт побери! А может, все обойдется? Может быть, эту гитлеровскую монету занесло сюда каким-нибудь случайным злым ветром? И больше, кроме нее, и нет здесь ничего из далекого будущего? Да нет… ничего, кроме медной монеты в один пфенниг… кроме патефона завода имени Молотова и автомата ППШ, к сожалению – уже без патронов, прихваченных Раничевым во время прошлых своих вояжей из 1949 года. Да, лихие были дела – ради счастья и жизни детей пришлось тогда противостоять и милиции в лице дотошного следователя Петрищева, и преступной кодле. Слава богу, тогда обошлось. И вот опять… Господи, лишь бы не началось, лишь бы… Кажется, колдунья, старуха Мавря, заявила когда-то, что ворота в иные миры закрылись навсегда, а его сыновья будут жить долго и счастливо. Сыновья… Но ведь есть еще и дочь, Катенька! А что, если… Иван нахмурился, хлестнул коня, прогоняя нехорошие мысли, вмиг нагнал ехавших неспешной трусцой слуг. – Эгей, парни! Этак, как вы, скакать, так и к утру не приедем. Услыхав голос боярина, слуги стегнули коней, быстро проехав темную лесную дорожку, вдоль которой, слева и справа, мелькали быстрые звериные тени. Кажется, лиса проскочила, заяц; громко хлопая крыльями, пролетела сова. – А ведь скоро и дома будем! – Увидав показавшиеся впереди огни, Раничев подбодрил своих. И в самом деле – скоро. Впереди, на холме, горели факелы воротной стражи Обидова – большого, широко разросшегося села, даже, учитывая крепкий частокол, – города. Полтора десятка усадеб, с избами, огородами, амбарами, гумнами, овинами и прочим, боярская усадьба с высоким – в три этажа – теремом – вот ныне Обидово! А лет двенадцать назад – да и поболе уже – когда Иван получил в вотчину всю эту землицу, всего-то в Обидове и было что два захудалых двора с покосившимися, крытыми гнилой соломой избенками. В соседней деревушке, Гумнове, тоже насчитывалось два двора, а в Чернохватове – и всего один. Теперь-то и деревни куда как многолюдней стали, появились починки-выселки, и торговый город – рядок – вырос. А все – под Ивановой рукою! Умно хозяйствовал, оброчников своих почем зря не разорял, а поселенцам – бобылям – новым предоставлял льготы: те вообще, пока на ноги не встанут, оброк не платили. Вот и шли люди к Ивану Петровичу, знали – не обидит боярин и, ежели что, защитит военною силою. От этого раничевского многолюдства пуще всех злился игумен соседнего Ферапонтова монастыря – еще б ему не злиться, коли почти все зависимые людишки – закупы да рядовичи – тайком к Ивану сбежали, а кто еще не сбежал – так тот о том подумывал. Бельмом на глазу была для монастыря раничевская вотчина! Что и сказать – враждовали. Интриги друг против друга плели, судилися. У игумена в Переяславле-столице при князе Федоре свой человек был – тиун Феоктист, важный, значительный чин, много на что способный и немало крови Ивану попортивший. У Раничева, впрочем, тоже в столице верные люди имелись. Даже не так бы сказать, не «верные люди» – друзья! Тоже в чинах немаленьких. Думный дворянин Хвостин да старший дьяк Авраам – неплохая защита. А князь рязанский Федор Олегович умен да хитер был – ни одному клану в силу войти не давал, то игумену помогал, то Ивану, на что Хвостин сказал как-то на латыни своей любимой: «divido et impere» – «Разделяй и властвуй». – Хей, братие, отворяй ворота, свои! – подъехав к частоколу, закричал Михряй. Узнав вернувшегося хозяина и его людей, стражники засуетились, распахивая тяжелые, сколоченные из толстых дубовых досок, ворота. Проскакав через глубокий ров по узенькому перекидному мостику, вся кавалькада въехала в город. Да-да, пусть маленький – но город. Ивану и самому нравилось так Обидово называть, хотя, конечно, все ремесленные да торговые люди больше не в Обидове, а в рядке у Чернохватова жили. У самой боярской усадьбы Ивана лично встретил Лукьян – вассал, воин, коему за верную службу Раничев пожаловал пару починков с землицею и крестьянами. Настоящим, крутым феодалом стал Иван Петрович, вот уже и крестьян крепостил – а как же? Не Ивану – ему-то что? – а вот крестьянину-пахарю куда без защиты податься? Нападут вороги – кто защитит? Боярин! Не дай, Боже, неурожай – у кого хлебца просить? Опять же у него же, у родного боярина! Тот ведь и защитит, и прокормит, вот уж тут точно деваться некуда – от обедневших крестьян да безлюдья вотчиннику одно разоренье! – Чтой-то вы задержались. – Лукьян, не чинясь, придержал стремя, помогая Раничеву слезть с коня. – Поди, в корчму заходили? – А как же? – хохотнул Иван. – Праздник, чай, Благовещенье! Боярыня моя как? – Вроде на здоровье не жаловалась… Да вон и она, встречает. Иван перевел взгляд на резное крыльцо, увидав Евдоксю в накинутой на плечи телогрее, птицей взлетел по ступенькам, обняв жену, поцеловал в уста, попенял: – Что ж ты… на крылец-то? Простынешь. – Ничего, легче уже, – тихонько засмеялась боярыня. – Рада, что вернулся уже. Ждала. – Детушки как? – Спят, за день набегались. – Гостинцев им привез. И тебе. – Ну тогда что на крыльце встал? Пошли в дом, показывай, хвастай! – Евдокся вдруг хитро улыбнулась. – Чай, пластинок для патефона не привез? Зря кузнец новую пружину ковал. – Не привез… – Вспомнив про монету, Иван чуть было не споткнулся о невысокий порог, махнул рукой, словно бы прогоняя худые мысли. Однако Евдокся тут же заметила, что с мужем что-то не так – не зря говорят, что хорошую жену не обманешь. Положив на стол привезенное янтарное ожерелье, пристально взглянула на супруга: – Случилось что, Иване? – Да так, мелочь… – Ты не виляй, рассказывай! Раничев и не хотел, да рассмеялся: – Ну ты сейчас прямо как следователь Петрищев, помнишь? – Да уж помню… Ну? Иван вздохнул и вытащил из кошеля пфенниг: – Смотри. Взяв монету в ладонь, боярыня приблизила ее к ярко горящей свечке: – Чудная какая… Колосья, орел, кривой крест какой-то… И надпись – латынницей. – Ты на дату взгляни, – хмуро промолвил Иван. – Учил ведь цифири арабской. – Учил… – тихо прошептала Евдокся, прищурилась. – Уж больно цифирь мелкая. Нет, все же разглядеть можно – один, девять, четыре… нуль… Правильно? – Так… Теперь вместе прочти. – Одна тысяча девятьсот сорок. И что это значит? – Это год, Евдокся. Дата. Помнишь то место, где мы с тобой были? Лагерь пионерский, трактора, ферму? – Помню, как забыть? – Боярыня улыбнулась. – Сейчас кажется – будто сказка. – Так вот, место то, где мы были, – год тысяча девятьсот сорок девятый. А этот вот, сороковой, на девять лет раньше… – Рядом совсем. – Не то плохо, что рядом, – вздохнул Иван. – А то, что денежка эта медная – вражья! Таких врагов, Евдокиюшка, на Руси-матушке никогда больше не было. – Никогда? – Евдокся хлопнула ресницами. – Что за вражины такие? Московиты? Литовцы? Ордынцы? Иль – гулямы Хромца? Так он умер давно. – Ни те, ни другие. – Раничев покачал головой. – Много, много хуже! – Думаешь, тот враг на наши земли зарится? – передернула плечами боярыня. Иван обнял жену за плечи: – Все может быть, Евдоксюшка, все… Да и от дырищи этой… что миры соединяет, – нам, похоже, один вред. – С Маврей бы тебе поговорить, колдуньей… Или с тем, черным, страшным… ты как-то рассказывал. – Ад-Рушдия, – вспомнил Раничев. – Ты права – черный он, черный магрибинский колдун. Он бы, конечно, многое мог рассказать, да только два года назад помер в Орде, у Едигея – то купцы, гости восточные, рассказали. Да… – задумчиво протянул Иван. – Все померли, все, кто знал – Абу Ахмет, ад-Рушдия, Тимур… Тимур, правда, не знал, но, наверное, догадывался, особенно в последние годы. Почему-то считал, что я приношу ему удачу, потому и послал против Баязида. Сколько тому минуло? Шесть лет… да, шесть… А насчет Маври ты правильно сказала, супружница! Ее-то завтра и спросим… Может, и ничего, может, и обойдется еще, может, эта монетинка – пфенниг – сюда совсем случайно попала. – Дай-то Бог! – Встав с лавки, боярыня перекрестилась на висевшую в углу икону и низко поклонилась. Иван тоже перекрестился, подошел сзади, обняв жену за талию, снял паволоку, поцеловал в шею, почувствовав, как заиграла кровь. Оглянувшись на дверь, быстро снял с супруги телогрею, повернув к себе, поцеловал крепко-накрепко в губы. Не так просто поцеловал – с жаром! – Тихо, тихо, – притворно отбиваясь, шептала Евдокся. – Пошли хоть в опочивальню… – Идти больно долго, – оторвавшись от губ, пошутил Иван, сноровисто расстегивая длинный ряд пуговиц алого Евдоксиного саяна. Расстегнул, бросил на лавку одежку, оставив супружницу в тонкой белой рубахе, провел рукой по спине, груди, сжал… Боярыня застонала, сама уже стянула через голову рубаху, призывно улыбаясь, провела руками по животу, талии, бедрам… Иван быстро скинул одежку, и два по-молодому гибких тела слились в едином любовном порыве… Утро после Благовещенья выдалось солнечным, светлым. От солнца-то, ярким лучиком пробивавшегося в щели ставни, Иван и проснулся на ложе. Проснулся один – Евдокся, как и положено справной хозяйке – уже давно, едва забрезжило, встала. Хоть и боярыня – а все ж все хозяйственные дела вела лично, так, в общем-то, и было везде принято, слуги слугами – а лучше хозяйского пригляду нету. Быстро одевшись, Иван причесался костяным гребнем, пройдя в горницу, умылся у рукомойника и, сотворив утреннюю молитву, поднялся в детскую, где – одни уже, большие – спали сыновья. Дочка Катюшка почивала в соседней горнице, с нянькой. Туда Иван не пошел – пусть поспит; распахнув дверь, остановился у сыновей на пороге. Те уже поднялись, оделись – теперь игралися деревянными сабельками – Мишаня с Панфилом. Оба высокие для своих лет, тоненькие, стройные, востроглазые. Увидав отца, обрадовались: – Ой, батюшка, батюшка пришел! Полезли было целоваться, да Иван взглянул строго – притихли. Встав рядком, поклонились, как положено, в пояс: – Здрав буди, батюшка, как спал-почивал? – И вы здравы будьте, чада! – Раничев улыбнулся, обнял детей. – Подарки вот вам привез. – Ой, покажи, покажи! – Там, в людской на лавке лежат. Возьмете. – А мне, а мне подарок привез? – послышался позади звонкий Катенькин голос. Иван обернулся, схватил, поднял дочку на руки, закружил – эх, в мать, в мать удалась дева – такие же глазищи зеленые! – Конечно, привез, а как же? Неужто про боярышню свою позабуду? – Настена вчерась на ночь сказку рассказывала, – прижавшись к отцовскому уху, поведала Катюшка. – Страшную. – Страшную? – Иван притворно нахмурился. – Ужо боле не велю ей таких сказывать. – Не, батюшка, вели сказывать! Интересно. А Мишка с Панфилкой тож под дверями стояли, слушали. – Ничего и не слушали, просто так, мимо шли. – Цыть! – Раничев осторожно поставил дочку на пол. – Ладно вам спориться. – Батюшка, а ты нас на охоту возьмешь? – снова пристали Панфил с Мишаней. – Обещал ведь. – Обещал – возьму. Вот соберусь только. – А когда, когда соберешься? – И меня, меня на охоту! – А ты мала еще, козявища! – Сам ты, Панфилка, козявища! Батюшка, а чего он дразнится? Иван хохотнул в усы: – Ну вы мне еще тут драку затейте! Бегите вон лучше в людскую, за подарками. – Ой, бежим, бежим! А ты, батюшка, с нами не идешь? – Нет уж, увольте, – отмахнулся Иван. – И без вас делов сегодня хватит. Сказал – и как в воду глянул. Дел, и впрямь, оказалось много. Вернее даже сказать – одно, главное, дело неожиданно обросло немалыми трудностями. Старуха Мавря, известная в ближайших деревнях как колдунья, оказывается, три дня как куда-то сгинула. Люди по деревням шептались – поймали-таки Маврю монахи, заточили в обитель, теперь вот за колдовство сжечь хотят. – Эвон, какие дела, – задумался Раничев. – Сжечь… Придется отбивать бабку… Эхма, опять с монастырем ссориться. Феофан-игумен ужо снова князю нажалуется – тот действовать начнет, еще бы: это где ж такое видано, что добрые вассалы приступом свои же монастыри брали? Нет, не годится приступом, тут хитрее надо, куда как хитрее… И сначала вызнать – точно ли монастырские бабку схватили иль, может быть, кто другой? Отправив Проньку и еще нескольких слуг собирать по деревням сплетни, Раничев в ожидании их уселся за стол в маленькой своей горнице, которую именовал кабинетом, и, прихлебывая недавно сваренное пиво, принялся размышлять, глядя на матово сияющий пфенниг. Итак, во-первых, как у него оказалась эта монета? Видать, недавно, скорее всего – даже вчера, на Благовещенье. Если б раньше – Иван раньше бы и заметил, ну не было в эти времена таких крупных медях, не было! Даже серебряный ордынский дирхем – и тот поменьше будет, не говоря уж о меди – те уж совсем мелкие – в ноготь – монетки – «пуло», «мортка», «полпирога». Да и края у них вовсе не идеально круглой формы, совсем даже наоборот. Уж всяко заметил бы Иван пфенниг, ежели б тот появился раньше, заметил бы. Значит, процентов на девяносто пять можно считать, что пфенниг появился вчера. Тогда вопрос – откуда? В Угрюмове, в корчме Ефимия за старой башней? Может быть. А еще где может? Куда еще вчера заезжали? Ах да, к реке, на рядок, который теперь уже и не рядок, а самый настоящий город, правда, пока еще не очень большой. Да-да, в город-рядок заезжали. На постоялый двор заглядывали, вернее, это один он, Иван, заглядывал, вместе с провожатым… как его? Савватий, Савва, занятный такой паренек, немецкий знает… Немецкий… Нет, не может быть! Впрочем, разговорить его стоит. Черт! Он же и сдачу на постоялом дворе приносил! Сам-то Иван там не задерживался, вот дворский служка и опоздал со сдачей. Да, так и было! Сдача… Иван ведь серебряную деньгу им бросил – за пару кружек пива – то уж больно много, и большая наглость нужна кабатчику, чтоб с такой суммы да сдачу не дать, прикарманить. Значит – постоялый двор. Очень, очень может быть! Туда и отправиться, пока Пронька со служками не разузнают наверняка про бабку Маврю. Решил – сделал. Выйдя на крыльцо, Иван свистнул слуг, велев седлать коня и, привесив к поясу саблю, в сопровождении двух вооруженных копьями воинов в блестящих на солнце кольчугах, выехал со двора. Воины скакали рядом вовсе не в целях безопасности, а для важности. Как вот в Ивановы истинные времена крутой банкир, даже если б и захотел, не мог себе позволить ездить на «Москвиче» или «Ладе», так и именитый вотчинник не должен был никуда ходить пешком, да еще без сопровождения. Такие были обычаи, что поделать? Как говорится, в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Вот и Раничев вынужден был повсюду таскать за собой пару-тройку людишек, а то и целый отряд – если ездил куда по очень важному делу. И не просто отряд – а людей молодых, отборных, кровь с молоком. Да и вооружены не кое-как – на головах шеломы, кольчужицы нержавые, в специальных бочонках песочком вычищены, у пояса – сабли, к седлам щиты круглые приторочены, разноцветные плащи – алые, небесно-голубые, желтые – развевает за плечами ветер. А как же?! Какова свита – таков и боярин! Вот так и сейчас, ехали верхом на сытых конях – неслись по узкой дорожке к заливному лугу – красота! А вокруг, вокруг было так чудесно, что все – покрытый ярко-зеленой едва пробивающейся травкой с желтыми солнышками мать-и-мачехи луг, деревья с набухшими почками, кусты, синее, с белыми редкими облачками, небо, блестящая на солнце река – казалось ненастоящим, словно нарисованным рукой истинного мастера. А нестись, нестись, подставив свежему ветру лицо – так было здорово, что просто попахивало каким-то детством! Да, детством. Ивану вдруг вспомнилось, как лет в десять он впервые оседлал мопед. Вернее, это был и не мопед вовсе, просто велосипед с приделанным к нему моторчиком, но велосипед большой, «взрослый», «Десна», а это совсем не то, что привычный подростковый «Уралец», на котором до того катался маленький Ваня. Тут все было не так, по-другому – и тяжело, и ноги до педалей не доставали, и равновесие держать трудно. Иван хорошо помнил, как уселся в седло, как приятели его, разогнав, отпустили, как зарычал мотор – и мопед поехал, словно бы сам собою, без всякого подчинения малолетнему седоку. Сначала, в самый первый момент, было страшно, а потом – просто здорово! И ветер бил в лицо, вот так же, как и сейчас, и пахло свежей травою, а в пронзительно-голубом небе сияло теплое весеннее солнце. Иван помотал головой, уж слишком сильны были нахлынувшие вдруг впечатления детства. Тем временем впереди показался частокол рядка-города, ярко блеснула река, бившаяся коричневато-пенной волною о серые мостки пристани. Пристань была пока еще пуста, если не считать первых рыбачьих лодок, ничего – неделя-другая, и закачаются на волнах торговые суда – струги, прежде чем плыть в Угрюмов, причалят к рядку, обязательно причалят, ибо давно знают уже все торговые гости-купцы, что здесь, в новом граде у моста, можно и струги подчинить-подкрасить, и кое-что продать, да и купить с выгодою товарец – кузнецкий, бондарский, медвяной – все было хоть чуть, но дешевле, чем в Угрюмове или в монастыре. Юнец Савва, приказчик, еще издали углядев высокого гостя сквозь распахнутую дверь лавки, выскочил, приветствуя боярина низким поклоном: – Здрав буди, Иване Петрович! В лавочку нашу зайдешь ли? – Заходить не буду, некогда, – отмахнулся Иван, а приказчика все ж поманил пальцем. – А вот на постоялый двор заеду… и ты со мной поспешай, думаю, хозяин отпустит. Кивнув, отрок живенько занырнул обратно в лавку, да тут же и вышел – не один, а с Хевронием Охлупнем, тиуном и – одновременно – торговцем, на паях с Захаром Раскудряком державшим рядок – жукоглазым и цыганистым, умнейшим, между прочим, мужиком. – Господи, кто к нам пожаловал?! – Хевроний растянул губы в улыбке. – Иване Петрович, отец родной. Буде, хочешь знать, как идет торговлишка? Отчет сей же час предоставлю – а пока отдохни, пивка выпей. – Вот и я думаю – выпью. – Не слезая с коня, Раничев улыбнулся в ответ. – Только пока не здесь, а на постоялом дворе, а к тебе, Хевроний, на обратном пути заеду. Захар, кстати, здесь? – На реке, пристань осматривает. Кликну слуг – позовут. – Вот-вот, позови, друже, – кивнул Иван. – Посоветоваться с вами нужно по одному делу. Ну, а пока зовут, на постоялый двор заверну. Ты вот что, Хевроний, приказчика Савву, со мной отпусти ненадолго. Тиун махнул рукой: – Да хоть на весь лень забирай, господине. В лавке-то я сейчас и без него управлюсь. – Ну вот и хорошо, вот и славно. Велев приказчику, чтоб бежал рядом, Иван направил коня на постоялый двор. Там тоже обрадовались, едва только ступил на порог именитый гость, вернее, какой там гость? Хозяин! Рядок-то – город – на раничевской землице стоял! – Отведай-ка пивка, батюшка! – с ходу бросились служки. – Или вот, кваску, хороший квасок, на березовых почках настоянный. – А еще сбитень есть, зело вкусен! – Брысь со своим сбитнем, – отмахнулся Иван. – Тащите пива да позовите хозяина. Дворовая теребень – служки – вмиг притащили пиво, как и в прошлый раз – в больших деревянных кружках. Поставили на стол с поклоном: – Пей-угощайся, боярин-батюшка. Знал Иван – не для красного словца так его называли, уважали искренне, он ведь был здесь всем и заступа, и надежа, и оборона. Прибежал с подклети хозяин, поклонился, взглянул вопросительно: – Звал, Иване Петрович? – Звал, звал. – Раничев без лишних слов достал из кошеля пфенниг. – Твоя денежка? Корчмарь задумчиво пожал плечами, и Иван обернулся к сидевшему рядом Савве, скромненько потягивающему дармовое пиво – известно, на халяву и уксус сладкий, и хлорка – творог. – Молви, отроче, медяху сию не тебе ль для сдачи давали? А приказчик, видать, задумался о чем-то своем, так что и вопроса не слышал, пришлось Ивану стукнуть ему тихонько по шее, так что бедняга-отрок поперхнулся пивком, после чего, откашлявшись, испуганно вытаращился на Раничева: – Ась? Спросил чего, боярин-батюшка? – Спросил, спросил, тетеря глухая. – Иван протянул Савве монету. – Видал такую? – Нет, – тот покачал головой. – Не видал, не приходилось… Хотя… Тут вроде как у ливонских немцев, надпись… Эвон, и орел цесарский. – Имперская, хочешь сказать, денежка? – усмехнулся Раничев. – Сиречь – Священной Римской Империи германской нации? Да, ничего не скажешь, похожа птичка… – А была ль такая в сдаче – не помню, – честно признался отрок. – Как-то не всматривался. Нагнал вот тебя, господине, да передал. – А ты? – Иван повернулся к корчемщику. – Не припомнишь? – Хм. – Тот почесал затылок. – Цесарская, говорите, денежка? Третьего дня… да, третьего дня уже, заходили ко мне скоморохи, так один хвастал, что в немецких землях бывал… Ну да, хвастал. Осанистый такой скомороше, бородища лопатой, руки – что грабли. – Постой, постой, – закусил губу Раничев. – Не его ль я вчера в угрюмовской корчме видел? Значит, из немецких земель, говоришь? Хозяин поклонился: – Тако хвастал. С ним еще много скоморохов было. – Немецкая земля большая, – проявил себя приказчик. – Я в ливонских городах бывал, а есть еще и цесарские, и тевтонские… – Вот именно. – Иван задумчиво покивал. – Тевтонские. Не дай Боже, товарищ Гитлер или его присные с Тевтонским орденом снюхались, не дай Боже! – Что ты такое говоришь, господине? – Что? А ты пока не любопытствуй. – Дав Савве щелчка, Раничев, не допив до конца пиво, вышел из-за стола и, заложив руки за спину, заходил по гостевой зале, тихонько бормоча что-то себе под нос. Хозяин цукнул на служек – чтоб не смели мешать – сам же убрался на цыпочках по своим кабацким делам. Юнец-приказчик тоже притих, потихоньку допивая пиво. «Тевтонский орден, – про себя вспоминал Иван. – Гроссмейстер – по-русски: великий магистр – Конрад фон Юнгинген… Э, нет, стоп. Уже не Конрад, Ульрих. Да, Ульрих фон Юнгинген. Столица – Мариенбург, кажется, на Висле… Господи! Да ведь Грюнвальдская битва грядет! Рыцари Ордена против польско-литовско-русских войск, кои в пух и прах разобьют надменных тевтонцев. Разобьют… А если братьям-рыцарям кто-то поможет? Тот, кто тоже, как и Иван, хорошо знает историю. И победят не поляки и не литовцы, а рыцари. И что тогда будет? Ну во-первых, плохо придется Польше, а также Литве – западно-русским землям, Великому Княжеству Литовскому и Русскому. Экспансия никем не сдерживаемого Ордена после победы под Грюнвальдом наверняка разовьется дальше – через отделение Ордена в Ливонии – на Псков и Новгород. А если еще и шведы навалятся? Сложится ли тогда Российское государство – вопрос! Не ждет ли русских людей злая судьба рабов – онемеченных пруссов, лужичан, эстов? Все может быть, все может быть, смотря по тому, кто и как именно намеревается помогать Ордену… Господи! – Резко остановившись, Иван хлопнул себя по лбу – во, блин, додумался! – Орден, помощнички… Да скорее всего, и нет ничего этого, нет! А монета как-то случайно попала, может быть, даже с прошлыми проникновениями, с теми же блатными гопниками… Что гадать? Надо спросить колдунью. Ну и скоморохов, скоморохов найти – с ними переговорить тоже не помешает». Раничев снова подозвал хозяина: – Так, окромя скоморохов, никаких гостей не было? – Не было, господине. Реки ведь только вскрылись, а дорожки-то у нас, сам знаешь, какие. – Угу, угу, – покивал Иван и, расплатившись, вышел на улицу. Поспешно глотнув остатки пива, приказчик выбежал следом, придержал стремя. – Не будет ли еще каких указаний, боярин-батюшка? Раничев усмехнулся в седле: – Ишь, указаний ему. Привыкай своей головой жить! Инда, ладно, свободен пока. Впрочем, нам, помнится, по пути. – По пути, по пути, господине. – Отрок вновь побежал рядом с конем Ивана. Захар Раскудряк и Хевроний Охлупень дожидались Ивана в лавке. При виде вошедшего боярина оба поклонились. – Ну здравствуй, здравствуй, Захар, – обрадованно воскликнул Раничев. – Давненько с тобою не виделись, почитай с Масленицы. – Так, господине, с Масленицы и есть. А торговлишка наша неплохо идет, слава Господу – прибыток имеется. – То хорошо. – Иван потер руки, – то славненько. Только вот не за-ради торговых дел я к вам заглянул. – Он оглянулся на дверь и понизил голос. – Лишних ушей в лавке нет? – Только Савва, приказчик. – Хевроний с Захаром переглянулись. – Ну сейчас мы его вытурим. Эй, Савва! Савватий! – Что угодно, господине? – Дуй к кузнецам, в Чернохватово, скажи – пущай к вечеру штырей накуют, инда кончились штыри-то, а причалы доделывать надо, чай, скоро струги пойдут. – Сполню. Поклонившись, приказчик выскочил из лавки и бегом понесся к деревне. Захар Раскудряк – красивый рыжеватый мужик с чуточку вытянутым лицом и небольшой бородкой – самолично запер дверь на засов: – Вот, теперь говори, господине. Раничев потянулся: – Да говорить-то, по сути, не о чем. Мне нужна Мавря, колдунья. – Колдунья Мавря?! – удивленно переспросил Раскудряк. – Так ее чернецы забрали за то, что на метле летала и, обернувшись кошкою, многих достойных людей извести пыталась. – Вон оно как! – Иван скептически ухмыльнулся. – Кошкою обернулась, ведьма! – Ведьма, ведьма и есть! – Захар с жаром перекрестился, однако зачем боярину вдруг понадобилась колдунья – не спросил, знал – нужно будет, так Иван Петрович сам скажет, а не скажет, значит, то и не нужно никому знать. Такого же мнения определенно придерживался и Хевроний Охлупень. – Значит, – негромко сказал он, – нужно Маврю из монастыря вызволять. Ежели не сожгли еще. – Не сожгли, – улыбнулся Захар. – Не успели. Феофан-то игумен в отлучке – к князю в Переяславль-град поехал. Как вернется, так, видно, и сожгут ведьму… Как раз и гости к ним должны припожаловать – монашек один говорил. Из Кудровой обители чернецы… Впрочем, ты, господине, я смотрю, не очень-то в Маврино ведовство веришь? – Верно подметил. – Иван раскатисто захохотал. – Вся эти черные кошки, порча, гадания и прочая муть – вздор полнейший, в который цивилизованному человеку верить – только чертей смешить. Как сказал один гм… далеко не глупый политик, правда, жестокий и беспринципный – «гнусная антинаучная чушь»! Ну не буду вдаваться в подробности… Короче – что думаете? – Думаю, брать обитель с налету не стоит, – первым высказался Хевроний. – По крайней мере, если не придумаем ничего лучшего. – А что? – с усмешкой перебил его Захар Раскудряк. – Можно и налетом! Уж больно много крови чернецы нам попортили. – Нет, друже, – спокойно осадил его Раничев. – Налетом – это уж слишком. И так-то игумен князю про нас нажалуется. – Да уж, – согласно кивнул Хевроний. – Этот гад может. Да больше ведь соврет, нежели правду скажет! – Вот то-то и именно! Короче, мужики, думать надо… Ты, Захар, сказал, что Феофан-игумен в отъезде? А кто в обители вместо него за главного? Небось, отец-келарь или кто из других старцев? – Говорят, келарь… – Так-так. – Раничев задумчиво подкрутил усы. – Забыл, кто там сейчас келарем-то? – Варфоломей-инок, в миру – Софроний. – Кто-кто?! – обрадованно переспросил Иван. – Софроний? Да я ведь его знавал когда-то, кочерыжку сквалыжную… Но он тогда вроде в дьяках был, не в иноках. – С тех пор постриг принял. – Хевроний Охлупень моргнул хитрым глазом. – Люди говорят – упасся от проверки княжеской. Мздоимец отец-келарь и сквалыга та еще. – Хорошо, хорошо. – Раничев снова потер руки, словно бы никак не мог согреться. – Значится, так… Советовались долго, расписывая все подробнейшим образом, так что когда Иван вышел из лавки, небо уже начинало темнеть, а в реке отражались первые звезды и тощий рогатый месяц. Иван, кивнув дожидающимся слугам, вскочил в седло. Только поворотил коня – скакать к дому, – как дорогу перебежала черная пушистая кошка. – Оба-на! – Иван вскинул коня на дыбы, улыбнулся, увидав шустро бросившуюся за кошкой девчушку лет десяти-двенадцати. Белоголовую, босую, в простом сермяжном сарафанчике. Подъехал ближе, спешился, улыбнулся приветливо: – Ты чьих же будешь, девица? – Ксюша я, Офонасия-бондаря дочь. – Девочка смотрела прямо, ничуть не боясь. Да и кого ей было бояться – ведь кругом все свои. – А кошечка у тебя красивая, – ласково продолжал Иван. – Не продашь, кошечку-то, а? Хорошую цену дам. – Ум, эту не продам. – Девчонка упрямо надула губы. – А вот еще у нас другая есть, так ее, пожалуй, бери. Только она шкодливая больно! – А масти какой? – Да черней этой. – Ну на тебе денежку. Неси котика-то. Сунув покупку одному из сопровождающих воинов, Раничев вскочил в седло, и вся кавалькада понеслась к лугу. Проехали чернохватовский лес, пастбище, пронеслись по старой поскотине и вместе с садящимся солнцем прискакали к воротам центральной усадьбы. Темно-голубое небо пламенело закатом. Желто-оранжевые облака напоминали волшебные одежды каких-то высших существ, быть может, ангелов, от частокола через весь ров протянулись длинные заостренные тени. – Эх, красота! – обернувшись в седле, Иван невольно залюбовался открывшейся перспективой: лесом, лугом и рощицей, залитыми закатным оранжевым светом, пламенеющей лентой реки. У реки, впереди, виднелись избы – Чернохватово; верстах в трех, по правую руку, хорошо просматривалось Гумново с починками-выселками; на холме, за дальним лесом, угадывались черные стены Ферапонтова монастыря. – Красота, – поворачиваясь, еще раз повторил Раничев. – Все хорошо, только вот что это за название – Обидово?! Нехорошее, не наше название, надо другое придумать. Ну например – «Колхоз „Светлый путь“». Евдокся встретила на крыльце, обняла, прошептала: – Ну как, нашел свою ведьму? – Почти, – улыбнулся Иван. Отец-келарь, инок Варфоломей, прежде известный кое-кому в миру под именем вороватого дьяка Софрония, привычкам своим не изменил и в монастыре, благо должность тому способствовала. Пользуясь покровительством княжеского тиуна Феоктиста и самого настоятеля, архимандрита Феофана, Софроний-Варфоломей быстро достиг в обители степеней известных, но и теперь не почивал на лаврах. Его деятельная натура, естественно, была чужда истинному служению Господу, что, в общем-то, не слишком бросалось в глаза – Варфоломей мало кого пускал в свою келью, принимая чернецов в небольшой каморке-приемной. Вхожим были лишь отец-настоятель да некоторые из особо доверенных старцев. А если б кто прочий случайно вошел… ой, лучше б и не входил тогда. В глазах бы зарябило от убранных драгоценными каменьями золотых окладов, от шитых узорами покрывал, от мягких парчовых подушечек, от сундуков, обитых сверкающим металлом. Имелось у отца-келаря и вино, и серебришко, и злато – на черный день запасец. Феофан-игумен, старец, постом да молитвою истощенный, о том знал прекрасно, но против не выступал, к чему? Был Варфоломоей-инок человеком верным и нужным и покровителя у князя имел сильного. К чему с таким ссориться? То прекрасно понимал Феофан, и сам-то, несмотря на внешний истинно иноческий вид, не без греха был, однако о том умолчим. Не столько постом и смирением снискал себе Феофан славу, сколько делами иными – борьбою с ведовством, колдуньями, ведьмами, чаровниками-волхвами. Многих, многих, пытав, отправил на костер кровавый монастырский старец, еще многих – желал бы отправить, да руки пока коротки были. Ну это пока… Вот и третьего дня отправился архимандрит в Переяславль, с челобитною к князю, Федору Олеговичу. Бил челом на угрюмовского воеводу Ростислава, дескать, не во всем тот православной вере святой помогает, не всегда воев-дружинников в помощь дает на дела богоугодные. Вот и супротив поганца Иванки, боярина местного, не дал ослобонить рощицу. Сказал – «ваши дела, вы и решайте»! А рощица-то испокон веков обители Ферапонтовой принадлежала, в том и свидетельства имеются. Келарь усмехнулся. Насчет рощицы-то заведомо проигрышное было дело – боярин Иванко имел при князе покровителя сильного – думного дворянина Хвостина. Зря, зря игумен упрямился, при таких раскладах – совсем невыигрышное дело. Лучше б ему, келарю, большую хозяйственную свободу дал. Эвон, людишки боярские у самого моста рядок поставили – торгуют, да и рядок-то, почитай, в целый город вырос. Феофан на то злобится, а ведь можно было б и по-другому все повернуть, решить миром – да через тот рядок иконки, да крестики, да ладанки продавать. Не простые, самим архимандритом благословенные, а то и бери выше – митрополитом московским! Что, не купят? Да расхватают вмиг, тут и говорить нечего. Для такого дела Варфоломей-Софроний уже и художников подыскал, и среброкузнецов, и резчиков – все из монахов да из послушников. К тем, кого подыскал, ласков был, приветлив. Пусть и молоды пока юноши да не слишком умелы – ничего, мастерство дело наживное. Сладились бы с боярским рядком, поторговали б, потом – ап! – потихоньку и свой бы, монастырский рядок выстроили, Господу на славу, монасям к прибытку. Подумав так, Варфоломей перекрестился на образа, с удовлетворением обозревая богато обставленную келью. Эх, самому бы игуменом стать! А ведь неплохая идея, обдумать надо. Жаль, верных людей нету… Хотя как посмотреть? Те же серебрянники, резчики, иконописцы, к коим он, отец-келарь, благоволит, чай, не лишены благодарности. Вот и в деревне соседней, Гумнове, есть один юноша, Николай, вельми к серебряному делу способный. И – главное – набожный! Собой, правда, не вышел – тощ, кривобок, бородавчат, ни одна девка без содроганья не взглянет – прямая дорога в монастырь, где, ясно, не тело главное, но душа. Ну и к душе – само собой – руки умелые. Не раз уже втихую подсылал к тому Николаю монасей – те все о душе говорили, а отрок внимал благостно. Этак скоро и в послушниках будет! А мастер знатный. Не так, правда, талантлив, как работящ, усидчив. Ну один талант без труда – это курам на смех. Не прознал бы только про Николая этого боярин Иванко! Прознает – может и не отпустить в монастырь вьюношу, его ведь человечишко. К побегу, что ль, Николая склонить? А что – и такое бывало. Задумавшись, отец келарь не сразу и услыхал, как за дверью кельи настырно звенит колокольчик. И кого еще, спрашивается, принесло? Прежде чем выйти, отче Варфоломей посмотрелся в зеркало, силясь придать лицу подобающе постный вид. Удавалось это плохо, что и говорить, уж больно неблагообразен был отец келарь – тощенький, тонкогласый, с сальными реденькими волосиками и большим, висящим, словно недозрелая груша, носом. Что и говорить – не слишком-то презентабельный вид для монаха, а уж глаза-то, глаза – бегающие, мирские, хитрющие! – Чего надоть, брате? – войдя в приемную каморку, недовольно осведомился Варфоломей у послушника. – Пошто отвлек поклоны Господу класть?! – Ох ты, ох ты, Господи. – Послушник испуганно попятился. – Гости-чернецы с Кудровой обители припожаловали, тебя, отче, хотят видети, ты ж теперь заместо отца-игумена. – С Кудровой обители? – подозрительно переспросил келарь. – Что-то раненько явились. Ин ладно. – Обернувшись, он размашисто перекрестился на икону. – Одначе зови. С трудом сотворив из лица благостно-постную рожу, отец-келарь опустился на колени, вполне справедливо полагая, что гости как войдут – подождут. Нарочно стал поклоны класть да считать громко: – Четыре сотни – и один… Четыре сотни – и два… Ухх… Четыре сотни – и три… – Лоб-то не расшиби, кочерыжка сквалыжная! – насмешливо посоветовали сзади. Келарь проворно обернулся и сплюнул: вот уж действительно – черт принес! Боярин Иванко со своими людьми! Все в рясах, а в руках кинжалы вострые так и сверкают! Не дай, Боже, прирежут еще, с таких-то гостюшек станется. – Не боись, не убьем, – убрал кинжал боярин. – Кончай кланяться – дело есть, обсудить надо. – Какое еще дело? – Взаимовыгодное! Ну долго меня на пороге мурыжить будешь? Давай, веди в келью, дело тайное. – Так вот же моя кельица… – Кого другого пойди полечи! Веди, говорю! Ну вижу, подобру не хочешь? – Постой, постой. – Отец Варфоломей быстро поднялся и приглашающе махнул рукой, бросив: – Людишки твои пусть тут постоят. – Это уж не тебе решать, кочерыжка. – Буркнув, Раничев тем не менее приказал своим людям оставаться в приемной. Так оно лучше – мало ли кто заглянет? – Ого! Неплохо живут святые отцы! – Не спрашивая разрешения, Раничев уселся в мягкое кресло и вытянул ноги. – Прямо сказать – купаются в пошлой роскоши. Ну ладно, попусту болтать нечего, короче – к делу. Сняв заплечный мешок, Иван вытащил оттуда пушистую черную кошку. – Глянь, красивый какой зверек, пушистый! И такую прелесть меняю на старую, никому не нужную бабку… Да не за так, серебришка в придачу дам и закрою глаза на бобыля Кольку, коего ты от меня в монастырь сманиваешь. Ну? Решайся быстрее. И помни – дело для тебе верное и совершенно безопасное… – Ага, безопасное, – тоненько прогнусавил Варфоломей. – Отца-игумена обманывать! – Да этот черт и сам обмануться рад! Решайся, серебришка отсыплю щедро, да и не узнает никто. Отец-келарь прятал глаза – в них давно уже горела жадность. Покряхтел малость для виду, потом махнул рукой: – Инда ладно. Только вот насчет серебришка – подробней. В общем, все остались довольными: и Иван, и келарь, и бабка Мавря. И даже вернувшийся через три дня архимандрит Феофан, игумен, вместо колдуньи обнаруживший в монастырской темнице черную пушистую кошку. – Ага! – потрясая посохом, громко возопил игумен. – Вы мне не верили, а я ведь говорил, говорил! И отправил-таки, паразит, на костер бедную, ни в чем не повинную… Глава 3 Апрель 1410 г. Великое Рязанское княжество. Герб «Цвета имеют свое значение: золото — знатность и постоянство, серебро — благородство, красный обозначает огонь…»     В.Б.Муравьев     «Герб сэра Генли» …кошечку! Колдунья Мавря такой и осталась, как и всегда была – согбенной, тощей, костистой. Однако избавлению обрадовалась, Ивану поклонилась в ноги: – Да будет путь твой чист. – Путь? – Раничев вздрогнул. – Так ты ведаешь… – Да. – Колдунья качнула головой, внимательно всматриваясь в боярина. – Ведаю, знаю… Врата зла вновь открылись, грозя смертью твоим чадам. Раничев зло усмехнулся: – Пять лет назад ты говорила иное. Говорила о смерти моих сыновей, а потом предрекла им счастливую и долгую жизнь. – Вот именно, – осклабилась Мавря. – Рекла о двух твоих сынах – Панфиле с Мишаней. Но ведь с тех пор прошло много времени. У тебя народилась дочь… и, может быть, родится еще один ребенок, а может, и не один… Они-то и могут погибнуть, если… – Если не закрою ворота времени?! Опять! Что, больше некому? – Некому. – Колдунья поджала губы. – Ты один такой… не наш… и не их. Уж извини, так вышло. Хотела тебя предупредить и раньше, да не смогла – словили монастырские слуги. Иван пригладил волосы: – Как давно разверзлось время? – Год – не больше. – И где? – То не ведаю. Лишь слышу знаки. – Поня-а-атно. Как такое могло случиться вообще? – Перстень. Он есть. Еще один. – Четвертый? Да сколько же их вообще? Мавря тряхнула седыми космами. – Ты не понял. Четвертый перстень не здесь, там… – Ах, там… – Да, там… Там, откуда пришли. – Колдунья вздохнула. – А может, уже и здесь… То есть – то там, то здесь. Больше ничего тебе не скажу – просто не знаю. – Спасибо и за это. – Раничев поднялся с лавки и, немного пройдясь по горнице, продолжил беседу. – Вряд ли тебя будут искать – игумен уже сжег несчастную, ни в чем не повинную кошку… Но все же тебе не стоит светиться. – Светиться? – Показываться лишний раз на людях. За Гумновым есть починок, выселки… Пока поживешь приживалой, а к осени выстроят для тебя избенку. – Благодарствую, боярин-князь, – встав, поклонилась старуха. – Ты добрый человек, таких мало. И странно… – Что странно? – Ты добрый… и добра наживаешь немало! Редко такое случается. Иван усмехнулся: – Я не просто добрый, я умный. Мои люди проводят тебя до Гумнова. – Добралась бы сама… – Нет. – Боярин предостерегающе поднял руку и улыбнулся. – Не люблю неожиданностей. Колдунья еще раз поклонилась и вдруг перекрестила Ивана: – Храни тя Господь! Сделай, сделай то, что должен. Только ты можешь… Только ты… – Только я, – повторил Раничев, наблюдая, как Мавря садится в давно приготовленный для нее возок. – Что ж, похоже, больше действительно некому. Значит, нужно действовать… Кто бы сомневался? Но прежде чем действовать, необходимо рассуждать – здесь как раз такой случай, как раз такой… Проводив глазами отъехавший возок, Иван уселся на крыльцовой лавке и попытался порассуждать. Получалось плохо, все что-то мешало: то собачья грызня, то играющие дети, то вьющиеся вокруг подстрешин ласточки – щебетали, видно, вили гнездо. Итак, четвертый перстень. У кого? Где? Вообще, как же звали первую владелицу волшебного кольца? Вот ее-то, кстати, Раничев хорошо помнил, все ж таки не зря был директором музея. Как-то, разбираясь в фондах, наткнулся и на письма, и на иные документы. Перстнем испокон веков владел род Кучум-Карагеевых, последняя представительница которого, графиня Изольда, в конце тысяча девятьсот четырнадцатого года, после гибели на фронте единственного сына, приняла постриг. В двадцатые монастырь, как водится, был разорен большевиками, монашки изнасилованы и убиты, впрочем, Кучум-Карагеевой повезло – спаслась, бежала… Вот только куда? По некоторым данным – к тому месту, где был похоронен сын. А где он был похоронен? Там же, где и погиб, находясь в рядах второй армии генерала Самсонова. В Восточной Пруссии, вот где! Или – в северных районах Польши. Хотя Польши как таковой еще не было – были польские области, разбросанные в Германии, Австро-Венгрии, России. В общем, где-то там, в тех местах, где сейчас, в начале пятнадцатого века, как раз и располагался Орден рыцарей Святой Марии Тевтонской! Откуда и монета… Нет, насчет монеты – пока только предположение. Для более-менее внятного ответа нужно искать скомороха. Раничев вдруг усмехнулся: а чего его искать? Скоморох-то, в числе других своих собратьев, еще на Благовещенье был схвачен угрюмовской стражей с подачи какого-то монашка. Вот и сидят сейчас бедные лицедеи где-нибудь в подземелье, маются в ожидании решения воеводы. А воеводе что решать? Оштрафовать, дать плетей да выгнать к чертям собачьим! Что еще со скоморохов возьмешь? Может, он их и выгнал уже. Да… Торопиться надо! – Эй, Пронька! Запрягай лошадей, собирай свиту! Приказ боярина был исполнен быстро: солнце едва поднялось, засияло над дальним лесом, когда небольшой отряд всадников, вылетев из ворот усадьбы, на рысях помчался к Угрюмову. Иван улыбался – и снова ветер в лицо, и чуть поскрипывает седло, и в глазах – шальная радость. Боярин оделся попроще – в черный неприметный кафтанишко, подпоясанный простым кушаком, – не поймешь, то ли дьяк, то ли мелкий торговец. Поверху, правда, накинул новомодную ферязь, темно-голубую, с разрезом в длинных, завязанных за спиной рукавах. Чтоб видно было всем издалека – не простой человек, боярин скачет! А скинул ферязь – и непонятно кто. Въехав в город, сразу завернули в дальнюю корчму, там и сели – ждать. Иван по пути еще послал пару человек ко двору воеводы: походить, послушать. Те вернулись быстро с докладом – нет, не выпустили еще скоморохов, сидят, милости воеводской дожидаются. – Знаем мы эти милости, – в каком-то большевистском духе закончил Пронька. – Ужо огребут плетей – палач в городе знатный. Да и – во дворе слышал, шептались – будто монашек какой-то зачастил к воеводе, Феофана-игумена человеце. Игумен-то похощет, чтоб скоморохов тех за кощуны да глумы наказали примерно, да так, чтоб другим неповадно было. – Так-так, – внимательно выслушав, задумался Раничев. – Феофан, значит, наказать скоморохов требует? – Ноздри рвать да в подземелье на погибель бросить – тако! – дополнил доклад Пронька. – А воеводе-то к чему такое злодейство? – Иван размышлял вслух. – Ясно, ни к чему. Не игумен бы – мзду бы стребовал да выгнал бы скоморохов из града – катились бы кубарем. Однако и с Феофаном ему ссориться не с руки – не тот повод… Хотя… Почему б не поссориться? Они ведь не очень-то друг с дружкой знаются, Феофан, поди, гнусные письма на воеводу пишет, а? – Может, и пишет, – согласился Пронька. – А только за руку его никто не ловил. – Не ловил, говоришь? – Хитро подмигнув своим воинам, Раничев азартно потер руки. На столе приятно горели зеленоватые восковые свечи. – А ну-ка, братцы, тащите мне перо и чернильницу. Да, и бумагу купите… самую лучшую, дорогую! Воевода Ростислав – одутловатый, грузный, с пегой, торчащей в разные стороны бородищей, похожей на сорочье гнездо – отодвинул в сторону большую кружку с квасом и недобро посмотрел на только что вошедшего стражника – десятника Олексу. Батюшке-воеводе после вчерашней попойки очень хотелось спать, он и лег было, как заведено, после обеда, да, как назло, сон так и не пришел, наоборот, еще хуже стало. Так вот почти до вечера и промаялся с делами срочными – то воротные сборы не все уплачены, то дорога у старой башни совсем развалилась – не чинена, то скоморохи эти… Уж Феофан-игумен упрашивал, чтоб построжее с ними. Инда ладно, построжее так построжее – не убудет, а лишний раз змею-игумену князюшке-милостивцу наболтать про воеводу будет нечего. Так что со скоморохами так и поступить – кнутом бить, ноздри порвать да в поруб – навечно. Или казнить всех смертию? Может, так оно и выйдет – игумен суд надумал судить. Ну да пес с ним, пусть тешится. Вот о дороге – другое дело. Был у воеводы Ростислава знакомый купец-подрядчик – бывший монах-расстрига – так тот за полтину серебра обещался засыпать ямины. Дорого, полтина-то – этакие деньжищи за какие-то ямки! Одначе сам-то засыпать не будешь и воев не пошлешь – сразу слухи пойдут разные, мол, воевода средства на ремонт выпросил, сам себе и прикарманил. Выпросил… Выпросишь тут. Но попытаться можно – неужто князь Федор Олегович рубля на дорогу угрюмовскую пожалеет? Даст, даст… лишь бы вороги-завистники не встряли. А потом рубль тот – пополам: полтину расстриге за ремонт, полтину самому – за содействие. Хорошее дело, обмозговать надоть… А тут этот еще приперся, Олекса. Старый воин, прогонять негоже. Воевода выдавил из себя добродушную улыбку: – Здрав будь, Олекса-друже. Как семья, здоровьице? – Благодарствую, воевода-батюшка, Господь миловал. – Ну говори, с чем пожаловал? Дружинник оглянулся и понизил голос: – С делом непростым, тайным. – С тайным? А ну, погодь… На цыпочках подкравшись к двери, воевода распахнул ее резким ударом ноги, впустив в натопленную горницу предвечернюю прохладцу… За дверью никого не было. – Ну? – Обернувшись, Ростислав самолично запер дверь на железный крюк. – Вот теперь говори, Олекса. Что за дело такое? Сам и напрягся – подумалось вдруг, может, от расстриги Олекса посланец, может, еще чего удумал бывший монах Гермоген? – Письмецо одно людишки наши перехватили. – Старый воин вытащил из-за пояса небольшой свиток, запечатанный зеленоватой восковою печатью, протянул с поклоном. – Погляди, батюшка. Несколько брезгливо воевода развернул свиток, грамотен был – хоть и по слогам, да прочел сам: – Кы-ня-зу вели… вели… кому… Вели – кому? – Великому, господине. – Ага – князю великому… Феофан-игумен челом бьет. Эва, Феофан! – Воевода позабыл и про головную боль – до чего стало любопытно. Промочил горло кваском да продолжил, позабыв выгнать Олексу. Хотя вообще – чего выгонять-то? Ежели что – вот и исполнитель, да и так, старый дружинник – человек верный. – Челом бьет, – повторил Ростислав и продолжил чтение дальше, постоянно сбиваясь и путаясь, однако в целом двигаясь в верном направлении, – и докладает… о воеводе Ростиславке ненасытном пиявце! Это обо мне, что ли?! Ах он, гад ядовитейший! Ну-ка, ну-ка, посмотрим далее… Дальше воевода благоразумно читал шепотом, кое-где вставляя ругательные комментарии: – …берет мзду безбожно… пианствует… дорожицу по-за башнею старой не чинит, а сколь возов уж там побилося… Ну, змеище! Тьфу! Прочитав грамоту до конца, воевода обвел дружинника тяжелым взглядом: – У кого изъяли письмище сие злобное? – У того самого монашка, господине, который с нами скоморохов ловил по указанию Феофана-игумена. – Эвон как… – Ростислав нахмурился. – А где он сам-то, чернец этот? – А пес его… Грамотицу-то нам Федька Жмых дал, тать калитный… он и вытащил, прочел, да… – Что, Федька калитный тать грамоту ведает? – удивился воевода. – Ведает, батюшка, – уверенно отозвался Олекса. – Хоть немного, а ведает. Потому и сообразил быстро – кому письмецо передать. – Молодец, хоть и тать, – скупо похвалил воевода. – Соображает, когда надо… Ты, Олекса, вот что… Как в следующий раз попадется Федька на краже – его не имать, отпустить – будто бы сам сбег. – Само собой. – Дружинник глубоко поклонился. Вот за эту по-своему понимаемую справедливость – даже и к татям – он воеводу Ростислава уважал. Хоть и мздоимен был воевода, и пьяница, а все ж хоть какую-то справедливость имел. С другим-то, пожалуй, хуже б служилось. – Ой, гад, ой, змеище… – поминал воевода игумена. – Чувырла гнусноподобная. – Что со скоморохами будем делать, батюшка? – негромко напомнил Олекса. – Игумен просил их на свой суд оставить. – На свой суд?! – Воевода аж подскочил в резном полукресле. – А вот хрен ему, а не суд! – Он сделал неприличный жест. – Сами, без него со скоморохами справимся. – Заступники ихние денежку собрали немалую, – улыбнулся дружинник. – Да передать боятся – не знают кому. – Денежку? – Ростислав почесал нос. – И большую? – Да мелочь, дирхемы ордынские… десятка два. – Ничего себе, мелочь! Два десятка дирхемов. Это по-нашему… шестьдесят деньгов будет! Да, а что за заступники? – Такие же… скоморохи. У поруба стоят, мнутся. – Чего ж мнутся? – искренне удивился Ростислав. – В законах что сказано? Виру за вины малые и средние брать. Нешто глумы, да кощуны, да пляски-игрища скоморошьи – вина тяжкая? Олекса отрицательно покачал головой. – Вот и я тако мыслю, – удовлетворенно кивнул воевода. – Иди-ко, друже, распорядись моим именем. Денежки прими, а скоморохов вели гнать из поруба взашей. И чтоб я их к вечеру в городе не видел! – Сделаю, господине, – по-военному четко ответил Олекса и, сняв с двери крюк, вышел, пряча улыбку. А чего б ему не улыбаться, коль в калите позвякивали десять ордынских монет – очередной «подарок» обидовского боярина Ивана Петровича. * * * Иван Петрович встретил выпущенных скоморохов сразу за старой башней. Сам не подошел, послал Проньку. Парень схватил бородатого скомороха за рукав: – Эй, разговор есть. – Какой еще разговор? – оглянувшись, недобро прищурился тот. – Отойди, паря… Ой! Не ты ль на Благовещенье… – Я, – с самой широкой улыбкой тут же отозвался Пронька. – Эх, жаль доплясать не дали. Скоморох улыбнулся: – Изрядно ты, парень, пляшешь! – Да и пою ничего. – И это верно… Знакомиться давай, я – Онцифер Гусля, а то дружки мои – Самсон с Кряжей. – А меня Прохором кличут. За башню пойдем? У друга моего беседа к вам есть. – Что за беседа? – Говорю же – за башню. Онцифер пожал налитыми плечами: – Ну пойдем, коль не шутишь. Они прошли за башню, в ту же самую корчму выжиги Ефимия, где были на Благовещенье. Раничев проводил их взглядом, оглянулся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, неспешно зашагал следом. – Ну где твой дружок? – Войдя в корчму, Онцифер Гусля закрутил головой. – Здесь я, – тронул его за плечо Иван. – Во-он в тот угол пошли, потолкуем. – Пошли. – Внимательно осмотрев Раничева, скоморох согласно кивнул. Имея при себе двоих – и еще сколько шныряло в толпе на рынке! – Онцифер не видел особой угрозы от Ивана и Проньки. Да и что с него, скомороха, взять? – Ну! – Усевшись за стол, он ухмыльнулся, чувствуя за спиной надежную поддержку Самсона и Кряжи – тоже неслабые были парни. – Об чем беседовать будем? – Вот об этом! – Раничев с размаха припечатал к столу монетку – медный нацистский пфенниг. – Твоя? – А тебе что с того? Ну у меня была, врать не буду. – Вот. – Иван без лишних слов высыпал на стол горсть серебра. – За каждое твое слово плачу несколько денег. Только предупреждаю – за правдивое слово. За ложь на дне моря сыщу. Впрочем, врать тебе без надобности. – Вот именно, – хмуро кивнул скоморох, и тут же лицо его озарилось бесшабашной улыбкой. – Ну, парни. – Он оглянулся назад. – Вот уж правду говорят – не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. Что ж, при этаком-то раскладе, вижу, хорошо вспоминать придется. – Вот-вот, – улыбнулся Раничев. – Вспомни… – И тут же подозвал служку: – Пива! А Онцифер Гусля сидел, наклонив голову. Не нужно было вспоминать – он и так все прекрасно помнил. И тот солнечный осенний день, и высокие вычурные стены города. И зубчатые тени башен на булыжниках ратушной площади. Они тогда разыграли комедию… Как же назывался город? Господи, да Вильно! Ну да – Вильно. Среди зрителей был один рыцарь… да, прямо так и сидел на коне в сверкающих на солнце доспехах, немолодой уже, с умным лицом и быстрым взором. Рядом стоял паж или оруженосец, совсем еще мальчик. Держал щит хозяина с нарисованным гербом. Красивый был герб. Он, этот рыцарь, и швырнул тогда горсть монет. – Так рыцарь был немец? – быстро уточнил Иван. Онцифер Гусля покачал головой: – Не знаю, может, и немец… Ну да, говорили, что в городе было проездом какое-то посольство. Больше-то я этого рыцаря никогда не видел, а медяшку запомнил, берег – больно уж чудная, никогда таких не видал. Хотел оставить на счастье, да в пути поистратились, пришлось расплатиться на постоялом дворе. – А герб! – Раничев повысил голос. – Рисунок на щите не запомнил? – Да так. – Скоморох почесал затылок. – Честно сказать – не очень. Помнится, вроде как крест там был. Черный такой, большой, на весь щит. И кроме креста еще что-то было… – Вспоминай, вспоминай, скомороше! – Да, было… По углам… Нет, в двух углах точно ничего не было. А вот в двух других… То ли олень, то ли еще какой-то зверь… – Точно зверь, не птица? – Да что я, зверя от птицы не отличу? Точно зверь… Олень или, может, лев… Во! С короной! – А цвет, цвет какой? – Да вроде красный… Да, красный. – Красный олень? – Раничев удивленно качнул головой. – Странный какой-то рисунок. Онцифер хмыкнул: – И кто ж тебе сказал, что зверь – красный? – Ты! – ошалело отозвался Иван. – Кто же еще-то? – Да зверь-то – золотой, блескучий такой. А красный – угол. Ну в котором зверь нарисован. – Ага, – кивнул Раничев. – Значит, золотой олень с короной на червленом поле – примерно так? – Так, кажется. – Что ж, спасибо и на этом. Ну что смотришь? Забирай серебро. – Благодарствую, господине. – Встав, Онцифер Гусля, а следом за ним и стоявшие позади него скоморохи поклонились. – Вижу, непростой ты человече. Ну уж не обессудь – чем мог помог. Может, еще зачем понадоблюсь? – Понадобишься? – Раничев быстро раскинул мозгами. – Может, и понадобишься, дело такое. Будь в этой корчме три дня подряд в это же время. Вспомню – найду, пошлю человечка. Скоморох снова поклонился, причем проделал это с таким достоинством, будто природный князь. – От кого человечка-то ждать, господине? Иван расправил плечи. – От боярина… Так просто – от боярина. – Так и знал… Чувствовал. Простившись со скоморохами, Раничев и его люди отправились домой, в Обидово. В оранжевых закатных лучах блестела река, а в голубом, чуть тронутом легкими перистыми облаками небе зажигались первые звезды. «Рыцарь, – на скаку думал Иван. – Где же тебя… Глава 4 Апрель – май 1410 г. Великое Рязанское княжество. Девица и монашек Не в добрый час я невод Стал в море полоскать; Кольцо юркнуло в воду; Искал… но где сыскать!     Василий Жуковский     «Песня» …в Мариенбурге, Кенигсберге, Ливонии?» Скорее всего, рыцарь – тевтонец, да и – очень может быть – там, в Восточной Пруссии, оказался и перстень графини Изольды. Скорее всего… По крайней мере, пока все сходится именно на этом варианте. Значит, нужно ехать. Несомненно, нужно ехать. Разыскать рыцаря – глядишь, от него и потянется ниточка… А если не потянется? Если нацистский пфенниг оказался у него чисто случайно, и он просто не вспомнит – откуда? Такое тоже весьма вероятно. И все же – стоит ехать, другого следа нет. Процентов на девяносто – и временная дыра и перстень находятся в Восточной Пруссии, на территории Тевтонского Ордена. Надо, обязательно надо поскорее добраться туда, а там уж будет видно… Раничев возвращался к этим своим мыслям не раз и не два за день: прежде чем пуститься в столь долгий и опасный путь, необходимо было все тщательно обдумать, причем очень конкретно – сколько людей взять с собой, кого именно – желательно бы знающих немецкий – как все организовать, кого оставить вместо себя в усадьбе – старосту Никодима Рыбу? Хеврония Охлупня, тиуна? Лукьяна-воина? Да-да, как бы организовать отъезд, это вовсе не так просто, как кажется. Нельзя отъехать тайно – не на неделю ведь и даже не на месяц. На такой срок отсутствие в вотчине боярина уж никак не скроешь. А тем и воспользуются враги – тот же Феофан. Ну положим, с ним мужики справятся, лишь бы не интриговал при князе… И там, конечно, найдутся заступники – думный дворянин Хвостин с Авраамом-дьяком – но ведь им нужно обсказать, куда да зачем едешь. Допустим, Авраам удовлетворится и самым простым объяснением, а Хвостин? Уж тот-то не так прост. Да и объяснение это нужно еще придумать… Придумать. Иван уселся на лавку, расчесал костяным гребнем волосы и бородку, испил принесенного слугой квасу. Что б такое придумать-то? Неслышно вошла – вплыла, словно пава – супруга Евдокся, подошла сзади, обняв Ивана, прижалась щекою. Раничев обернулся, поцеловал жену в щеку. Волосы густые по плечам рассыпаны – знала, не нравилось мужу, когда волосы под паволоки да платки прятали, – на шее ожерелье янтарное – подарок Ивана – саян алый с золотыми пуговицами. А под саяном-то больше ничего нет! И пуговицы не все застегнуты – сквозь вырез верхний грудь виднеется соблазнительно. Иван улыбнулся, кивнул на лавку – садись, мол. Боярыня молча уселась, высоко обнажив бедро, обняв мужа, принялась с жаром целовать в губы. Руки Ивана гладили нежную шелковистую кожу, быстро расстегивая золотые пуговички саяна… Ага, и в самом деле под саяном ничего больше не было! Иван погладил жену по животу, впился поцелуем в грудь, женщина сбросила одежку с плеч, прижалась, падая на широкую лавку… – Ой, а мы и дверь не прикрыли! – Раскрасневшаяся боярыня быстро накинула на плечи саян. Иван улыбнулся, приобнял жену, поцеловал, подбежав к двери, запер на крюк. Обернулся: Евдокся уже подходила к нему, нагая… Набросилась, словно рысь, гладя супруга по плечам; Раничев со светлой улыбкою обнял супругу за талию, ощутив, как изогнулось, затрепетало молодое женское тело… Потом долго пили квас. По очереди, прямо из крынки. Евдокся погладила мужа по волосам. – Что-то ты грустный в последнее время, Иване. Ходишь, мрачнее тучи, меня словно бы и не видишь. Случилось что? Не иначе, опять в поход собрался? Иван улыбнулся: – Это с чего ты так решила? – А ты вчерась долгонько перед стенкой, где оружье развешено, стоял. Видать, выбирал что-то. И саблю отдал поточить, и детушек перед сном целовал, по головам гладил – куда как дольше, чем прежде. Видать, собрался куда… – Собрался, люба, – серьезно кивнул Раничев. – Разве ж от тебя чего скроешь? Боярыня, вздохнув, одела саян. – Мавря напророчила? – Она самая… – Снова смерти детушкам нашим ждать? – Понизив голос, Евдокся опустила ресницы. – Господи… Опять! Это все проклятые перстни, давно говорила – выкинул бы ты их! – Эти-то выкину, – невесело усмехнулся Иван. – А другие? Вернее – другой? – Что, опять объявился? – Скорее всего. – Раничев задумчиво наморщил лоб. – И куда? – Сперва – в Литву, потом – в Орденские земли. – В Ливонию? – Нет, к тевтонцам. – Немецкую речь ведающих возьми, – жестко сжав губы, посоветовала Евдокся. Иван с восхищением посмотрел на жену: да, эта женщина вовсе не была избалованной боярышней, какой на первый взгляд казалась, многое ей пришлось пережить, многое – и унижение, и плен, и ощущение близкой и неизбежной смерти. – Немецкую речь ведающих? – Раничев одобрительно кивнул. – Это дело. Как бы вот только отъезд обставить, чтоб и тайно, и вроде бы с благословения князя? Слухи ведь поползут разные, гадать будут – куда да зачем поехал. – А ты с Хвостиным поговори, – подумав, предложила боярыня. – Помнишь, они с князем тебя в Гишпанскую землю отправили? Так и здесь можно сделать: вроде бы не тебе, а им надо. – Ай, женушка! – снова восхитился Иван, схватил супругу на руки, закружил. – Ай да умница! А ведь и вправду неплохо придумала. Чтоб им – князю и Хвостину – казалось, что это они меня посылают. Оттого ко мне самое благоприятствование будет: и усадьбу оборонят, и наветам игумена не поверят, и денег дадут. Хотя деньги у меня и у самого, слава Богу, водятся, впрочем, лишними они не бывают. Умна, умна, боярыня Евдокся! Завтра же… нет, сегодня, в столицу отправлюсь, чую, поспешать следует – время дорого. Выйдя из горницы, Иван подозвал слуг, велев седлать коней да готовить в дорогу припасы. Слуги забегали, завозились, кто побежал в подклеть, по амбарам, кто уже выводил из конюшни коней. Верный Пронька, завидев боярина, подбежал к крыльцу, осведомился с поклоном: – Далеко ль собираемся, господине? – В Переяславль. – Ого! Путь-то не такой уж и близкий. Кольчужицы да шеломы надобны? Раничев насмешливо посмотрел на парня: – Ну ты даешь, Проня. Конечно, надобны! Иди, настропали всех – пусть поскорей собираются. Сконфуженно поклонившись, Пронька побежал на задворье. Поднялся гам, который почему-то всегда сопутствует сборам, какими бы быстрыми они ни были. Суетились, перекрикивались слуги, звенели кольчуги, предчувствуя скорый поход, радостно ржали застоявшиеся в конюшне кони. Иван взирал на эту суету с мрачным удовлетворением истинного феодала. Что и говорить, нравилось, когда по одному твоему слову приходят в движение десятки, а то и сотни людей, и все – каждый на свой манер – стараются добросовестно выполнить указанное. И не из страха наказания, нет – уважения и любви ради. Собрались быстро. Солнце еще на полдень не повернуло, а уже, наскоро перекусив, выехали. Хорошая весна выдалась в этот год – ранняя, солнечная, сухая. Еще в марте задули теплые ветры, принося дожди и теплую влагу. Быстро стаял снег, дожди кончились, и теперь вот жарило, хотя по утрам первая травка все ж еще покрывалась иногда серебристым морозным инеем. Рановато еще было пахать-сеять, однако все к тому шло. А главное, дороги, дороги подсохли куда как раньше обычного – вполне приятственно было ехать, тем более, возов с собой не взяли, припасы да подарки везли в переметных сумах. Сидя в седле, Иван с удовольствием посматривал по сторонам. На излучину реки, на поросшие свежей травою луга, на освобожденные от снега пашни, на березовую рощицу – давний предмет спора с Ферапонтовым монастырем – белоствольную, с набухшими почками. Еще немного – и проклюнутся, высунутся на свет Божий клейкие березовые листочки. Раничев улыбнулся, вспомнив лето, деревню, куда, еще будучи школьником, ездил отдыхать на каникулах. Не секрет, любой горожанин всегда относился к деревне предвзято, и, надо сказать, основания к этому были всегда. Мир деревни – аграрный, а аграрное общество всегда живет кланами. Отличие – «свой» – «чужой» – всегда прослеживается четко. Если деревня маленькая, то «чужаки» живут в соседней, точно такой же, деревне – с ними дерутся, про них обидные побасенки рассказывают. Если деревня побольше, скажем, тот же поселок, точнее – выросшая в хрущевские или брежневские времена центральная усадьба колхоза – так и там те же кланы, из бывших деревень. «Своим» доверяют, их поддерживают и словом, и делом, «чужих» же, даже живущих на соседней улице, в соседнем доме – не грех и обмануть. Что и говорить о дачниках, которые всем чужие, если не принадлежат, в силу рождения, к какому-нибудь местному клану. Городским жителям – даже потомкам бывшим деревенских, коих в провинциальных городках большинство, трудно понять всех сельских условностей и хитросплетений. Раничев, уже во взрослую пору, как-то пытался снять на лето небольшой домик, даже объявления вешал в поселке. Объявления регулярно срывали – ну тут причина была понятная, тривиальная зависть, весьма характерная для деревни, а когда кто-то все-таки позвонил, то долго выяснял по телефону – кто хочет снять, да откуда взялся. Казалось бы – какая тебе разница, кто? Ты желаешь свою хибару сдать, я – снять достаточно рафинированные товарно-денежные отношения, что тут мудрить-то? Оказывается, нет, не все так просто. Дом – если и сдавать, так в первую очередь – представителю клана, пусть даже и дальнему, но только не чужаку. Кондовая деревенская глупость, даже с некоторыми элементами потлача, как у северо-американских индейцев. Жизнь по принципу – «Я могу!». У меня есть старая избенка, а у тебя нету, но я ее тебе не сдам, хоть она мне и без надобности – «пусть будет!». Владеть совершенно ненужной вещью – ненужной тебе, а нужной кому-то – о, как это сладостно! Захочу – сдам, захочу – не сдам. А деньги? Да черт с ними, не жили богато и не фиг начинать. Вот такие вот дурацкие рассуждения. А потом сидят в нищете, власть ругают. И это уже не говоря о повальном пьянстве. Впрочем, и здесь тоже все тот же первобытно-общинный потлач – «я могу!». Я столько водки выпить могу, сколько ни один сосед мой не может, значит, я удалее, сильнее его, лучше! А что сосед при этом много работает и соответственно куда как лучше живет, так это все потому, что он куркуль проклятый! Это вот они, пьяницы да лентяи, про «своих» так. А кому приезжему, переселенцу, по местным меркам – «богатенькому куркулю» – могут и дом спалить, особенно – недавно выстроенный да красивый. «Я могу!» Запросто! Такие вот настроения тысячелетиями в деревнях царят – аграрное общество меняется медленно и очень изменений не любит. Вот и здесь, у Ивана в вотчине, казалось бы, что делить? Однако – три деревеньки: Обидово, Чернохватово, Гумново. А значит – три клана. Правда, общий враг – обитель их сплачивала, да боярин Иван Петрович сохранял порядок властной рукою. При нем не забалуешь, попробуй-ка «я» свое дурное покажи! Одно дело – умом, ученостью, рачительностью и праведно нажитым добром хвастать, другое – тупостью непроходимой. Дураки не должны слово иметь – так Иван считал, так и делал. Старост деревенских Раничев всячески привечал, уважение и даже почет оказывал – что у тех в головах отпечаталось – не гумновсике они, не обидовские, не чернохватовские – а все вместе! Один за всех – все за одного. Ну-ка, напади тать лесной на Гумново – и чернохватовские, и обидовские, как один, плечом к плечу встанут. Такую политику Иван поддерживал, так и остающимся – Никодиму Рыбе, Хевронию, Лукьяну, наказывал. Лукьян, кстати, рядом скакал – рад был с сюзереном в столицу проехаться. С тех давних лет, когда знал его Иван еще смешным белоголовым подростком, возмужал Лукьян, силой налился, важностью – умелым стал воином, деловым и знающим командиром, строгим, но справедливым. За это Раничев его ценил – приблизил к себе, землицу с крестьянами дал в поместьице. Пусть небольшое, но свое. Так, в одночасье, сделался Лукьян своеземцем – мелким дворянином, человеком служилым – и служил не князю, а тому, кто землю дал из своей вотчины – боярину Ивану Петровичу Раничеву. Ехал вот теперь Лукьян рядом с Иваном Петровичем, почтительно боярина слушал. – Ты, Лукьяне, смекай: как сев кончится да перед сенокосом пустое время будет – за деревнями приглядывай, гумновские с обидовскими вечно дрались, на чернохватовских стенка на стенку ходили. Слава богу, есть людишки свои в деревнях, докладают. Услышишь чего нехорошего – сразу в той деревне вели верным людям тайно забор какой-нибудь поломать, на стадо налет сделать. Осторожненько, чтоб не узнали. Потом все на монастырских вали – они, дескать, больше некому. Внешний враг очень хорошо народ сплачивает. Пусть хоть такой хитростью, да все на общее благо. Хуже раздоров – нет ничего. – Так-так, – вникая, задумчиво кивал Лукьян. – Умен ты, Иване Петрович. Раничев не удержался, похвастался: – Был бы глуп, так не стал бы вотчинником именитым. Лукьян улыбнулся: – То-то и верно. Как стало смеркаться, остановились на ночлег, выбрали лесную полянку. Не хотел Иван в села окрестные да на постоялые дворы заезжать – Ферапонтову монастырю, недругу старому, вся округа принадлежала. Завтра вот совсем другое дело будет, кончатся монастырские селения, княжеские пойдут. Там уж можно и приют найти, заночевать без опаски. А пока так, по-походному. Воины развели костер, Лукьян распределил посты – кому какую стражу держати. Места глухие, из лесу вполне могли выскочить, налететь лихие людишки, да и ордынцы не так далеко – хоть и поистрепали Орду тумены Железного Хромца Тимура, да всегда хватало там рисковых людишек, всяких там князьков да мурз. Набрал охочих людей, да вперед, за полоном в русские земли. А что такого? Пути-дорожки знакомые. Так и с этой стороны рязанские ловкачи хаживали – за скотом, за товаром ордынским. С обеих сторон набегов хватало. Вот Иван и осторожничал. Наломав лапника, устроили шалаши, над костром, высоко, меж деревьями, натянули рогожку – мало ли дождь, – уселись вечерничать. Пока часть воинов готовила бивуак, остальные запромыслили тетерева, которого тут же и сварили в котле с травами да кореньями. Вкусный попался тетерев, жирный, наваристый. Так и сидели вокруг костра – десять человек, включая Ивана, и еще двое затаились в лесу – сторожили. Запрядав ушами, всхрапнули привязанные неподалеку кони, видать, почуяли волка или медведя. Пронька поднялся на ноги, подошел к коням, успокаивающе погладил ближайшего по гриве. Да кони и без того успокоились, видно, лесное зверье, почуяв людей, сочло за лучшее скрыться в чаще. Потрапезничав, завалились до утра в шалашах. Иван завернулся в прихваченную с собой медвежью шкуру. Сразу сделалось тепло, благостно и как-то спокойно. Воины погасили костер, чтобы не привлекать внимание – пламя-то средь ночного леса далеконько видать. Раничев почувствовал, как засыпает, проваливаясь в приятно-томящую негу. Что и говорить, поскачи-ка без перерыва полдня – любой устанет. Приснилось не пойми что, какие-то обрывки: то грозящий пальцем Повелитель полумира Тимур с морщинистым желтым лицом, то какие-то голые непотребные девки, а то собственною персоной Адольф Гитлер с косой челкой и почему-то в рыцарских латах. – Вставай! – почему-то по-русски кричал Гитлер. – Подымайся, боярин-батюшка! – Вставай, подымайся, боярин-батюшка! – растолкал спящего Ивана Лукьян. – Неведомы люди напали! – Напали? Раничев долго не думал, отбросил шкуру да, прихватив саблю, выскочил из шалаша, глянул на окольчуженного Лукьяна – и когда успел натянуть кольчужицу? Или так и спал в ней? Так ведь неудобно! Хорошо хоть более тяжелых доспехов с собой не взяли, чай не на битву ехали. – Ну где вражины? Ужо отвадим нападать на беззащитных путников! Иван устрашающе взмахнул саблей. – Пронька только что сообщил. – Лукьян прижал палец к губам. – Слышишь, у дороги сабли звенят. – Вперед, – поворачиваясь, бросил боярин. – К дороге. Наши где? – За тобой, господине. Раничев улыбнулся и покрепче сжал в руке тяжелую саблю. Когда вышли к дороге – а вышли довольно быстро, – лишь услыхали быстро удаляющийся стук копыт. А самих всадников уже видно не было, видать, благоразумно решили не связываться, увидав вместо легкой добычи вооруженного воина – Проньку. – Эх, – сплюнул Иван. – Жаль, не успели. – Погоди жаловаться, боярин, – шепнул Лукьян. – Похоже, наш Прохор с кем-то бьется. И в самом деле, на фоне звездного неба было видно, как молодой воин взмахнул мечом – послышался лязг, скрежет. – Что же это они своего бросили? – с усмешкой произнес Иван и велел зажечь факелы. Пронька снова отбил, похоже, нешуточный удар и резко отпрянул в сторону. Как видно, соперник его был достаточно опытен, к тому же умело пользовался ночной темнотой, чуть подсвеченной мерцающими желтыми звездами. Истончившийся до размеров кривого кинжала месяц можно было не принимать во внимание – света он давал немного. Разгоняя тьму, резко вспыхнули факелы, и Раничев наконец смог хорошо разглядеть попавшегося в засаду врага. Молод, даже, можно сказать, юн. Ловок, не очень высок, худощав. И стремительный, словно стрела – эвон, резким выпадом едва не поразил Проньку. А ведь Прохор, несмотря на свои семнадцать лет, воин достаточно опытный. Раничев усмехнулся: а не пора ли заканчивать весь этот балаган? – Схватить его? – тихо спросил Лукьян. – Можем навалиться, и… – Не стоит с наскока… – так же тихо отвечал Иван. – Сей тать, как видно, опытный боец. Сделаем похитрее… Быстро прошептав Лукьяну на ухо несколько слов, боярин скрылся в лесу. – Эй, сдавайся! – послышался громкий крик. – Обещаем жизнь. – Жизнь? – хрипловато рассмеявшись, неожиданно высоким голосом воскликнул враг. – А вы спросили – нужна ли она мне? О, подходите, подходите, не медлите! Клянусь, я заберу с собой на тот свет немало ваших. Все веселее. – Да уж, куда как весело, – глухо хохотнув, Иван выбрался из ельника позади вражины. Тот резко, в прыжке, крутанулся, силясь достать Раничева тонкой ордынской саблей. Иван с силой подставил клинок, чуть повернул – и выбитый вражий клинок, сверкнув отражением звезд, отлетел в кусты. Однако враг не собирался сдаваться – быстро отпрыгнул в сторону. Иван бросился следом, схватил за плечо, развернул, разрывая рубаху… Жуткий, полный ненависти взгляд! Длинные черные волосы… И – черт побери! – обнажившаяся девичья грудь, не очень большая, с твердо торчащим коричневатым соском. Девка!!! Раничев ухмыльнулся, но не ослабил хватку, быстро заломив вражине руку за спину. Жилистая, крепкая и – судя по затвердевшему соску – получавшая от схватки какое-то сексуальное наслаждение. – Кто ты? – Пусти… Раничев покачал головой, передавая девку своим. Пленницу тут же связали и притащили к вновь разожженному костру. Разорванная рубаха – большая, слишком большая по размеру – спадала с плеча, обнажая левую грудь, что, похоже, ничуть не беспокоило девицу. Иван и все его воины рассматривали ее, словно какое-то чудо. Черные, чуть вьющиеся волосы, для мужчины – длинные, для женщины – слишком короткие, тонкий чувственный нос, глаза – миндалевидные, вытянутые к вискам, непонятного в свете костра цвета, но блестящие, большие, словно сливы. Красивая… Только вот слишком тощая – словно мальчик. Не успела еще заматереть, округлиться. Интересно, сколько ей лет? На вид – вряд ли больше двадцати. Ишь, ощерилась, прямо змея! – Смотри не зашипи, – усаживаясь на пень, пошутил Иван. – Как есть – змея, – громко промолвил кто-то из воинов. – Хорошо, из наших никого убить не успела – жало вырвали. – А соратнички-то ее того, сбегли, бросили! – Лукьян ухмыльнулся. – Хороши, сказать нечего! – Не соратники они мне. – Девчонка презрительно повела плечом. – Так, случай свел. Ускакали – и шайтан с ними. – Шайтан? – насторожился Иван. – Да ты, видать, с Орды? Девчонка не ответила, отмолчалась. – Ну и что с тобой теперь делать? – Раничев посмотрел пленнице прямо в глаза. – Убей! – В глазах пленницы проскочили презрительно-гордые искры. – Убить? – Иван усмехнулся. – А иного выхода у тебя нет! Я никогда больше не буду полонянкой, никогда, слышите?! – Вскричав, девчонка дернулась и сразу сникла – видно, пришлось побывать в плену, и воспоминания об этом вряд ли были радостными. – Полонянка? – Раничев с усмешкой покачал головой. – А кто тебе сказал, что ты нам очень нужна? – Я же говорю – убей! – Рябчика хочешь? Пленница удивленно моргнула – никак не ожидала подобного предложения. – Подайте ей миску, – распорядился Иван. – Ну и мне заодно. Воины быстро исполнили требуемое. – Теперь развяжите ее… Ну? Лукьян лично разрезал ножом спутывающие девчонкины руки ремни, прошептал: – Господине… Раничев гордо мотнул головой: – Оставьте нас. Что стоите? Я вынужден повторять? Воины почтительно удалились, однако продолжали пристально присматривать за пленной. Иван улыбнулся и кивнул на валявшееся у костра полено: – Присаживайся, бери миску и ешь. – Не боишься? – Поверь, я опытный воин. – А если я сейчас убегу? – Я же говорю, ты нам не нужна. – Раничев хохотнул и поставил себе на колени миску с похлебкой. – Беги, ради бога, кто тебя держит-то? – Вытащив из миски крылышко, он со смаком впился в него зубами. – Умм, вкусно. Зря отказываешься. Девчонка вдруг улыбнулась – все еще недоверчиво, но с каким-то неожиданным весельем: – Кто тебе сказал, что я отказываюсь? Усевшись, она вытащила из миски мясо и, жадно проглотив кусок в один миг, выпила бульон. Иван усмехнулся: да, оголодала девка! – Еще хочешь? – А есть? Раничев лишь покачал головой. Вторую миску с остатками варева девчонка опалузила так же быстро, как и первую. Потом подняла глаза: – Ну так я пошла? – Скатертью дорога. Вместо ответа пленница нырнула во тьму… Нет, остановилась у ельника, обернулась, видать, только теперь поверила в свое везение: – Кого благодарить? Иван не стал скромничать, бросил с горделивой усмешкою: – Именитого вотчинника, боярина Ивана Петровича Раничева. Коль крещеная, помолись за здравие, большего не прошу. – Крещеная… была когда-то. – Как звать-то тебя, дева? – В Орде Уланой кликали. – Ульяна, значит… Ну, прощевай, Ульяна. – Прощай. Девушка скрылась в ельнике неслышно – видно, умела ходить по лесам. Между тем светало – и бодрый предутренний морозец выкрасил траву и подлесок серебристым инеем. – А не зря ты ее отпустил, господине? – подойдя, тихо спросил Лукьян. – Не было бы с того нам худа. Раничев потеребил бородку и, посмотрев в сторону леса, ответил: – Не думаю. Девка-то на своих больше зла, чем на нас. Да и, по всему, от безысходности они на нас напали, с голодухи, не просекли, что оружны мы, что воины. А как поняли, так улепетнули без оглядки. Вряд ли девица их быстро нагонит. – А если это все не просто так сделано? Если засада? – Засада? – Иван вдруг громко расхохотался. – А что с нас взять-то? Они тронулись в путь рано, едва рассвело и стала видна дорога, с обеих сторон которой тянулся дремучий лес. Темные мохнатые ели, изредка перебиваемые осиной, сумрачно темнились вокруг путников, по низкому предутреннему небу бежали редкие облака. – А день сегодня хороший будет. – Лукьян кивнул на показавшийся из-за деревьев сверкающий край солнца. – Небосвод чистый. Природа просыпалась, отходила от ночи первыми трелями недавно вернувшихся с юга птиц, желтыми, поднимающимися к солнцу, цветками мать-и-мачехи, радостным перестуком дятлов. По приказу Лукьяна воины были начеку и не выпускали из рук оружия. Всякое могло случиться, но, похоже, Бог миловал – так никто больше и не напал. К полудню дорога заметно расширилась, пошла перелесками, лугами. На холмах все чаще виднелись деревни и даже большие села. Встречавшиеся по пути мужики, завидев боярскую кавалькаду, снимали шапки и кланялись: – Здрав буди, боярин! – И вам не хворать, православные. К вечеру нагнали торговый обоз, двигавшийся в Переяславль из Ельца, поговорили с купцами да потом вместе и заночевали на просторном постоялом дворе – безо всяких приключений… Впрочем, нет, кажется, было одно – ночью кто-то попытался стянуть с пальцев Ивана перстни. Раничев, правда, проснулся вовремя, с ходу огрев татя кулаком. Мужиком был неслабым – а тать, наоборот, маленький, тощий – только и закувыркался по лестнице вверх ногами. Жаль, темновато было, не разглядеть. Утром Иван предъявил было претензии хозяину-постоялодворцу, да тот с ними не согласился, отродясь, заявил, такого не бывало, чтоб мои люди у постояльцев-гостей крысятничали, да и залетных тут не бывает – ни одна мышь в ворота не прошмыгнет. Обиделся даже, бороду утерев, выстроил всех своих людишек в ряд: смотри, мол, господине боярин. Все как на подбор молодцы были – ни одного тощего да юркого… и, кажется, рыжего. – Нет, не похожи. – То-то и оно, что не похожи, – ухмыльнулся хозяин двора. Потом помолчал немножко да предложил у купцов посмотреть – может, это кто из их людей баловал? Иван подумал-подумал да махнул рукой, некогда было разбираться. Кивнул своим – враз поскакали на коней да выехали, благо до столицы разанской не так уж и далеко оставалось. А насчет татя – пес с ним, ужо ему и так нехило досталось, удар-то у боярина ужас как был силен. Переяславль-Рязанский, «новая» столица, выстроенная после сожжения монголами старой Рязани, встретил гостей по-праздничному – золотым сиянием куполов и колокольным звоном. Подъехав к воротам, Иван размашисто перекрестился и спешился. Воротник – седоусый дружинник в посеребряном колонтаре и с мечом у пояса – завидев знатного боярина, поклонился и вежливо осведомился: по какому делу? – По важному, – усмехнулся Иван. – К самому князю Федору Олеговичу и думному дворянину Хвостину приехал. Лицо воина вытянулось, причем не так при имени князя, как при упоминании Хвостина. Видать, думный дворянин присматривал тут за всеми. – Милости прошу, – поклонился страж. – Завсегда гостям рады. Милостиво кивнув, Раничев и его свита проехали южные ворота и, повернув, неспешно направились к княжьему терему. На просторной площади у княжеских палат располагались добротные амбары, несколько коновязей, небольшая церковь и с полдесятка приказных изб, из волоковых окошек которых курились дымки; видать, любили тепло дьяки. – Зайдем? – кивнув на избы, спросил Лукьян. – Авраамия-дьяка проведаем. – Не сейчас. – Раничев махнул рукой. – Сначала к Хвостину и, может быть, к князю. Да и Авраама, поди, сейчас легче при князе найти, нежели где-то еще. Чай, не простой дьяк – секретарь. И всего, заметь, своим умом да усидчивостью добился, без всяких там связей. Думный дворянин Хвостин оказался у себя в палатах и искренне рад был видеть Ивана. Дмитрий Федорович – в черном коротком кафтане с небрежно накинутым на плечи парчовым опашнем, с седой остроконечной бородкой и коротким узким мечом у пояса – скорее напоминал какого-нибудь немца или литвина, в чьих краях неоднократно бывал. Книжник и любитель латинских пословиц, он первым делом похвастал перед гостем приобретениями – недавно переписанным «Поучением чадам» в тяжелом телячьем, с золотом, переплете и старинным свитком, судя по видневшимся буквам – какой-то древнеримской книжицей. – Петроний, – кивнув на свиток, как бы между прочим, пояснил Хвостин. – Редкая ныне книжица. Раничев улыбнулся: – Представляю, как было трудно найти. Слуга в таком же черном полукафтанье, что и сам думный дворянин, бесшумно ступая, поставил на небольшой столик высокий кувшин и пару серебряных кубков, после чего с поклоном удалился, плотно прикрыв за собой двери – резные, на западный манер – из двух створок. – Как там крестница моя? – Поклоны передавала. – Ну и слава Богу. – Хвостин с улыбкою поднял кубок. – За мир и порядок. – Хороший тост, – одобрительно кивнул гость и, отведав, похвалил напиток: – И вино неплохое. – Рейнское. – Дмитрий Федорович улыбнулся. – От тевтонских немцев. – От тевтонцев? – переспросил Иван. – А ты знаешь, я о них бы и хотел переговорить. Считай, для того и приехал. – Да уж, вижу, что не вино распивать, – пошутил Хвостин и, сразу став серьезным, кивнул: – Можешь говорить без опаски, стены обиты войлоком. Раничев хмыкнул: – Это к чему же такие предосторожности? Раньше вроде бы не было. – Феоктист-тиун в большом фаворе ныне. – Ах, вон оно что… Ну уж этот пес наверняка подошлет своих людишек послушать. – А вот на этот раз вряд ли! – Думный дворянин радостно потер руки. – На охоте он, вместе с князем. Я вот, на твое счастье, малость прихворнул, а то б тоже пришлось ехать. – Ничего, Дмитрий Федорович, – хохотнул Иван. – Я б тебя, если надо, не только на охоте, но и на дне моря сыскал. – Ну-ну, – глотнув из кубка, Хвостин внимательно воззрился на гостя. – Давай выкладывай, чем тебе не угодили тевтонцы? – Не мне, уважаемый Дмитрий Федорович, всем нам… А дальше Раничев, ничуть не смущаясь, поведал думному дворянину – фактически первому министру княжества – то, что они придумали вместе с супругой. Много чего говорил. И о возросшей мощи Тевтонского Ордена, и о их экспансионистских целях, и о конфликтах с Новгородом и Псковом, и – напоследок – о якобы ведущихся переговорах Ордена, Литвы и ордынского хана. Мина придумки была как раз в том, что подобные переговоры как раз и могли вестись, орденские немцы давно бы хотели договориться с тем же Витовтом о взаимовыгодных разделах русских земель. Да и договаривались – было. Другое дело, что времена те прошли, ситуация изменилась – планами Ордена была сильно недовольна Польша, находившаяся в династическом союзе с Великим Княжеством Литовским и Русским. Орден зарвался, открыл рот на то, что не мог проглотить, и самое плохое, что это давно заметили соседи. – Так, думаешь, от того сговора и нам, рязанцам, плохо будет? – выслушав, тихо уточнил Хвостин. Иван кивнул: – Думаю, что так, Дмитрий Федорович. Как бы нам не попасть между молотом и наковальней. Орден ведь и Витовт Литовский не только на Псков, на Новгород, на Москву, они ведь и на наши земли зарятся, особенно Витовт. Не мне тебе говорить, были ведь когда-то и верховские княжества независимы, а где они теперь? Все под Литвою. – Да-а. – Хвостин вздохнул и даже как-то сгорбился. – Перспективы ты нарисовал мрачные. – Уж какие есть. – Да знаю, все знаю… – Думный дворянин помолчал и вдруг резко вскинул глаза. – Говоришь, переговоры точно ведутся? Откуда знаешь? – Купец один сообщил. Из Вильно недавно приехал. Я думаю, можно попытаться их расстроить. – Расстроить? – оживился Хвостин и тут же потребовал: – А ну-ка, подробнее. Подробнее Иван тоже давно придумал, имел, так сказать, «домашние заготовки». А сейчас вот посмотрел весело на собеседника да с маху предложил ввести в переговоры третий неучтенный фактор – королевство Швецию, у которого, надо сказать, как раз в это время и своих проблем было выше крыши, особенно в отношениях с Данией, и ни о каких дележках чужих земель как раз в этот момент Швеция и не помышляла – свою бы государственность сохранить, вот о чем голова болела! – Важны не возможности, намерения! – лихо рубил с плеча Раничев. – Ну-ка, ежели в Литве поползут слухи о приезде шведских посланцев? Обращаю внимание – только слухи и более ничего. Однако слухи вполне конкретные, вплоть до описания внешнего вида послов и их гербов… С гербами, ты, Дмитрий Федорович, уж мне поможешь? – Всяко помогу! – Хвостин засмеялся. – Ну и хитер ты, Иване Петрович. Недурно, недурно придумал, очень даже недурно. Кого б только отправить – дело тайное, непростое, тут не всякий подойдет, нужен человек, которому как себе веришь. А ну-ка словят литовцы или немцы да велят пытать? Опасное дело… Но, видит Бог, интересное… – Думный дворянин искоса посмотрел на гостя. Раничев усмехнулся: – Ну-ну, договаривай, Дмитрий Федорович. Чую, меня решил послать? – Так ведь тебе не впервой… Испанию вспомни! Опыт в таких делах – всего важнее. Да и предан ты не на словах. – Хвостин прищурился. – Вотчина у тебя тут, жена, детишки. Не предашь, вернешься с успехом. Иван притворно вздохнул, а думный дворянин наполнил кубки:. – Вот за это и выпьем. Выпив, налили еще – вино и в самом деле было славное, терпкое с чуть горьковатым привкусом. Хвостин от лица князя клятвенно пообещал Раничеву не только солидное денежное вознаграждение, но и землицы. – Мне б с рощицей вопрос утрясти, – напомнил Иван. Дмитрий Федорович сдвинул брови. – Об этом не беспокойся. Присмотрим и за твоими, покуда в отъезде будешь. Теперь о деле: как добираться думаешь? – Купцами либо скоморохами. – Раничев пожал плечами. – Людишек, немецкой речью владеющих, хорошо бы заранее здесь отыскать. Не хотелось бы нанимать, там ведь времени приглядеться не будет. – А можно подумать, здесь будет? – усмехнулся Хвостин. – Хотя… здесь-то мы всех хоть как-то проверим. Ну еще вопросы есть? – Есть, Дмитрий Федорович. Раничев тут же спросил про герб – золотой зверь с короною на червленом поле. – А какой зверь-то? – Да кабы знать… Тевтонца сего как раз в Вильно и видели. Переговорщик. Узнать бы заранее – кто? Хвостин вздохнул и, почесав бородку, стукнул три раза в дверь. Появился слуга, все так же бесшумно, думный дворянин что-то тихо приказал… слуга, поклонившись, исчез… И через некоторое время в горницу вошел старинный Иванов знакомец старший дьяк Авраамий. Все такой же нескладный, недотепистый, длинный, с узким тонкогубым лицом типичного интеллигента и прическою, которую в далеком детстве школьные друзья Раничева характеризовали как «я упала с самосвала, тормозила головой». Иван встал с кресла: – Рад тебя видеть, друже. Авраам тоже обрадовался, распахнул объятия. – Ну, – засмеялся Хвостин. – Сейчас вы еще целоваться вздумаете, потом что-нибудь вспоминать начнете. Некогда, некогда, братцы! Иване, расскажи дьяку про герб. Раничев быстро повторил описание. – Жаль, ты не знаешь, что там за зверь, – попенял Авраамий и задумался, шевеля губами. – Нет, это не подходит… это тоже не то… – Если б английский был герб иль кого из бургундской знати, – шепотом поведал Хвостин. – Я бы помог… Но вот орденских немцев не очень знаю. А крест-то на щите, как ты говоришь – явно тевтонский. – Ежели там золотой леопард с герцогской короной на червленом поле, то это – князь Иоахим фон Гогенгейм, имперский рыцарь, – наконец-то поведал дьяк. – А ежели не леопард, а олень и корона поменьше – тогда… даже не знаю. Цвета какие-то чудные – красный с белым. Польские цвета! – Вот-вот! – азартно воскликнул Иван. – Что бы это значило? – Какой-то польский рыцарь – вассал ордена, Иване. – Авраам пожал плечами. – Интересно. – Раничев потер руки. – Поляк – и орденский вассал. – Может быть – и немец… какой-нибудь мелкий барон. Это – если олень. – А никого другого там и быть не может! Иван ликовал – все сходилось! И все сладилось здесь, с Хвостиным – а значит, и с князем. Простившись с друзьями, он в самом приподнятом настроении спустился к своим. Все было решено, все обдумано, оставалось только одно – действовать! Красное солнце освещало двор, светило в узкие окна небольшой горницы. В горнице, за столом, сидел небольшой человечек в монашеской рясе, с круглым благообразным лицом, и старательно читал Библию. Вдруг он вздрогнул, услыхав слабый стук. Отложив святую книгу, неспешно подошел к двери, открыл, впустив в горницу… бесшумно ступающего слугу в темном полукафтанье. Зачем?то обернувшись, слуга быстро сказал несколько фраз тихим бесцветным голосом. Монашек улыбнулся и, вытащив из-под лавки сундучок, щедро отсыпал в подставленные ладони слуги звонкие серебряные монеты. Потом улыбнулся, выпроваживая нежданного гостя: – Ступай с миром, Мирон, да хранит тебя Боже. А все слова твои обязательно передам… Глава 5 Май 1410 г. Великое Рязанское княжество. Зер гут Дайте крылья мне перелетные, Дайте волю мне… волю сладкую! Полечу в страну чужеземную…     Евдокия Ростопчина …Феоктисту-тиуну. Сразу, как только вернется. Ничего этого не ведал Иван Петрович, заночевав у Хвостина, поутру возвращался домой в приподнятом настроении, радовался – удалось надыбать сразу двоих, в речи немецкой сведущих. Одного, Милютина Глеба, дьяк Авраам со вздохом отдал. Лучшего своего писца. Так и сказал – от сердца, мол, отрываю, но для тебя, Иване Петрович, ничего не жаль! Глеб – молодой, лет восемнадцати-двадцати, парень – Ивану понравился. Скромен, молчалив, на вопросы отвечает кратко, по существу, с достоинством. На вид – высок, сутул, худ, волосы черные, длинные, небольшая бородка. Лицо тоже соответственно виду – желтоватое, худое, с глубоко ввалившимися щеками. Глаза умные, темные, как у первых святых. Вообще с виду Глеб производил впечатление человека неглупого, вот только степень знания немецкой речи Раничев проверить не мог – сам только английский знал, немного польский, латынь. Приходилось полагаться на слово дьяка, ну и еще один казус был – Глеб-то, как пояснил Авраам, с Ферапонтовым монастырем обширные связи имел – знакомцы у него там были и среди чернецов, и среди послушников. – Так он, может, Феофана-игумена человек? – возмутился Иван. – Ты, Авраам, мне кого подсовываешь? Дьяк на это лишь посмеялся да пояснил, что сам он писцу своему всегда доверял и тот его ни разу не подводил. Тем более и сейчас подвести не сможет – в чужедальней-то сторонушке, в далеком-далеке от обители. Как ему там с Феофаном связаться? А немецкий говор здесь редкий – Рязанское княжество не Новгород, не Псков, не Литва. Так вот, махнув рукой, и согласился Раничев – ладно, путь будет писец. Приглядывать только за ним – всего и делов. Ну приглядывать за всеми нужно будет, дело такое… Что же касается самого Глеба – то никаких хлопот он не доставлял… в отличие от другого «немчина», обнаруженного самим Иваном на переяславском рынке. Вот уж попался тип! Юркий, пронырливый, хитрый! Видно, чего-то спер на рядках – почти всем рынком ловили. Шум, гам, веселуха! Двое приказчиков заходили с боков, третий – поджидал впереди, сзади, потрясая кулаком, бежал толстобрюхий купчина в накинутой сверху кафтана однорядке зеленого сукна. – Ах ты, – кричал, – свинья разбойная! Швайн! Швайн… Уж хоть и не был Иван силен в немецком, точнее говоря, вообще его не знал, а уж это-то слово понял. В общем, что уж там такое беглец украл, пес его знает, а загоняли субчика, как волка – обложили со всех сторон. Кроме собственно торговцев, еще и зрители помогали – свистели, орали, ругались, пытаясь ухватить бегущего за развевающие фалды кафтана. Не ухватили – то ли кафтан коротенек был, то ли тать – ловок. И в самом деле, ловок – с разбега перепрыгнув через рядок, беглец вскочил на воз с глиняными горшками, ухмыльнулся да к-а-ак запустит корчагою – приказчик-то уклонился, а вот купчина не успел, уж больно пузат оказался. Корчага-то прямо в башку угодила! А тать, воспользовавшись заминкой, живо снял пояс, вернее, веревку, что была у него намотана вместо пояса, примерился, раскрутил на манер аркана, метнул – опа! Раничев даже присвистнул от восхищения, с большим интересом наблюдая, как конец веревки зацепился за охлупень весовой избы. Оп! И – тать, проворно работая руками, оказался на самой крыше. Обернулся, сделал неприличный жест и, обозвав разъяренного купчину, был таков. Ищи его теперь, лови – набегаешься. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/andrey-posnyakov/poslednyaya-bitva/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.