Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Дорога висельников

$ 49.90
Дорога висельников
Об авторе:Автобиография
Тип:Книга
Цена:49.90 руб.
Издательство:Эксмо
Год издания:2008
Просмотры:  10
Скачать ознакомительный фрагмент
Дорога висельников Наталья Владимировна Резанова Империя Эрд-и-Карниона Если вас приговорил имперский суд, если к вам неравнодушна инквизиция, если жадные родственники мечтают сжить вас со свету – ищите заступничества у Дороги Висельников. Вам помогут, уведут от погони и спрячут. Но девиз Дороги – “мы – не благотворительная организация”. За каждую услугу придется платить. И считайте, что вам повезло, если платить придется деньгами. Солдату придется сражаться по приказу Дороги, ученому – изобретать оружие для Дороги, хитрецу – шпионить для Дороги. Каждому таланту найдется применения. У Сигварда Нитбека, бывшего капитана императорской армии – все три напасти : суд, и церковное следствие, и родственники, жаждущие наследства. Чтобы защитить себя, придется служить Дороге. Однако дела поворачиваются так, как ни ожидали и союзники, и противники. Ибо нельзя безнаказанно прокладывать дороги по землям, еще недавно называвшимися Заклятыми. Наталья Резанова Дорога Висельников Посвящение Всеволоду Мартыненко — он-то знает, как все стреляет и взрывается Часть первая ДО ДОРОГИ Глава 1 Бастард И почему это говорят, что пули свистят? Это стрелы свистят, а пули – нет, не слышал я. То есть, может, они и свистят, но как выстрел грохнет, так уши закладывает. – Мимо, – лениво сказал Наирне еще до того, как рассеялся пороховой дым. Мог бы промолчать, старый черт. Я и сам видел, что треснутый горшок, который Наирне назначил сегодня мишенью, даже не шелохнулся. А в стене позади него появилась очередная выбоина. Я уже перестал их считать. А на кухне перестали визжать при каждом выстреле, как в первые дни. Так же лениво Наирне подошел ко мне и забрал у меня аркебузу. – Говорил же я – эта штуковина не для твоих рук. Пока. Будешь из пистоли стрелять, глаз упражнять. И руку заодно. Окрепнешь – снова возьмешь аркебузу. – Из пистоли каждый дурак сможет! – Ненавижу, когда меня называют слабаком. Конечно, я еще не такой сильный, как взрослые, но когда мне такое говорят, сразу морду бью. Только не Наирне. Он мой дядька, он воевал вместе с отцом и сам имеет право меня бить. И бьет иногда. Правда, не так часто. Во время занятий. – И вообще, этот огненный бой – для простой солдатни. Шпага – вот оружие благородного человека! – Да? – Наирне усмехнулся. – Это кто ж тебе такое сказал? Не юный ли Рондинг в книжках своих вычитал? Бран, сын полковника Рондинга, – мой приятель. Он еще младше меня, ему всего одиннадцать. И он, правда, больше читает, чем учится обращению с оружием. Из-за чего над ним многие смеются. И я их за это бью, если могу. – Нет, не Бран… – Бранзард и впрямь не говорил ничего подобного. А слова насчет «благородного оружия» я слышал от друзей отца. – Так воины говорят… Я не вру! – Да верю я тебе… я тоже знавал вояк, которые так говорили. И знаешь, кем эти вояки потом стали? – Кем? – Мертвецами, мальчик. Мертвецами… – Он со вкусом перезарядил аркебузу. Прицелился. Грохот выстрела прокатился над задним двором Веллвуда. Осколки горшка посыпались на траву. И лишь после этого Наирне закончил: – Из чего ты можешь понять, что твой отец никогда так не говорил. Наирне – южанин, а южане любят выражаться заковыристо. Даже простолюдины. Сколько ему лет, я не знал, но он много старше отца. Он рассказывал, что воевал с юных лет, а с отцом познакомился во время германского похода, когда наш император посылал войска на помощь ихнему. Это давно было, лет двадцать назад. И так и остался служить Веллвудам. А что? У нас хорошо. Наирне посмотрел в сторону кухни. – Жрать хочется… Ладно. Продолжим после обеда. Посмотрю, как ты бегаешь с полным брюхом. А завтра, если господин Торольд не вернется, будет тебе бой. С благородным оружием. – А если вернется? – Тогда посмотрим… Отец велел Наирне учить меня всему, что тот умеет. А умел Наирне много. Кроме стрельбы и фехтования, он учил меня метать ножи, бороться, лазать на стены и прыгать оттуда в ров, ну, и плавать, конечно. Он хоть из портового города, но солдат был, а не моряк, это моряки против того, чтоб учиться плавать, – примета плохая. А что он из портового города, я знал потому, что он учил меня еще и «несским пляскам». На самом деле это не пляски, а такое умение драться, каким владеют на Юге, в приморских городах, особливо в Нессе. И хоть это искусство точно не дворянское, это и сам Наирне признавал, отец не возражал. Сейчас отец уехал, но мы ждали его сегодня-завтра. А пока замок Веллвуд жил своей жизнью. Это большой замок, хорошо укрепленный. Сейчас времена спокойные, разбойников усмирили, а последняя война, когда Веллвуд осаждали, была еще при Рупрехте Веллвуде. А отец укрепления подновил, это я уже помню, и полковник Рондинг это одобрил. Мало ли что времена спокойные, сказал он, кто знает, как еще все обернется. Умывшись у колодца, я отправился на кухню. В отсутствие отца я обедал со старшими слугами, которые вроде бы и не совсем слуги. Это Рейнмар, управитель, и Наирне, и отец Гильдас, наш капеллан. У него раньше я тоже учился – грамоте, и счету, и молитвы читать, само собой. А года три назад отец, когда был в Тримейне, нанял лиценциата Ираклиуса, и тот уже преподавал мне историю и космографию. Только о прошлом годе, когда в наших краях гуляла какая-то лихоманка с кашлем и Давина всех поила своим травяным отваром, лиценциат этот отвар пить отказался. Сказал, что сие есть дремучий предрассудок и не подобает просвещенному мужу принимать снадобья неграмотной деревенской бабы. И умер. А мы все пили этот отвар и остались живы. Нового учителя отец не нанимал, и пока что я сам читал книги, которые остались от лиценциата. Давина тоже сидела за этим столом. Раньше она была служанкой моей матери и моей нянькой. А теперь просто жила здесь. Пользовала, если кто заболеет. Хотя к ней не все обращались. Потому как считали ведьмой. Правда, ведьме вроде бы положено быть старой, тощей и скрюченной. Давина старая, но большая и толстая. И очень спокойная. Когда Эрп, конюх, грозился ее убить за то, что она навела на него порчу, Давина только посмеялась и сказала: «Попробуй. А еще лучше – господину пожалуйся». И Эрп заткнулся. Всем известно, что отец взял Давину под свою защиту. Он-то ничего не боится, и наплевать ему, ведьма она или нет. А я не знаю. Ни разу не видел, чтоб она колдовала или на шабаш летала. И с чего бы мне ее бояться? А Наирне всегда говорил: «Если ведьма, что ж такого, главное, что она за тебя, а не против». А отцу Гильдасу все равно. Старый он уже, служил через пень-колоду, а по большей части спал. Вот так и вышло, что за столом приходилось сидеть с одним старичьем. Рейнмар, правда, не совсем старый, но он самый скучный из всех. Наирне – тот не только боец славный, несмотря на свои годы, он еще и рассказывать складно может – про Южное пограничье, про войну и все такое. А Рейнмар знай себе зудит про всякую тоску – про сенокос, про скотину, про то, где что протекло или рухнуло, или крыс травить надо – даже когда отца нет в Веллвуде, и Рейнмару не надо показывать, какой он хозяйственный. Вот Давина – она не болтлива, не то что другие старухи. Молчуньей ее тоже не назовешь, но говорит она, только когда к ней обращаются. И никого, кроме господина замка, над собой не признает. Ни Рейнмара, ни отца Гильдаса, ни начальника стражи. Ей что, она старуха, а не воин, и никто из стражи ей приказывать не может. Ясное дело, ведьма она или нет, никаким своим колдовским-знахарским штукам Давина меня не учит. Это все не для мужчин. И Давина сказывала, что всему, чему могла, она уже научила Огиву, которая теперь знахарствует в округе. Даже хижину свою Давина Огиве оставила, когда перебралась жить в замок, – так я слышал. Вот и все про Давину и прочих, с кем приходилось коротать время в отсутствие отца, когда я не был занят учебой. Ну, не совсем. Можно было пойти в деревню, и среди дворни были у меня приятели. Но в последнее время, когда мы схватывались с Ловелом, сыном кузнеца, или Калебом, подручным Эрпа, я их всегда побивал, а о деревенских мальчишках и речи нет. И самое обидное – не было в том моей заслуги. Наирне разъяснил – это не оттого, что я такой сильный, а потому, что никого из них не обучали бою так, как меня. Не натаскивали, как он выражался. А из благородного сословия я дружил только с Бранзардом, а он младше и слабее, не особо с ним подерешься. А взрослого, обученного воина мне, по словам Наирне, пока нипочем не побить. И приходилось ему верить. Наирне, какой он ни есть старый хрыч, мне ни разу побить не удавалось. Ни на шестах, ни на шпагах – меча мне пока не доверяли, – ни в «несской пляске». А отца – тем более. Отец упражнялся со мной в фехтовании, когда у него было время. И брал меня с собой в поездки – и по владениям Веллвуда, и в Тернберг. Но в этот раз не взял. И я ждал его возвращения, хотя жаловаться мне было не на что. Просто ждал, и все. Он появился, когда солнце уже перешло на вторую половину дня. Наирне после обеда заявил, что приличные люди в это время спят, а Рейнмар только пробормотал, что вот, мол, годы берут свое. Но я знал, что на Юге и впрямь принято спать днем и у них об это время такая жарища, что из дому не высунешься. Мне Бран рассказывал, у него родня в Карнионе. Так что до того времени, как Наирне обещал меня погонять, оставалась передышка. Следовало бы по-хорошему почитать «Космографию», наследство покойного лиценциата, но уж больно не хотелось. Нет уж. Придет пора, поезжу по миру, сам все увижу. Можно было взять на конюшне Лентяя – рыжего мерина, которого мне отдали два года назад, – и проехаться по окрестностям. Или пойти в оружейную. Ясно же, что те шпаги, на коих мы упражнялись, для подлинного боя не годятся и скоро мне позволят выбрать настоящее оружие. Конечно, меч для меня пока тяжел. Но теперь на мечах бьются все меньше – с этим и Наирне не стал бы спорить. Шпага для поединка, полуторный меч или сабля – для сражения. Вот как. Я еще не знал, какое оружие выберу, когда придет пора. Наверное, эсток, как у отца. Мы же не магометане, чтоб саблями махать. Хотя Наирне говорил, что в Германии и соседних с ней странах тоже сабли в ходу. Но я не пошел в оружейную. Наирне сказал, что у меня слабые руки? Добро ему, буду их укреплять. Я давно уже задумал это сделать, да все время мешал кто-нибудь. То возы с припасами придут, то Рейнмар с мужиками бранится, то Дан стражников вздумает муштровать не где-нибудь, а возле западной башни. А сегодня, может, из-за того, что жарко и разморило всех, прямо как на том Юге, место было свободно. И что важно – из Главной башни никто не увидит. Там, в Западной башне, чего только не хранится. И фураж, и порох, и амуниция. И на втором ярусе под окном торчит балка, чтоб грузы поднимать – тюки там, бочки. Я и подумал – если балка эта такое выдерживает, то от моей тяжести всяко не треснет. Хуже было, если б оттуда сняли канат. Тогда пришлось бы искать веревку, кто-нибудь наверняка бы и увидел и настучал Рейнмару, а тот бы приплелся и начал выпытывать-выспрашивать, зачем мне веревка нужна да почему… Но прочный соланский канат, колючий и пыльный, завлекательно свисал с балки. И я полез по нему наверх. Это оказалось не так уж трудно – Наирне заставлял меня проделывать нечто подобное не раз и не два. И лишь когда я преодолел половину пути, мне пришло в голову, что балка с веревкой очень похожа на виселицу. Я чуть не ругнулся хуже последнего из стражников. Вот же глупости лезут в башку. Ну кто же по виселичной веревке лазает, не бывает такого. Отогнав от себя нехорошее видение – висельник, вместо того чтоб спокойно болтаться в петле, ползет по веревке к перекладине, – я с удвоенным усердием продолжал подъем. А добравшись до балки, и не подумал слезать. Вовсе не оттого, что боялся ободрать ладони. Нет уж, укреплять руки так укреплять. Я подтянулся, уцепился за балку и, перебирая руками, двинулся по направлению к окну. Канат пришлось выпустить, и ноги у меня болтались в воздухе не хуже чем у того висельника. Поначалу это показалось легко. То есть не совсем легко, но проще, чем лезть по веревке. Балка – она же толстая. И устойчивая. Но потом я понял, что руки у меня не такие сильные, как хотелось бы. А балка почему-то оказалась длиннее, чем я думал. Однако ничего не поделаешь, надо было продвигаться вперед. И пока я добирался до окна, услышал (увидеть не мог), как заскрежетали створки ворот, залаяли псы, загремели по мосту копыта верховых коней. Наверняка вернулся отец. А я тут болтаюсь. К счастью, он сейчас тоже не мог меня видеть, а увидел бы… Ну, прибить не прибил, а высечь бы для острастки приказал. Нужно было скорее заканчивать с этим дурацким упражнением. И чего меня дернуло сюда лезть, кому я что доказывал… И тут меня ожидала очередная неприятность. Окно, через которое я собирался проникнуть в башню, было прикрыто ставней. И что теперь делать? Ползти назад задом наперед? Или звать, чтоб отперли окно? Если б отца не было в замке, я бы, может, и позвал. Даже обязательно. Но сейчас… чем так опозориться, я бы лучше прыгнул вниз и разбился. Нашел, чем порадовать отца, сказал я себе. Лучше думай, что делать, а потом сделай по уму. Нужно спуститься. Можно только по канату? Так и вернись к тому канату, но не на руках. Стиснув зубы, я изо всех сил обхватил треклятую балку правой рукой, перевернулся и снова уцепился двумя руками, но уже сбоку. Из последних сил подтянулся, перебросил через балку ногу и уселся на ней верхом, как на коне. Так было лучше, гораздо лучше, чем висеть. Поначалу я хотел встать и пройти по балке, но быстро смекнул, что сорвусь как пить дать. Сил у меня оказалось поменьше, чем я полагал, как ни обидно было это признавать. Так что пришлось доползать до каната, елозя на заднице. Зато по канату я съехал – любо-дорого, в считаные мгновения, Наирне бы не придрался. Земля едва не ушла из-под ног, как только я на ней очутился. Пот заливал лицо, и я вытер его рукавом – с трудом, ибо руки мои тряслись. И лишь слегка охолонув, я обнаружил, что рядом стоит Тина, младшая кухарка. Так небось и простояла все время, пока я мотылялся наверху, – с вытаращенными глазами и открытым ртом. Хорошо хоть не завизжала, дура. – Расскажешь кому – убью! – сказал я по возможности сурово и побежал на главный двор. С этими бабами иначе нельзя. Вечно они шепчутся у меня за спиной: «Это, мол, бес, а не мальчишка, и не просто так он на свет появился», а то и причитать начинают, пока Давина их не припугнет. Ну их совсем. Отец уже спешился и шел к главному крыльцу. Будь он один, то есть если бы с ним не было никого, кроме оруженосцев и латников, я бы бросился к нему. Но вместе с ним приехал один из тех господ, что бывали в Веллвуде и прежде, на охотах и просто так. Я вспомнил его имя и титул – граф Гарнет. Напыщенный такой господинчик, ни в какое сравнение с отцом он не шел. Отец был высокий, красивый, сильный, а этот – тьфу, глянуть не на что, только строит из себя великого воина. Но, поскольку он был здесь, я не подбежал, чтобы приветствовать отца. Изгваздался я, ползая туда-сюда, и рядом с прибывшими был сущее чучело. Но и стоять столбом не подобало. Я поклонился так, как надлежало приветствовать отца и сеньора. Он увидел меня и помахал рукой. Граф Гарнет тоже повернул голову в мою сторону, с некоторым недоумением – с кем это хозяин здоровается? Вряд ли он когда изволил меня замечать. А выглядел я, как уже сказано, не лучше дворовых. Что ж, нужно было соблюдать учтивость. Меня ведь не только драться учили и молитвы зубрить. Я поклонился и ему, но уже по-другому – как гостю. И тут этот надменный господинчик, расфуфыренный по последней тримейнской моде, в бархате и шелках, в берете со страусиными перьями и при шпаге в золоченых ножнах, – не то чтобы поклонился в ответ, но счел возможным наклонить голову, а для таких, как он, это верх вежливости. Еще бы. Нет в нашей провинции человека, который не чтил бы, не уважал или не боялся моего отца. А я – его единственный сын. Незаконный. Род Веллвудов владел этой землей и этим замком с незапамятных времен, еще когда не было империи, а в Тримейне сидели короли. И это был богатый и влиятельный род, хотя и нетитулованный. Притом что количество владений, находившихся под рукой Веллвудов, позволяло им претендовать на титул не ниже графского. Но Веллвуды этим пренебрегали. В империи Эрд-и-Карниона чем моложе знать, тем громче у нее титулы и замысловатее гербы – так сказал мне Бранзард, а он читал об этом в книгах и слышал от своего отца, и я ему верю. То, что мой отец, Торольд Веллвуд, был первым человеком в провинции Тернберг, сомнению не подлежало. Но на чем строилось его влияние, я не шибко задумывался. Он умел подчинять себе людей. Его почитали. Боялись. А почему боялись, я не знал. Ко мне он всегда был добр, а если секли меня иногда, так то за дело. И вообще я не видел, чтоб он был жесток. Может, он прежде сделал что-то такое, чтоб его боялись? Я не думал об этом, я его любил. Тем более что он никому не отдал меня на воспитание, как было принято, и рос я при нем. Я плохо помнил свою мать. Она умерла, когда мне было шесть лет. Помнил, что она была красивая и добрая. Говорили, что здесь она была госпожой во всем, кроме имени. Она была не из знатных, а из горожан, из семьи судейских, и только поэтому не стала хозяйкой Веллвуда. Конечно, я узнал об этом не от отца. Главным образом – от Давины. Она была единственная, кто открыто говорил со мной о матери. Дворня, если и болтала, при мне примолкала. Из страха перед отцом и Давиной. А я не подслушивал. Не подобает дворянину слушать кухонные сплетни. Так или иначе, я с рождения жил в замке Веллвуд и дальше Тернберга никуда не выезжал. Я не знал, какую судьбу предназначил мне отец. Может, он собирался отправить меня в университет. Он ведь и сам учился в Тримейне. Я слышал, что университет – это для мещанских детей, но если отец не счел ниже своего достоинства там бывать, то и мне нечего из себя строить невесть что. А может, он решил отправить меня служить? Это было бы лучше. Не то чтоб я когда-нибудь осмелился нарушить волю отца, но мне больше хотелось быть военным, чем занудой в профессорской мантии. И потом, отец не только учился, он и воевал. Правда, сейчас войны в Эрде-и-Карнионе нет, но кто знает, что будет через год, через два? И не обязательно воевать в империи. Мир большой, и где-нибудь война обязательно есть. А возможно, вскорости она будет и у нас. Что-то зачастили в Веллвуд важные гости вроде графа Гарнета. И не похоже, чтоб приезжали они ради развлечений. И отец стал чаще уезжать из замка. Старый император умер аккурат после Рождества, и на престол вступил принц Георг-Эдвин. А когда меняется власть, в государстве всегда происходит смута. Так говорится в книгах, которые достались мне от лиценциата Ираклиуса. Но кругом вроде бы все обстояло как прежде. Мужики без страха выходили в поле, купцы ездили по дорогам. И отец, отбывая из Веллвуда, брал с собой не больше людей, чем обычно. А на другой день после того, как граф Гарнет от нас уехал, отец сказал, что собирается навестить полковника Рондинга. И возьмет меня с собой. Я обрадовался. Не то чтоб мне было так скучно в Веллвуде. Но побывать в городе всегда интересно, да и в крепости есть на что посмотреть. И с Бранзардом я был бы рад повидаться. Хоть он и слабак. Наирне не ехал с нами. И при всем моем к нему уважении я радовался и тому, что несколько дней отдохну от его уроков. Да и он, наверное, чувствовал то же. От нас до Тернберга два дня пути. Это если не гнать коней. А если гнать – и за день доберешься. Но нам особая спешка была ни к чему. Мы уезжали на рассвете. И я удивился, когда, уже поднявшись в седло, увидел во дворе Давину. Странно. Старухи любят поспать подольше, а Давину к тому же никто не стал бы будить без особой надобности. И все же она поднялась ни свет ни заря и вышла проводить нас. Ни слез, ни причитаний разводить не стала. К чему бы? – уезжали мы ненадолго и недалеко, да и вообще за ней такого не водилось. Просто стояла и смотрела. На меня. А потом я обернулся и увидел, что отец это заметил. Давина тоже повернула голову, и взгляды их пересеклись. На какой-то миг мне стало не по себе. Я и прежде видел, что они иногда вот так молча обмениваются взглядами, как будто понимают друг друга без слов… как будто им известно что-то, неведомое другим. Я не понимал, что это такое и что может быть общего у такого человека, как мой отец, и старой знахарки, деревенской ведьмы, пусть она и живет в замке. Но затем мы тронулись с места, и я как-то сразу успокоился. Ну, давно здесь живет Давина, привыкла, тревожится за нас, и отец про это знает… Вот и все. Прежде чем ворота закрылись за нами, я забыл о ней. Тернберг – город старый. Правда, новых у нас в провинции нету. Еще от других городов он отличается тем, что он не вольный, а имперский. В чем именно разница состоит, я не шибко понимал, ведь все города у нас признают власть императора. Бранзард что-то толковал мне об этом – каких-то вольностей нет, какие-то привилегии сверху, налоги, то-се – но я не запомнил. Это и неважно. В Тернберге, в самом сердце города, стоит старая мощная крепость. Когда-то она, наоборот, была на окраине, но за столетия город расползся во все стороны. Гарнизоном крепости в настоящее время командовал полковник Рондинг. Он – друг моего отца и мой крестный. Они с отцом когда-то воевали вместе, потом отец покинул воинскую службу, а Аймерика Рондинга перевели сюда. Он родом не из нашей провинции, его владения ближе к столице, и еще родня в Карнионе. Я вот никогда не был в Карнионе, хотя это и не заграница. Ничего, когда-нибудь успею, заодно и проверю, хвастает Бранзард про тамошние чудеса или нет. А еще в Тернберге есть рыночная площадь, где на праздники можно увидеть комедиантов с учеными зверями, и канатоходцев, и жонглеров, и разные лавки там понастроены, и гостиницы. Но мы там никогда не останавливаемся. Еще мой дед приобрел дом в Тернберге. Теперь так принято у благородных людей – не все время жить в замках, но иметь особняк в городе. Только отец не очень его любил почему-то. И если мы приезжаем в Тернберг, то чаще останавливаемся у Рондингов. И я не сомневался, что и в этот приезд будет так же. А улицы в Тернберге узкие, немощеные, и воняет там изрядно. Но все равно мне там нравится. В городе все время что-то происходит, не то что у нас в Веллвуде – тишь да гладь сплошная. Хотя когда происходит – не всегда это приятно и удобно. Когда мы поднимались к цитадели, то на улице, ведущей к площади, у какого-то возчика то ли колесо с оси слетело, то ли еще что. А воз был со скобяным товаром, его так просто с места не сдвинешь. И по улице (помнится, Глиняной она называлась, а может, и Песчаной) проехать стало затруднительно. Народ, конечно, сбежался, кто-то советы умные давал, как водится, кто-то ругался. Конрад, один из отцовых оруженосцев, сказал, что дело дохлое, надо поворачивать и объезжать по другой улице. А другой, Рэнди, ответил, что не подобает благородному дворянину сворачивать с пути из-за мужичья, и он, Рэнди, сейчас разрубит этот воз к чертовой матери, и мы пройдем по клятому скобяному товару, как по трупам павших противников. Отец только улыбался, слушая эту похвальбу, – так, углом рта. – Господин мой, – обратился я к нему. – Дозволь, я подойду посмотрю, что там происходит. Сдается мне, что там больше глотки дерут, что улица перегорожена, а на деле проехать вполне можно. – Что ж, посмотри, – ответил он. Я спешился, передал повод Лентяя Конраду и двинулся по улице. Хорошо, что дождя давно не было, а то бы в грязи утоп. Если б я был во дворе Веллвуда, люди бы расступились, чтоб пропустить меня. Но здесь по большей части не знали, кто я. Да и одет я был не пышнее, чем Конрад с Рэнди, отец щегольства не поощрял. Поэтому пришлось проталкиваться, орудуя локтями и расправив плечи. Кто-то брякнул насчет «наглого щенка, который прет поперек приличных людей», но я уже ходил через городскую толпу и знал, что этим все и ограничится. Кошелек, конечно, срезать могут, но у меня не было с собой кошелька, и я без страха продвигался вперед. Но мне так и не удалось увидеть, что там в точности произошло с возом, можно ли было его сдвинуть и оставалось ли места довольно, чтоб пропустить всадников. Не знаю, что заставило меня повернуться в тот самый миг, когда что-то острое кольнуло меня в бок. Уроки Наирне, на тех самых боках проигравшего все возможные варианты ударов? Или промелькнувшее в памяти лицо Давины, смотревшей так, будто хотела о чем-то предупредить? Так или иначе, я дернулся, отпихнув того, кто был рядом, и лезвие, вместо того чтобы войти между ребрами, скользнуло по ним. А я успел схватить руку, державшую кинжал. И лишь потом увидел того, кто меня ударил. Плотный мужчина на голову выше меня. Коричневый суконный кафтан, берет без пера и плащ, слишком длинный и плотный для такого солнечного дня. А больше я ничего не успел рассмотреть, разве только что глаза у него были слишком близко посажены к переносице. Сам не знаю, почему я не заорал и не позвал на помощь. Наверное, потому, что не привык бояться. А от Наирне во время наших учебных боев получал больно и основательно. Однако этот кинжал был не учебный, не деревянный и не затупленный. Человек в плаще снова занес руку, несмотря на то что я не отпускал его запястья. Но он был уверен, что легко может меня стряхнуть. Ведь он был гораздо сильнее. Я не думал тогда о наставлениях Наирне. Тот вколотил их в меня так, что думать не нужно было. Я просто делал так, как нужно было поступать, когда противник больше и тяжелее. Нырнуть, уйти в сторону, чтоб его тяжесть обернулась против него. Тогда, учил Наирне, нападающий может напороться на собственный клинок. И случилось так, как говорил Наирне. Он только не говорил, как гнусно чавкает плоть, когда в нее погружается металл. По самую рукоятку. Человек в суконном камзоле и с кинжалом в животе сложился и упал в грязь у моих ног. И я вдруг почувствовал, что кругом свободно. Люди расступились. Но не разбежались. Как будто издалека я слышал: – Мальчишка на почтенного господина напал! – Зарезали! Господи, спаси и помилуй нас! – Держи убивца! – Что ты брешешь! У него и оружья-то нет! – А что у него рука в крови? Оружие у меня было. Тоже кинжал. Но я не вынимал его из ножен. А рука у меня и вправду была в крови. Но я не знал, чья эта кровь. Лишь сейчас я ощутил по-настоящему, как дико болит располосованный бок и кровь пропитала рубаху и куртку и стекает по рукаву, в грязь, туда, где лежит убитый мной человек. Отец уже был рядом, и Конрад бил кого-то по зубам, и Рэнди, кажется, рубил проклятый воз, прокладывая дорогу… А может, мне это примерещилось. Потому что больше я ничего не помнил. Очнулся я уже в крепости. Было очень стыдно, что я потерял сознание, как балованная девица. Тем более что гарнизонный лекарь, который осматривал меня и наложил повязку, сказал, что рана, слава богу, неглубокая и завтра я уже буду на ногах. – Если бы мальчик не вздумал драться после того, как его порезали, он бы не потерял столько крови и не лишился бы чувств, – добавил он. – Если бы мальчик не вздумал драться после того, как его порезали, он был бы уже мертв, – ответил полковник Рондинг. Отец промолчал. Но я понимал, что кругом перед ним виноват. – Прости меня, господин мой. Я подвел тебя… втравил в беду… Если б я туда не пошел… – Не говорил глупостей, – оборвал он меня. – Я сам разрешил тебе идти. Больше он ничего мне не сказал, и я понял, что он на меня не сердится. Но он был мрачен. А другие – те говорили много. И наши из Веллвуда, и люди Рондинга, и лекарь. Говорили, что мне повезло, как редко кому везет, потому что, не увернись я, лезвие дошло бы до сердца. А так – царапина. И что я оправдал свое имя – Сигвард, удачливый. И что я молодец, не каждому в мои лета удается завалить здоровенного грабителя. Интересно было бы послушать, что сказал бы Бранзард, но его не было в крепости, и в Тернберге тоже, он, оказывается, уехал с матерью к родственникам в Карниону. В тот вечер мне дали выпить вина больше, чем обычно в Веллвуде. Лекарь сказал, что это полезно, потому что возмещает потерю крови. Может, он еще и намешал туда макового отвара или еще чего-нибудь, поскольку я очень быстро уснул. Но если и намешал, то недостаточно. Посреди ночи я проснулся. Бок под повязкой сильно ныл и вдобавок чесался. Я лежал в комнате Бранзарда, она же осталась пустой на ближайшие месяцы. А в соседней комнате я услышал голоса. Отца и полковника Рондинга. Должно быть, пьют и беседуют, догадался я. Подслушивать нехорошо, это всякому известно. Но если б я подал голос, это означало бы, что я жалуюсь на боль. И я решил промолчать. – Какой, к черту, грабитель? – говорил отец. – Мы нашли за углом у коновязи нерасседланного коня, в седельных сумках – два заряженных пистолета. Много, ты думаешь, народу в Тернберге разъезжает с таким оружием по улицам? – Но он не пустил его в ход? – Думаю, сначала он собирался стрелять. Но этот дурак с застрявшим возом преподнес ему подарок. Да и я хорош – отпустил Сигварда одного. Тот и решил в толпе подобраться незаметно. Последовало короткое молчание. Наверное, полковник разливал вино. Потом он проговорил: – Да, нажил ты себе врагов, когда был лесным хозяином… – Нет, Аймерик. Мои враги и покушались бы на меня. Какая им выгода от того, что Сигвард умрет? Ты сам знаешь, кому от этого будет выгода. – Ты об Ивелинах? – О ком же еще? Полковник Рондинг еще помолчал, потом ответил непонятно: – Я полагал, Веллвуд – майорат… – Нет. Наша семья изначально следовала тримейнскому праву, когда глава рода по собственной воле назначает наследника, независимо от старшинства по рождению. Правда, последние сто лет наследовали старшие сыновья. Оттого Ивелины ничего и не получили. – Но… случись что… они имеют право… – Вот именно! – Что-то грохнуло, наверное, отец ударил кулаком по столу, и посуда подскочила. – Это все давно началось… Думаешь, я спроста все эти годы держал Сигварда при себе, хотя ему давно следовало получить надлежащее воспитание и обучение? – Не сказал бы, что он надлежащим образом не обучен… Значит, сегодняшнее покушение было не первым? – Нет. Он просто не знает. Только раньше мне удавалось их предупреждать. Правда, это было давно, и я решил, что Ивелины наконец унялись. Энид в это не верила. Во время своей последней болезни она твердила: «Женись, найди жену с влиятельной родней, и пусть у тебя будут законные дети. Пусть мой сын не станет наследником, зато останется в живых. Поклянись, что так и сделаешь!» – И ты поклялся? – Поклялся… чтоб успокоить ее. Каждая мать сходит с ума из-за своего ребенка и что угодно придумает, чтоб защитить его, и она к тому же была больна… На сей раз Рондинг отвечал медленно, взвешивая каждое слово: – Я знал госпожу Энид как женщину чрезвычайно разумную и рассудительную. И никакая болезнь не могла этого изменить. Полагаю, она была права. – Да я и сам понимаю, что права. Но – что, я эту жену с влиятельной родней из шапки вытряхну? И нет у меня желания жизнь менять. Годы не те, я ведь старше тебя… – Ничего. Сорок лет – не старость. – Сорок два. – Все равно. Подумай об этом. Наверное, когда парламент созовут, придется ехать в столицу, вот там и озаботься. – А Сигвард? – А что Сигвард? Парень сам способен о себе позаботиться и сегодня это доказал. Он – не то что мой Бран, которого мать избаловала до невозможности. Не век же ему у тебя под крылом сидеть. Хочешь, отдай его ко мне под начало. Или собираешься послать его учиться, как сам учился? – Не знаю. Я своему отцу был послушен, хоть у него под старость голова была не в порядке. Меня в университет услал, проклятых братца с сестрицей в дом принял… Ладно, черт с ним, давай лучше выпьем. Они снова чокнулись, потом отец спросил: – Так ты уверен, что молодой император вновь созовет парламент? – Ну да. Мне кузен Меран из Тримейна написал, будто император не раз заявлял, будто его кумир – великий Йорг-Норберт, а тот именно с созыва парламента начал свои реформы… И они принялись говорить о политике и более ни о чем интересном не сказали. По крайности, пока я не уснул. Утром я не признался отцу, что слышал их с полковником разговор. И вообще не признался. Как-то неловко было. И я был бы последним дураком, если б стал выспрашивать у отца, что и как. Да я и без того многое понял. Ивелины – это двоюродные брат и сестра отца. Называть их так не совсем правильно. Беретруда Ивелин вышла замуж за видама Дидима и носила теперь его имя, и оставался лишь Эберо Ивелин. Но отец всегда называл их только так, не разделяя. Они были детьми младшего брата моего деда Рупрехта, а тот, как водится, не получил в наследство ничего. Но не стал служителем церкви, как обычно поступают младшие сыновья, а сумел найти жену из хорошей семьи и с приданым. Поскольку она была единственной наследницей, он принял фамилию жены и стал именоваться Ивелином. Потом старшие Ивелины умерли, а сирот взял под опеку дед Рупрехт. Так что Эберо и Беретруда выросли в Веллвуде. Они вроде бы были на насколько лет моложе отца, который, к слову сказать, был младшим из дедовых сыновей, просто старшие все поумирали во младенчестве. После того как отец унаследовал Веллвуд, Ивелины переехали в Тримейн, в дом, который остался им от матери. Это было задолго до моего рождения, и я их ни разу в жизни не видал. Не знаю, что произошло между Ивелинами и отцом. Я знал, что между ними существует вражда. Но не догадывался, что такая. А должен бы. Однако я никогда не думал о себе как о наследнике Веллвуда. В прежние времена бастарды наследовали имения, титулы и даже престолы, но те времена давно прошли, я это слышал и читал. А Ивелины, выходит, так не считали. Иначе с чего им меня убивать? И они пытаются это сделать не впервые – так сказал отец. А я, дурак, и не замечал ничего. Тогда, наверное, отцу надо поступить, как он поклялся. Была еще одна вещь, которой я не понял и о которой не решился спросить. Что значит «лесной хозяин»? Может, название какой-то должности, вроде смотрителя императорских лесов? Но близ Тернберга таких не было. Хотя это не обязательно должно быть в нашей провинции… Моя рана заживала хорошо, и я попросил разрешения заниматься с полковым учителем фехтования. Он был хуже, чем Наирне, но нужно упражняться каждый день, верно? В город меня до самого отъезда больше не выпускали, и нужно было что-то делать. К тому же полковник Рондинг сказал отцу, что готов взять меня на службу. Правда, дворянских сыновей принимали в кадеты с пятнадцати лет, а мне еще и четырнадцати не исполнилось, но разве все кругом не твердили, что я сильнее своих сверстников? Однако речи о воинской службе снова не возникало. Значит, все же университет… В Веллвуд мы вернулись без всяких происшествий. А уж там шуму было! Конечно, слухи о моем приключении до замка дошли, и я надеялся, что к нашему возвращению они улягутся. Не тут-то было! Женщины кудахтали, как целый курятник разом, да и от мужчин было шуму изрядно. Рэнди и Конрад так хвастались, будто мы все вместе уложили целую ораву разбойников. Но Наирне и не подумал меня похвалить. Он сказал, что если б я не хлопал ушами, то не позволил бы убийце подойти близко и порезать меня, как барана. А больше всего ругал меня за то, что я убил того человека – надо было лишь ранить его, дабы отец и полковник Рондинг могли его допросить. Я уже знал, что при убитом не нашли ничего, что указывало на его нанимателей. Должно быть, это дошло и до Наирне. Но я не обижался на Наирне, к тому же он был кругом прав. И вскорости все стихло и вернулось к обычному течению жизни – так думал я. Но забыть о случившемся не получилось. И вовсе не оттого, что меня тревожил призрак убитого. Случилось так, что я услышал разговор двух стражников, сменившихся с караула. Непреднамеренно. Они раздобыли пива, хлеба с сыром и устроились в одной из пустовавших кладовых. А там в стенах есть отверстия – Рейнмар объяснял, чтоб воздух проходил, – и иногда бывает все слышно. А я в это время шел по коридору. И, может, из-за того, что я услышал в ночь после покушения, мне уже не казалось, что подслушивать – такое уж преступление. Порой через это можно узнать нечто полезное. И я остановился. – Нет, – говорил один, – бабьи сказки все это. И не след мужчине их повторять. – А я тебе говорю – что-то в этом есть. Ты где-нибудь слышал, что мальчишка взрослого мужика в драке одолел? И посмотри на него! Его ножом пырнули, другой бы пластом лежал, а этот бегает как ни в чем не бывало! Говорю тебе, Вик, дело здесь нечисто. – Тише ты, Ник! Господин за такие разговоры высечь может, а не то и повесить… – А если б ничего не было, разве бы он за такое карал? Да и кто нас здесь услышит? Верно старые люди сказывают – его мать совсем хворая была, вот она ради того, чтоб сына родить и господина при себе удержать, с нечистой силой связалась. Тогда-то эта ведьма Давина в замке и появилась. Они вдвоем колдовские обряды творили, это те, кто тут тогда жили, точно знают. – И господин это допускал? – ужаснулся Ник (или Вик?). – То-то и оно, что допускал! А может, что и похуже было. Иначе с чего ему эту бабку деревенскую до сих пор в замке держать? – Ты язык-то попридержи! Одно дело – про бабьи дела болтать, они завсегда сатане служат, городские ли, деревенские, знатные, простые, рожают там или нет – все равно. А другое – про господина! И Вик (или Ник?) заткнулся. А я побежал прочь. Мне было не по себе. И даже не из-за того, что они говорили обо мне. Я помнил свою мать доброй, тихой и спокойной. Ничем она не была похожа на тех, кто, как говорят, летает на шабаш и скачет вокруг костров. Но я был тогда так мал и так мало знал! А она так рано умерла! Неужели ради того, чтоб родить меня, она совершила что-то ужасное? И заплатила за это собственной жизнью? А отец? Как он мог допустить такое? Или… все было наоборот? Именно он, а не мать, совершил сделку с нечистой силой? Иначе почему он не отослал Давину? Наверняка она колдовала для него… только зачем? Это беднякам и неудачникам да еще уродам нужно искать общества нечисти, чтоб урвать долю удачи. Но у отца все было от рождения и по праву! По праву рождения… а о моем рождении говорят, что здесь дело нечисто. И вовсе не потому, что родился я вне брака. А ведь отец знал, знал об этих разговорах и делал все, чтоб они до меня не дошли! Эти дураки болтали, что если их услышат, то высекут или даже повесят. А если отец кого-то обещал повестить, он это сделает. Может, уже и делал прежде, потому что раньше я ничего такого не слышал. А что б я сделал, если б услышал раньше, сопляком еще? Наверное, заплакал бы. А потом пошел бы к отцу и спросил: правда ли, что вы с матерью служили сатане и он за это послал вам меня? Но я уже был почти взрослый, уже убил своего первого врага и кое-что начал понимать. Отец вызнал бы, откуда я про это прослышал, а я вовсе не хотел, чтоб Вик и Ник, какие они ни есть дураки, болтались на воротах замка. Хотя высечь их было бы полезно. Но для этого найдется другая причина. А если их повесят, люди уж точно поверят, что я – дьявольское отродье. Хотя, если б я был таким, отец Гильдас ни к мессе бы меня не подпускал, ни к причастию. А он очень давно живет в замке, еще со времен деда Рупрехта, был здесь, когда я родился, крестил меня, и матушка наверняка ему исповедовалась. А ее похоронили по-христиански, в освященной земле, пусть и не в родовом склепе. И отец исповедуется ему до сих пор. Нет, исповедь есть тайна. И я не пошел к священнику. И к отцу тоже не пошел. Кроме них, я мог узнать о том, как все было, только у Давины. Если она пожелает ответить. Впрочем, если не пожелает, это тоже будет ответ. У Давины, единственной из женской прислуги, была своя комната – под самой крышей замка. Туда вела такая крутая лестница, что я изумлялся – как она при своих летах и толщине туда взбирается. А она отвечала: зато без дела сюда никто не потащится. Я у нее бывал не раз и знал, что никаких ужастей, каких ожидают от жилища ведьмы, там не водится. Никаких черепов, жаб, летучих мышей, черных котов и сушеных змей. Или это не ведьмам, а чернокнижникам положено? Если там и было что сушеное, так это травы, которыми пропахла вся комната. А Давина сидела за столом и разбирала их на кучки. И не подняла головы, когда я вошел. – Давина, – спросил я, – ты – ведьма? – А, – произнесла она спокойно, – до тебя наконец дошли эти слухи… Ведь говорила я твоему отцу – лучше тебе все рассказать, а не оберегать до бесконечности. У меня подкосились ноги, и я опустился на скамейку у стены. Давина оставила свои травы и посмотрела на меня. Но голос ее был так же спокоен. – Знаешь, мальчик, что самое страшное на этом свете? Вопрос ее застал меня врасплох, и я пробормотал в ответ нечто невразумительное. – Самое страшное, мальчик, как убедилась я за свою долгую жизнь, – это дураки. А болтливые дураки, знать не знающие, о чем говорят, – худшие из них. Я не ведьма. Я лекарка и повитуха. Очень хорошая повитуха. – Давина с гордостью посмотрела на свои сморщенные руки. – Я спасла гораздо больше женщин и младенцев, чем целая толпа напыщенных болванов, которые носят мантии и бормочут по-латыни. А они заранее приговорили к смерти и тебя, и твою мать. Сказали, что женщина с таким слабым сердцем разродиться не сможет. Но у господина Торольда хватило ума послать к черту всю эту ученую братию и позвать меня. И потому ты родился живым и здоровым, а твоя матушка, светлая ей память, прожила достаточно долго, чтоб увидеть, как ты растешь. А те, кто ничего не смыслит в умении принять роды, назвали это колдовством. Вот все, что ты должен знать, и довольно об этом. – А отец… – промямлил я. – Что «отец»? – Он правда ни при чем… к нечистой силе… – Если защитить старую женщину от злых людей – это колдовство, то твой отец настоящий колдун и есть. А если тебе кто-то скажет что-то другое, можешь его избить. Разрешаю. Я понял, что больше Давина мне ничего не скажет. Но этого было достаточно. И бредни Вика и Ника и им подобных сейчас казались мне глупостями, не стоящими внимания. Рассказ Давины успокоил мою душу, но жизнь от этого спокойней не стала. Я неправильно истолковал происходящее – поездки отца, визиты соседей, встречи с полковником. Думал, что это означает близость войны. А речь шла о созыве парламента, каковой в Тримейне уже много лет не собирался. В общем-то, я пока плохо представлял, для чего парламент нужен. Наверное, это мне должен был преподать лиценциат Ираклиус, но не успел. И меня ничуть не удивило, что представлять дворянство Тернберга в парламенте должен отец. Что меня удивило гораздо больше – его повеление ехать с ним в столицу. Я обрадовался. После возвращения из Тернберга отец как будто меньше стал обращать на меня внимания, как бы примерно я ни исполнял наставления Наирне. Я даже подумал, не прогневал ли я его чем-нибудь. Выходит – нет. В имперской столице Веллвуды не имели собственного дома. А Ивелины имели. Даже два. Тот, который им достался по наследству и где теперь жил Эберо Ивелин, и особняк сестрицы его Беретруды, то есть не ее, конечно, а мужа ее, видама Дидима, про которого отцовы оруженосцы говорили такое, что повторять не след. Я не знал, где отец жил, когда учился в Тримейне. При университете есть целый большой квартал, настоящий город в городе. И Бранзард сказывал, что у них там свои законы, свои правила, хотя вольности им подрезали в сравнении с прежними временами. И жилье схоларам университет дает, но это уж для совсем неимущих, кто не может за кров заплатить. Так что вряд ли отец в этих казармах, или как их там кличут, обитал… Может статься, что как раз тогда он жил в доме Ивелинов. Это было до их ссоры, тем паче что братец с сестрицей, бывшие тогда немногим старше, чем я сейчас, состояли под дедовой опекой и жили не в столице, а, как я уже говорил, у нас в Веллвуде. Странно это теперь представить. Так или иначе, к Ивелинам мы нынче ни за что бы не поехали. А гостиницы, как выяснилось, переполнены были – страсть! Благородные господа по трое-четверо в одну комнату заселялись. Гостинники и трактирщики цены задрали до небес. Но нас это нисколько не касалось. Отец принял приглашение полковника Рондинга. Как сказано, их род от начала был связан со столицей, и всегда они владели домом в Тримейне. Правда, тот, первоначальный дом, как Бранзард говорил, перестраивали-перестраивали, а лет двадцать назад совсем снесли и построили новый, большой и просторный. Так что места хватило бы и полковнику со всем семейством (только Бранзард с матерью еще не вернулись), и всем нам. Полковник вовсе не должен был в парламенте сидеть, как отец. Хотя прибыл в столицу как раз из-за того парламента. Он сказал – император опасается, что при открытии могут быть беспорядки, потому что так уже бывало прежде и чернь выжигала целые кварталы. Поэтому часть гарнизона Тернберга, да и роты некоторых других полков перевели в столицу. Я не очень понимал, с чего чернь должна бунтовать и каким боком открытие парламента ее вообще касается, но не спрашивал, чтоб не казаться полным дураком. Так что полковника, хоть он и был нашим хозяином, я вообще не видел. После того что случилось в Тернберге, я опасался, что отец будет держать меня под домашним арестом, чтоб уберечь от убийц. Ничуть не бывало. Одного в город меня не отпускали, это верно, но я довольно часто сопровождал отца и мог вдоволь насмотреться на столицу и ее красоты. Столица империи – этим все сказано, наш Тернберг против Тримейна – сущая деревня, и сам я себе здесь казался неотесанным олухом. Утешало лишь то, что таких олухов съехалось со всех концов Эрда-и-Карнионы видимо-невидимо. В преддверии открытия парламента столица развлекалась вовсю, и я уже достаточно вошел в разум, чтоб понять: эти празднества устроены исключительно для того, чтоб выколотить золотую пыль из провинциальных дворянчиков. Но сие не мешало мне восхищаться пышностью зрелищ. Например, отец взял меня на знаменитое Турнирное поле, чтоб я мог увидеть нашего повелителя, императора Георга-Эдвина. Но мне хотелось увидеть и сам турнир, ведь в Тернберге ничего подобного и в заводе не было. Тем паче что турнир этот был не обычный, а па д’арм. То есть рыцари должны были не просто сшибаться между собой, а как бы изображая знаменитых героев древности или какой-нибудь книги. Если б устроители турнира выбрали сюжет про Троянскую войну, или Энея, или Александра, или про кого-нибудь из древних тримейнских полководцев, я бы понял, в чем дело, уж настолько-то отец Гильдас и лиценциат Ираклиус меня натаскали. Однако ж выбран был наимоднейший в ту пору роман «Рыцарь Зеленого Дракона», о котором я дома слыхом не слыхал, и я еще раз решил, что непременно расспрошу о нем Бранзарда при встрече. Из того, что происходило на Турнирном поле, я понял, что этот самый рыцарь повстречал дракона, сразился с ним, победил, но убивать не стал, а сковал позлащенной цепью и повел за собой, так чтобы дракон помогал ему в разных приключениях. Дракон был как-то хитро устроен и выглядел почти как настоящий. Разве что не летал, зато огонь у него из пасти пыхал. Вспомнив некоторые чертежи осадных машин, я решил, что внутри там повозка и жесткий каркас, снаружи обтянутый кожей, а толкают ту повозку несколько человек, и есть у них факел. Но я в тот момент особо об этом не размышлял, а смотрел на поле. Там была выстроена башня, ее обороняли разные рыцари при щитах с девизами, которые, должно быть, что-то обозначали, а рыцарь с драконом, стало быть, с ними сражались. Странно мне было. Я восхищенно следил, как горделивые рыцари в полных доспехах из полированной стали, украшенных золочеными насечками и чеканными орнаментами, в шлемах с роскошными плюмажами, на конях, крытых расшитыми попонами, доходящими до копыт, неустрашимо неслись друг на друга, целя в нагрудник или шлем длинными копьями, с жутким грохотом вылетали из седел. Одних оруженосцы уводили, а другие продолжали бой пешими – на мечах и топорах. Люди – и в ложах, и на скамьях, и толпившиеся на земле за загородками – вопили, выкликая имена лучших бойцов. Женщины бросали им шарфы и вышитые носовые платки. Я хоть не орал (отчасти и потому, что не все имена запомнил), но с трудом сдерживался. И в то же время мне казалось, что, будь среди сражавшихся Наирне или кто-нибудь из офицеров Тернбергского гарнизона, они закончили бы схватку гораздо быстрее, пусть и не так картинно. Должно быть, я чего-то в этой жизни не понимал. Отец вовсе не был увлечен замечательным зрелищем, разворачивавшимся на поле. Почти с самого начала турнира он беседовал с каким-то почтенным господином в синем бархатном кафтане, подбитом куньим мехом. Вероятно, у них была назначена встреча, потому что старик был в ложе, когда мы пришли. Я поклонился ему, а он и не заметил меня – ведь важные господа никогда не замечают слуг и пажей. Меня и в Тернберге-то на улицах редко узнавали, я уже говорил про это, а в Тримейне у отца не было такой власти, как в Веллвуде. И я продолжал смотреть на поле. Рыцарь Зеленого Дракона победил защитников крепости, правда, некоторые из них оставались на ногах. Ворота крепости распахнулись, и оттуда вышли дамы и девицы, все как на подбор рослые, стройные и румяные, в белых платьях и с золотыми кудрями. Они увенчали победителя турнира и тех, кто выказал особую доблесть, на дракона взамен золоченой возложили цепь из роз и увели его прочь. Я гадал, настоящие ли это дамы и девицы, и решил, что нет. Ни одна благородная особа не полезет на пыльное ристалище, все в лужах крови и выбитых зубах, а простолюдинок и не пустит никто. Наверное, это пажи переодетые… И пока я размышлял об этом, отец положил мне руку на плечо. Я удивился – в столице на людях он ничего подобного себе не позволял. Но отец ничего не сказал. А когда я повернул голову, то заметил, что он и не смотрит на меня. Я проследил за его взглядом. Напротив нас в ложе разместилось несколько человек. Я не сразу разобрал сколько – так пестро они были разодеты. Камзолы из разноцветных тканей, в разрезах, с тесьмой и бахромой, плащи короткие, в блестках, на беретах – лес перьев. У нас в провинции и дамы так не одевались, а тут были сплошь мужчины. Придворные, видно. И вот один из них на меня смотрел. Поначалу я решил – померещилось. Никто меня в столице не знает. Или этот господин меня с кем-то спутал? Далеко же… Но нет. Он смотрел прямо на меня. А я мог рассмотреть его. Я привык, что мужчины средних лет носят темные цвета – как отец и полковник Рондинг. Этот был в померанцевом камзоле с буфами и разрезами, сквозь которые проглядывала белая ткань, и алой шляпе с узкими полями. И борода у него была странной формы. Как будто он собирался запустить ее пышной и окладистой, а потом коротко остриг по всей ширине чуть ниже подбородка. Должно быть, такая была последняя столичная мода. А вот лицо, которое за этой бородой пряталось… Не то чтоб некрасивое, нет, вполне даже правильное. Но как будто чего-то в нем не хватало. То есть как бы пышно он ни рядился, как бы ни украшал себя – пресная у него была внешность. И его глаза – издалека они казались бесцветными – были устремлены на меня. Глаза человека, заплатившего за мое убийство. Эберо Ивелин. Наверное, я произнес это имя вслух. Потому что важный старик, до того не замечавший меня, обернулся. Поглядел на отца, потом на Ивелина. И, что удивительнее всего, на меня. Словно он меня видел. И, что еще удивительнее, милостиво мне кивнул. Не так, как граф Гарнет, – из-за отца, а именно мн е. Так закончилось наше посещение Турнирного поля и день па д’арма. Да, о чем-то я еще забыл рассказать. Точно. Отец же взял меня туда, чтоб я увидел императора. Так я его увидел. Его императорское величество Георг-Эдвин оказался совсем молодым человеком, тщедушным и рыжим. Вот и все, что я запомнил в тот день. В последующую неделю я почти не видел отца. И столицу тоже не видел, потому что из дому меня не выпускали даже с охраной. И не такой я был дурак, чтоб на это обижаться. Теперь Ивелины точно знали, что я в Тримейне. Если бы на меня снова напали в Тернберге, я сумел бы если не отбиться, так удрать. А столицы я не знал. И, сидя в доме, вспоминал, как таращился на меня Эберо. Он же видел меня впервые в жизни! Впрочем, как и я его. И отец должен был знать, что Эберо приедет. Или хотя бы догадываться. Видимо, так. И он нарочно взял меня с собой. Чтобы показать Ивелину, что я жив и под отцовской защитой. Или дело не только в этом? Мало у меня опыта, чтоб распознать, какая игра тут ведется. Да и ума тоже. А потом отец сообщил, что мы направляемся на праздник в дом барона Стенмарка. Барон – это и был тот старик, который находился рядом с отцом в ложе на Турнирном поле. И он отмечал день рождения своей дочери. Как ни старался я теперь прислушиваться к разговорам старших, я пока мало уяснил, кто из столичных господ есть кто и у кого сила при дворе, в новоизбранном парламенте или в гвардии. И кем был барон Стенмарк и каково было его положение, я не знал. Но он был очень богатым человеком. Может, правда, это мне как провинциалу показалось и настоящей роскоши я еще не видал. Но дом барона выглядел подлинным дворцом. Полковник Рондинг – на сей раз он был вместе с нами – сказал мне, что у барона есть паи в торговых компаниях Карнионы. В бывшем королевском домене дворяне торговлей не занимались. На Юге – другое дело, там это за позор не считается. И даже наоборот: кто богат, тот и аристократ. И, стало быть, Стенмарк землями владел в бывшем королевском домене, а дела вел на Юге. А устраивать он собирался в один день – представление, пиршество и бал. Мне было любопытно только представление посмотреть. На балах плясать – это не по мне, и не обжираться же я в столицу приехал. А пока хозяин дома принимал гостей в большом зале, увитом гирляндами цветов похлеще, чем тот дракон на Турнирном поле. Кроме самого барона, там была дама, толстая и низенькая, в полосатом платье, малиновом с серебром, таком широченном и разукрашенном шитьем, что у нее, должно быть, ноги опухали таскать подобную тяжесть! А вместо чепца, какие в нашей провинции носят пожилые дамы, у ней на голове был берет, делавший ее похожей на гриб. Без сомнений, это была баронесса. Дочка-именинница тоже стояла рядом с хозяевами. Эта была совсем другая – высокая, пышноволосая, красивая. Правда, не шибко молодая – лет двадцать, наверное. Но я на нее не очень смотрел, потому что среди гостей объявили видамессу Дидим с сыном. А мужа ее, того самого, про которого говорили такое, что я половину слов не понимал, не объявили. И Эберо Ивелина – тоже. Как будто брат и сестра нарочно ходили поодиночке. Она смотрела в нашу сторону. Так смотрела, что я решил – сейчас подойдет. Сделает вид, что узрела любимого родственника, и поздоровается с ним. Но она так не поступила. Беретруда была похожа на своего брата. Не так, как близнецы, они и не были близнецами, но по-родственному. И в то же время отличалась. Если Эберо был никакой, она… ну, как будто в эту преснятину подбросили перца. Не знаю, почему мне так померещилось. Она ведь такая же блеклая была с лица, как брат, да еще, по нынешней моде, у нее были брови выщипаны и волосы надо лбом то ли подбриты, то ли просто туго утянуты под золотую сетку. Поэтому лоб выглядел очень круглым и выпуклым, как у большой рыбины (нехорошо, конечно, благородных дам то с грибами, то с рыбами сравнивать, но что ж тут поделаешь). С ней был мальчишка, года на три младше меня. Весь из себя в кудрях – завивали, не иначе, – щеки румяные, камзол в буфах, штанцы в сборках и бантах – тьфу! Так бы и врезал. Но, во-первых, далеко, а во-вторых, меня учили, что нельзя бить мелких. Короче, не знаю, как мелкий, а мамаша нас видела. Даже так, сдается мне: Эберо Ивелин свиделся с нами на турнире случайно, а вот сестрица его точно разведала, что мы здесь будем, и притащилась, чтоб на нас посмотреть. А сыночка своего прихватила не столь для приличия, сколь в отместку отцу. Мол, и они в роду не последние. А вот что замышлял отец, мне неведомо. Спросить было неловко, и я решил дождаться, когда все прояснится само собой. Тем паче что и представление началось. Я полагал, что тут меня вряд ли чем удивят – будут играть комедию или моралитэ. В Тернберг заезжали комедианты, и я пару раз видал, как они представляют. А в столице лицедеи разве что разряжены будут попышнее да музыкантов при них будет побольше, а в остальном – все то же самое. И тут я дал маху. То есть, конечно, и комедианты были разряженные, и музыку играли, но это было не главное. Изображали они аллегорию (ну, любят в Тримейне аллегории), но совсем не такую, как на Турнирном поле. Называлась она «Семь планет правят страстями». Про семь планет и как они правят, я слышал – лиценциат Ираклиус успел меня просветить. А здесь это показали воочию. В зале, отведенном для представления, сферы планетные двигались сами собой по хрустальным небесам. И я бы принял это за волшебство, но полковник Рондинг только посмеялся моему тупоумию и сказал, что все это делают нарочитые механические рычаги, что скрыты за сценой и под ней. Такие механические представления нынче в моде в Карнионе, он там и похитрее зрелища видывал. Когда сфера оказывалась перед зрителями, то она чудесным, то есть механическим, способом раскрывалась, и из нее выходил как бы дух планетный. А на сцене появлялись люди, кои как бы под этой планетой родились, и хор пел, как ихние страсти планетой управляются. Скажем, когда висела перед нами планета Марс, то выбегали на сцену воины в шлемах и доспехах и начинали рубиться – не по-настоящему, конечно, а понарошку – воинственность свою показывать. А позади них вспыхивали огни – не знаю уж, как пожара не случилось, – восходили кровавые звезды и летали кометы. А больше всего механического умения понадобилось, когда взошла планета Венера. Из нее вышла красавица в длинных золотых волосах и спела длинную песню (ария называется) про то, как она есть богиня и как красота ее блекнет, как блекнет свет ее планеты на заре, перед красою сегодняшней именинницы. А над планетами, пока она пела, и после – над залом самим – летал какой-то парнишка. Ей-богу, летал, хотя и без крыльев. Даже полковник Рондинг подивился и сказал, что не знает, как оно устроено, так хитро все механик придумал. Уж не знаю, что этот парнишка собою изображал, вроде бы духи свое уж отыграли. Кто-то по соседству сказал, что это гений эфирный, но мне это было непонятно. Я сначала решил, что он не живой, а вроде бы из бронзы сделанный и надраенный. Или там из меди. Тут забили фонтаны, с потолка дождем посыпались цветы, а среди всего этого заплясали нимфы. Их танец повторяли два раза. А летучий парнишка завис аккурат над нами и скорчил мне рожу. Тоже мне, гений эфирный-бронзовый! Должно быть, механизм где-то заело, и планету с богиней не смогли сразу спустить на сцену. А надо было. Потому как Венера пропела, что она слагает с себя венец и отдает его прекраснейшей из прекраснейших Ориане Стенмарк. И вправду сняла с себя венец, подошла к хозяйской дочери и водрузила этот венец той на голову. – Барон изрядно рисковал своим подарком, – сказал полковник, – комедианты либо механик могли подменить венец. Они, судя по тому, что мы видели, ловкачи изрядные. Впрочем, не мое это дело. Потом все, кто представлял аллегорию, так завопили хором и заиграли на всех инструментах разом, что у меня уши заложило. Это называлось «апофеоз». На чем представление и кончилось. И все прошли в главный двор, потому что стол был накрыт там, а в зале нужно было махинерию убирать и к балу его готовить. Тепло же было, хотя и осень, можно и под открытым небом пировать. За столом мне с почетными гостями, вестимо, сидеть не полагалось. Отправили меня к тем же пажам. Они на угощение, как псы голодные, накинулись, даром что все из благородных семейств. Ну, раз такое дело, стесняться было нечего, ухватил и я себе полцыпленка, да пирога с орехами, да вина хлебнул сладкого, тягучего, точно сироп, – у нас в Веллвуде такого не водилось. И правильно, потому что жажды оно совсем не утоляло, только в горле першило от него, и больше я пить не стал. А за почетным столом – там, конечно, здравицы возглашали, и за здоровье именинницы, и за родителей ее, и за гостей. За отца тоже – он рядом с бароном сидел. Но речей не говорил. Какой-то франт говорил: мол, нынче пиршество недолгое, потому как сегодня празднество в честь юности и красоты, а значит, не столько насыщенья требует, сколь танцев. Так что до ночи они засиживаться не стали, тем более что уже стемнело. Снова в дом пошли. А я во дворе остался. Что мне эти танцы-пляски? И здесь еще праздновали – те из гостей, что попроще, и прислуга. Потешные огни они жгли, тоже плясали, но танцы не такие, что в зале, и не под арфы с виолами, а под свистульки и хлопанье в ладоши. Кое-кто и борьбу затевал. На это я и хотел посмотреть. Любопытно мне было, как оно в столице заведено. Вдруг чего нового увижу в сравнении с тем, что мне показывал Наирне? Если есть «несские пляски», то почему не быть тримейнским? Те, с кем я за своим углом стола сидел, тоже по большей части здесь отирались. Кто-то из этой вечно голодной братии норовил еды стянуть, пока слуги не все прибрали, кто-то, как я, по сторонам глазел. Тут же я увидал и того летучего парнишку. Теперь он уж не летал, конечно, а стоял, к ограде прислонясь, с пирогом в руке. Его, по-моему, никто, кроме меня, не узнал. Да и я бы не узнал, не сострой он мне прежде рожу. Он совсем еще малец был, меньше, чем мне в зале показалось. Наряд, в котором он гения представлял, он успел на простую одежонку поменять. И не медный-бронзовый он был, а рыжий. То есть совершенно. Куда там его императорскому величеству. Не только волосы, но и лицо, веснушками обсыпанное. Даже глаза у него были рыжие. Мне, однако, хотелось расспросить его, как же ему удалось без крыльев-то летать. И я пошел к нему через двор. Вдруг слышу: – А вот и пащенок веллвудовский! Кто ж это, подумал я, среди пажей такой смелый выискался, что я его сейчас по камням размажу? А они расступились, и предстал передо мной во всей красе кузен Дидим. Сбежал, стало быть, от маменькиного надзора и захотел старшим показать, сколь он крут. – Вот видно птицу по полету, а байстрюка по роже! – продолжал разливаться он. – То-то он в дом не идет, среди всякой швали ошивается! Пажи, дураки, не смекнули, что это их швалью назвали, стоят, ржут, заливаются. Я было хотел поганцу врезать, но сдержал себя. Я же взрослого мужика убил, а этого сопляка, что мне в подмышку дышит, если размахнусь – одной рукой зашибу. Нехорошо это. А он и рад, голосит себе: – И мать его, шлюха безродная, через обряды сатанинские своего байстрюка наколдовала! А вот это он зря. Не стоило ему мою мать черным словом называть. О своей бы вспомнил. И сказал я: – Пусть я и байстрюк, зато хорошо знаю, кто мой отец. А ты своего ищи среди лакеев и конюхов, с которыми твоя мать по стойлам валялась. Не подобает, конечно, о даме такие слова говорить, даже если они правдивы. Но уж слишком этот придурок меня разозлил. Я мог бы и про видама Дидима похлеще чего добавить. Но не успел. Дидим-младший не привык, как видно, чтоб его срезали и в лицо такое говорили. И еще пуще не привык, чтоб над ним смеялись. А пажи, что вокруг нас толпились, заржали громче прежнего и начали пальцами в него тыкать. Я б на его месте наплевал на разницу в возрасте и силе и с кулаками попер бы на противника. Или даже с кинжалом – у него на поясе висел, маленький такой, как игрушка. Только для него это игрушка и была. Побурел с лица кузен Карл… вроде так его звали… или Отто? – и заревел в голос, как девчонка. И бросился в дом – наверняка маменьке жаловаться на мое непотребное поведение. А прочие ему вслед засвистели и заулюлюкали. Нехорошо я себя повел. Некрасиво. А с другой стороны, это всяко лучше, чем убийц подсылать. И отношения между Веллвудами и Ивелинами хуже уже не станут. Всякое желание смотреть на борьбу и потешные огни у меня пропало. Оставался еще рыжий, с которым я поговорить не успел. Но тут, как черт в рыночном балагане, выскочил передо мной Рэнди: – Вот ты где! А тебя господин к себе требует. Идем. Пошел я за Рэнди беспрекословно, так и не узнав, как люди летают и не разбиваются. И с нелегким сердцем, признаюсь. Не иначе, подумал, поганец успел навонять и Беретруда требует моей головы. Головы моей отец, конечно, не отдаст, а приложить по этой самой голове может. А потом решил: вряд ли отец станет сердиться из-за этого. Уж если он у себя в Веллвуде допускает такие разговоры про Ивелиншу и муженька ее, то и здесь вряд ли это его покоробит. А вот из-за чего он может и впрямь разгневаться, так из-за того, что я, как дурак, шляюсь один по чужому двору, когда кругом шныряют Ивелины и их прихвостни. Ведь в Тернберге напасть не побоялись средь бела дня, а тут сам Бог велел. Или дьявол. И когда мы вошли в особняк, я склонился к тому, что отец будет меня честить именно за это. Никаких признаков скандала не было заметно. Кузен Отто (или Карл?) не ревел, маменька его не визжала, они вообще словно сквозь землю провалились, «расточились, как дым», как говорил лиценциат Ираклиус. Музыканты играли, дамы и кавалеры то кружили, то скакали попарно. Чисто птичий двор, только кудахтанья не слышно. Хорошо еще, на полу камышовые циновки уложили, а то бы топот музыку заглушал. Рэнди к танцующим меня не повел, а двинулся к лестнице на галерею. Я и не ожидал, что отец будет танцевать, как-то не подобало ему это, хоть тут выплясывали кавалеры и постарше его. Мы поднялись и пошли дальше по галерее. Тут тоже в стенах крепились факелы, но было их поменьше, чем внизу, и музыка звучала в отдалении не так настырно. Посреди галереи стоял отец с какой-то дамой, и они вели беседу. Я оглянулся на Рэнди, решив, будто тот что-то напутал, но тот уже отходил прочь. А отец сделал знак, чтоб я подошел. И сказал: – Сударыня, я бы хотел представить вам своего сына Сигварда. Вот незадача! Делать нечего, я поклонился (все виды поклонов освоил – и перед гостями, и перед хозяевами, и перед дамами), а она протянула мне руку, как взрослому. Это было испытание покруче, чем вздуть кого-нибудь. Я еще никогда не целовал руки дамам. Но вроде справился. А после посмотрел на нее. Она была красивая. Лицо сердечком, волосы темные и глаза тоже. Платье лиловое, как то вино, что я во дворе пил, а на голове – венец из золотых бабочек. Тот самый, от богини Венеры. Это была Ориана Стенмарк, именинница. – Рада познакомиться с тобой, Сигвард, – сказала она. Я промямлил, что, мол, тоже рад и счастлив. А они продолжили беседу, которую прервало мое появление. Но отец не велел мне уйти, и единственное, что я мог себе позволить, – это шагнуть в сторону, дабы не маячить у молодой баронессы перед глазами. – Но откуда же такая вражда между кровными родственниками? – спросила она. – Может, вы чем-то оскорбили их? Отец усмехнулся. – Они уже родились оскорбленными. Тем, что они – дети младшего брата. И полагают, будто за это оскорбление весь свет им что-то должен. Особенно я и мой отец, царствие ему небесное. – Относительно вашего отца – я понимаю. Он не включил их в свое завещание, хотя честно исполнил долг опекуна. Но вы-то что им задолжали? – О, здесь дело было еще хуже. Кузен Эберо решил наложить лапу на Веллвуд простейшим способом – окрутив меня со своей сестрицей. Только меня с юных лет тошнило от кузины Беретруды хуже, чем с похмелья. Об этом отец мне никогда не рассказывал. Я мысленно перекрестился и вознес хвалу Господу за то, что он уберег отца. Ну, и меня заодно. Вот черт, я бы таким был, как этот убогий… Карлотта эта! А баронесса засмеялась, прикрыв рот веером, похожим на флажок. – Да, это страшное оскорбление! Ибо нет худшего врага, чем отвергнутая женщина. Не удивлюсь, если она ненавидит вас еще больше, чем Эберо… особенно при таком муже… хоть предполагается, что мне и не положено знать подобных вещей. – Она опустила веер. – Но ведь и вы, господин Веллвуд, не ангел. В университетском квартале до сих пор ходят легенды о ваших буйствах. А послуживши императору мечом, вы стали одним из тех, кого называют «лесными хозяевами», при том что никакой нужды у вас в этом не было. – Исключительно ради развлечения, сударыня… но пора таких развлечений давно прошла. А вы, как я вижу, наводили справки. – Разумеется. Я не безмозглая кукла, как те, что прыгают внизу. И если решусь сделать шаг, то лишь хорошенько обдумав. – Согласен. Я тоже считаю, что действовать надо с открытыми глазами. Оттого и не стал скрывать положение вещей. И тут меня словно обухом по голове шарахнуло. Господи, какой же я тупица! Ведь Ориана – и есть та невеста, которую отец собирался искать после покушения. И у них, видно, уже все слажено – и с ней самой, и с родителями. Это отец и хотел показать Ивелинам – утритесь, ничего у вас не вышло! Вот они и бесятся. Из-за этого открытия (а отец-то, наверное, полагал, что я давно все понял, вот позорище-то) я перестал слушать и совсем потерял нить разговора. И оказался застигнут врасплох, когда Ориана обратилась ко мне: – А ты что на это скажешь, юный Сигвард? Я понятия не имел, о чем она. Но переспрашивать было бы неучтиво, а стоять с открытым ртом – вдвойне. И я ляпнул: – Скажу, госпожа моя, что, если благодаря вам Ивелины останутся с носом, я всегда буду вашим верным слугой. Она снова рассмеялась – словно колокольчик зазвенел. А отец, как мне показалось, посмотрел на меня с одобрением. – Мне нравится образ мыслей этого молодого человека, – отсмеявшись, сказала Ориана и взяла отца под руку. Я посмотрел на них. Наверное, она – то, что ему надо. Молодая, красивая, богатая, родовитая. И вроде бы умная к тому же. А маму не вернуть, и вообще не в этом дело… И тут меня как будто кто-то дернул за язык, и я продолжал: – Я счастлив буду угодить вам, сударыня. Только я, наверное, скоро уеду из Веллвуда, и вряд ли мы будем часто видеться. – Вот как? – Она повернулась к отцу: – Намереваетесь отправить сына ко двору? – Нет. Из Веллвудов никогда не получались хорошие придворные. Потомки младших сыновей – не в счет. – Тогда, значит, армия? Она уже собиралась вместе с отцом решать мою судьбу! Что ж, если она будет моей мачехой, то имеет на это право. – Или университет, – ответил отец. – Выбор невелик, но это хотя бы выбор. Странно, он и не собирался опровергать мои слова. Может, потому, что я высказал то, о чем он думал. – А ты сам-то что предпочел бы? – обратился он ко мне. Впервые за весь день. И не только, если припомнить… Наверное, у тримейнских студентов жизнь вольная и веселая. Но я почему-то чувствовал, что не нравится мне эта чертова столица. И мне уже почти четырнадцать, хватит дурака валять. – Отец, я предпочел бы служить императору оружием. – Значит, так тому и быть. Глава 2 Солдат – Капитан, опять! Самая жара, из тех, что бывает в полдень в Южном пограничье. Воздух настолько раскален, что хоть в колодец полезай. И уж всяко не хочется вникать в дела. Но надо. Потому как Южное пограничье. – Что «опять»? Рахманы границу перешли? – Нет. Наши с барнабитами подрались, – сообщил лейтенант Менд, преданно лупая глазами. – Убитые есть? – Нету. Рядовому Букцелену сломали нос, рядовому Пикси помяли ребра. А у них, – в голосе офицера послышалась сдержанная гордость, – одному сержанту башку проломили, рядовому какому-то ноги поломали, и еще двоих без памяти унесли, не знаю, что с ними… – Ребята погорячились… – Так они первые начали! Вроде как они элита, рыцарский орден, а наши парни – отребье, в каждой бочке затычка. – В кабаке было дело? – Нет, на улице. Потому патруль утренний и подоспел быстро и разогнал всех. – Значит, возвращались из кабака. Не они, так наши. И с чего было беспокоить меня, ежели все живы? – Так они, господин капитан, грозились, что ихний командир на вас жаловаться будет! – Ага. Рыцари жаловаться изволят. Так вот, передай: если кто придет от барнабитов, самолично возглавлю патруль и тех, кто подрывает здесь воинскую дисциплину, самолично же буду вешать, невзирая на чины и звания. Хоть последнего нашего конюха, хоть самого великого приора. Менд просиял. – Так и передам, если кавалер Фусбер пожалует! – И тут же снизил тон: – А не круто это? Глаза капитана Нитбека смотрели равнодушно. – Наплевать. Они у нас Эйсанский орден, верно? Вот и сидели бы себе в Эйсане, защищали побережье. А если вздумали капитанство в Крук-Мауре открывать, пусть живут по нашим правилам. – А с нашими что, которые провинились? – В дозор на границу вне очереди. Пусть, коли кровь играет, рахманов бьют, язви их в печенку… Свободен. И верно. Одна морока с этими рыцарями святого Барнабы Эйсанского. На море они, может, и хороши, но здесь от побережья расстояние изрядное. Вдобавок город небольшой, а барнабиты, хоть и считаются орденом духовно-рыцарским, до вина и девок всегда были охочи, так что стычки неминуемы. Да еще жара эта окаянная. Жители империи, если только они не местные и не карнионцы, полагали службу на Южных границах заменой ссылке. Местные – они к жаре привычные, а карнионцам из века в век вдалбливалось, что именно они, именно здесь держат щит империи от басурманских нашествий. Вообще-то это была правда. Только сейчас войны не было. Мира тоже. Так, пограничные инциденты. Но, ей-богу, капитан Нитбек предпочел бы настоящую войну, но в краях попрохладнее. Побывали мы и там, знаем… А может, это и впрямь ссылка, сказал он себе. Когда после возвращения из похода его императорское величество Георг-Эдвин спросил, желает ли капитан Нитбек получить назначение в гвардию императорского дома, нужно было соглашаться. Но нет, черт дернул повторить слова отца – что в их роду не бывает хороших придворных. Что поделать, как не полюбил он Тримейн с самого начала, так и повелось. Вот и остался при своей ордонансной роте конных аркебузиров и отправился сюда. Собственно, он предполагал, что их направят охранять побережье Тримейнского округа, но ему было сказано, что с этим и адмирал Убальдин отлично справляется. Слов нет, Теренс Убальдин, глава Морской Стражи и Лиги Семи Портов, – отличный моряк, но ему бы и поддержка с суши не помешала. Тем более что нападения мятежников с моря грозили перерасти в открытые военные действия. Но не дело солдата – обсуждать приказы. Им велено отправиться на Южную границу – так тому и быть. Он даже в Веллвуд не успел заехать, повидаться с отцом. Когда же он в последний раз побывал в родных местах? Года три назад. И обнаружил, что тех, среди кого провел детство, нет в живых – Наирне, Давины, преподобного Гильдаса… Да и отец начал сдавать – или ему так показалось? Зато мачеха расцвела. Она родила троих детей: сначала двух девочек, а потом, к всеобщей, кроме Ивелинов, радости, – мальчика. Именно он, сводный брат Кенельд, имел теперь право носить имя Веллвуд. А Сигварду, перед тем как он поступил в кадеты, отец отписал во владение манор Нитбек. Как часто бывает, название имения стало фамилией владельца. Он не скучал по замку Веллвуд, хотя вспоминал о нем по-доброму. Некогда было скучать и незачем. После отъезда из Веллвуда покушений на его жизнь больше не было. Возможно, Ивелины понадеялись, что вражеская пуля или клинок сделают то, чего не удалось кинжалу убийцы. Напрасно понадеялись. Его хорошо обучили защищать себя. А потом убивать его стало просто незачем. Теперь у боковой младшей ветви рода Веллвудов не было никаких шансов заполучить наследство. Отец все рассчитал правильно. Теперь, когда его не ослепляло детское восхищение отцом, Сигвард гораздо больше узнал о нем, чем в годы, что провел с отцом рядом. Торольд Веллвуд, вырвавшись из-под опеки сурового и глубоко религиозного родителя, своими буйствами оставил память не только в университетском квартале и злачных местах Тримейна. Из-за того же ему скучно показалось в действующей армии, и он стал «лесным хозяином». Это название, казавшееся когда-то Сигварду столь таинственным и внушавшим почтение, обозначало всего лишь рыцаря-разбойника, но не простого, а близкого к нынешним морским мятежникам – того, кто держит под своим контролем обширную территорию, тех, кто платит ему, берет под свою защиту и собственный преступный промысел подкрепляет воинской доблестью. Так было до тех пор, пока в замке Веллвуд не появилась молчаливая женщина, тонкая, светловолосая, с холодными серыми глазами. Тогда Торольд и стал тем уважаемым и почитаемым человеком, которого помнил Сигвард. Люди, конечно, говорили, что Энид сумела утихомирить, смирить его. Но дело было не в этом. – Она говорила, – рассказывал отец в то последнее посещение Веллвуда, когда они всю ночь просидели за кувшином вина, – «ты должен скрывать от всех свои подлинные чувства. Я не хочу, чтоб люди узнали, где твоя слабость, потому что туда они и ударят. А твоя слабость – это я». Отец еще о многом рассказывал в ту ночь, и кое-что из услышанного явно можно было списать на выпитое и пристрастие приукрашивать воспоминания. Однако получалось, что Энид вовсе не была кротким и бессловесным существом, каким рисовала ее память. Пожалуй, у нее был даже более жесткий нрав, чем у Торольда. Но ее пожирала смертельная болезнь, и на нее вели охоту Ивелины. И от Ивелинов Торольд мог ее спасти, а от болезни – нет. Возможно, теперь ее утешило бы, что все получилось по ее желанию. Торольд исполнил свою клятву, а сын, которого она так хотела спасти, был жив и благополучен. Ивелины же ныне заслуживали только презрения. Да и не было клана Ивелинов в прежнем составе. Впрочем, по мнению Сигварда, презрения они заслуживали с самого начала, даже если бы не пытались сжить со свету его мать. В те времена, когда они после смерти опекуна переехали в Тримейн, там на престоле сидел старый император Теодор-Людвиг. И хотя он под тяжестью лет утратил интерес и вкус к жизни, окружение его вовсе не желало мириться с таким положением вещей. Не имевший в Тримейне связей Эберо Ивелин огляделся – и примкнул к свите весьма богатого и влиятельного в столичных кругах видама Онфруа Дидима, известного своими нетривиальными взглядами в выборе развлечений. При том что сам Эберо этих пристрастий не разделял. Каким образом ему удалось убедить своего патрона жениться на Беретруде, трудно сказать, но, скорее всего, причина была проста. Дидимы были родом старинным и знатным, еще в прошлом веке они носили титул видамов Тримейнских, пока не было сочтено, что для особ не королевской крови это чересчур. И такой род ни в коем случае не должен был прерываться. А молодые люди, с которыми предпочитал иметь дело Онфруа, дать ему наследника никак не могли. Что ж, наследника он получил, каким образом – неважно. Вероятно, Беретруде пришлось изрядно потрудиться, дабы исполнить свой долг, если хоть часть того, что говорили о ней, было правдой. Но вскоре после восшествия на престол императора Георга-Эдвина положение дел в столице изменилось. Молодой император вследствие хрупкого здоровья не был склонен к излишествам, получил стараниями матери и наставников строгое католическое воспитание, и всякие извращения природы ему претили. Получив поддержку новоизбранного парламента и Малого Совета, он принялся искоренять разврат. Многие приятели видама Онфруа по веселым игрищам нашли конец на костре или в узилище. Самого Онфруа древность рода уберегла от столь жестокого финала, однако он был выслан в имение, а церковный суд наложил на него строгую епитимью. Пребывавший долгие предшествующие годы в роскоши и изнеженности, видам не снес предписанных постов, бичеваний и молитвенных бдений и покинул земную юдоль. Эберо Ивелину удалось доказать свою непричастность к развратным оргиям Дидима. Но доступ ко двору оказался для него закрыт, а влиятельные прежде друзья пали либо отвернулись от него. Крах всех надежд оказался для него непереносим, и Эберо скончался, не дожив до пятидесяти лет. Странным образом опала не коснулась Беретруды. Возможно, император счел ее невинной жертвой порочных умыслов брата и мужа. Она по-прежнему проживала в столице. Однако влияния ни она, ни сын ее Отто-Карл в Тримейне не имели. Вроде бы отпрыск древнего рода Дидимов покинул империю, уехав к тем дворам, где неизвестно было о скандальном прошлом семьи. Об этом Сигвард слышал не от отца, а от Бранзарда, также постоянно проживавшего в Тримейне. Друг детства не соблюл семейной традиции и не стал воином. Полковник Рондинг не мог осудить за это сына, ибо пал в сражении, защищая от пиратов Северное побережье. Но и будь он жив, вряд ли сильно разгневался бы на Брана – разве что для вида. Бранзард получил университетское образование, правда, не в Тримейне, а в Фораннане, в совершенстве изучил законы и стал едва ли не самым молодым за всю историю членом Большого императорского совета. Ему прочили блестящее будущее, и вдовствующая госпожа Рондинг, несомненно, уже видела свое чадо на посту канцлера. Тем более что нынешний канцлер Сакердотис был уже преклонного возраста. Кроме того, учеба и карьера не помешали Бранзарду жениться. Жену он себе взял из Карнионы – тут семейные традиции были соблюдены. Рондинги, хоть и были тримейнским родом, уже давно мешали свою кровь с южной. С другом детства Сигвард виделся редко – лишь тогда, когда дела службы призывали его в столицу, но они по-прежнему приятельствовали, и благодаря Бранзарду Сигвард мог узнавать, что творится не только на улицах и площадях Тримейна, но и во дворцах и судебных залах. Только это его не слишком волновало, по правде говоря. За пятнадцать лет, минувших со дня его отъезда в армию, он отвык связывать себя и с Тримейном, и с Веллвудом. Он не думал, что когда-нибудь обзаведется семьей. Для того чтобы продолжить род Веллвудов, теперь имеются законные наследники. А его дело – служить. Сейчас он капитан, но, по сути дела, от полковничьих его полномочия мало чем отличаются. А через несколько лет он и станет полковником. Или раньше, если начнется война. Он мог бы купить себе звание, вряд ли отец отказал бы ему в деньгах, но Сигвард этого не хотел. Получит он полк и без того, и пусть говорят, что бастарду и сыну простолюдинки подобная гордость не пристала. А дальше – как Бог положит. Если он проживет достаточно долго, может стать полевым маршалом – это высшее звание, которое может заслужить боевой офицер, не принадлежащий к знатнейшим семьям империи. Но об этом пока мечтать нечего. Нынешняя забота – Крук-Маур с его гарнизоном. Забота, которая, следует признать, существенно выросла после того, как в Крук-Мауре открылось капитанство ордена святого Барнабы Эйсанского. Вот уж его, по мнению Сигварда, следовало отправить на Север, сражаться с пиратами – барнабиты славились прежде всего своим галерным флотом. Но адмирал Убальдин не желал иметь соперника в лице Великого Магистра, подобно тому как Лига Семи Портов соперничала с орденом святого Барнабы в борьбе за контроль над Южным побережьем. А потому Лига вытесняла барнабитов в глубь материка. Капитану Нитбеку по званию не полагалось быть осведомленным о таких материях, но он же был не слепой и не глухой. И если барнабиты появились в Крук-Мауре, так неспроста. И кавалер Фусбер, возглавлявший местных барнабитов, не иначе как стараниями адмирала оказался подчинен начальнику местного гарнизона, то есть ему, Нитбеку. Хороший удар по рыцарской гордости. Вдобавок за последние сто лет барнабиты привыкли, что они – первые герои и молодцы во всем Южном пограничье. Но и ребята Нитбека тоже были не новобранцы необстрелянные, и наличие двух орлов в одной берлоге постоянно приводило к стычкам наподобие нынешней. И это еще была наименьшая из проблем. А наибольшая – та причина, по которой их сюда направили. И по которой Крук-Маур, считавшийся прежде городом, далеко отстоящим от границы, нынче требовал укрепления обороны. Причина эта в данный момент называлась Абдрахман ибн Хусейн ас-Дандани. Язык сломаешь, пока произнесешь это басурманское имя. Солдаты, не утруждаясь, именовали его просто Рахманом. А его головорезов – рахманами. Бранзард, когда Сигвард рассказал ему об этом, в ответном письме сообщил, что по-арабски «рахман» вроде бы значит «милосердный». Смешно. Хотя вообще-то ничего смешного не было. Как уже говорилось, формально между империей и эмиратом Зохаль был мир. А вышеназванный Абдрахман не занимал никаких постов ни в армии, ни при дворе эмира, и считалось, что набеги он предпринимает исключительно по собственному своеволию. А в действительности Абдрахман, будучи любимым племянником эмира, сыном его младшей сестры, вряд ли действовал без дядюшкиного одобрения. Прибрежные города империи были хорошо укреплены. А вот на суше вдоль самой границы заставы были редки. Ибо христианские земли от басурманских отделяла естественная преграда – пустыня. Но Абдрахмана эта преграда не останавливала. Вот уж верно – бешеному псу вода ни к чему. В отличие от других высокородных воинов Аллаха, в течение столетий точивших – и тупивших – свои сабли о Южную границу империи, Абдрахман приходил не затем, чтоб завоевывать. Для этого ему, прямо скажем, недостало бы людей. И уж конечно, не для того, чтоб насаждать среди неверных ислам. Неверные, по мнению Абдрахмана, годились только на то, чтоб их грабить. И убивать. Для этого у него хватало и сил, и желания. У Сигварда тоже было свое мнение. Хватит отбрехиваться. Направить полный кавалерийский полк, усиленный артиллерией, да барнабиты с моря поддержат – этого хватит, чтоб дойти если не до аль-Хабрии, главного города эмирата, как это когда-то сделал легендарный предок Брана, то до Дандана, гнездилища рахманов, – и выжечь его. Эмир открещивается от действий племянника (если слово «открещивается» применимо к мусульманину), так пусть слопает. И это было единственное, в чем взгляды Сигварда полностью совпадали с взглядами кавалера Фусбера. Увы, приказ, полученный в Тримейне, толкований не допускал. Только обороняться. Впрочем, его величество тоже можно понять. При морских мятежниках, угрожавших Тримейну и Эрду, и усилившихся в последние годы протестантских волнениях в Карнионе он не желал рассеивать силы и вести войну на Юге. Но если дела и дальше так пойдут, дождутся тримейнские политики того, кто объединит эти ханства, эмираты и княжества – и покатится волна до самой Древней земли… Отличная мысль. Самое удовольствие для летнего утра. То есть это по-здешнему лето, а у приличных людей – ранняя весна. В лесах вокруг Веллвуда, поди, и снег не везде растаял. А тут настоящей весны и не бывает. Была-была зима – тоже ненастоящая, похожая на осень: гнилая сырость, пронзительный ветер с моря и дожди, а потом оглянуться не успеешь – начинает печь. А если ветер – то из пустыни, от которого голову ломит. Скельского, что ли, выпить? Здесь оно – не бог весть что, но жажду утоляет. Лучше бы пива с ледника, но в Крук-Мауре нет ни ледников, ни пива… Выпить он не успел. Распахнулась дверь, и, отпихнув Ловела, вошел, шатаясь, лейтенант Бокехирн, командовавший второй полуротой, – долговязый, с лицом, битым оспой. Впрочем, его длинную физиономию это не слишком портило. Он был постарше Менда и повидал побольше. И по всему было ясно, что новости у него поважнее, чем те, что принес Менд. – Рахманы? – Да, – ответил Бокехирн, – и даже хуже. – Что может быть хуже? Садись, выпей и докладывай. Скельское, что так хорошо утоляло жажду, отправилось в глотку лейтенанта. – Раньше как было? Набежали они, что смогли – разграбили и свалили. А теперь они взяли себе манер людишек в плен угонять. А кто идти не может, тех режут. – Разведчики сообщили? – Да не совсем… – Что значит «не совсем»? – То и значит. Часть народу, которых они через пустыню повели, сбежала. А они, рахманы, сволочь такая, обнаглели совсем, развернулись – и снова на наши земли. Догнали их и принялись рубить. Тут мы и подоспели. Кое-кого спасти удалось… – А из рахманов кто уцелел? – Прости, капитан. Я и сам понимаю, что нужно было кого-то оставить. Но не удержались мы. Там ведь дети были, среди беглых-то… – Ладно. Прощу. А рахманы и впрямь обнаглели. Поднимай людей. Или… погоди, останешься здесь. Я сам поведу наших. Ловел! – крикнул он. – Зови вестового. Я напишу записку Фусберу. Посмотрим, так ли хороши барнабиты в открытом бою… Все делалось быстро и привычно. Заполошный Менд орал во дворе, отдавая приказы. Трубили сбор. Седлали коней. В капитанстве барнабитов ударил колокол. Только бы не вздумали мессу служить, монахи чертовы… Уже на выходе Сигвард спросил лейтенанта: – Ты их с собой привез… тех, что уцелели? – Нет. Торопились мы. Оставили их в Трех Тутовниках – это деревня такая. – Знаю. По пути надо будет заглянуть туда, может, скажут твои спасенные что полезное. – Это вряд ли. Они ж там от страха ошалели совсем. Но Нитбек уже не слышал его. Конечно, это могло быть ловушкой. Выманить глупых кафиров из города и захватить его, брошенный без защиты. Только капитан Нитбек оставлять Крук-Маур без защиты не собирался. В крепости после его ухода оставалось достаточно людей для обороны. Да и барнабиты не все бросились в погоню за неприятелем. Бокехирн ошибся. Время, потраченное на то, чтобы заехать в Три Тутовника, не было потеряно зря. Нитбек узнал о том, сколько рахманов перешло границу и сколько их находится в пустыне (в погоню за беглецами бросилась лишь небольшая их часть), и главное – что набег возглавлял сам Абдрахман ибн Хусейн. Странное дело – сведения эти он получил не от кого-либо из выживших мужчин, а от девчонки дай боже десяти лет. Сигвард понимал, что многие дети склонны врать, не сознавая собственной лжи, но что-то убеждало его – соплячка говорит правду. Она не плакала и не впадала в оцепенение, как бывает с людьми, перенесшими страшное потрясение, а четко рассказывала, что видела. Завершив свое повествование, она спросила: – Вы возьмете меня с собой, капитан? И прежде чем он успел ответить, малявка вытащила из-под покрытой лоскутным одеялом лавки, на которой сидела, рахманскую саблю. Сигвард чуть не поперхнулся. – Да ты и саблю-то не удержишь! – Трудно, – согласилась она. – Я убила рахмана, потому что он упал. Иначе бы не вышло. Но я могу подрубать ноги их лошадям. Это я уже делала. – Это правда, капитан, – подтвердил один из раненых, находившихся в той же лачуге. Странные дети растут нынче в Южном пограничье. (Ему назвали имя девчонки – Грейне Тезан, однако Сигвард его тут же позабыл.) Но это еще не причина, чтоб перекладывать на них свои прямые обязанности. А то скоро здесь младенцы с саблями расхаживать начнут. Эх, где наше детство и детские глупости? Как там – «Мы не магометане, чтоб саблями махать… шпага – оружие благородного человека…». Впрочем, и тогда, не догадываясь, что попадет в Южное пограничье, Сигвард знал, что и по эту сторону границы освоены сабли. А шпагами, по местным понятиям, дерутся городские франты, сыновья несских патрициев и фораннанских купцов. Сам Сигвард по-прежнему предпочитал прямой клинок. Эсток, как он в отрочестве и предполагал. Не тот, фамильный, отцовский, – он отойдет законному наследнику, братцу Кенельду. Нынешний меч был боевым трофеем, снятым с командира роты немецких пистольеров. Пистоль дал осечку, а вот аркебуза Сигварда – спасибо науке Наирне – не подвела. Сигварда привлекли отличные боевые качества меча, и не сразу он разглядел, что вдоль клинка шла гравировка «Soli Deo gloria» [1 - Слава Богу единому (лат.) .]. Абдрахману понравится, если ему снимут голову мечом с такой надписью. Если, конечно, его удастся догнать. Из-за того что налетчики вели с собой пленников, передвигались они медленнее обычного. На Севере – хлебом не корми – рассказывали чудеса о зохальских конях, но Сигвард склонен был считать, что карнионские кони в резвости зохальским не уступят, а по части выносливости, пожалуй, и превзойдут. Не в лошадях дело, а в людях. Зохальцы лучше переносят эту треклятую жару и лучше знают пустыню. Но, слава богу, среди его солдат попадались и такие, что знали пути там, где путей, казалось бы, не бывает. Не иначе, бывшие контрабандисты. Но Сигварда их прошлое не волновало. Сейчас они нужны были как проводники и разведчики. Они и сообщили, что рахманы встали на ночь лагерем в большой песчаной котловине. Отлично, погоня закончена. Но ударить сразу – наверняка обречь пленников на гибель. Сигвард достаточно знал о любимом племяннике эмира, чтоб не сомневаться: тот прикажет убить рабов, если понадобится спешно отступать, а попросту – бежать. Следовало дождаться, пока рахманы в лагере уснут, и окружить их. К счастью, часовых они выставили немного, да и те не блистали бдительностью. Единственное, в чем хороши были рахманы, – в нападении, в стремительном порыве. Впрочем, убегать они тоже умели хорошо – таким же порывом. Рахманы нередко нападали ночью. Теперь им самим пришлось узнать, что есть ночное нападение. Тихо сняли часовых и ворвались в лагерь без воинственных кличей. Факелов не зажигали – отличить пленных от рахманов можно было и при свете луны. Она была сегодня большая и яркая. Но, конечно, тишине тут же пришел конец. Визжали, плакали и бранились люди, и пронзительно ржущие зохальские кони метались меж выгоревших костров. Рахманы не любили сражаться пешими, и главное сейчас было, чтоб они пешими и остались. А еще лучше – лежачими. Пленных Сигвард брать не собирался. Несколько раз ударили выстрелы, но стрелять, даже в лунную ночь, было неспродручно, и бой пошел врукопашную. Честнее было бы назвать этот бой резней. И что с того? К рассвету все было кончено. Но когда осмотрели тела и расспросили спасенных, оказалось, что нескольким рахманам все же удалось бежать. И среди них самому Абдрахману. Он бросил своих людей, ускакав в Дандан с тремя телохранителями. Вероятно, их еще можно было настичь, но, поостывши, Сигвард решил, что не стоит этого делать, сколь бы удовольствия сие ни доставило. Убийство племянника заставит эмира очнуться от блаженной полудремы и двинуть войско на Крук-Маур. А Сигвард предпочитал находиться среди нападающих, а не обороняющихся. А взять Абдрахмана в плен… оно, конечно, почетно, но слишком напоминало бы притчу о крестьянине, поймавшем медведя. Сопровождавшие Сигварда барнабиты читали молитвы над убитыми. Они же были монахами, в конце концов. А вот похоронить тех же убитых не потрудятся – это ниже их достоинства, сразу вспомнят, что они рыцари. Да и некогда заниматься похоронами. Они находились на ничейной земле, и в Зохале были иные вооруженные отряды, кроме рахманов, жаждущие свести счеты с неверными. Рахманов и оставили лежать, где лежали, пусть ими единоверцы занимаются. Забрали только своих, благо трофейных лошадей было достаточно, чтоб перевезти убитых, а также тех из освобожденных, кто не мог идти сам. Остальным Сигвард предоставил добираться собственным ходом. Жалоб он не слушал. Свое дело он сделал – освободил их и перебил рахманов. А отстраивать сожженные деревни и кормить их обитателей не входит в его обязанности. В общем, несмотря на то, что Абдрахмана они упустили, это был наиболее удачный рейд за предыдущие месяцы. Но возвращение в Крук-Маур было отнюдь не триумфальным. Пусть кавалеры святого Барнабы Эйсанского разводят церемонии, для капитана Нитбека эта была рутинная вылазка. Люди устали… Что ж, в Крук-Мауре много дешевого вина. И довольно мало свободных девиц. А это означает, что опять не миновать драк между гарнизонными солдатами и барнабитами. Сигвард отправил Менда в увольнительную, рассудив, что так порядка в городе все равно будет больше. Не полезут же барнабиты драться с офицером, даже пьяным. Если, конечно, Менд сам не устроит потасовку. Хотя вряд ли успеет – для него и дама найдется, и вино получше и покрепче. Сам же, прежде отдыха, выслушал доклад Бокехирна и заодно его соображения по поводу происходящего. Лейтенант был склонен созерцать грядущее в сумрачном освещении. – Вот увидишь, Фусбер и это к счету припишет, когда опамятуется. Вроде как мы у них победу отобрали. Накатает слезницу Великому Приору, а тот – Великому Магистру, а тот – императору, и ушлют нас отсюда. – Куда? Мы и так в пограничье. А ежели направят за пределы богоспасаемой нашей империи – ничего, развеемся. – Зачем же за пределы? Вот пошлют в Карниону еретиков давить, они ж там в последнее время расплодились, хуже некуда… И что людям спокойно не сидится? Края богатые, вина – хоть залейся, так нет же, лезут проклятые протестанты, как клопы из-под перины. Увы, Карниона, Древняя земля, была не так богата и щедра, как казалось со стороны, особенно из Эрдского герцогства. И мятежи городской бедноты, среди которой и впрямь было немало протестантов, следовали один за другим. Об этом Сигвард знал, равно как о том, что тамошние власти предпочитают расправляться с мятежниками с помощью имперских войск, не желая мараться самим. Но ему, как и Бокехирну, претило участие в карательных операциях, да еще внутри страны. – Это вряд ли. Его величество нынче слушает то, что говорит адмирал Убальдин. А Убальдин сам южанин, из Нессы родом, и чужих в Карниону не пустит. – Он приберегает огород для себя! – Бокехирн хохотнул. – Кстати, капитан, пока ты там с рахманами развлекался, гонец был из каких-то торгашеских агентов, привез письмо тебе. Из Тримейна. Прости, что сразу не сказал. – Да бог с ним, вряд ли там что важное… Из Тримейна ему писал только один человек – Бранзард, а тот нередко использовал служебное положение в личных целях, посылая письма с императорскими гонцами либо курьерами южных торговых домов, которые были попроворнее императорских. Так что письма Сигвард получал более-менее регулярно. Печать на письме и впрямь принадлежала Бранзарду, и капитан Нитбек не стал торопиться его вскрывать. Сунул письмо за пазуху и прошел к себе. Тащиться сегодня в таверну решительно не было сил, и он послал Ловела на поварню за обедом. Поел, выпил скельского, принесенного из погреба, вновь пожалев об отсутствии пивоварен в Южном пограничье. Решил вздремнуть. И лишь стягивая рубаху, вспомнил о письме, поскольку оно само упало ему в руки. «Сигвард! Не знаю, застанет ли тебя это письмо в Крук-Мауре, поскольку, возможно, ты уже получил известия из Веллвуда. Если же нет, спешу уведомить тебя, хоть радости в том нету. Мой человек, ездивший по делам в Тернберг, сообщил, что с твоим отцом случился удар и он более не встает. Не хочу предполагать худшего, но, если хочешь застать отца в живых, ты должен выехать в Веллвуд…» Из завещания Торольда Веллвуда. «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Я, Торольд Веллвуд, владетель замка Веллвуд, а также поместий Лайсреан, Одарнат, Барэм, маноров Клайв и Карвен, а также примыкающих к ним земель, находясь в здравом уме и твердой памяти, но чувствуя приближение неминуемой смерти, изъявляю свою последнюю волю и завещание. Я признаю Сигварда, рожденного мне Энид Маркхейм и доселе носившего фамилию Нитбек, своим сыном, и да не отнимет никто у него право носить родовое имя Веллвудов. Я прошу прощения у своего сына за то, что так долго медлил с его признанием. В согласии с древним тримейнским правом, я объявляю своего старшего сына, Сигварда Веллвуда, наследником, которому отходит замок Веллвуд, а также владения Лайсреан, Одарнат, Барэм, Клайд и Карвен и все получаемые с них доходы. Мой младший сын, Кенельд Веллвуд-и-Стенмарк, является наследником баронского рода Стенмарков. К нему должно отойти все, что приобретено мною в качестве приданого за его матерью, с тем условием, что он выделит из своего наследства достойное приданое для своих сестер, моих дочерей Герберты и Милдред. Моя супруга, Ориана Веллвуд, урожденная баронесса Стенмарк, получает вдовью долю из наследства своих детей и право распоряжаться этим наследством до совершеннолетия младшего сына моего Кенельда. Дано в Веллвуде, 5 мая сего 1548 года, в присутствии свидетелей – графа Адельма Гарнета, Константа Хольстера из Хольстерхейма, мэтра Леона Гиффера, председателя судебной палаты Тернберга, а также отца Бавона, веллвудского капеллана». Комната была затянута черным. И даже если бы ее освещало более пяти свечей, чье пламя колебалось над подсвечником, она не стала бы от этого менее мрачной. Находились в комнате двое, также одетые в черное. Мужчина давно оставил позади лучшую половину жизни. Женщина находилась в зените лет и еще несколько дней назад выглядела пышной и цветущей, но сейчас казалась бледной и измученной, а веки ее покраснели. Однако, когда она заговорила, в ее голосе не было ни намека на слезы. – Надеюсь, вы понимаете, граф, что завещание моего покойного мужа не имеет законной силы и ему не следует придавать значения. – Но, – промямлил тот, к кому она обращалась, – оно уже получило огласку. Ведь ваш покойный супруг препоручил это дело мэтру Леону, уж не знаю, почему он не ограничился обычным судейским… – Зато я знаю, – на лице женщины появилась тень презрительной усмешки, – хоть я и не уроженка этих мест. Мэтр Леон был другом адвоката Маркхейма, который приходился отцом небезызвестной Энид. И он отстаивает интересы внука своего приятеля… Неважно. Против ваших провинциальных юристов найдутся юристы столичные. Они без труда докажут, что завещание противоречит положениям моего брачного контракта. Для того чтобы начать тяжбу, я завтра же вместе с детьми выезжаю в Тримейн. – Но к чему такая спешка? – Я не хочу встречаться с так называемым наследником. – Но Сигварду еще не известно о смерти отца. – Да, мы не сообщали ему. Но это мог сделать кто-то другой. Уверена, что он скоро приедет. И я не хочу испытать унижение, будучи выставленной из собственных владений. – Но, сударыня, может быть, не все так страшно. Сигвард никогда не питал к вам вражды. – Я тоже не испытываю к нему вражды. Сигвард – славный юноша. – Какой он юноша, ему под тридцать… – Неважно, – она поморщилась. – Да, неважно. Возможно, вы придете к соглашению… – Никаких соглашений! Я не для того оставила столицу и двор и похоронила себя в глуши, чтоб заключать соглашения! Я спасла жизнь Торольду и его ублюдку – и что получила в награду? Меньше того, что унаследовала бы, останься в старых девах! Нет, я этого так не оставлю! Кенельд получит все! Кстати, – она внезапно успокоилась, – вы, граф Гарнет, будете сопровождать меня в этой поездке. – Я? – Разумеется. Вдова с детьми не может путешествовать без достойного спутника. Кроме того, на суде вы подтвердите, что мой муж был не в своем уме, когда диктовал завещание. – Но Хольстер… – Этот «боевой товарищ» Торольда – из породы вечно пьяных рубак, к нему не прислушаются. Вы – другое дело. Поддавшись спокойному тону собеседницы, граф Гарнет заговорил увереннее и даже попытался перейти в наступление: – Да с чего вы взяли, сударыня, что я это скажу? Конечно, у меня есть долг перед вдовой покойного друга… – Друга? Вы думаете, я не знаю, где хранятся документы, с помощью которых Торольд подчинил вас себе? Ваша переписка с врагами короны – в надежном месте, и вас по-прежнему можно обвинить в государственной измене. Лицо почтенного господина дернулось. – Это Энид надоумила его… эта сука! Сам бы он ни за что не додумался! – Ну, хоть за что-то я могу ее поблагодарить… В дверь робко постучали, и на пороге появилась бледная девочка-подросток: – Мама, Кенельд плачет! – Ну, разумеется, он плачет, – резко сказала Ориана Веллвуд. – Он потерял отца и был бы бесчувственным выродком, если бы не оплакивал его. – Но, матушка, он говорит, что не хочет уезжать… что должен дождаться брата… – Ступай к нему, Милли, и скажи, что я скоро приду и все ему объясню, – твердо произнесла Ориана. Когда девочка вышла, вдова обернулась к графу Гарнету. – Вот, извольте видеть! Они еще не в состоянии оценить, какое счастье, что у них есть мать, которая о них заботится! Когда Сигвард в последний раз был здесь, Кенельд ходил за ним как на привязи, и, не будь меня, с мальчика сталось бы отказаться от своих законных прав в пользу так называемого брата. – Ее лицо смягчилось. – Не хочу сказать о Сигварде ничего дурного. Он всегда был почтителен ко мне… при других обстоятельствах я бы даже любила его. Но своих детей я люблю больше. И если Сигвард встанет между ними и наследством – я его уничтожу. От вдовствующей видамессы Дидим — генеральному судье Святого Трибунала империи Эрд-и-Карниона Генриху де Сальса «Ваше преподобие! С тяжелым сердцем обращаюсь я к вам. И стыд за долгое молчание мешает мне прийти к вам и изложить устно то, что я хочу поведать. Хотя, видит Бог, неоднократно каялась я в этом своему духовнику. Рано осиротев, я и мой брат Эберо, ныне покойный, воспитывались у нашего дяди Рупрехта Веллвуда. И немудрено, что впоследствии мы близко к сердцу принимали все, что связано с семьей Веллвудов. И нас не могли не печалить слухи о том, что наш близкий родственник Торольд Веллвуд попал под влияние людей, связанных со злыми силами. Это были – известная своими недобрыми деяниями и развратным поведением Энид Маркхейм из Тернберга и ее приспешница, несомненная ведьма Давина. Не желая верить этим слухам, мы с братом послали в провинцию Тернберг нашего верного слугу Мориса Крата, дабы он вызнал все доподлинно. Он, под видом бродячего торговца, расспросил людей, проживавших во владениях Веллвуда, слуг и стражников из замка. К сожалению, их свидетельства подтвердили наихудшие подозрения. Отчет Крата приложен к моему письму, и вы, ваше преподобие, сможете сами сделать из него надлежащие выводы. Увы, родственная привязанность не позволила нам тогда дать ход делу. Но недавние события заставили меня вернуться к тому, что, казалось, было забыто. Скончавшийся весною сего года Торольд Веллвуд завещал свои родовые владения своему внебрачному сыну Сигварду. Правда, вдова Торольда, урожденная Стенмарк, опротестовала это завещание, но неизвестно, в чью пользу склонится чаша мирского правосудия. Я не хочу даже думать о том, что душа моего двоюродного брата погублена навеки. Скорее он был обманут. Не зря же слышим мы, что ведьмы не могут иметь потомство от обычных мужчин, но лишь от дьявольского семени. Потому признать Сигварда Нитбека своим племянником и настоящим сыном Торольда Веллвуда я не могу. Тем более невозможно признать его наследником Веллвуда. Если кто и имеет право на владения Веллвуда, то только мой сын, Карл-Отто-Сигизмунд Дидим-и-Ивелин. Не допустите, чтоб дьявольское отродье воцарилось в одной из благодатнейших областей империи! Остаюсь верной служанкой вашего преподобия     Беретруда Дидим, урожденная Ивелин-и-Веллвуд».  Отчет Мориса Крата, приложенный к письму Беретруды, вдоствующей видамессы Дидим «Сентябрь 1520 года. Писано со слов Марты, кухарки в замке Веллвуд, Лизы, птичницы, Андреаса, стражника, Эрпа, конюха, да Руфуса из деревни Френ, что возит в замок зерно, и жены его Тины, и прочих. О прошлом годе господин Торольд Веллвуд привез в замок девицу именем Энид и жил с нею греховно. Оная девица была – глянуть не на что, тоща как моща, и глаза как ледышки, не иначе опоила чем-то господина, приворожила к себе. Вдобавок здоровья она была никудышного. И как забрюхатела она, стал господин Торольд лекарей возить из Тернберга и из иных краев, но они ничего не могли сделать. Та Энид с лица спала совсем, телом ослабела, ноги ее не слушались, и всякому было ясно, что помрет она со дня на день. Тогда господин Торольд позвал Давину, что жила близ деревни Френ. Зовет она себя повитухой и знахаркой, а только добрые люди говорят, что ведьма она и дьяволу служит. По ночам молоко у коров крадет, узлы вяжет, чтоб мужской силы лишать, и на полях заломы делает, только так, чтоб не видел никто. И Давина пришла в Веллвуд, и говорила долго с господином Торольдом и с Энид, и никто не знает о чем. И почасту стала приходить в замок, а после и вовсе там поселилась. И хвори отошли от той Энид, и стала она пить-есть, и сил у нее прибавилось. А как пришло время ей рожать, закрылись у нее в спальне Давина, да помощница ее Огива, да сам господин Торольд. И не велел он никому входить под страхом смерти. И никто не слышал, что роженица кричала, как положено. И как народился младенец, никто, кроме матери его да тех троих, не видал. Его потом вынесли и людям показали, а в спальню Давина никого не впускала ни в тот день, ни в следующий, даже служанок. И Энид долго хворала, но поправилась, а младенец, нареченный Сигвардом, и вовсе ничем не болел, что чудно. И люди говорят, что господин Торольд заключил сделку с нечистой силой, дабы сын его был жив и здоров». Пометка Генриха де Сальсы на полях письма видамессы Дидим «Эта женщина распространяет нелепые суеверия. Злые духи бесплодны. Тем не менее следует распорядиться, чтоб представитель Трибунала в Тернберге провел расследование. Кроме того, необходимо установить наблюдение за Сигвардом Веллвудом, каковой недавно прибыл в Тримейн». Из протокола допроса Огивы из деревни Френ, что близ Веллвуда, проведенного следователем Святого Трибунала в Тернберге «Июль 1548 года. Подследственная Огива: Господин! Не надо! Я все скажу! Я ни в чем не виновата, это все Давина… Следователь: Рассказывай, женщина, ничего не скрывай, и облегчишь свою вину. Какие такие колдовские богопротивные действия совершали вы в Веллвуде при появлении ребенка у наложницы хозяина замка? Подследственная Огива: Не было никакого колдовства, клянусь! Ее ж никто из докторов ученых не брался лечить, эту женщину. Всем же ясно было, что при родовых схватках сердце у нее остановится. Они ж не делали того, что Давина… Следователь: Почему ты замолчала, женщина? Что делала Давина? П. О.: Она умела так младенца принять, чтоб до схваток не доводить. Ежели женщину сонным снадобьем усыпить, а потом особым способом чрево ей рассечь и младенца извлечь… С.: А известно ли тебе, что сия операция приравнена к языческим волхвованиям и проводить ее запрещено под угрозой смертной казни? Да еще с применением снадобий, что также карается смертью! П.О.: Это не я! Это Давина! С.: А Давине это было известно? П.О.: Вот потому-то она и сказала господину Торольду – боюсь, мол, жизни лишиться. А он пообещал ей, что никто не узнает. Так и сделал. Сам на страже стоял, пока Давина младенца извлекала… С.: А ты? П.О.: А я что… я ничего… подавала, убирала… Все Давина сделала! С.: Однако ж ты знала, что sectio caesarea [2 - Кесарево сечение (лат.) .] запрещено, и не сообщила о нем. П.О. : Господин, я и слов-то таких не знаю! С.: Не юли, женщина! П. О.: Я боялась! Господин Торольд меня бы убил! С.: Плату от него ты тем не менее взяла. П.О.: Боялась, господин. Нельзя было отказаться, как Бог свят! С.: Не марай грязным своим языком имя Господне, ведьма! П. О.: Господа дорогие, будьте милостивы! Это все дела бабьи, повивальные, никакое не колдовство… С.: Подследственная упорствует в своих заблуждениях. Предлагаю сделать перерыв. Уведите арестованную. Продолжим допрос завтра. Следует узнать, чему она научилась у наставницы своей в преступлениях Давины. Какие приемы применяла она для насылания и снятия порчи на детей и взрослых. А также для избавления от бесплодия и вытравления плода, а также для достижения согласия либо несогласия между супругами. Приносила ли она жертвы феям? Занималась ли предсказаниями и вызыванием душ умерших? Применяла ли чары и заклинания с помощью заговоров, плодов, растений, веревок? Что ей известно о собирании трав на коленях, с лицом, обращенным на восток, с воскресной молитвой на устах? А главное – кого еще она этому научила и кто был ее сообщником…» Из протокола заседания Святого Трибунала в Тримейне, посвященного документам, присланным из Тернбергского отделения 1 августа 1548 года. Генрих де Сальса: Итак, после допроса с пристрастием у нас на руках достаточно материалов для начала процесса. И, в частности, для обвинения Торольда Веллвуда post mortem [3 - Посмертно (лат.).]. Отец Куно, судья: Куда катится мир? А я ведь знал еще покойного Рупрехта Веллвуда, он был известен своим благочестием… Брат Петр из Солана, дознаватель: Но процесс, затрагивающий одну из самых старинных семей бывшего королевского домена, может вызвать недовольство при дворе. Брат Гальбер Ру, судья: Нас не должны беспокоить суждения мирян. Брат Петр: И даже если Торольд Веллвуд виновен, это еще не дает оснований считать, будто сын разделяет заблуждения отца. Не можем же мы полагаться на суждения вдовы Дидим, этой злобной бабы, свихнувшейся от жадности! Генрих де Сальса: Я того же мнения о вдове Дидим. Но, к моему глубокому прискорбию, есть иная причина подозревать этого человека. Почему Торольд Веллвуд назвал главным наследником бастарда и пренебрег интересами законного сына? Не потому ли, что старший сын наследует вместе с владением что-то еще? Или это было условием некоей сделки… Брат Гальбер Ру: Иаков, жаждущий отдать право первородства Исаву… Отец Куно: Брат, опомнись! Подобного рода сравнения неуместны. Генрих де Сальса: В любом случае мы должны очистить Веллвуд от сатанинской скверны, которая накапливалась там годами. На владения Веллвудов должен быть наложен арест. Брат Теодор, подготовьте соответствующие документы. Брат Петр: А как поступить с этой… как ее… деревенской ведьмой? Генрих де Сальса: Что ж, она полностью признала свою вину и раскаивается… Впрочем, приговор над ней – вполне в компетенции Тернбергского отделения. Не стоит отвлекаться на подобные мелочи. Сигвард Веллвуд – вот кем нам предстоит заняться. Брат Теодор Фосс, секретарь: Осмелюсь спросить. А видамесса Дидим? Почему она в течение двадцати восьми лет скрывала от правосудия столь важные сведения? Генрих де Сальса: Это хороший вопрос…» В этот свой приезд он не стал останавливаться в доме Рондингов. Хотя Бранзард, разумеется, приглашал его, равно как и предлагал свою помощь при тяжбе. Но Сигвард решил, что обратится к помощи советника Рондинга лишь в самом крайнем случае. Сам же остановился в гостинице «Трилистник» на правом берегу Трима, неподалеку от Соляного рынка. На этом же берегу располагался Дворец Правосудия, где слушалось дело о наследстве, и там же, на Двухвратной улице, стоял родовой особняк Рондингов, где обитал советник с семейством. Сигвард не хотел обременять Брана своим присутствием, и еще меньше – его жену и детей. Все происходящее казалось ему бредом. Не смерть отца – это было тяжело, но понятно, а то, что за ней последовало. Получив письмо Бранзарда, он, испросив отпуск, выехал в Веллвуд, однако не только не застал отца в живых, но даже не успел на похороны. И вдобавок его огорошило известие о том, что он унаследовал родовые владения. Немудрено, что мачеха с детьми поспешила покинуть замок – должно быть, почувствовала себя оскорбленной. Выходить в отставку и заниматься делами Веллвуда и прочих поместий у Сигварда не было никакого желания. Он собрался вернуться в Крук-Маур, но тут последовало известие о том, что Ориана Веллвуд опротестовала завещание. Что удивительно, один из душеприказчиков, граф Гарнет, чья подпись стояла под этим самым завещанием, заявил, что Торольд Веллвуд был не в своем уме, когда его диктовал. Поскольку другой свидетель этого не подтвердил, тяжба должна разбираться в канцлерском суде. Сигвард никогда не рвался обладать Веллвудом и мог бы отказаться от него. Но последняя воля отца была высказана, и не попытаться защитить ее было бы предательством. И Сигвард выехал в Тримейн. Теперь он жалел об этом. Разбирательство грозило растянуться черт знает на сколько времени. Вдобавок он отстаивал свои интересы без всякого рвения. Он не испытывал враждебности к сводному брату и сестрам и даже к Ориане, которая за все эти пятнадцать лет ни разу не проявила себя по отношению к пасынку с дурной стороны. Искать связей и покровительства при дворе ему претило (а мог бы: капитан Нитбек был известен самому императору – впрочем, у власть имущих память короткая). Вообще вся эта судебная волокита не вызывала у Сигварда ничего, кроме тягостной тоски. Что странно, с усмешкой говорил он себе, учитывая то обстоятельство, что дед его с материнской стороны был адвокатом. Но кровь судейских проявляла себя лишь в рассудочности, неуместной в человеке благородного происхождения и воине. На войне безумие битвы никогда не захлестывало его целиком, на поединках он был холоден и расчетлив и с женщинами никогда не терял головы. И эта черта характера порой заставляла Сигварда задуматься – не был ли прав граф Гарнет? Что заставило отца написать такое завещание? Во время последней их встречи – Сигвард еще не знал, что она станет последней, – отец ни словом не обмолвился о своем замысле. Хотя говорили они долго. Точнее, отец говорил, Сигвард слушал. Они пили, и отец вспоминал Энид. – Ты совсем на нее не похож, – сказал он. – Разве что глаза… Сигвард не ответил, но подумал: было бы странно, если бы взрослый мужчина походил на женщину, которая умерла, не дожив до зрелых лет. Но отец продолжал: – Я знал ее давно. Впервые увидел, когда приехал на вакации из Тримейна. Ей было десять лет. Она уже осиротела. Ее отец вел дела Веллвудов в Тернберге, и, когда он умер, Рупрехт решил облагодетельствовать сироту, взяв под свой кров. Он был, как ты слышал, сверх меры благочестив, особенно под старость, и радел о спасении души, совершая добрые дела. – То есть она жила в Веллвуде вместе с Ивелинами? – В том-то все и дело. Они возненавидели ее с первого взгляда. За то, что он уравнял их, своих племянников, с безродной сиротой. Не знаю, были ли они настолько глупы, чтоб опасаться, будто отец уделит ей что-то в своем завещании – в ущерб им, но с Эберо станется. Да, они ненавидели ее, а я… После она мне говорила, что я взял ее под защиту только для того, чтобы позлить Ивелинов. Может, она и была права. Мне нравилось видеть, как братца с сестрицей корежит. Но потом я уехал, отец умер, и Энид не захотела оставаться в Веллвуде. Когда что-то было не по ней, она просто уходила. Она всегда была решительной. А после я встретился с ней в Тримейне. У нее там была родня. Сигвард не знал, что мать когда-то жила в столице, и слушал внимательно. – Она долго не хотела меня. И не только во мне было дело… Но я тогда этого не понимал. Наверное, из-за нее и подался на лесные дороги. Но я всегда возвращался. Я должен был ее видеть, хоть изредка. Конечно, для наших родственничков это не осталось тайной. И когда однажды я приехал в Тримейн, то не нашел Энид. Она снова скрылась. Ее тримейнских родственников уже не было в живых, и никто не мог сказать, куда она исчезла. Я думал – из-за меня, но виной опять были Ивелины. Они пытались ее убить. Беретруда тогда еще не была замужем, и они понимали, что, пока жива Энид, я на Беретруде не женюсь. Я тогда знал одно: в бегах, со своим больным сердцем она долго не протянет. Искал ее повсюду. Но она как сквозь землю провалилась. И когда по пути в Карниону я остановился в Кулхайме и узнал, что там находится Перегрин, я пошел к нему… – Перегрин? Тот, из Фораннана? – Ты о нем знаешь? Он до сих пор жив? – Был жив, когда я о нем слышал. Говорят, шарлатан первостатейный. Предпочитает жить в Фораннане, но иногда вояжирует по приглашению титулованных особ. Показывает прошлое и будущее в каменном кристалле. – Так было и в те времена, – кивнул Торольд. – Говорили, будто он нашел в Открытых Землях осколок Зеркала Истины, уничтоженного в прежние века. А то и что похлеще… Но мне было все равно. Даже если б Перегрин был бесом, явившимся из преисподней. Мне больше не у кого было спросить об Энид. Он замолчал. На сей раз Сигвард не стал переспрашивать. Дождался, пока отец продолжит сам. – Только он оказался не шарлатаном. Я спросил у него, жива ли Энид, найду ли я ее и что нас ждет впереди. И Перегрин мне это показал. В своем кристалле. Я не хочу рассказывать все… но жить нам оставалось не больше года. Обоим… И погибли бы мы не своей смертью, и оба были бы в том виноваты. Я спросил Перегрина: «И ничего нельзя сделать?» Он ответил: «Я не знаю, что ты видел, но это может произойти. А может и не произойти. Если ты сумеешь угадать, в какой миг нужно поступить по-иному, и изменить будущее». Так и случилось. Я нашел Энид – именно там, где показал мне Перегрин. Рассказал ей то, что увидел. И убедил ее, что не хочу ей зла. И она сказала: «Если мы можем быть счастливы, то почему мы должны быть несчастны?» И осталась со мной. И прожила гораздо дольше того, что было предсказано. А я жив до сих пор. «И после этого я должен верить, что оный Перегрин – не шарлатан?» – подумал Сигвард, но противоречить отцу не стал. И больше до самого отъезда Сигварда они к этому не возвращались. Но Сигварду эта история и тогда показалась странной, а теперь – тем более. Отец никогда не был суеверен, к предсказателям и чернокнижникам не обращался… но ведь Давину он пригрел же? Хотя она всегда отрицала, что имеет отношение к колдовству. Не то чтобы Сигвард полагал, что отец лгал ему, но… Прошлое всегда хочется видеть лучшим, чем оно было. Сигвард знал, что великая любовь к Энид не мешала отцу иметь после ее смерти любовниц в Тернберге. А может, и при ее жизни, учитывая, как часто она болела. Другое занимало его в отцовском рассказе. Если Ивелины не только пытались убить Сигварда, но также преследовали Энид – почему отец не прикончил Эберо? Ну, ладно, Беретруда – женщина, хоть и сука еще та, а с Эберо что мешало разобраться? Неужели то, что Эберо хотел убить любовницу Торольда, сына Торольда – но не самого Торольда? Как бы ни ненавидели они друг друга, они всегда помнили о своем близком родстве. Впрочем, Каин и Авель были братьями. Родными. Или для отца было важнее унизить противника, чем убить его? Неправильный подход к делу. Недаром отец не сделал военной карьеры. Врага нужно уничтожать. А уж потом торжествовать, если есть желание. Хотя что теперь рассуждать об этом? Настоящую победу над Ивелинами одержал не отец, а император. А удар последовал оттуда, откуда не ожидалось. И это возвращало ход мыслей к исходной точке. Наступила осень, темнеть стало раньше, и тому, кто ходил по улицам по вечерам, следовало подумать о своей безопасности. Тримейн всегда славился уличными грабителями. Но Сигварда это не слишком беспокоило. Вряд ли кто-нибудь из местных мазуриков рискнул бы напасть на боевого офицера, да еще в сопровождении ординарца. Ловел и безоружный способен был внушить трепет окружающим, да только без оружия он, как и его хозяин, последние пятнадцать лет из дому не выходил. Нет, ограбления Сигвард не боялся, пусть боятся те, у кого хватит дурости попытаться его ограбить. Однако в последние дни, когда Сигвард шел по улицам, его не оставляло ощущение, что за ним следят. Независимо от того, было это днем или ночью. Конечно, эта тяжба могла довести человека до того, что черти по углам начнут мерещится. Но только Сигварду ничего не мерещилось сроду. А на войне любая сторона засылает к другой лазутчиков. Сигвард в юности сам побывал таковым, потом вылавливал вражеских лазутчиков, потом сам снаряжал своих, так что кое-какое понятие о слежке имел. Но того, кто шпионил за ним теперь – если он существовал, – увидеть не мог. И это его бесило. И вместо того, чтобы пойти развеяться и выпить с приятелями в гвардейских казармах или в одном из многочисленных тримейнских кабаков, он пил в гостиничном номере в одиночестве (Ловел, храпевший в соседней каморке, не в счет). То есть он, может, и пошел бы вечером куда-нибудь, но нудный дождь отбивал всякое желание выходить на улицу. Три месяца назад, в убийственной жаре Южного пограничья, он был бы только рад такому дождю. А вот поди ж ты – успело это счастье надоесть хуже горькой редьки. И вот он сидел в «Трилистнике» наедине с кувшином скельского, потому что холодное пиво, по которому Сигвард скучал в Крук-Мауре, тоже ничуть не привлекало. Вообще он начинал скучать уже по самому Крук-Мауру. Там по крайней мере было ясно, кто твой враг и почему ты должен с ним сражаться. Внизу, в общем зале гостиницы, почти ежевечерне играли в кости и даже в карты – эта забава, считавшаяся исключительно аристократической, проникла из придворных кругов в городские. Император неоднократно пытался запретить этот порок, но все попытки успеха не возымели. Однако желания присоединиться к игре тоже не возникало. Хоть наплевать на все, препоручить дело какому-нибудь ловкому стряпчему (наверняка Бранзард укажет подходящего) и податься обратно в Южное пограничье. В дверь номера негромко стукнули, и она тут же отворилась – прежде чем Сигвард успел что-то сказать. Зато храп Ловела прервался мгновенно, и ординарец ворвался в комнату, почти столкнувшись с человеком в симарре и широком берете без пера. Сигварда, в отличие от Ловела, это внезапное явление не обеспокоило – человек с враждебными намерениями не стал бы стучать. Что до самого вошедшего, то сдвинутый на лоб берет затенял его лицо, а плащ скрывал фигуру. Впрочем, личность гостя тут же прояснилась. Берет небрежным движением отправился на табурет, и в колеблющемся свете свечи открылось лицо с тонкими чертами, аккуратно подстриженной бородкой и подкрученными усами. По темным волосам и глазам он мог бы сойти за карнионца, но для истинного южанина советник Бранзард Рондинг, проводивший теперь почти все время в Тримейне, был слишком бледен. – Вот что, приятель, – он вложил в руку Ловела монету, – спустись-ка вниз, выпей пива, пока мы с твоим хозяином потолкуем. Ловел обернулся к Сигварду, и тот кивнул. Но, когда ординарец скрылся за дверью, недоуменно спросил: – С каких это пор тебе Ловел стал мешать? – Бывают вещи, о которых слугам знать не надобно. – Ловел не слуга, он – солдат. – А мне без разницы… – Бранзард снял промокший плащ, и Сигвард присвистнул. Советник Рондинг был одет как один из тех записных игроков, что собирались внизу. Камзол с разрезами на груди и руках, рукава с широкими буфами – и то и другое отлично служило, чтоб прятать крапленые карты и кости, утяжеленные свинцом (во всяком случае, так говорили). Короткие штаны, украшенные рядами блестящих пуговиц, – заядлые игроки, спустив все деньги, имели обычай ставить такие пуговицы на кон. У пояса его висела короткая шпага и кинжал. – Это что за маскарад? Вроде сейчас не Масленица. Или ты и впрямь стал играть? – Сигвард рассмеялся. – Влетит тебе от супруги, когда она прознает. Молодая госпожа Рондинг была особой весьма темпераментной. Это способствовало быстрому увеличению семейства, но иногда создавало некоторые неудобства в домашнем быту. – Ее нет в городе, я отправил ее и детей в замок Рондинг. Бран явно не склонен был шутить. – Да что с тобой случилось? – Не со мной. С тобой. – Бран уселся на табурет, не обращая внимания на то, что берет оказался под его седалищем. – Полагаю, в ближайшие дни поступит приказ о твоем аресте. Сигвард едва не воскликнул: «Ты что, спятил?» – но сдержался. Если человек в должности Бранзарда произносит слово «арест», он знает, о чем говорит. – Неужели Ориана добилась этого у императора? – Твоя мачеха тут ни при чем. Хотя, если бы эта глупая баба не затеяла тяжбу, может, ничего и не было бы. Нет, брат, в дело вмешался Святой Трибунал. – Он-то здесь при чем? Я всегда был верным сыном церкви. – Это ты так думал. – Из пресловутого разреза на камзоле Бран извлек несколько смятых листов бумаги. – У меня по старой памяти есть агент в Тернберге. Городишко провинциальный, там некоторые вещи скрыть нельзя. Вот почитай-ка его донесение. Сигвард с трудом вчитался в писанину, придвинув к себе свечу. А вчитавшись, выругался. – Бред собачий! Ну, ходили такие сплетни промеж дворни. Но мне, когда я еще мальчишкой был, Давина рассказала правду. – Ага. Нам в Фораннане, в университете, знаешь ли, тоже объясняли, что такое sectio caesarea. Штука в том, друг мой, что церковь и впрямь строжайше запрещает эту операцию. И у женщины, ее совершившей, были все основания бояться за свою жизнь. А твой отец повинен в укрывательстве преступницы. – Но они умерли! – Для церковного суда это значения не имеет. К тому же эта баба, помощница повитухи, закладывает всех подряд. Впервые я порадовался, что отец не дожил до сего дня. Впрочем, сомневаюсь, что они потревожат его прах, равно как прах господина Торольда. Зачем, когда есть ты? – Бран, что ты несешь? Даже если эта операция незаконна, я тогда новорожденным младенцем был! – Ты и сейчас как младенец, право. Когда кого такие вещи волновали? Еще скажи, что на Юге ты защищал христиан от магометанской угрозы. – А разве нет? – Это будет сочтено особо хитрой уловкой коварного преступника. Так что если ты решил направиться ко двору, чтобы напомнить о своих военных заслугах, – не трать времени зря. У меня есть сведения, что там настроены против тебя. – Барнабиты, язви их в душу! Так я и думал. Они не простили, что ходили у меня под началом. – И напрасно думал. Ты ведь умудрился под конец с ними спеться, верно? Адмиралу Убальдину твой альянс с барнабитами совсем не по нраву. И он охотно согласился оказать услугу Генриху де Сальса. Спросишь – зачем? Он вовсе не испытывает к тебе ненависти. Но адмирал хочет быть единственной силой, на которую мог бы рассчитывать император. Между прочим, напрасные мечты – грядет царство чиновничества, и счетоводы в будущем будут цениться выше воинов. Но до его наступления еще далеко, и Убальдин убирает возможных конкурентов. – Бранзард тряхнул головой, прерывая риторическую фигуру. – Однако не исключаю, что именно благодаря Убальдину ты до сих пор на свободе. Ему же надо и по барнабитам ударить. Поэтому отправили по его совету агентов Трибунала в Крук-Маур. Собирать сведения на предмет твоих и рыцарей из тамошнего капитанства связей с басурманами и этими… рахманами. – Что?! – Не ори. Они там, в Трибунале, люди обстоятельные, захотят найти связь – найдут. – А если б я заподозрил неладное и сбежал до ареста? – Не считай Генриха де Сальсу глупее, чем он есть. Тебя не выпустят из Тримейна. Да и приглядывают за тобой, чтоб не сбежал. – То-то мне все эти дни мерещилось… – сквозь зубы проговорил Сигвард. Но тут же его поразила внезапная мысль. – Погоди! Но, значит, и твой приход… Ты понимаешь, чем рискуешь? – Понимаю лучше тебя. Однако следят за гостиницей, а не за номером. А «Трилистник» славен тем, что здесь играют. Вот тебе и ответ на вопрос, к чему этот маскарад. От тебя я спущусь в зал и в самом деле засяду за карты или шашки. А потом начнется драка. За нее хозяину заплачено особо. Хорошая драка, чтоб всех повыбрасывали вон. А когда посетители бросятся врассыпную, за всеми фискалы де Сальсы не уследят. Сигвард считал себя хладнокровным человеком, но воистину до предусмотрительности Бранзарда ему было далеко. – Ну хорошо. Ты предупредил меня об опасности и о том, что бежать никак нельзя. Эх, черт, была бы здесь моя рота, никакие бы преграды меня в городе не удержали. А я, как назло, один, Ловел не в счет… – Но положение не так безвыходно. Главное – не тянуть. Из тюрьмы Святого Трибунала я тебя не вытащу, настолько мои связи не простираются. Нужно бежать до ареста. – Ты же только что сказал, что бежать невозможно. – Возможно. Если встать на Дорогу Висельников. В другой ситуации Сигвард бы рассмеялся. особенно учитывая серьезность, с какой Бранзард это произнес. – От кого угодно ждал я таких слов, но не от тебя! Бран, Дороги Висельников не существует! Тайное братство, спасающее от казни невинно осужденных… я перестал верить в эти сказки еще до того, как начал бриться. Но Бранзард по-прежнему не склонен был шутить. – Им выгодны обе эти версии. И то, что их не существует, и то, что они – спасители облыжно обвиненных. На самом деле бескорыстием они не страдают и спасать возьмутся далеко не всякого. – Все равно не верю я ни в какие тайные братства. Для того чтоб вывозить осужденных из-под носа стражи и служителей церкви, нужно что-то посильнее банды. А Площадь Убежища выжгли полтораста лет назад, и с тех пор в столице нет крупных преступных сообществ. – Но преступники-то остались, этого ты не будешь отрицать! И выжечь их никто никогда не может, особенно наш добрый государь. Но сейчас речь не о нем, а о тебе. – Даже если ты прав и такое общество существует, какая им во мне корысть? За мной сейчас нет настоящей военной силы, нет влиятельной родни, да и наличных денег не так уж много – доходы с Веллвуда мне перекрыли… Бранзард вздохнул. – Предположим, я их попрошу. Воистину, это был вечер открытий, и Сигвард очень плохо знал своего лучшего друга. И Бранзард предупредил слова Сигварда: – Знаю я, что ты скажешь. «Ты, императорский советник, – и преступная банда?!» Но в столице жизнь сложная. И не все, кто связан с Дорогой, – шайка грязных оборванцев. Некоторые – вполне солидные люди. С виду, по крайней мере… И кое-кто из них мне обязан. Достаточно, чтоб я мог просить о взаимной услуге. Конечно, за это будет заплачено. Кроме того, будь готов, что услуги потребуют и от тебя. – Какой еще, к чертовой матери, услуги? – Если человека выводят на Дорогу, желательно, чтоб он принес пользу Дороге. От ученого могут потребовать, чтоб он поделился знаниями. От куртизанки – чтоб она соблазнила нужного человека. Ты хорошо владеешь мечом? Возможно, придется подраться. – Все равно не нравится мне это. – А Дом Трибунала тебе нравится? Впрочем, как знаешь. Обычно люди в затруднении ищут помощи у родственников, но твои родственники… вернее, родственницы… И как это тебя угораздило вляпаться во вражду сразу с двумя стервозными бабами? Ориана – еще ладно… кстати, в канцелярии Сакердотиса болтали, что ты был ее любовником… – Типун тебе на язык! – А что? Между вами на такая уж большая разница в годах, она всего лет на шесть тебя старше. – Тогда с чего бы ей тягать меня к суду? – Ну, постель – это одно, а наследство – совсем другое. Но тетка твоя – это нечто! – Да. Ведь сука почти тридцать лет молчала! – Как говорит один мой знакомый сутяга – большой мерзавец, кстати, – «Если хочешь укусить, нужно уметь долго лежать в канаве и ждать». – Я уже думал, почему отец не убил ее. – Наверное, потому, что он был старой школы и считал убийство женщины недостойным мужчины деянием. – Надеюсь не повторить этой ошибки. – Надеюсь, что у тебя будет такая возможность… Предположим, что тебе удалось вырваться из Тримейна. Куда ты подашься? – Прочь из империи. Солдаты везде нужны. – Это верно. Но нужно суметь покинуть страну. Сухопутных границ тебе вряд ли достичь – слишком далеко. А ближайшие порты держит под рукой Убальдин, и он расстарается, чтоб угодить своим союзникам. – К чему ты опять клонишь? – Есть только одна область империи, где Святой Трибунал не имеет власти. Открытые Земли. Там с властями вообще сложно. – Но это далеко от все х границ империи. – И тем не менее скрыться тебе будет легче именно там. Думаю, что Дорога выведет тебя в Открытые Земли. А потом, если погоня собьется со следа, тебя доставят в один из карнионских портов. Если ты решишься встать на Дорогу. А если решишься – тогда тебе нужно сделать вот что… «Умеют ли мертвые проклинать? Если да, то ты, наверное, проклинаешь меня, Торольд. Потому что я думала, будто мщу ублюдку, а оказалось – тебе. Это правильно, ибо слишком долго приходилось мне проклинать тебя. Ты сам виноват. И дядя Рупрехт тоже. Он чересчур много молился и не слушал Эберо, когда тот говорил ему: чтоб вернуть мощь семьи, нужно, чтобы две ветви рода Веллвудов соединились. Я ничего не говорила. Я любила тебя с детства и надеялась, что ты все поймешь. А ты смотрел сквозь меня. Тебяе не было в замке, когда твой отец привез эту страшную девчонку. Да, она была страшная – тощая, заморенная, с синюшными губами. И эти глаза… у детей таких глаз не бывает, от них мороз по коже шел. Ее никто не любил, никто. И дядя Рупрехт тоже. А я возненавидела ее, как только увидела. А потом приехал ты. И сквозь нее ты не смотрел. Ты даже меня стал замечать. Потому что я не могла выносить, как ты подаешь ей за столом кусок пирога или яблоко (до твоего приезда ее не сажали за хозяйский стол), а ты видел это и смеялся. Тебе нравилось играть с людьми, управляя ими. Ты и не подозревал, что в этом умении тебе далеко до нее. Нам всем еще предстояло в этом убедиться. Через несколько лет. После того как ты вернулся с войны. Когда мы узнали, что вас видят вместе, я сразу предложила убить ее. Бог свидетель, я была права! Но Эберо воспротивился. Он сказал, что ты быстро натешишься новой игрушкой и бросишь ее. Бедный Эберо, он всегда думал о людях лучше, чем они есть. Он и представить не мог, что игрушку сделают из тебя. Свою болезнь она превратила в оружие. Ты всегда помнил, что она может умереть, верно? Это тебя при ней и держало. А она развлекалась. Она играла и с тобой, и с нами. Ты даже не подозревал, на что она была способна. Когда Эберо наконец понял, какую опасность она для нас представляет, и распорядился убрать ее, она исчезла. Как будто нечистая сила ее унесла. И знаешь, где она провела не меньше трех месяцев, пока наши люди искали ее по всей империи? В нашем собственном доме, в нашем тримейнском особняке! Она, в своей неизмеримой наглости, явилась туда и нанялась к нам кухаркой! Эберо держал открытый дом, у нас было множество слуг, не мог же он заглядывать в лицо каждой кухонной девке! Неизвестно, сколько бы это еще продолжалось, если б я случайно с ней не столкнулась. Она изменилась со времен Веллвуда, но я узнала ее. Если б у меня хватило решимости сделать все самой… но меня не так воспитывали, чтоб пачкать руки, и я позвала Эберо. А она успела выскочить в окно. Толкнула меня, сука, так что я потом неделю отлеживалась, и выскочила. Никогда не забуду, как она скалилась при этом. Она развлекалась, да! Любая другая свернула бы себе шею, прыгая с такой высоты, но не она. Она убежала. И пропала. Эберо искал ее, но не нашел. Он уверял меня, что ей, должно быть, помогло какое-то тайное общество из тех, о которых вечно болтают, не то Дорога Висельников, не то Братство Причастившихся. Но я в это не верила. Это дьявол ей помог. Однако о ней по-прежнему ничего не было слышно, и мы надеялись, что она наконец издохла. И тебя тоже не было. Если б ты оставался в Тримейне, я бы не вышла замуж. Но ты не приезжал, а Эберо настаивал на своем. Образ жизни, достойный нашего имени и происхождения, требовал денег, а их у нас не было. И я обвенчалась с Дидимом. Одна надежда поддерживала меня – она издохла. Надежда оказалась ложной. Говорили потом, что ты нашел ее умирающей, чуть ли не в канаве, и выходил. И она из благодарности перестала гнать тебя от своей постели. Может, и врали. Скорее всего врали. Она не способна была испытывать благодарность. Но в Веллвуд вы вернулись вместе. Слышать сообщения о том, что происходит в замке наших предков, было невыносимо. Слуги, что прежде ненавидели ее – я же помню, ей без приказа куска хлеба бы никто не дал! – теперь пускали слюни умиления, рассказывая, какие между вами любовь и согласие. Любовь! Она по-прежнему играла, только игра была уже другая. И пока ты радовался, я была связана с человеком, который ненавидел всех женщин и которому я должна была дать наследника. Ты понимаешь, что я вынесла? Нет, этого никто понять не может. Потом забрезжила новая надежда. Ей прочили смерть от родов, и лекари, привозимые тобой в Веллвуд, убегали, спасая свои шкуры. Но дьявол снова пришел ей на помощь. Ты сам призвал его, вступив с ним в сделку. Когда мы узнали об этом, Эберо решил, что надо известить обо всем Святой Трибунал. Но я воспротивилась. Они бы забрали не только этих ведьм, но и тебя обвинили бы в соучастии. Может, тебя и не казнили бы, но ты бы все равно пострадал. Так что я спасла тебя, слышишь? Но ты и не узнал этого, и не оценил. Но в другом я не могла спорить с Эберо. Я должна была дать наследника роду Дидимов. От этого зависело наше благополучие. Особенно теперь, когда на пути к наследию Веллвудов возникло новое препятствие. Эберо был прав. И я всегда слушала его. Почти всегда. Что бы ни говорили о нем, как бы его ни называли, он был единственным, кому я могла доверять. И он меня понимал. Почти всегда. Поэтому я исполнила свой долг. Как – не буду говорить, тебя это не касается, но я это сделала. Не прибегая к колдовству и сатанинским ритуалам. И смогла вздохнуть с облегчением. Бог дал мне еще одно облегчение. Даже дьявол не мог вечно выручать ее. Она умерла, когда мы уже перестали этого ждать. А я уже не способна была радоваться этому, как радовалась бы раньше. Слишком много пришлось мне испытать. Но Эберо говорил, что надо избавиться от ублюдка. И он опять был прав. Однако ублюдок оказался так же живуч, как его мать. И дьявол не зря стоял у его колыбели. Эберо изобретал разные способы – снадобья в пищу ему или лошади, которая его возила, или другие, более действенные. Но все было напрасно. А потом стало не нужно. Одно меня утешает. Свою жену ты тоже не любил. Ты просто хотел защитить своего ублюдка. Вот уж было для красотки Орианы открытие! А я отомстила тебе. Вовсе не за то, что ты завещал ублюдку Веллвуд и все наши родовые владения. А за то, что ты умер. За то, что ты опять с ней, а не со мной». Император Георг-Эдвин отличался, как уже говорилось, высокой нравственностью и строгими принципами, а потому старался повсеместно искоренять разврат. Но притоны на Канальной улице даже он не пытался уничтожить. Это было бы покушением на одну из старых добрых тримейнских традиций, вроде казней на Дворцовой площади, рыцарских поединков на Турнирном поле и студенческих безобразий. Гулящие девицы облюбовали улицу вдоль канала, ведущего к реке Трим, в те времена, когда королевство Тримейн еще не сделалось сердцем империи. Как выглядела Канальная улица в ту легендарную эпоху, записей в городских анналах не сохранилось. А сейчас здесь был целый квартал борделей и питейных заведений, как относительно чистых, так и притонов самого низкого пошиба. Городская стража, патрулирующая улицы Тримейна, не слишком беспокоила дам с Канальной, а также их посетителей. Хотя говорили, и не без оснований, что стражи порядка поступают так не из лености или трусости, а потому, что получают с оных дам плату – деньгами и натурой. Сигвард, разумеется, бывал на Канальной – и один, и с приятелями. Завсегдатаем, правда, не был. Не мог быть, даже если б захотел, – не так часто ему приходилось приезжать в Тримейн. И то, что он, офицер в отпуску, вдобавок холостяк, отправился поразвлечься на Канальную, подозрений не вызывало. Вернее, подозрительным выглядело бы, если б он вовсе пренебрег подобными развлечениями. И все же он знал: тот или те, кто следит за каждым его шагом, отправятся за ним и в квартал веселых домов. В дни после визита Бранзарда он убедился, что друг детства прав и слежка не мерещится с пьяных глаз или с недосыпу. Нужно было решаться. Бежать очень уж не хотелось. Вся предыдущая жизнь отучила Сигварда бегать. Но из Дома Трибунала не бегут вообще. Не было такого случая за всю историю этого учреждения. И Сигвард решился. Первоначально он сплавил из города Ловела. Брать его с собой Сигвард не собирался, а губить парня тоже не хотелось. Ведь после побега Сигварда, если Ловел при том будет в городе, его заметут в первую очередь. Поэтому Сигвард отправил Ловела с письмом к одному из старых армейских приятелей, проживавших в окрестностях столицы. Если за парнем проследят, да еще письмо вскроют – не страшно. Там пустые слова. А после – не пропадет Ловел, не младенец. С собой он мог взять только деньги и оружие. Ничего иного дворяне при себе не носят. И одеться следовало так, как одевается человек, который отправляется на Канальную и не желает, чтоб его узнали. То есть одеваться-то можно как угодно, но сверху накинуть плащ подлиннее и попросторней да надвинуть шляпу на самый нос. А вот коня придется оставить в конюшне «Трилистника». Канальная – не та улица, куда ездят верхом. Он вышел из гостиницы засветло. Нате, любуйтесь, пока зенки не лопнут. Днем ни одно заведение на Канальной не работало. Труженицы отсыпались. А к вечеру, еще до того, как веселье вступало в свои права, двери гостеприимных домов начинали распахиваться. С Канальной, помимо стражников, много народу имело навар. Посетителям же нужно было выпить, закусить, а то и отдохновением душу потешить – потому на Канальной еженощно отрабатывали свой хлеб музыканты и певцы. Ну а о тех, кто обирал на улицах пьяных гуляк, а также о своднях и сутенерах и речи нет. Вообще же заведения на Канальной были на любой вкус, вернее, кошелек. От самых паршивых до сравнительно чистых, где и господа дворяне не брезговали проводить свой досуг. То, куда направлял стопы свои Сигвард, называлось «Шалунья Пуцци» и официально считалось гостиницей. Вывеска, изображавшая красотку в самой зазывной позе и платье ядовито-апельсинного цвета, не оставляла сомнений в том, чем здесь на самом деле занимаются. Впрочем, переночевать и поужинать в «Шалунье» и впрямь можно было, тут содержатель заведения не врал. Это был большой двухэтажный дом с черепичной крышей – большая роскошь, у большинства строений квартала крыши были соломенные. Изначально дом был выкрашен ярко-желтой краской, но та облупилась от сырости. Сказывалась близость канала. Когда-то, еще при королях, здесь была граница города Тримейна, и именно здесь, за городской чертой, велено было селиться гулящим девкам. Город с тех пор разросся, а Канальная осталась Канальной. Суше, правда, не стала. Мостить ее никто не собирался, разве что доски могли положить посреди улицы, чтоб дорогие гости в грязи не утопли. Сигвард толкнул дверь и вошел в зал «Шалуньи». Внутри тоже были заметны попытки кое-как приукрасить помещение. Балки были увешаны пучками травы и цветов – жалкое подобие цветочных гирлянд, украшавших дома богатых городских особняков. Пол был вымыт – хотя не оставалось сомнений, что до утра его заплюют и заблюют. Народу в зале было пока немного, и первые заспанные девицы только начали спускаться к гостям. Музыканты в углу – трое угрюмых испитых парней с мандолиной, виолой и флейтой – настраивали свои инструменты. Посетители, очевидно, полагали свои инструменты в полном порядке. Они, раскинувшись за столами, тянули пиво или вино. Табак не курили – эта зараза в Тримейн, в отличие от южных портовых городов, еще не проникла. Ставни были прикрыты, и зал освещали масляные плошки. Сигвард сомневался, что тот, кто следовал за ним, рискнет сразу же войти в блудилище. Должно быть, станет караулить снаружи, присматривать за дверями. А вот потом, когда в зал набьется побольше народу, тогда и появится. Ну так нечего тянуть. Он огляделся. За столом рядом с музыкантами сидел парень, года на три моложе Сигварда, в коричневом джеркине эрдского сукна и берете, обшитом выцветшей тесьмой. Его острый нос явственно был перекошен влево – неправильно сросся после сокрушительного удара. Усы и борода были коротко подстрижены, на столичный манер. На боку у него была рапира, и Сигвард не сомневался, что это не единственное его оружие. Сутенер и сутенер. Плюнуть и растереть. Но Бранзард описал именно этого человека. Сигвард направился к столу и сел напротив кривоносого. Тот осклабился. – Желаете поразвлечься, благородный господин? Он и говорил как сутенер, но во взгляде его, хищном и цепком, не было ни приниженности, ни подобострастия. – Прежде чем развлекаться, я бы хотел знать, на верной ли я дороге. – Тут без выпивки не разберешься, – ответствовал кривоносый. – Желаете эля? Настоящий, эрдский. Или пива? У нас лучшее пиво в городе. – Лучше что-нибудь покрепче. – Есть славный рейнвейн, только что доставили. И мускатные вина. – Это пусть ваши девицы пьют. А я хотел бы чего-нибудь… чего не подают в других заведениях. – Сигвард был уверен, что мелет полную чушь. Но на этом настоял Бранзард. – Например, «крови мучеников». Кривоносый посмотрел на него не мигая. – Это дорогое вино. – Я готов платить. – И оно не всякому по силам. – Ничего, у меня голова крепкая. – Что ж… – Со стороны лестницы послышался шум, смешки и взвизгивания. Это очередная партия девиц спускалась к посетителям. – Эй, Минни! – крикнул кривоносый. К столу поспешно приблизилась изрядно сложенная девица, светловолосая, нарумяненная, в низко вырезанном малиновом платье с темно-синими вставками, с дутыми браслетами на пухлых запястьях. Несмотря на румяна и прочие краски, покрывавшие ее лицо, было видно, что она еще очень молода. – Что, сударь, хороша? – осведомился кривоносый. – Недурна, – отозвался Сигвард. – Вот, Минни, отведи благородного господина к себе и развлеки его так, чтоб ни на что не было жалоб. А я пока спущусь в погреб и посмотрю, нет ли в запасе того вина, которое господин заказывал. Вскорости я поднимусь к вам, оставлю вино и прослежу, чтоб вас никто не беспокоил. И, не дожидаясь ответа, он легко поднялся с лавки и прошел по залу, расталкивая новоприбывшую публику. – Пойдем со мной, красавец. – Минни протянула Сигварду руку. Ногти у нее были обкусаны. Говорила она несколько в нос, как многие простолюдинки в Тримейне, но голос у нее был приятный. Музыканты наконец настроили инструменты и грянули моррис. Несколько пар сорвалось с места и с топотом ринулось в пляс, так что, пока Сигвард шел за Минни к лестнице, его едва не сбили с ног. – Ну и пруха тебе, Минни! – крикнула худая черноволосая девица в полосатом платье. – Вечер только начался, а у нее уже клиент. – И на всю ночь, Фина, – ответила Минни. – Ступай, здесь тебе ловить нечего. Обиженная Фина с выражением «не больно-то и хотелось» на набеленном лице отошла, одернув платье на тощем заду, а Сигвард со своей путеводительницей поднялся на второй этаж. Комнатушка Минни находилась в самом конце коридора. Там было темно, но Минни извлекла из складок юбки огниво, выкресала огонь и запалила сальную свечу, закрепленную в глиняной миске на колченогом столе. – Ну, что стоишь? – сердито сказала она. – Скидавай скорей плащ и шляпу свою дурацкую. Сигвард нахмурился, неуверенный, что правильно ее понял. Минни повернулась к нему. В полумраке она казалась даже лучше, чем прежде. Гладкая кожа, еще не успевшая испортиться от белил, румян и сурьмы, упругая пышная грудь, полная белая шея. В другое время он охотно поразвлекся бы с нею, но сегодня вроде нечто иное намечается? Или это тоже входит в услуги, предоставляемые Дорогой? – Что выпялился? Ты же хвоста за собой привел как пить дать, – сердито пояснила Минни. – Вот и нужно обрядить человека под тебя, чтоб фискала от нас отвадить. Колин об этом позаботится. – Колин – это… – Сигвард коснулся костяшками пальцев носа, – он, что ли? – Нет, архиепископ Тримейнский! – бросила неласковая шлюха. – Кто ж еще! Замысел был вполне разумен, ради него не жаль пожертвовать и плащом. Тем более что Сигвард собирался пожертвовать гораздо большим. Он швырнул шляпу на постель, покрытую лоскутным одеялом, и развязывал завязки плаща у горла, когда от двери раздалось: – Воркуете, голубки? Я вина принес. Еще что понадобится, господин, только скажите, сей момент сбегаю! Колин шагнул через порог, брякнул кувшин на стол. Зыркнул на Сигварда. – Нечего копаться, парень. Или и впрямь решил поиметь Минни? Тогда ты выбрал неподходящую ночь. – Сам-то болтай поменьше. Плащ отправился вслед за шляпой. Колин подхватил их и спрятал за пазуху. – Сейчас, господин, и ветчинка, и колбасы будут, только в погреб сбегаю! – заявил он, уже стоя на пороге, так чтоб его было слышно в коридоре. Вернулся он действительно быстро. Но никаких яств не принес. Закрыв дверь, распорядился: – Ну-ка, Минни, посвети. Девица взяла со стола свечу, подняла повыше. Колин отдернул висевшее на стене пестрое полотнище, долженствующее изображать ковер. За ним обнаружилась еще одна дверь. Кривоносый распахнул ее. – Все, идем. Минни, запрись на задвижку. Прости, подруга, что побеспокоили. – Ничего. Хоть ночь просплю спокойно, без этих козлов. И не забудь про мой процент. – Ну и кто сейчас воркует? – проворчал Сигвард. Колин хмыкнул и шагнул в потайную дверь. Сигвард, пригнувшись, за ним. Сразу за дверью начиналась лестница, узкая и крутая. Чтобы не поскользнуться на хлипких ступеньках, Сигварду пришлось держаться за стену. Кривоносый обходился без этих предосторожностей – наверное, привык. Столь же уверенно двигался он, когда они спустились и оказались в темном переходе. Сигвард пытался определить направление, в котором они двигались, но без особого успеха. Пахло сырой землей, под ногами чавкала глина. Еще хуже завоняло, когда Колин наконец открыл очередную дверь и они вышли из какого-то сарая на берег канала. А канал на Канальной, как известно, чистили чрезвычайно редко. – Покойников тоже сюда спускаете? – спросил Сигвард, глядя на маслянистую воду. – Соображаешь, – одобрил кривоносый. Сигвард оглянулся, пытаясь определить, где они находятся. Огней с этой стороны не было видно, но сквозь тучи, обложившие ночное небо, порой проглядывали звезды. И даже их неверного света было достаточно, чтоб заметить – очертания здания, к которому примыкал сарай, ничуть не напоминали оставленный бордель. – Мы порядком отошли от «Шалуньи», – пояснил Колин, угадавший мысли Сигварда. – А иначе зачем ходы рыть? Сам он, ступив на хлипкие мостки, сноровисто отвязывал лодку, покачивавшуюся на грязной воде канала. – Давай сюда! – скомандовал он, берясь за весла. Когда Сигвард ступил в лодчонку, Колин оттолкнулся, и мостки, сарай и близлежащие притоны поплыли назад. Даже ночная тьма не могла скрыть всей неприглядности этой стороны Канальной улицы. Если с фасадов дома как-то старались содержать в порядке, то на берег канала лили помои, валили мусор, нараставший здесь годами. Какой-нибудь бродячий проповедник не преминул бы использовать это обстоятельство в качестве метафоры, напомнив, что за разукрашенной наружностью здешних девиц скрывается грязь их греховности. Однако Сигвард не был проповедником. По правде говоря, он не склонен был даже внимать проповедям. – Ты что смурной такой? – полюбопытствовал Колин. – Жалеешь, что Минни не успел попробовать? – Нет, «кровь мучеников». – А! Это не расстраивайся. Дрянь редкостная, одна слава, что вино, а на деле – ровно настойка кошачьего корня какая. Голову, правда, туманит не хуже южной дури. В лицо ударил ветер, разгоняя канальную вонь. Лодка вырвалась на простор. Днем по реке Трим сновали перевозчики, тянулись груженые баржи. Сейчас река была свободна и пуста. Прохожих, днем заполнявших мост, об эту пору не было. Или они сами стремились никому не попадаться на глаза. Они плыли по широкой воде, и слева медленно проплывала громада Королевского острова. Там, над зубцами стен, окружавших древние башни крепости, впоследствии ставшей Старым Императорским дворцом, пылали факелы. Но стражникам, обходившим стены, не дано было увидеть лодку, терявшуюся в тени замка. – Они сторожат на стенах и улицах, – проговорил Колин. – И в портах заправляет треклятая Лига. Но на реке свои законы… Главное – успеть! – Гребешь-то ты, как бабка спицами, – сказал Сигвард. – Если и впрямь нужно спешить, я сяду на весла, а ты указывай дорогу. – Не боишься благородные ручки натрудить? – хмыкнул кривоносый, но весла Сигварду передал. Он и в самом деле, несмотря на свой восторженный отзыв о реке и ее законах, гребцом был неважным. А капитан Нитбек не всегда служил в жарких безводных краях, и бывали времена, когда его жизнь зависела от умения грести. Колин перебрался на нос лодки, вглядываясь в темноту. Сигвард полагал, что они плывут к речному порту или к торговым складам, где, как он подозревал, многое можно было укрыть от глаз закона. Но Колин направлял лодку мимо складов, спускавшихся рядами к причалам на берегу Трима. У причалов на темной воде покачивались барки, торговые и паломничьи. Их вид заставил невозмутимого прежде спутника Сигварда заволноваться. Он привстал, завертел головой, всматриваясь то в очертания речных судов, то вперед, в гладь воды. – Если до рассвета не успеем, плохо, – сообщил, не уточняя, куда они должны успеть. Между тем ждать до восхода солнца оставалось не так долго. Даже осенние темные ночи должны когда-то кончаться. И Сигварду даже показалось, что на востоке над рекой он различает блеклый зеленоватый отблеск. – А, вот они! – радостно сказал Колин. Именно этот отблеск позволил рассмотреть барку посреди Трима. – Греби давай! Нам туда! – Почему они забирают нас не в порту? – вопрос не помешал Сигварду налечь на весла. – Ты что, тупой совсем? Я ж тебе сказал – на реке свои порядки. Досматривают тех, кто в порту садится, и грузы шмонают. А отчалил – и плыви себе. Правда, выпускают из города только после того, как рассветет. Пока кривоносый произносил этот монолог, лодка успела приблизиться к барке. На борту кто-то махнул фонарем. Несомненно, это был сигнал. Колин прокричал в ответ несколько слов на «языке дорог», о котором Сигвард имел довольно смутное представление – тримейнские воры и бродяги, конечно, попадали в солдаты, но не так уж часто. А у южных контрабандистов, с которыми Сигвард имел дело в пограничье, жаргон был иной. С барки сбросили канат. – Полезай, я за тобой, – сказал Колин. Это удивило Сигварда. Он предполагал, что, доставив его к барке, кривоносый отчалит. Колин расценил колебания Сигварда по-своему. – Да не бойся ты! Думаешь, подымешься на борт – а тебя по башке и в трюм? Конечно, каждый, кто не дурак, об этом думает. Но такое – не у нас, это на море… и вдобавок за тебя кто-то крепко поручился. Разумеется, Сигварду приходила мысль, что Дорога Висельников может быть связана с работорговцами, и замечание Колина не отводило сомнений относительно невинности речников. Но Сигвард уже сделал свой выбор… и вряд ли те, кто там поджидают, сумеют легко с ним справиться. Однако коренастый угрюмый тип в широких штанах, парусиновой куртке и войлочной шапке, встретивший Сигварда на борту, враждебных намерений вроде не имел. А вот спуститься в трюм все же пришлось. Барка была торговая, и пассажирские каюты в ней не были предусмотрены. Колин, спустившийся вместе с ним, вольготно расположился среди бочек и тюков. Извлек из-за пазухи флягу, открыл, приложился. Протянул флягу Сигварду. – Хочешь? Это тебе не «кровь мучеников» какая-нибудь. Тройной перегонки, из-за моря привезли… После всех ночных происшествий выпить было не лишним, и Сигвард не стал отказываться. Может, превозносимую на Канальной «кровь мучеников» и гнали из кошачьего корня, но в этом напитке сок виноградной лозы точно отсутствовал. Хотя глотку он обжигал и кровь согревал изрядно. Когда Сигвард вернул флягу Колину, наверху открылся люк. – Прошли! – крикнули оттуда. Колин шумно вздохнул и снова отпил из фляги. – Все, цепь сняли, мы покинули богоспасаемую столицу империи. Не знаю, добрый человек, что и с кем ты не поделил, но до утра мы их от тебя отвели. После они, конечно, спохватятся, что тебя упустили, но к той поре, когда шум поднимется, мы уже будем далеко… – Мы? – Мне заплачено, чтоб я вывез тебя из Тримейна. Как только барка пристанет к берегу, я сойду. Лодчонку они пришвартовали, но я лучше пешим ходом потопаю, чем вверх по реке. Дальше у тебя будет другой проводник. Тебе скажут, куда двигаться и как расплачиваться. А сейчас можешь дрыхнуть спокойно, а можешь вылезти наверх, с Тримейном попрощаться. Сигвард предпочел подняться. Он не был особо чувствителен, и Тримейн не был его родным городом. А вот наглость, с которой действовала Дорога Висельников, ему понравилась. И он решил покинуть Тримейн не прячась. Барка шла вниз по течению и успела достаточно удалиться от окрашенных розоватым светом башен, обступивших реку. На ночь между этими башнями протягивали железную цепь, преграждавшую Трим, но сейчас ее уже сняли. Других преград не было. Хотя столицу окружали мощные укрепления, река Трим оставалась свободной. Речное судоходство было одним из источников благосостояния города. Тримейн столетиями не подвергался нападениям внешнего врага. Времена, когда эрды на лодках поднимались по Триму, грабили город и осаждали Королевский остров, давно канули в прошлое, и это заставило столичных жителей расслабиться. И совершенно напрасно, думал Сигвард. Но теперь это не его забота. Если б он согласился перейти в гвардию, когда приглашали, тогда, конечно… Тогда, возможно, все сложилось бы по-другому. Но что пользы думать о том, что могло быть? Ему никто не показывал будущее в хрустальном шаре, он не пытался обмануть судьбу, а просто жил. Сигвард не жалел, что расставался с этим блестящим, грязным и жестоким городом. Единственное, чего было жаль, – это дружбы с Бранзардом. Неизвестно, увидятся ли они когда-нибудь. Дай бог, чтоб у Брана все сложилось благополучно и он не свернул себе шею. Слишком уж он склонен к риску. И дело не в его связях со столичными преступниками. Но поставить на кон карьеру ради друга, которого он годами не видел? Вряд ли Бранзард станет канцлером. Часть вторая ПРИ ДОРОГЕ Глава 1 Деловые люди Открытых Земель Карниона Прекрасная, Древняя земля, слишком долго пренебрегала соседствующими Открытыми Землями. Собственно, когда эти земли именовались Заклятыми и считались самым страшным местом в империи, называть это пренебрежением было нельзя. Тогда здесь творились вещи, которых по определению не могло быть, даже упоминать о них – значило нарушать божеские законы, что себе дороже. И не говорили. По большей части в империи делали вид, что Заклятых Земель попросту не существует. И впрямь забывали о них. Только совсем уж отпетые изгои да заведомые колдуны рисковали пересекать незримую границу. Но таких было немного. Однако Карниона хранила слишком много преданий, забытых в других пределах империи. И жители ее предпочитали скорее поверить в невозможное, чем отказаться от того, во что верили их предки. И от хождений в Заклятые Земли их уберегал не страх перед Святым Трибуналом и гневом властителей, но убежденность: там действительно творится непостижимое. И чтобы ходить туда, тем более – жить там, надо обладать подлинной Силой. А потом заклятие пало. Солнце, луна и стороны света, каковые в Заклятых Землях были обманными, вернулись на свои места. Все с ужасом ждали, что на обитаемые области ринутся чудовища, которых перестало сдерживать заклятие. Вместо этого Заклятые Земли покинули их немногие жители, опасаясь, что магия, охранявшая их от императорских солдат, исчезла. И никто не спешил прийти им на смену. Путь был открыт, но никто не хотел им воспользоваться. Но проходили годы и десятилетия, и прежние рассказы стали казаться сказками. Даже в Карнионе. И нашлись те, кто пожелал разведать, что происходит на обширных пространствах между Эрдским Валом и Древней землей. Чудовищ они не нашли. Вымерли чудовища. Может, их и не было никогда. Зато разведчики обнаружили в Открытых Землях богатые залежи железной руды, а в горах Эрдского Вала – жилы самоцветных камней. Что это значит, в Карнионе понимали лучше, чем где-либо в империи. Покуда в бывшем королевском домене ломали копья на турнирах, в Древней земле нашли новое развлечение. Торговые компании росли, как грибы. Если раньше банки в Карнионе можно было счесть по пальцам одной руки, то сейчас их насчитывались десятки. В Древней земле имели хождение деньги самых разных стран. И на денежных ярмарках, проходивших в Фораннане и Скеле на Богоявление, Пасху, Михайлов день и День Всех Святых шестьдесят богатейших карнионских финансистов устанавливали обменный курс, а представители торговых компаний, желавшие войти в их число, предъявляли приходно-расходные книги. Процветание не могло быть достигнуто только за счет привозных товаров, хотя внешняя торговля в Карнионе была весьма развита. Это здесь поняли давно, и мануфактуры в Древней земле также начали работать раньше, чем в других провинциях. Но этого было недостаточно. Открытые Земли являли собой новое обширное поле деятельности. Этим нужно было немедля воспользоваться. И воспользовались. Неверно было бы представлять карнионцев нацией торгашей, как это нередко делали в Тримейне и герцогстве Эрдском. Да, торговля и финансовая деятельность не считались в Карнионе низменными занятиями, недостойными благородных людей. Дворяне владели мануфактурами, держали паи в торговых компаниях. Спорные вопросы решал парламент карнионского нобилитата, а не ордалия на рыцарском ристалище. Но именно потому, что денежная знать была едина с родовой аристократией, за свои финансовые интересы они сражались с той же яростной решимостью, что их братья – с агарянами в Южном пограничье. Благом – и одновременно бедой для Карнионы – было отсутствие единого правителя. Поэтому в свое время Карниона подчинилась тримейнским королям, что дало тем право именоваться императорами. Налоги исправно шли в Тримейн, отделения Святого Трибунала существовали по всей Карнионе, воины Древней земли служили императорам оружием, но в делах торговли и промышленности Карниона была самостоятельна. Поэтому экспансия в Открытые Земли карнионских магнатов не встретила препятствий. Напротив, благонравный Георг-Эдвин был даже рад, что пустующие области наконец заселяются, и готов был дать привилегии тем, кто способен извлечь из земель этих пользу и выгоду. А привилегии были необходимы. Для освоения Открытых Земель на новых шахтах и заводах (которые еще прежде надобно было построить) необходимы рабочие руки. А карнионские бедняки, в отличие от нобилей, вовсе не стремились в Открытые Земли. Им прибыли не светили, а покидать благодатную Карниону не хотелось. Но если не было вольнонаемных рабочих, проблема решалась другими способами. Ибо в благодатной Карнионе рабство было официально узаконено. Никто не рождался рабом, испокон века в этих краях не было крепостных, но осужденных преступников, чьей участью была каторга, можно было купить. Если таковых рабов не вывозили в колонии, то использовали на особо тяжелых работах в самой Карнионе. Но никогда не было попыток отправлять их в другие области империи – ведь там действовали другие законы. Однако благодаря привилегиям, данным Георгом-Эрвином карнионским промышленникам, впервые в империи появилась частная каторга. Вернее, каторги – ведь привилегии получил не один человек. Император, безусловно, хотел как лучше. Возможно даже, его решение было правильным. Однако последствия его были неоднозначны. Каждый магнат полагал себя князем на завоеванной земле. Каждый конкурент был для него врагом и соперником. И коммерческое противостояние легко перерастало в вооруженное. Благо воинские отряды требовались промышленникам не только для борьбы с конкурентами. Каторжники – они и в Открытых Землях каторжники. Большинство из них были также карнионцами. Недавние мятежники, коими после восстаний в Скеле, Нессе и Фораннане были переполнены тюрьмы, благодаря указу императора отправились не на виселицы и галеры, а в рабство к тем же, против кого бунтовали. И только дурак не предположил бы, что они не попытаются бежать. И отомстить. Карнионские промышленники дураками не были. Новопостроенные заводы и шахты сторожили изрядно. Но побеги все равно случались: необходимо было прокладывать дороги, рубить лес – и тут отчаянные люди всегда найдут возможность сбежать. А вот дальше… Клейменному каторжнику, завезенному в глубь империи, покинуть Открытые Земли было ох как непросто. Было два выхода. Переметнуться к другому хозяину, стать из раба надсмотрщиком или охранником. Известны были такие случаи. Или податься в леса, прибиться к лихим людям. В Открытые Земли, еще когда они именовались Заклятыми, стекались беглые. Только разбойничать здесь было затруднительно. Разбойникам же нужно кого-то грабить. В те времена, когда здесь почти не было поселений, разбойники выходили на промысел за пределы Заклятых Земель, а здесь только скрывались. Теперь и поселения появились, и дороги прокладывали, и обозы по этим дорогам ездили. Только все это охраняли наемники, о которых говорилось выше. Так что чаще всего беглых, решивших попытать счастья в разбойном ремесле, снова захватывали, снова клеймили, пороли и – не пропадать же добру! – снова отправляли на работы. Чаще всего, но не всегда. Леса лишь недавно начали вырубать, в горах имелись пещеры и ущелья – было где спрятаться, было откуда нанести удар. Учитывая это, вдобавок к постоянному соперничеству промышленников, обстановка в Открытых Землях была крайне неспокойная. Многих это обстоятельство вполне устраивало. Одни предпочитают обогащаться под сенью закона, другие – в отсутствие такового. Кроме того, имелись в Открытых Землях и другие силы, о существовании которых далеко не всякому было известно. А те, кто знал, искали способ использовать их к своей выгоде. Даже если это было очень опасно. И нарушало не только писаные законы. Ведь это были Открытые Земли, где дело – прежде всего. Дорога вела к Уриарку, где недавно обнаружили залежи олова. Дорога пока что была старая. А со старыми дорогами творилось в Открытых Землях что-то странное. Прежде всего непонятно было, откуда вообще взялись дороги в краю без городов и деревень. Да еще вели они в никуда и обрывались то посреди леса, то среди чистого поля. Пробовали копать там, где они обрывались, – ничего не находили. Не особо по этому поводу смутились. Ясно было, что в любом случае новые дороги нужно будет прокладывать. А пока что лесом по дороге проехать можно, а дальше – полем придется без дороги. Ехали, понятно, охранники. Рабочие – три десятка рыл – перли пехом. Без кандалов, что доказывало – эти бывшие ткачи, красильщики и чесальщики шерсти уже успели познакомиться с местной спецификой. Хозяева расстарались на мушкеты для охраны, но и простой плеткой тоже многого можно было достичь. Охранники честно пасли свою паству, пресекая всякую возможность бунта, ежели таковая наблюдалась – или мерещилась. По сторонам не шибко глазели. Это был не торговый караван и не обоз с провиантом, на который в лесу могут напасть и средь бела дня. На конвой с работягами вряд ли кто покусится, предполагали они. И напрасно они так предполагали. Снаряд взорвался, когда конвой огибал невысокий склон, почти сплошь заросший орешником. Поскольку затащить на высотку пушку, не прорубив эту чащобу, было невозможно, брошен он был наверняка человеческой рукой. И достаточно опытной. Взрыв явно носил предупредительный характер. Лошади охранников заржали, одна из них поднялась свечкой и сбросила седока, подконвойные сбились в кучу. Последнее было совсем не тем, чего от них ожидали нападавшие. – Разбегайся, братва! – раздался глас в буквальном смысле сверху – из зарослей над дорогой. – Шахты Уриарка без вас обойдутся! Работа охранников особого ума не требует, и вряд ли кто из них подумал, что нападение было подстроено конкурентами их нанимателя. Но вот опыт – его не пропьешь (разве уж очень постараешься). Поэтому ответом на непристойное предложение стала мушкетная стрельба. Однако оравший тоже вряд ли был новичком в своем деле. Выкрикнув означенное предложение, он не остался на прежнем месте, а скрывшись под сенью орешника, дождался, пока охранники отстреляются, и явился перед глазами собравшихся. – Чего сказано? Бей охрану, разбегайся! Дорога Висельников отвечает! Он был коренаст и черняв, со щетиной на щеках и подбородке, отличающей тех, кто имеет склонность к бритью, но мало возможностей для удовлетворения этой склонности. Облачен он был в камзол из серой замши, некогда щегольский, а сейчас изрядно поистершийся, плисовые штаны и тупоносые сапоги. Шевелюру прикрывал суконным беретом. Что до возраста, то юношеский он давно миновал, но до старческого было ему весьма далеко. Новый призыв возымел успех. Рабочие разделились. Одни кинулись врассыпную в лес, другие, у которых накипело на сердце, кинулись на охранников. Довольный таким развитием событий, коренастый готов был также отступить, но не успел. Один из охранников предпочел пренебречь усмирением подконвойных и направил на него коня, выхватил из ножен кривой клинок наподобие сабельного. Возможно, храброго стража вдохновляло то обстоятельство, что никаких соратников у нападавшего не наблюдалось. – Что ж ты какой упорный попался, – пробормотал коренастый. Но если он проявил достаточный гуманизм в начале заварухи, жертвовать собственной жизнью, дабы сохранить чужую, он не собирался. В лоб охраннику нацелился пистолет – игрушка в империи сравнительно новая и, в отличие от пистоля, довольно редко встречавшаяся в Открытых Землях. Не зря, как выяснилось. Пистолет был заряжен заранее, но то ли порох отсырел, то ли еще что – и последовала осечка. Коренастый с проклятием отшвырнул бесполезное оружие. В левой его руке словно бы из ниоткуда возникла дага, и он успел подставить ее под падающее сверху лезвие. Это казалось нелепым – парировать кинжалом рубящий удар. Но тут охранника поджидал сюрприз. Дага оказалась не простая. От главного лезвия откинулись два боковых, с помощью которых коренастому удалось схватить саблю, словно бы клещами, и сломать ее. Однако он не видел, что сзади на него надвигается еще один страж конвоя – тот, что после взрыва упал с лошади, а теперь несвоевременно очухался и, не тратя времени на то, чтобы перезарядить оружие, решил воспользоваться прикладом как дубиной. Но удар был упрежден выстрелом. На склоне появился новый участник событий. Он стрелял из короткоствольного мушкета – петриналя, прикрепленного к широкой нагрудной перевязи. Свалив охранника и убедившись, что сотоварищ, управившись с противником, исчез с поля битвы, он тоже рванул в лес. Бежали оба в самую чащу, но явно не потому, что впали в панику, а потому, что если бы кто-то из верховых рискнул за ними последовать, то вряд ли бы преуспел. Они так дружно и слаженно ныряли в заросли, перескакивали буераки, умудряясь находить проходы там, где их, казалось, не было вовсе, что не оставалось сомнений – местность эти двое знали хорошо. Впрочем, «дружно» – было определение неверное. Как только стало ясно, что погони нет, коренастый резко остановился, повернулся, схватил своего спутника за грудки и принялся его трясти. – Ты, сволочь такая, уснул, что ли, у себя в засаде? Подставить меня решил, морда эрдская? – Полегче, – флегматично отозвался тот, кого обозвали «эрдской мордой». – Не то мушкет выстрелит. – Не выстрелит – ты перезарядить не успел, – быстро сказал коренастый, но на всякий случай отодвинулся. – Ты почему меня не прикрыл? Почему бомбу не бросил? – Так нет их у нас, – преспокойно отвечал его сотоварищ. Он значительно превосходил ростом любителя бомбометания, шириной плеч не отличался, но, судя по легкости, с которой таскал тяжеленный петриналь, слабаком не был. Возраста он был примерно одного с коренастым. Носил короткую темно-русую бороду. Одет в коричневый шерстяной кафтан до колен с деревянными пуговицами и капюшоном. Сейчас капюшон съехал, открывая лоб с большими залысинами, придававшими владельцу обманчивый вид мыслителя. На поясе у него висели тесак и пороховница, а готовые патроны были закреплены на той же нагрудной перевязи. – То есть как это нет? – А очень просто. Кончились. Ты же и израсходовал, Ингоз. Ежели бы у вас в Карнионе сначала думали, прежде чем что-нибудь сделать… – Это у нас в Карнионе не думают? Да у нас великие мудрецы были, и школы, и монастыри, когда вы у себя в Эрде в шкурах вонючих ходили и сырое мясо жрали!… Слушай, Пан, а что теперь? – спросил Ингоз совершенно иным тоном. – Ну, не сам же я тебе эти игрушки сделаю. – А надо… Мы, конечно, с тобой парни бравые, Пандольф, но надо же сохранять стиль. Мы не можем позорить Дорогу, действуя как простые разбойники. – Ненавижу ваше карнионское выпендривание, – заявил Пандольф, усаживаясь на траву, чтобы перезарядить петриналь. – Тебе волю дай, ты на каждую пулю, на каждую бомбу будешь ставить клеймо «ДВ». – А я ненавижу вашу эрдскую скупость, – не остался в долгу Ингоз, также плюхаясь на землю. – Небось каждую порошинку считаешь… – Должен же кто-то считать то, что ты расходуешь. Прибытку-то нету. – «Прибытку»! Мы не грабители! Мы работаем за идею! – А какая у нас сейчас идея? Этот простой вопрос поставил Ингоза в тупик. Он вытащил из ножен дагу и принялся ее рассматривать. Не дождавшись ответа, Пандольф провозгласил: – Так что идея у нас теперь одна – идти к Кружевнице. – Неохота мне лишний раз пересекаться с этой помешанной. – Мне тоже. И хотел бы я посмотреть на того, кому встреча с ней в радость. А только надобно выбирать: или, как ты выражаешься, не сохранить стиль, или идти к ней и получить новые бомбы и гранаты. – И ругани тоже полный воз, ага… – Ингоз замолчал, продолжая обследовать дагу, затем рыкнул: – Святая Айге! Это сукин сын мне рычаг перерубил-таки. Теперь боковые клинки не откидываются. И еще пистолет бросить пришлось… – Так не бросал бы. – Ну, хрен с ним, пистолет не жалко. Легко пришло – легко ушло. А вот дага работы редкостной, здесь такую не добыть. Через торговый дом Брекингов заказывал… Видно, это судьба. Придется переться к Кружевнице. – Ну так пошли тогда. Нечего рассиживаться. Два дня пилить, не меньше. Пандольф оказался прав. Путешествие заняло именно два дня. У тех, кто не был знаком с Открытыми Землями, на плутание по глухим лесам и угрюмым оврагам ушло бы гораздо больше времени. Но Ингоз и Пандольф, служившие Дороге, умели прекрасно обходиться не только без дорог, но и без тропинок. Впрочем, у дома, возле которого они во благовремении оказались, тропинка была, уводившая к журчавшей неподалеку реке – одному из притоков Ганделайна. Деревья и кусты поблизости от дома были выкорчеваны, причем не всегда при помощи топора. – Что-то тихо подозрительно, – пробормотал Ингоз, взирая на дом на пригорке. – И дым из дымохода не идет. – Может, дрыхнет? – предположил Пандольф. – Вообще-то вряд ли она день от ночи отличает, но… как-то непохоже. – Ну, если бы она вышла поупражняться, мы бы услышали. – И то верно. – Ингоз снова с сомнением взглянул на дом. Несмотря на то что жилище было выстроено в лесу, оно не было деревянным, а сложено из большущих необработанных камней, наподобие построек на Южном побережье. И, как эти же постройки, дом был в один этаж, но весьма вместителен. Кроме того, рядом имелся сарай. Зато не было никаких признаков огорода и наличия в хозяйстве домашней скотины. – Ладно, пошли, что ли… Они приблизились к дому, и Пандольф, даже не подумав постучать, рванул на себя дверь. Правда, уже с порога сообщил: – Эй, Кружевница! Это мы! Так что не стреляй и ничем не швыряйся! Никто не выстрелил. Вообще ничего не произошло. – Эй! Сайль! Беглая! – продолжал Пандольф перечислять прозвища хозяйки. – Ты дома? Молчание было ему ответом. Ингоз тем временем озирался, хотя картина, представшая взору, была ему хорошо знакома. Вместо очага, какой в обычае в подобных постройках, здесь была сложена печь, в данный момент холодная. Поскольку климат в Открытых Землях довольно мягкий, можно было догадаться, что печь здесь не только для обогрева. На полках вдоль стен выстроилась посуда, как-то не наводившая на мысль о кулинарии. Посреди комнаты красовались, преграждая путь в глубь дома, верстак и токарный станок, а за ними – перегонный куб. Рядом был стол, никак не обеденный. Казалось, что на нем царил беспорядок, но это был беспорядок со сложной системой – разложенные стопками листы бумаги, густо исчерканные, инструменты, напоминавшие разом и о лавке ювелира, и о камере пыток, непонятно чему принадлежавшие металлические детали. У токарного станка лежала маска, отнюдь не карнавальная, но и не стеклянная, какие использовали алхимики и составители ядов. Она была из грубой кожи, закрывавшая все лицо, дабы уберечь его от ожогов и порезов. Судя по тому, в каком состоянии находилась маска, меры безопасности приходилось принимать не напрасно. Такой же вид имели брошенные рядом перчатки. Прочую мебель составляли скамья и невесть как сюда попавшее резное дубовое кресло. Всякие намеки на постель и какие-либо личные вещи отсутствовали. Что не значило, будто их не было вовсе. За перегородкой была еще одна комната. Если там сейчас и находился кто живой, то либо спал мертвым сном, либо не желал выходить. Пандольф соваться туда не стал, а терпеливо уселся на скамейку. – Пить хочется, – с тоской произнес Ингоз. – А ты возьми, там на полках бутылей много. – Ага, нашел дурака. Слышал я, как залез сюда какой-то бродяга и приложился к бутылке с полки. И всю глотку себе сжег. – А я тебе по старой дружбе железную глотку сделаю, – сипло прозвучало от порога. – Или даже серебряную. Пандольф заржал. Ингоз всем своим видом выразил неодобрение дурному тону шутки. Впрочем, неизвестно, шутка ли это была. Тут никогда не следовало доверять сказанному. Через порог шагнуло существо с бадьей воды в руках. Облачено существо было в холщовую рубаху с закатанными до локтей рукавами, парусиновые штаны и залатанную кожаную безрукавку до колен. Ноги существа, несмотря на осеннюю погоду, были босы. Волосы, неопределенного цвета, перемазанные сажей, были схвачены выцветшей тряпицей, чтоб не лезли в глаза. – Привет, Кружевница! – провозгласил Пандольф. Не отвечая, хозяйка дома поставила бадью возле печи, подошла к креслу, разместилась в нем, положив худые руки на подлокотники. И обвела пришельцев взглядом светло-карих глаз. – Вот, Сайль, по делу мы к тебе… – начал Ингоз. Она молчала. Черты лица у нее были правильные, но она как будто сделала все, чтобы лишить его всякой привлекательности. Природные веснушки были почти не видны из-за грубого загара. Зато отчетливо видны мелкие порезы и ожоги, полученные, несомненно, когда Кружевница забывала надеть маску. – Ну, короче, – подал голос Пандольф, – припасы у нас кончились. Нам нужно… – Им нужно! А у меня припасы не кончились? – Не ври, Кружевница. У тебя пороху столько, что впору императорский дворец взорвать. – Пороху! – Она фыркнула. – Так сами бы себе снаряды и мастерили. Дело-то плевое, проще, чем тесто раскатать. И как будто мне порох только нужен! Я вам в прошлый раз что сказала: бумаги мне принесите, чернил или грифели. Мне что, пальцем на стене писать? Опять же я на своем станке не всякую деталь сработать могу. Я вам список давала, что принести, – и где? Пандольф открыл рот, готовясь дать отпор, но Ингоз его перебил: – А кстати, у меня тут с дагой непорядок. Можешь посмотреть? Совершенно забыв о злобных выпадах, Сайль выхватила оружие у него из рук. – Рычаг менять надо. – Это я и сам понял, уж совсем за дурака меня не держи… – Прямо как дети маленькие. Дашь им хорошую вещь – обязательно поломанную принесут. – Ты не ворчи, ты скажи – починишь или нет? Сайль выбралась из кресла, положила дагу на стол. – Ладно, починю. Но чтобы по моему списку все было! – Договорились. Слушай, пить охота… – Пей. Вон вода, ковш у печки. Утолив жажду, Ингоз окончательно приободрился и спросил: – А пожрать не найдется? Вот этого ему говорить не стоило. Спокойствие, которое вселило в Сайль лицезрение даги, мигом испарилось. – Ты, может, решил, что тут харчевня? Некогда мне всякой хренью заниматься! Если хотите жрать – приносите с собой! Или пусть вам бабы ваши готовят! – Откуда же здесь бабам взяться, в Открытых Землях? – Хоть какая-то польза от этих земель есть – что здесь бабья не водится! Обстоятельство, что на много миль вокруг не обнаружить ни одной женщины, как будто улучшило ее настроение. – Вот что. Я, пока вас не было, кое-что придумала. Сейчас покажу, как работает. Выметайтесь пока и снаружи подождите. Ингоз и Пандольф не стали спорить. Оба знали, что Кружевница в рабочем настроении гораздо опаснее, чем в скандальном. – Нет, она точно сумасшедшая, – пробормотал Пандольф, когда они вышли из дома. – Воллер говорит – и отец ее такой же был. – А он откуда знает? – Получается, знает. Не в болоте же он такое сокровище на наши головы отыскал. Голосов они не понижали, по опыту зная, что Сайль на такие слова не обижается. Она показалась не из дома, а из пристроя – очевидно, имелась боковая дверь. Теперь Кружевница обулась в крепкие башмаки, на плече у нее висела кожаная сумка. Ни Пандольф, ни Ингоз не предложили ей поднести сумку. Не потому, что были так уж дурно воспитаны. Оба знали: прежде времени она не отдаст. И неизвестно еще, что в той сумке лежит. Кружевница уверенно двинулась в лес, приятели потопали за ней. Испытания при них проводились неоднократно, и удивляться было нечему. Но теперь Кружевница не испытывала творения рук своих в непосредственной близости от дома. Он, конечно, был каменный, но мог и не выстоять. Потому, после некоторых опытов, приходилось уходить подальше. Впрочем, не все опыты были вызваны чисто научным интересом. Просто не все бродившие по Открытым Землям сразу уяснили, что в этот дом соваться не следует. Возможно, история с выпитой кислотой была страшилкой, которой Пандольф с Ингозом запугивали собеседников, а за неимением таковых – друг друга, но она была вполне правдоподобна. Шли они долго и остановились перед изрядной глубины оврагом. Не исключено, что в баснословные времена, когда Открытые Земли именовались Заклятыми, здесь пролегало русло реки. (Рассказывали, что тогда реки и дороги меняли направление, появлялись и исчезали, но теперь в это мало кто верил.) Теперь внизу плескалась только жидкая грязь, оставшаяся после дождей начала осени. Лягушек не было слышно, хотя в Открытых Землях об эту пору они еще не засыпали. Сайль сбросила сумку и извлекла оттуда нечто напоминавшее кирпич. Только из кирпичей фитили не торчат. – Это еще что? – полюбопытствовал Ингоз. – Граната. – Не похоже. – Это для особо одаренных… Огня мне выкресай. Ингоз извлек из кармана огниво, выбил искру, а Кружевница поднесла к нему фитиль, заметив: – Отойдите-ка в сторону. Ингоз и Пандольф отступили, а Сайль, убедившись, что фитиль не потухнет, размахнулась и швырнула свое творение в овраг. Мгновение, пока граната летела, казалось, растянулось непостижимым образом. Затем раздался взрыв, отчасти обрушивший противоположную сторону оврага. Вверх взметнулись земля, мокрый песок, палые листья и ошметки тины, застревая на обнажившихся древесных корнях. Тишина, наступившая после этого, пугала больше, чем грохот. Словно все живые твари, а не только лягушки спешили убраться прочь отсюда. – Тесто, говоришь, раскатать… – неопределенно произнес Пандольф. Ингоз тоже не смолчал. – И много у тебя этих… э-э… штук? – Пока немного. Надо будет – еще сделаю. Но это так, до ума еще не доведено. Вот кабы без фитиля обойтись было можно… честно говоря, уже и сейчас можно… – вдохновенно повествовала Сайль. – Если выстрелить по этой хреновине – взорвется. Проверено. А ну как осечка? Так что буду работать дальше. Чтоб от удара срабатывало, например. – Это что – само в руках взрываться будет? – возмутился Ингоз. – Или в сумке? – Ага! – Пандольф ухмыльнулся. – Представь, Кружевница, – несет он это в кошеле на поясе, споткнется о пень, бац! – и кишки наружу. – Сам ты пень! Я тебе в мешок все заложу и полюбуюсь, как самого дорогого не останется… Сайль, ты не шибко увлекайся. Не нужны нам гранаты самовзрывающиеся. Давай какие есть. – То нужно, то не нужно… капризные вы стали, хуже баб, – буркнула Кружевница, поворачивая назад. – Забирайте что есть и проваливайте. Но если вы опять с пустыми руками припретесь… – Да ладно тебе… по второму-то кругу зачем? Все мы тебе принесем, что заказывала, святым Бреннаном клянусь, – пообещал Ингоз. – И жратвы! – поддержал товарища Пандольф. – Потому вас живыми и отпускаю… а то у меня тут, – она постучала пальцем по сумке, – всякая всячина есть… овраг, опять же, недалеко… – Ну и шутки у тебя, Кружевница… – А кто вам сказал, что я шучу? Она не улыбалась. И глаза ее, при взрыве осветившиеся рыжим огнем, были тусклы. Больше они не разговаривали до самого дома. И там, получив на руки новый запас гранат, Пандольф с Ингозом не стали заводить речи о том, чтоб здесь переночевать. Лучше в лесу у костра, чем в этом негостеприимном доме. – Ну что за стерва! – ругался Ингоз, когда они отошли подальше. – Убить бы ее, а Воллеру сказать, что ее волки загрызли. – Не поверит. Скорее она сама загрызет всех окрестных волков и перекусает змей. В доме светилось окно и слышался металлический визг. Глава 2 Кружевница Сайль Бенар, иногда именуемая Кружевницей, с большим недоверием относилась к роду человеческому в целом. Мужчин она недолюбливала, но женщин не любила вовсе. И если поневоле приходилось общаться с людьми, то мужчины были предпочтительнее. Правда, Открытые Земли большого выбора по части общения не предоставляли. Женщин здесь было немного. За все годы, что Сайль обитала в этих краях, она не видела ни одной и склонна была считать это удачей. Те, кто называл ее Кружевницей, полагали, что «Сайль» – тоже прозвище, ибо по-карнионски это слово означает «беглянка». Однако следует знать, что этим именем ее стали называть задолго до того, как она встала на Дорогу Висельников. Но, разумеется, не с рождения. А родилась она отнюдь не в Карнионе, но в Свантере, большом торговом эрдском городе, крещена в главном тамошнем соборе с соблюдением всех надлежащих обычаев и получила красивое и благопристойное имя Элисабетта. А уж много позже, когда семья ее осела в Нессе, ее имя на местный лад укоротили сперва в Сабет, а потом в Сайль. Впрочем, своего первоначального имени она не любила. Разумеется, она не могла помнить ни Свантера, ни дома на Епископской площади, ни пышных крестин, где восприемниками малютки были наипервейшие тамошние богачи. Но об этом ей неоднократно рассказывала мать. А все связанное с матерью Сайль вспоминать не желала. Родители ее приложили для этого все усилия. Отца ее звали Лоренс Бенар. Откуда он был родом и где получил образование, он никогда не распространялся, а Сайль не спрашивала, но, судя по некоторым его замечаниям в их позднейших разговорах, учился он за пределами империи Эрд-и-Карниона. Предположительно в Италии и Германии. Но до того, как обзавестись семьей, он вернулся в империю и переезжал из города в город, то поступая на службу к какому-нибудь просвещенному вельможе, то предлагая услуги магистратам и гильдиям. Деньги мастера Лоренса не слишком волновали. Гораздо больше его привлекала возможности претворить в жизнь тот или иной замысел. А замыслы у него бывали самые разные. От вполне созидательных до весьма разрушительных. Он был из тех немногочисленных людей своего века (правда, прежде их было еще меньше), кто полагал, будто точные и естественные науки должны находить немедленное приложение в повседневной жизни и сие есть отражение замыслов Господних, ибо Вселенная есть не что иное, как хорошо отлаженный механизм. Одним покровителям мастера Бенара нужны были новые мосты и укрепленные стены, другим – заводные игрушки. Он делал и то и другое. Иногда его осыпали золотом, иногда – спускали на него собак, и приходилось срываться с насиженного места, ища приюта на другом конце империи. Таким образом Лоренс Бенар очутился в Свантере, где обрел очередного просвещенного вельможу. Граф Свантерский держал при своем дворе астролога, алхимика, медика, художника, почему бы не быть и механику? Кроме того, развлекала графа труппа комедиантов, собравшихся из разных провинций, ибо в герцогстве Эрдском своих актеров, а тем паче актрис не водилось. Главную актрису и признанную красавицу труппы звали Верина. Лоренс Бенар влюбился в нее со всем пылом, на какой способен немолодой человек, мало знающий о том, что происходит за пределами его мастерской, и не замедлил предложить ей руку и сердце. Любила ли она его? Бог весть. Но, несмотря на молодость, в некоторых областях жизни познания ее были больше, чем у Бенара. Поклонников у Верины было много, иные были и красивы, и богаты, и щедры, но никто не предлагал ей законного брака. А желание иметь семью временами посещает даже самых легкомысленных женщин. Поэтому золотоволосая красавица, не чинясь, приняла предложение Лоренса. Они обвенчались, и в положенный срок у них родилась дочь. А потом домашние актеры надоели графу, и он прогнал их прочь. Скитания труппе были не вновь, трагедии они ломали на подмостках, а не в жизни, не стали устраивать их и сейчас. Они покинули Свантер, и Лоренс Бенар вместе с ними. Его-то никто не трогал, но он не собирался расставаться с женой и дочерью. При различных дворах империи и во дворцах знати вошли в моду представления с участием сложных театральных машин – почему бы ему не попробовать себя в этом? Благодаря мастеру Лоренсу во время представлений летающие колесницы, влекомые крылатыми конями, несли олимпийских богов, драконы изрыгали пламя, били водометы, разверзались пещеры и пропасти – и во всем том искусственном мире обитала Сайль, тогда еще Элисабетта. Ее начали выпускать на сцену в раннем детстве – в образах ангелов, эльфов, духов и в прочих ролях, где требовался малый рост, а пуще того – малый вес и большая ловкость. В актерских семьях принято сызмальства приучать детей к ремеслу, и Верина не видела причин, почему она должна поступать иначе. Сайль не возражала, хотя призвания к актерскому ремеслу у нее не было. Она играла, потому что для нее это и была игра, только игрушки в ней были побольше, чем у других детей. Еще интереснее было узнавать, как действуют эти летающие колесницы и огненные драконы. Отец охотно объяснял ей, обнаружив, что дочь, при всем малолетстве, слушает его внимательнее, чем жена (хотя неизвестно, что Сайль из его рассказов понимала). В сущности, каждый из родителей тянул ее в свою сторону, но в ту пору противоречий между ними не возникало. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/natalya-rezanova/doroga-viselnikov/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Слава Богу единому (лат.) . 2 Кесарево сечение (лат.) . 3 Посмертно (лат.).