Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Банкротства

$ 99.00
Банкротства
Тип:Книга
Цена:99.00 руб.
Издательство:Вече
Просмотры:  55
Скачать ознакомительный фрагмент
Банкротства Алексей Евгеньевич Герасимов Опасности, которые вас подстерегают Прочитав эту книгу, вы ознакомитесь с историями многих знаменитых людей и гигантских компаний, пришедших к полному финансовому краху. В ней рассказывается о взлете и падении многих из тех, кто считался столпами благосостояния и экономического могущества. Но в первую очередь эта книга – о людях, об их борьбе, победах и поражениях. Алексей Евгеньевич Герасимов Банкротства Введение Речь в этой книге пойдет в основном о банкротствах. Но не только о них и о грустном. «И среди печали бывает радость, и посреди праздника бывает горе», – говорил мудрый царь Соломон. И был прав. Эта книга в первую очередь о людях. Кто-то из ее персонажей слыл благороднейшим человеком, кто-то – отъявленным мерзавцем, некоторые были носителями самых обычных моральных качеств, но не это главное. Кто-то, даже потерпев полное фиаско в делах, продолжал бороться и смог выбраться из финансовой бездны, как это произошло с Марком Твеном, кто-то опустил руки и умер в нищете и призрении. Некоторые, как О. Джей. Симпсон, свернули на кривую преступную дорожку. По-разному складывались судьбы людей после разорения. Оноре де Бальзак, например, половину своей сознательной жизни бегал от кредиторов. «Не судите, и да не судимы будете, и какой меркой меряете, такой и вам отмерят». Кто осудит умирающего, измученного трудами Бальзака за то, что в последние годы он не смог подняться и расплатиться с долгами, оставив их погашение своей жене? Не достоин ли уважения Сен-Симон, который создал новую философскую школу, проживая в полнейшей нищете и питаясь только хлебом и водой? Какое величие духа проявили многие из людей, чьи истории рассказываются в этой книге, какую силу воли! И на какие гнусности пошли другие, как низко пали! Всякое случается в жизни людской. В том числе и банкротства. Собственно банкротством принято называть неспособность компании или частного лица расплатиться по долгам. Изначально это понятие применялось исключительно к банкам, этимология названия которых происходит от итальянского слова banca – «скамья». На этих banca в Венеции на площади Святого Марка сидели менялы и ростовщики, со временем занявшиеся банковской деятельностью. Некоторые из них разорялись, а соответственно, подлежали изгнанию с площади. В таких случаях их banca торжественно ломалась. Отсюда и пошло banca rotta – «сломанная скамья». Деятельность средневековых банкиров была сопряжена с огромным риском, что отражалось в высоких процентных ставках, особенно возраставших в тех случаях, когда приходилось выдавать ссуды королям. Были и другие пути к банкротству. Так, в результате паники начала XIV века крах потерпели богатейшие итальянские банкирские семьи Перуцци и Барди, что привело к финансовому кризису по всей Европе. В 1455 году обанкротился известный французский банкир Жак Кёр (1395–1456). В XVII веке наступили трудные времена для Фуггеров из Аугсбурга, которые вели дела по всей Европе и одно время считались самой богатой европейской семьей. Историческое развитие института банкротства было поначалу таково, что разрешало казнить несостоятельного должника. Банкрота приравнивали к вору, надевали на него ошейник и помещали у позорного столба. Таким образом, несостоятельность ассоциировалась с позором. Так, Наполеон сравнивал неплатежеспособного должника с капитаном, покинувшим корабль, а факт несостоятельности рассматривал как преступление. Конечно, разорялись не только банкиры и предприниматели – от сумы и от тюрьмы не зарекаются. Художники, поэты, ученые, музыканты – все они тоже порой попадали в долговую яму. Известные и почитаемые аристократы в одночасье оказывались без гроша в кармане, а никому не известные личности возносились на вершину славы и богатства. Не стоит тут винить невезение или судьбу. Человек – сам кузнец своего счастья. И несчастья тоже. Случайность – это скрытая закономерность, и валить с больной головы на здоровую просто глупо, даже подло. Тот, кто разорен, должен обвинять в этом себя, только себя, исключительно себя одного. Где-то не рассчитал, где-то ошибся, в чем-то обмишулился, а капля камень точит. И вот, когда ошибки достигают критической массы, наступает коллапс. Падение. Крах. Банкротство. Банкротство… Это страшное слово. Современная юридическая наука расшифровывает его как «отказ физического или юридического лица (компании, фирмы) платить кредиторам по своим долговым обязательствам по мотивам отсутствия средств». Сухие формальные строки. А сколько горя, слез, отчаяния, сколько загубленных жизней! Какие человеческие трагедии стоят за этим словом! Разорившиеся компании, управляющие, стреляющие в себя, принимающие яд, бросающиеся из окон небоскребов. Сотни, тысячи безработных, оставшихся на улице без средств к существованию, голодные дети этих рабочих, не виноватых в том, что глупым, а то и преступным управлением руководители довели фирму до полного разорения, скандалы, которые закатывают им уставшие от нищеты жены. Апатия. Умершие надежды. Нищета. Растоптанные, униженные люди, не сложившиеся судьбы, гениальные писатели, которые так и не выучились читать, великие ученые, которые не смогли поступить в школы, одаренные поэты, ворующие кошельки из сумочек, талантливые артисты, вымаливающие подаяние. Дети банкротств. Мертвый, невостребованный потенциал. Рожденные летать ползают. Кредиторы осаждают офисы разорившихся фирм, тщетно надеясь получить хоть что-то из того, что они в них вложили. Кровью и потом заработанные деньги, сэкономленные на самом необходимом, на еде, на одежде, были отданы ими в управление фирмачам. Они надеялись, что деловые люди, те, кто обладает талантом делать деньги, талантом, которого они, кредиторы, лишены, смогут заработать деньги для себя и для них. Что эти деньги станут им подспорьем, что они хоть немного улучшат их благосостояние. Тщетно. Денег нет. Те, кто пришли первыми, еще успели кое-что получить, но остальные – увы. И собираются митинги обманутых вкладчиков, в жару и мороз стоят они перед закрытыми дверями офисов, требуя вернуть им их кровные. Бывшие миллионеры идут работать грузчиками. Их семьи распадаются, те, кто совсем недавно назывались друзьями, отворачиваются. Им выражают неискренние соболезнования, злорадствуют за спиной, а то и в лицо смеются. На работу по специальности им устроиться практически невозможно – кто же доверит управлять делами человеку, который довел до краха свое предприятие? Суд назначает внешних управляющих для ведения антикризисного производства. Да, законом эта мера предусмотрена, но она, как правило, не дает никаких положительных результатов. Если фирма разорилась, значит, она разорилась полностью. По статистике, управляющие, назначенные в арбитражном порядке, смогли вернуть к жизни только 5% (!) разоренных предприятий. Конечно, в чем-то это закономерно. Если где-то что-то появилось, в другом месте это должно исчезнуть. Если один заработал, другой должен потерять деньги. Но разве тому, кто прогорел, легче от этой мысли? Нет, не легче. Хорошо философствовать, когда сидишь дома, у камина, а не тогда, когда денег на булочку с сосиской не хватает. А желудку не объяснить, что денег нет. Ему все равно. Он требует пищи, он бурлит, бунтует, этот трудоголик хочет, чтобы его наполнили едой, которую он смог бы переварить. А если он избалован, если привык к пище хорошей, дорогой, качественной, если наполнялся в последнее время в элитных ресторанах, а не в закусочных и прочих забегаловках, перейти на грубую, хотя и сытную еду ему будет очень тяжело. К хорошему привыкаешь быстро. Это утверждение истинно не только для человека, но и для составляющих его организма, для желудка же оно правдиво вдвойне. А когда в карманах пусто, пусто и в животе. Отсутствие денег унизительно, хотя бедность, конечно же, не порок. Представьте, что ощущает человек, который недавно мог позволить себе все. Человек, который мог себе позволить купить для жены автомобиль «кадиллак» в качестве средства от кашля. И потерявший все. И деньги, и репутацию, и жену, которая на том же «кадиллаке» от мужа-неудачника и укатила. Представьте себе эту бездну отчаяния, в которой оказывается банкрот. Подумайте о ее глубине, о том, как черно на душе становится у человека, который разорился. Многие спиваются, сводят счеты с жизнью, уходят в глубокую депрессию. Очень хорошо эта ситуация описана Осипом Мандельштамом в стихотворении «Домби и сын»: Когда, пронзительнее свиста, Я слышу английский язык, — Я вижу Оливера Твиста Над кипами конторских книг. У Чарльза Диккенса спросите, Что было в Лондоне тогда: Контора Домби в старом Сити И Темзы желтая вода. Дожди и слезы. Белокурый И нежный мальчик Домби-сын. Веселых клерков каламбуры Не понимает он один. B конторе сломанные стулья, На шиллинги и пенсы счет; Как пчелы, вылетев из улья, Роятся цифры круглый год. А грязных адвокатов жало Работает в табачной мгле, — И вот, как старая мочала, Банкрот болтается в петле. На стороне врагов законы: Ему ничем нельзя помочь! И клетчатые панталоны, Рыдая, обнимает дочь. Многие сдаются. Многие, но не все. Есть такие люди, и их немало, которые находят в себе силы начать все заново, с нуля, с чистой страницы. Которые поднимают голову, как бы больно судьба их ни била. Прирожденные бойцы по натуре своей, они никогда не сдаются, пробуют добиться успеха вновь и вновь – и добиваются. Пускай не сразу, не с первой и даже не с десятой попытки, но добиваются. Не всем дана такая внутренняя сила, далеко не всем, но те, кто ею наделен, заслуживают глубочайшего уважения. Ну а те, кто этим качеством не наделен? Опускают руки? Ничуть не бывало. Если остается кто-то рядом, кто поддержит в трудную минуту, кто верит в успех этих людей, кто подталкивает их к новой попытке, кто создаст надежные тылы, тогда человеку можно и должно бороться. Но если все предали и отвернулись, занять сил на борьбу просто не у кого. И сидят такие люди на лавочках, голодным взором смотрят на продавца пирожков да предаются воспоминаниям о том, как ели суп с трюфелями, запеченных перепелов, осетрину да омаров, запивали их выдержанным «Божоле», а на десерт заказывали клубнику со взбитыми сливками. И становится от таких мыслей на душе так черно, что хоть волком вой. Да и сыт воспоминаниями не будешь – не помнит живот добра. Наполняется рот слюной, а желудок властно напоминает о своем существовании. Есть хочется, и не обязательно устриц или икорки, супа из раковых шеек или черепахи, а хотя бы вон тот заветренный беляш с начинкой сомнительного происхождения, но здесь и сейчас. Увы, безвозвратно миновали для банкрота те времена, когда утро он начинал с приготовленного заботливой горничной и поданного в постель молотого кофе с круасанами, а вечерами отдыхал с друзьями в баньке, под шашлычки да хорошую водочку. Теперь его удел – прокуренная кухня в коммуналке, самогон, который гонит соседка, и беломор вместо кубинских сигар. И это еще в лучшем случае! А бывает и так, что банкрот оказывается на улице без гроша в кармане, имея только то, что на нем надето. Ночевать приходится на лавочках да в ближайшем участке милиции, куда свозят бомжей, есть всяческие отбросы да зарабатывать, собирая пустые бутылки. Голод, холод, нищета, побои – такова теперь их судьба. Остаются у банкротов одни воспоминания. О доме с пятью спальнями, о ванной комнате размером с теннисный корт, об уютном кабинете, где дверцу сейфа, встроенного в стену, прикрывал подлинник Дюрера, о библиотеке, где рядком стояли прижизненные издания классиков, собственноручно ими подписанные, и прочих милых сердцу мелочах, которые делали жизнь столь приятной. Все ушло, все пущено с молотка. Как жить такому человеку? Ведь он привык к тому, что у него есть все, он не приспособлен к обычному существованию, он когда-то жил на широкую ногу. Некоторые, кому позволяет здоровье, идут в бандиты, как это сделал Эвэлио Йованни Рейес, промотавший свое состояние и убитый при попытке ограбления. Но там, как и везде, все теплые места заняты, а «быки» долго не живут. Есть и другие варианты. Гоген, например, стал всемирно известным художником только после того, как его банк лопнул. А ведь мало кто знает, что знаменитый живописец половину своей жизни был крупным бизнесменом. Еще можно повесить нос и предаваться унынию, слушая, как урчит в животе. Однако голод не тетка и долго предаваться меланхолии не даст. Трудно вести жизнь отстраненного созерцателя, когда сосет в желудке и случаются обмороки от голода. Потому хотя бы, что думать ни о чем, кроме как о еде, не получается. Ко всему прочему, банкроты сильно рискуют получить пулю от мафиози, которым задолжали, или травмы различной степени тяжести от бандитов, нанятых кредиторами, желающими вернуть свои деньги назад. Многим приходится скрываться именно по этой причине, а отнюдь не потому, что удалось урвать свой кусок и «свалить за бугор». Банкротство… Это всегда драма. Драма для того, кто обанкротился, и для тех, кто банкрота окружает. Издерганные, замордованные люди, униженные своей финансовой несостоятельностью, срываются на своих близких, и нужно просто ангельское терпение, чтобы выдержать все их выходки, относиться к ним снисходительно. Банкротство – вещь страшная. Не все могут встретить этот удар достойно. Те же, кто могут, обычно находят силы и на то, чтобы попытаться выйти из сложившегося положения. Зачастую им это даже и удается. Так или иначе, банкротами не рождаются, банкротами становятся. Возможно, какие-либо истории из этой книги помогут вам самим избегнуть банкротства. Да минует вас чаша сия. Глава 1. Крах знаменитых фамилий До того как пришла эпоха капитализма, в те времена, когда гордые феодалы возводили неприступные замки, а власть королей была достаточно слаба, уже находились семьи, которые по могуществу могли потягаться с любым королем и доходы которых превосходили доходы целых стран. Именно они заложили основу ростовщической, купеческой, ломбардной и банковской деятельности, они двигали прогресс и экономику Европы в те времена. Да и позднее, когда власть монархов стала абсолютной, такие семьи и отдельные их представители продолжали оказывать влияние на тот путь, которым шло человечество. О них, о тех, кто создал мир таким, каков он есть, об их взлетах и падениях рассказывается в этой главе. Конец флорентийского могущества. Дома Барди и Перуцци Король Карл IV умер, не оставив наследников, династия Капетингов прервалась. Впервые за долгие века Франция оказалась на грани полного распада. Совет пэров срочно избрал новым королем двоюродного брата Карла IV, Филиппа де Валуа, принявшего имя Филипп VI. Выставлял свою кандидатуру и племянник Карла IV, английский король Эдуард III. «Капетинг!», – кричали одни. «Только по матери, – сурово отвечали другие, – а значит, и не Капетинг. Негоже лилиям прясть». Претензии английского короля были отклонены. Тогда еще никто не мог предположить, что это событие приведет к краху двух могущественнейших банкирских домов Флоренции, саму Флоренцию, а затем и целый ряд государств, пользовавшихся услугами банковских домов Барди и Перуцци. Ко времени начала Столетней войны Флоренция обладала наиболее развитой экономической и финансовой системой во всей Европе, могучие страны – такие, как Англия и даже контролирующая папу римского, держащая его в авиньонском плену Франция, – склоняли головы перед могуществом этой маленькой итальянской республики. Ведь ее мощь выражалась не в крепких каменных стенах, не в многочисленности и выучке армии и даже не в передовых видах вооружения – ничего этого у Флорентийской республики не было. Нет, могущество ее являлось куда более страшным для врагов. Могущество денег. Появилось оно, конечно, не сразу и не вдруг. На его обретение были потрачены долгие годы и упорный труд, на этот алтарь было принесено огромное количество человеческих жизней. Авиньон. Резиденция папы римского Экономическую гегемонию Флоренции заложила, как это ни странно, гражданская война. В 1250 году в городе произошло восстание против аристократии, во главе которого стояли богатые купцы, цеховые старшины и прочие представители зажиточного, но политически бесправного населения. Эта первая в истории буржуазная революция, именуемая в хрониках Восстанием жирных простолюдинов (popolo grasso), не только закончилась полным успехом, но и не повлекла за собой тех кровавых эксцессов, что позднее породили Английская и Французская революции (хотя утверждать, что дело обошлось без крови и казней, было бы глупо). Победители приняли Народную конституцию, которая дала людям простого сословия право участвовать в управлении родным городом, созвали приорат (межцеховой орган исполнительной власти, контролирующий жизнь городской коммуны) и начали чеканить новую золотую монету – флорин, ставшую на долгие годы образцом стабильности и надежности. Далее борьба за власть пошла на удивление цивилизованным путем. Никаких репрессий, никакой военной диктатуры: popolo grasso объединились в партию Белых и начали отстаивать свои завоевания путем парламентской борьбы. Это, конечно, не значит, что подкуп, шантаж или убийства в такой борьбе не использовались. Большинство феодалов приняли правила новой игры и перешли на сторону Белых, выторговав крупные паи и высокие должности в прибыльных предприятиях. Ретроградам же не оставалось ничего иного, кроме как плести интриги и устраивать заговоры. Но с каждым годом их активность приносила все меньше результатов. Флоренция Флорентийские компании, а именно в этом городе термин «компания» (compagnia) в XIII веке и появился, вели самый доходный за всю историю Средних веков бизнес. В капиталистически и индустриально развитую Флоренцию они ввозили грубое сукно и шерсть, производящиеся в Англии и Фландрии, перерабатывали их в высококачественные ткани и продавали втридорога. К 1282 году вся власть во Флоренции сосредоточилась в руках трех крупнейших цехов: Lana, занимавшегося переработкой шерсти, Calimala, производившего суконные ткани, и Cambio, состоявшего из ростовщиков и менял. Финансовая мощь республики возрастала с каждым днем. Уже в 1320 году оборот сотни крупнейших компаний Флоренции составил 6 млн флоринов, что превышало, например, доход британской казны в 100 раз, а доход городской коммуны превысил отметку в 300 тыс. флоринов. Для того чтобы получить беспрепятственный выход к морю, Флоренция начала присоединять к себе соседние города. Но не военной силой, нет! Республика их попросту скупала. На эти цели были выпущены облигации внутреннего займа, которые коммуна поручила разместить цеху Cambio, однако ростовщики не смогли полностью удовлетворить потребность города в денежных средствах. Приморские города искусно лавировали между интересами Флоренции, Пизы и Сиены таким образом, что компания Флорентийской республики по расширению границ, что называется, «провалилась торжественно», упокоив под своими руинами весь цех Cambio. Однако этот крах не был фатальным. С развитием буржуазных отношений во Флоренции другие цеха тоже менялись, как менялась и эпоха. Цеха, пережиток эпохи феодализма, когда ремесленникам просто в силу необходимости приходилось объединяться против своих синьоров, все больше уступали свои права крупным компаниям. По решению приората компаниям Барди, Перуцци и Уззиано было поручено ввозить из-за границы необработанные шерсть и сукно, Даттини и Питти должны были их перерабатывать, а Дель Бене надлежало производить их окрашивание и реализацию. Однако уже к 1330 году Домам Барди и Перуцци удалось поглотить своих товарищей по цеху и установить во флорентийской экономике олигополию. Нельзя сказать, что им удалось произвести раздел Флоренции легко и непринужденно, но то, что этот успех был вполне заслуженным, – неоспоримый факт. Барди и Перуцци добились столь высоких результатов потому, что именно они первыми додумались занять освободившуюся экономическую нишу, которая ранее принадлежала цеху ростовщиков. Это именно они первыми предложили коммуне разместить очередной городской заем, за что и получили право на сбор налогов за помол зерна и винокурение. Не для казны, разумеется. Начали эти компании и прием денег под небольшой процент и драгоценностей на хранение (собственно, от последнего вида деятельности, который они стали применять по всей Европе, и произошли современные ломбарды. Да и само слово «ломбард», кстати, родом оттуда же, поскольку в компаниях служили не только флорентийцы, но и другие жители Ломбардии, в которой расположена Флоренция). Римская католическая церковь боролась с ростовщичеством. Особо на этом поприще отличились папы Александр III, Григорий Х и Климент V. Последний и вовсе в 1311 году объявил всякое светское законодательство, разрешающее взимание процентов, противным учению Христа, а потому юридически ничтожным. Тем забавнее был тот факт, что именно Святой престол стал первым крупным иностранным клиентом флорентийских Домов, в ту пору с нуля воссоздававших общеевропейский финансовый рынок, разрушенный «заговором королей», который привел к национализации богатств ордена тамплиеров, имевшего отделения своих банковских контор не только по всей Европе, но даже и в Китае. Дело в том, что к концу ХIII века территории, подотчетные католической церкви, стали столь велики, что централизованно собирать налоги силами самой церкви стало очень и очень трудно. Постоянно срывались сроки по сбору и доставке десятины и иных церковных доходов, что подрывало всю экономику папства, к тому же именно в начале XIV века церковь нуждалась в деньгах как никогда. В Авиньоне, куда по воле Филиппа Красивого был перенесен Святой престол, шла стройка резиденции для папы – фактически там почти на пустом месте возводился новый крупный город. Барди и Перуцци предложили свои услуги по сбору десятины на отдаленных территориях. Вначале они просто оказывали помощь по перевозке денег, однако несколько позднее ввели практику финансовых гарантий, после чего занялись обычными в наши дни денежными переводами. Ну а когда папам потребовалось еще больше денег, флорентийцы предложили Святому престолу замаскированный кредит. Суть сводилась к тому, что папе предлагали получить десятину авансом, а банкиры должны были собрать десятину сами. Потом. «Непримиримые борцы с ростовщичеством» согласились. Более того, флорентийцы получили от папы право на 10%-ную маржу (разницу между ценой и себестоимостью). Фактически Барди и Перуцци купили право нарушать догмат «Взаймы давайте, ничего не ожидая от этого». Выкуп этого права принес свои плоды очень быстро. «Свои деньги на хранение купцам Флоренции отдавали многие бароны, прелаты и другие обеспеченные люди Неаполитанского королевства, Франции, Англии… Трудно назвать страну, где не знали бы о флорентийских компаниях, которые благодаря своим весьма разветвленным связям и крупным масштабам своей организации готовы были ссужать любую валюту почти в любом требуемом количестве», – писал Даттео Виллани, флорентийский хронист и член правления компании Перуцци. Такое отступление церкви от своих позиций потребовало логичного обоснования. Тут же появилась теория о золотой середине, оправдывавшая накопление богатств в земной жизни и в том числе получение процентов с ссуды. Известный теолог и богослов Фома Аквинский вообще позволил себе высказывание, за которое еще лет 50 назад его бы предали аутодафе: «Богатство само по себе не может быть злом». Кроме того, церковь всячески старалась защищать своих заимодавцев. Если раньше любой феодал мог, выпучив глаза, заорать на служащего компании, явившегося за долгом: «Пшел вон, мерзавец, ничего я у грязных итальяшек не брал!», то теперь над ним нависала угроза отлучения от церкви, а над его поместьем – интердикта. Кстати, в конторских книгах дома Перуцци сохранились записи о подобной операции по отлучению. Один из французских баронов задолжал компании преизрядную сумму денег и платить не собирался вовсе. Компания направила своего служащего в Авиньон, где тот сделал подарок папскому секретарю, после чего быстро получил буллу о предании барона анафеме. Барон счел необходимым побыстрее заплатить долг. Все расходы на получение буллы, включая дорогу, составили 140 флоринов. А когда орден госпитальеров Иерусалима задолжал Барди 133 тыс. флоринов, папа Иоанн XXII попросту отлучил «воинов Христовых» от церкви. И еще бы попробовал не отлучить! Взятки взятками, но ко всему прочему Барди завели в своем банке счет на имя… Господа Бога! На счет сего наиболее высокопоставленного клиента ежегодно зачислялось от 5 до 8 тыс. флоринов, которые затем передавались папским секретарям на устроение мессы по прощению ростовщичества. А теперь представьте себестоимость проведения одной мессы… К тому же папская курия давала Барди и Перуцци рекомендательные письма ко многим европейским дворам. Так, в 1311 году папа римский Иоанн XXII рекомендовал эти компании королю Англии Эдуарду II, причем в качестве своих полномочных агентов. Момент был невероятно благоприятным – монарх судорожно искал деньги на войну против баронов, возглавляемых Мортимерами, и постройку Вестминстера заодно. А Англия была лакомым кусочком для флорентийцев, ведь в ней производилась треть всей используемой в Европе необработанной шерсти, столь нужной для промышленности Флоренции. Однако английские законы были суровы к иностранным купцам. Им разрешалось проживать в Англии не более 40 дней, при этом свои склады или дома иметь на туманном Альбионе им воспрещалось – они должны были их арендовать у местных жителей. Такая похвальная забота о национальном купечестве ни Барди, ни Перуцци не устраивала. В 1311 году ими была проведена блестящая по своим результатам операция по внедрению на британский рынок и удалению основного конкурента. Они предоставили небольшую в общем-то ссуду королю Эдуарду II от Перуцци – 700 фунтов стерлингов, от Барди – 2100 фунтов стерлингов. Благодаря этим достаточно мизерным вливаниям в английскую экономику ограничения для иностранцев в части применения их к этим флорентийским Домам были частично отменены. Более того, сиенская компания Фрескольди, которая в это время также наращивала свое присутствие в Англии, а с 1289 года собирала все таможенные налоги в стране в виде уплаты за ссуды, но новый кредит монарху не предоставившая, была полностью изгнана из владений британской короны. Эдуард II Правда, этими кредитами дело не ограничилось. Британской, а затем и Французской монархиям требовались деньги, и они прибегали все к новым и новым займам у флорентийцев. Поскольку отказать таким клиентам означало разделить судьбу Фрескольди, а денег на возврат займа у королей не было, расплачивались они преимущественно привилегиями. Так, с 1314 года флорентийцам было даровано право сбыта своей продукции по всей территории Англии «для удовлетворения своих интересов и в целях заботы о делах короля». С 1318 года им разрешили назначать своих представителей на государственные должности. В 1324 году Барди и Перуцци получили вожделенное право на закупку шерсти по всей территории Великобритании. Наконец компания Барди добилась права взимать таможенные пошлины и некоторые виды налогов в доменах короля. Тот же Виллани писал: «Наши компании ныне ведут своими средствами большую часть европейской торговли и питают почти весь мир. Англия, Франция, Италия и многие другие прежде преуспевающие государства оказались от нас в непокрываемой долговой зависимости, и, поскольку их годовых доходов не хватает даже на выплату процентов по займам, они вынуждены предоставлять нашим торговцам и банкирам все новые и новые привилегии. Наши представители взяли под свою руку сбор налогов, таможню и скупку сырья во многих государствах». В 1327 году финансируемые теми же Барди и Перуцци Мортимеры свергли глупого и недалекого Эдуарда II, возведя на престол молодого и неопытного Эдуарда III, которому на момент коронации исполнилось всего 15 лет. Реальной властью молодой король почти не обладал, всем в королевстве заправляла его мать, «французская волчица», как ее называли, и Мортимеры. В годы правления Эдуарда III долг Англии вырос до совершенно нереальной суммы в 1,7 млн флоринов. Неудачная кампания против Шотландии финансировалась за счет флорентийских домов, выплата огромной контрибуции тоже легла на их плечи. Уже в середине 30-х годов XIV века стали распространяться слухи о дебиторской несостоятельности английского короля. Ежегодный доход казны составлял около 60 тыс. фунтов стерлингов, но он постепенно сокращался из-за льгот иностранным купцам. Англии для погашения долга потребовалось бы либо несколько столетий, либо несколько победоносных войн. Наконец Эдуард III, избавившийся от опеки матери и Мортимеров, предъявил претензии на освободившуюся корону Франции, а когда они были отклонены, объявил французам войну, впоследствии получившую название Столетней. Расходы на ее ведение обе стороны покрывали за счет займов у Барди и Перуцци. Это было тяжело для флорентийцев, но пока все еще выгодно. Гром грянул в 1340 году. Флорентийская республика выпустила билеты государственного займа для борьбы с чумой и неурожаем, на которые начислялось 15% годовых. Это при том, что средняя рентабельность коммерческих предприятий той эпохи составляла 17%. По бумагам же Барди и Перуцци можно было получить всего 8% годовых. Владельцы обязательств этих Домов ринулись их обналичивать, но наличных средств у Барди и Перуцци попросту не было – все «съела» война. Эдуард III, у которого флорентийцы попытались получить хотя бы часть своих кровных, заявил, что он, конечно, им очень сочувствует, но помочь ничем не может, поскольку казна пуста. А кредиторы требовали возврата денег… После заявления короля, фактически объявившего о своем банкротстве, глава компании Перуцци скончался там же, в Лондоне, от сердечного приступа. Попытки получить долги французской короны привели к тому же эффекту – денег флорентийцы не увидели. Барди и Перуцци судорожно пытались найти выход из сложившейся ситуации, но его просто не было. Барди попытались спасти положение путем государственного переворота. Попытка не увенчалась успехом только благодаря решительному сопротивлению нескольких, еще не значительных и не богатых, но стремящихся к власти и процветанию буржуазных родов – таких, как Медичи, например. К 1344 году на Домах Барди и Перуцци был поставлен большой и жирный крест – эти, а также свыше 30 связанных с ними более мелких компаний объявили о своей полной финансовой несостоятельности. Сначала волна разорений прокатилась по Флоренции, так как слишком многие кормились от доходов этих Домов. Затем последовал общеевропейский экономический коллапс. Обанкротились папа, Неаполитанское королевство, герцогство Кипр, а за ними последовала почти вся Европа. Остаточные волны этого «экономического цунами» перекатывались по Европе еще два десятка лет, вызывая кризис за кризисом. Все тот же Виллани записал в своих хрониках: «Для Флоренции и всего христианского мира потери от разорения Барди и Перуцци были еще тяжелее, чем от всех войн прошлого. Все, кто имел деньги во Флоренции, их лишились, а за пределами республики повсеместно воцарились голод и страх». Так возвеличились, достигли могущества и пришли к краху наиболее могущественные из когда-либо существовавших на Европейском континенте компании. Так пала Флоренция. Так пала экономика Европы. Аугсбургская династия. Фуггеры Однажды семейство Фуггеров, банкиров и купцов из Аугсбурга, испытало неземную радость. Еще бы, ведь сам император Священной Римской империи Карл V не только почтил их своим визитом, но и оказал высокую честь, остановившись на постой в их доме. Глава семьи приказал слугам положить в камин комнаты, где император должен был почивать, кору дерева корицы (200 талеров за унцию), дабы монарх насладился не только теплом, но и ароматом. Разжигать камин направился сам хозяин, однако оказалось, что он не прихватил с собой ничего на растопку. – Ах, Ваше Величество, у меня с собой только вот этот листок, но без Вашего позволения я не смею использовать его на растопку. На нем стоит Ваша подпись. Соблаговолите разрешить. Император взглянул на документ и милостиво соизволил его использовать. Еще бы! Листок оказался долговой распиской самого Карла на 50 тыс. талеров. Первоначально семья Фуггеров занималась ткачеством. Около 1367 года эта семья перебралась в Аугсбург, где расширила дело, начав заниматься сбытом на внешние рынки продукции аугсбургских ткачей и поставками сырья для ткацких фабрик. Однако самой богатой и влиятельной семьей Европы Фуггеры стали при Якобе Фуггере, прозванном Богатым, и его племяннике Антоне. Якоб Богатый родился 6 марта 1459 года. Не довольствуясь той налаженной системой, что оставили ему предки, он начал вкладывать деньги в горнопромышленные предприятия тирольских промыслов. Руководимые его железной рукой, Фуггеры приобретали и строили плавильни. Большие займы (а именно при Якобе Богатом его семья занялась ростовщичеством), которые Фуггеры давали Габсбургам, оплачивались тирольским серебром и медью, получаемыми Фуггерами по ценам значительно ниже рыночных. Со временем эта семья прибрала к рукам всю добычу металлов в Штирии, Тироле, Испании и Венгрии. Семья получала баснословные прибыли. Якоба Фуггера прозвали Богатым отнюдь не напрасно – он был самым состоятельным европейцем в эпоху Возрождения. Якоб ссужал деньгами феодалов, королей и даже самого папу. Роскошь европейских дворов, военные кампании, выборы императора – все это финансировал он. Одно только то, что Карл V стал императором Священной Римской империи исключительно благодаря его помощи, говорит о многом. История этого избрания такова. В 1519 году скончался император Максимилиан, и курфюрсты должны были выбрать нового императора. Претендентов на престол было трое: испанский король Карл V, французский король Франциск I и английский король Генрих VIII. Генриха, правда, всерьез как претендента никто не воспринимал, и основная предвыборная борьба развернулась между французской и испанской коронами. Карл V В те времена такие вопросы решались просто и открыто: кто больше заплатил, тот и победил. Франциск I предложил за свое избрание 350 тыс. гульденов. Тогда Карл V занял у Якоба Богатого 850 тыс. гульденов и таким образом перекупил курфюрстов. Вот так простой купец (ну, положим, не простой, а очень богатый, но купец, а не монарх) решил судьбу всего германского народа. Дабы власть имущие помнили, с кем имеют дело, Фуггер, общаясь с ними, всегда надевал золотую шапочку. Эта нехитрая демонстрация богатства не давала им забыть, кто их, несмотря на всю свою смиренность и принадлежность к более низкому сословию, субсидирует и за чей счет они кормятся. Кстати, именно в этой шапочке его изобразил Альбрехт Дюрер на одной из самых знаменитых своих картин. Но не только сметка и деловая хватка помогли Якобу Фуггеру и его семье разбогатеть. Он создал эффективную разведывательную службу, кстати, одну из первых частных разведок в мире. Основой для его Intelligent Serves стали представительства торгового дома Фуггеров, имеющиеся в самых разных странах Европы. Будучи в курсе планов разных королевских дворов, а также конкурентов, Якоб мог с большой легкостью планировать ведение дел, а следовательно, и получать большую прибыль. А в этом он был неутомим. Когда один из его партнеров, человек возраста весьма преклонного, отошел от дел, то посоветовал сделать то же самое и Якобу Богатому. Мотивировал он свое предложение тем, что они уже люди немолодые, нажили много и пора дать заработать свою пару гульденов молодежи. На это Фуггер ответил, что наживаться он не перестанет до тех пор, пока это будет в его силах. Впрочем, он не был таким уж бездушным хапугой и рвачом. Приобретя крупный земельный участок у самых стен Аугсбурга, он построил на нем целый район, где поселил бедных и старых людей. Район насчитывал более сотни домов, имел собственную больницу и церковь. Между прочим, этот район существует (и действует) до сих пор, являясь одной из достопримечательностей Аугсбурга. Квартплата за проживание в нем является самой низкой в мире – 1 евро в год. На поселение в этот городок, «Fuggerei», жители отбираются по строгим правилам, установленным еще Якобом Богатым. Все они должны быть малообеспеченными, безупречного поведения, католиками и уроженцами Аугсбурга. Кроме ежегодной ренты, они по три раза на день возносят молитвы благодарности роду Фуггеров. Кстати, Фуггеры стали косвенной причиной начала реформации в Германии. Они одолжили деньги Альбрехту Бранденбургскому на покупку кафедры архиепископа Майнцского. Дабы расплатиться с долгами, последний добился от папы Льва Х разрешения на продажу индульгенций, доход от которых папа и архиепископ делили пополам. Сия «высокая» миссия была поручена некоему Иоганну Тецелю, который повел продажу душеспасительных документов с таким цинизмом, что возмутил всю Германию. В результате Мартин Лютер опубликовал свои 95 тезисов, критиковавших деятельность Римской католической церкви. В 1525 году Якоб Богатый скончался, и семью возглавил его племянник, Антон Фуггер. До своей смерти, последовавшей в 1560 году, он сумел увеличить состояние дома Фуггеров с 2 млн. до 7 млн. рейнских гульденов. Первый удар по финансовому благополучию семьи Фуггеров произошел еще при Антоне. Наследник Карла V, Филипп II, взойдя на престол, получил не только страну, но и колоссальные долги своего предшественника. В 1557 году он объявил Испанию банкротом, так что все деньги, вложенные Фуггерами в Габсбургов, пропали. Большой ошибкой Фуггеров стали новые инвестиции в Испанское королевство. В 1575 году Филипп II вновь объявил свою страну банкротом, и вложения Фуггеров пропали во второй раз. Такой потери Дом уже выдержать не мог – последовал экономический крах этой богатейшей семьи. Правда, до полного разорения они не дошли, ведь к тому времени Фуггеры давно получили титул имперских графов и купили обширные имения, однако торгово-промышленная компания их канула в небытие. Фуггеры стали самыми обычными, ничем не примечательными феодалами, и так и не смогли возродить экономическую мощь своего дома. Финансист, заложивший абсолютизм. Жак Кёр Шла Столетняя война. В 1449 году французский король Карл VII начал наступление на Нормандию, и на следующий год, после победы при Форминьи (близ Байё), полностью очистил ее от англичан. В 1451 году его войска завоевали Гиэнь, и хотя вскоре ее пришлось оставить, в 1453 году эта провинция вновь была отвоевана – на сей раз окончательно. Взятие Бордо в 1453 году, после победы при Кастийоне, фактически положило войне конец. У англичан остался только окруженный бургундскими владениями Кале. Столь успешное окончание так неудачно для французов начавшейся войны стало возможно во многом благодаря созданию в 1445–1446 годах так называемых ордонансовых рот (1800 лат ников, 3600 лучников, 1800 кутилье в каждой) – первых, пожалуй, со времен падения Римской империи регулярных войск в Европе. Мало кому известно, однако, что с идеей создания таких войск выступил не король, не кто-то из его полководцев (опытных и талантливых командиров Карл VII привлек себе на службу в довольно большом количестве), а купец Жак Кёр. Карл VII Жак Кёр (Coeur) родился в городе Бурже около 1395 года. Будучи сыном богатого купца, он продолжил семейное дело и приумножил свое состояние. Начав с чеканки монет, он через некоторое время обратился к торговым операциям. Вскоре Кёр владел самым крупным торговым флотом своего времени, сам неоднократно путешествовал на Восток. Его корабли, груженные восточными товарами, бороздили просторы Средиземного моря и приносили баснословные прибыли. Кёр вел разработку серебряных, медных, свинцовых рудников, открыл ряд текстильных мануфактур, создал свои торговые конторы в Лионе, Руане, Туре, Париже, Брюгге, Флоренции и многих других городах Европы. Благодаря своей смекалке и деловой хватке он стал одним из богатейших людей Франции и был избран в Генеральные штаты. В тот период бедой для Франции были не только и не столько англичане, коим покойная Жанна д’Арк надавала хороших тумаков, сколько шляющиеся по всей стране безработные наемники, которые грабили, убивали, насиловали… В 1439 году на проходившем в Орлеане заседании Генеральных штатов Жак Кёр выступил с революционным предложением, которое, во-первых, помогло бы покончить с «бродячей напастью» в виде безработных наемников, а во-вторых, должно было привести (и привело) к поражению Англии в Столетней войне. Суть идеи Кёра состояла в том, чтобы отобрать из числа праздношатающихся наемников отряды получше с командирами поприличнее, взять на жалованье, превратить в постоянные королевские войска и, используя их мечи, перебить вторую половину наемников. Ну а затем – солдаты они или нет? – наемники должны были показать свою доблесть, воюя с англичанами. Предложение было воистину необычным. Средневековые государства, в которых преобладало натуральное хозяйство, налоги собирали в основном продуктами производства, а не денежными средствами. Поэтому, и именно поэтому, Европа регулярных армий не знала. Ну не относить же к таковым феодальные дружины, служившие за кров, пропитание и привилегии? Спрашивается, каким же образом, не имея должного количества наличности, король должен был содержать эти войска? Кёр выступил и со вторым предложением. На содержание армии, по его замыслу, Генеральные штаты должны были дать королю санкцию на сбор не натурального, а денежного налога. Фураж же создаваемая армия должна была получать по месту дислокации. Депутаты Генеральных штатов подумали, почесали в затылках и решили, что пусть уж лучше король потихоньку стрижет, чем незнакомые люди с длинными копьями обдирают. Предложение Кёра было принято. Эти 15 ордонансовых (то есть существующих по королевскому приказу) рот получили организацию, отвечающую средневековой тактике; каждая рота состояла из 100 копий, по 4 бойца и 2 слуг в каждом (конные и пешие вместе); стоявший во главе роты прежний бандитский капитан (голова) стал называться королевским капитаном. В ордонансе 1445 года указывалось: «Означенные латники будут стоять в добрых городах всего королевства». Каждая провинция, в которой квартировалась ордонансовая рота, должна была снабжать ее продовольствием. Создание регулярной армии закладывало фундамент новых веков, а с ними – абсолютизма королевской власти. Выступление Кёра не осталось незамеченным Его Величеством: в 1440 году Карл VII назначил его королевским казначеем, в 1441 даровал дворянство, а в 1442 году ввел его в королевский совет. Кёр провел реорганизацию финансов, позволившую воплотить в жизнь идею создания регулярных войск, при его участии была проведена денежная реформа, улучшившая положение в сфере финансов, введена полноценная монета. Особенно заметными были успехи в качественном и количественном росте артиллерийского парка и в тактическом применении артиллерии. На первые роли при дворе вышла «партия войны», возглавляемая коннетаблем де Ришмоном и Кёром. Ко всему прочему, Кёр был еще и дипломатом. Именно при его посредничестве был заключен мирный договор между родосскими рыцарями и мамелюками. Он скупал поместья у разорявшихся дворян, ссужал аристократию и даже самого короля деньгами. Именно на его деньги была проведена нормандская кампания. В Бурже он возвел великолепный дворец Пале-Жак-Кёр – «домик», как он его называл. Строительство было закончено в 1450 году. Здание построили в стиле французского ренессанса, а украсили в готическом стиле. Замок стоит по сей день и является одной из достопримечательностей долины Луары. Правда, пожить ему в нем так и не довелось. Неожиданно скончалась фаворитка Карла VII – Агнесса Сорель. Смерть ее была столь скоропостижной и неожиданной, что ни у кого не было сомнений, что ее отравили. Срочно начались поиски козла отпущения. Вначале грешили на дофина Людовика, который всегда презирал и ненавидел Агнессу. Ему тут же припомнили случай в Шиноне, когда дофин отвесил Сорель пощечину и прокричал: «Клянусь Богом, от этой женщины все наши несчастья!». Летописец Монстреле писал по этому поводу: «Ненависть Карла VII к Людовику привела к тому, что принц неоднократно бранил своего отца и выступал против него из-за красавицы Агнессы, которая была в большей милости у короля, чем сама королева. Поэтому дофин ненавидел фаворитку и со злости решил ускорить ее смерть…» Однако прошло 18 месяцев, и придворная дама Жанна Вандом под присягой заявила, что Агнессу Сорель отравил Жак Кёр. Кто ее подбил на клевету – это неизвестно, но, видимо, без жадного и завистливого Карла VII не обошлось, поскольку расследование было назначено практически мгновенно, а уже через неделю Кёр был арестован и предстал перед судом в компании нескольких личностей с более чем сомнительной репутацией. Арест Кёра, удививший все королевство, был на руку многим знатным и влиятельным персонам, задолжавшим королевскому казначею крупные суммы денег, да и сам король вряд ли горел желанием расплачиваться с Кёром. Ну а нет человека – нет проблемы. Судьи быстро смекнули, откуда ветер дует, и приступили к обличению «убийцы», бывшего, кстати, близким другом покойной Агнессы Сорель. Процесс пошел. Вначале Кёру, естественно, предъявили обвинение в отравлении, но доказательства, предоставленные мадам де Вандом, были настолько несостоятельны и надуманы, что по этой статье обвинения осудить Кёра не смог даже столь предвзято настроенный суд. Тогда начались поиски хоть сколько-нибудь подходящего обвинения. В результате Кёра осудили за растрату казны. «Что касается отравления, процесс пока еще не дошел до стадии вынесения приговора, о котором всем в ближайшее время сообщат…» – гласило судебное решение. Кёр был заключен в тюрьму, а все его состояние конфисковали. Конечно, кое-что у него имелось и за границей, но оторванное от основной части его компании, лишенное должного управления и финансовой поддержки, все его хозяйство стремительно пришло в упадок. Кёр был разорен. К счастью для него, ему удалось бежать из Франции. Он направился на юг, в Папскую область, где был благосклонно принят Каликстом III. О, папа был выдающейся личностью! Этот выходец из семейства Борджиа сумел закрепить власть своей семьи на большей части Италии: он провел ряд церковных реформ и даже пытался устроить новый крестовый поход, для чего Папская область обзавелась собственным флотом. Частью этого флота, действовавшего против турок, Каликст III и поручил командовать Кёру. Тот принял предложение папы, ведь надо же было чем-то кормиться. Но это стало последним предприятием Жака Кёра. Во время кампании он скончался и был похоронен на острове Хиос. Каролинг, витающий в облаках. Клод Анри де Рувруа Сен-Симон и его последователи Потомок Карла Великого, герой Войны за независимость Соединенных Штатов Америки, полковник французских королевских войск, кавалер двух орденов, граф, предприниматель и философ, чьи идеи легли в основу и «позитивной философии» Огюста Конта, и в основу марксистской «классовой теории», человек, которого слуга обязан был будить словами: «Вставайте, граф, Вас ждут великие дела», – все это об одном человеке, Клоде Анри де Рувруа Сен-Симоне. Он родился в Париже в 1760 году, в богатой и знатной семье, что дало ему возможность получить блестящее воспитание. Еще не достигнув 13 лет, он вступил в конфликт с собственным отцом (командиром гвардейской бригады Войска польского), объявив ему, что изменил свои религиозные убеждения и к причастию ходить отказывается. Отец его был мужчиной нрава крутого и попросту засадил сына в темницу, откуда юный Клод сбежал, зарезав собственного тюремщика. Такой довод отца убедил. В 17 лет Клод Анри поступил на военную службу, как того требовали семейные традиции. Спустя два года он в составе французского экспедиционного корпуса направился на помощь борющимся за независимость Соединенным Штатам Америки. В течение 5 лет он доблестно сражался с англичанами под началом самого Джорджа Вашингтона и был награжден французским орденом Святого Людовика и американским орденом Цинцинната. К концу кампании ему был присвоен чин полковника. При возвращении на родину корабль Сен-Симона захватили англичане. Вместе с другими пленными молодой граф оказался на Ямайке, и лишь в 1784 году ему удалось вернуться в Париж, где он вскоре получил назначение на должность коменданта крепости Мец. Перед ним открывалась блестящая карьера, но подобное времяпрепровождение скоро наскучило ему. Подав в отставку, он отправился в Голландию, а затем в Испанию. В обеих странах он вел себя скорее как искатель приключений и прожектер, чем как представитель знатной и родовитой фамилии. В Голландии он готовил военно-морскую экспедицию для захвата у англичан Индии. В Испании составил проект большого канала для соединения Мадрида с морем (причем работы должны были выполняться иностранцами, которых Сен-Симон обязался завербовать на военную службу испанской короне) и организовал, не без успеха, кампанию почтово-пассажирских перевозок. Французскую революцию он воспринял с энтузиазмом. Правда, поместье у него конфисковали, но об этом он не сожалел, а от графского титула и древнего имени официально отказался и принял имя гражданина Бонома (от французского bonhomme – «простак, мужик»). В 1791 году Сен-Симон вернулся в Париж, где организовал совместное дело со знакомым ему еще с Испании немецким дипломатом бароном Редерном. Оно заключалось в банальных спекуляциях землей, которые в этот период приняли огромные масштабы в связи с распродажей собственности, конфискованной республикой у дворян и церкви. Сен-Симон Сен-Симон оказался ловким дельцом и к 1794 году уже нажил более чем солидное состояние, но тут «звучит гром среди ясного неба» – якобинцы бросили его в тюрьму как классово враждебный элемент. В застенках бывший граф провел около года и уже успел проститься с жизнью, но термидорианский переворот спас его от встречи с «мадам Гильотиной». Выйдя на волю, будущий философ вновь взялся за спекуляции, и в 1796 году богатство его и его партнеров оценивалось уже в 4 млн франков. Но тут в Париж вернулся барон Редерн, благоразумно переждавший лихие времена на родине. Редерн, от имени которого совершались все сделки, предъявил претензии на все, что удалось заработать компаньонам. После долгих препирательств Сен-Симону, «натаскавшему каштанов из огня» ушлому барону, приходилось удовольствоваться отступным в «жалкие» 150 тыс. франков. С этого момента гражданин Боном махнул рукой на предпринимательскую деятельность. В его жизни появилось новое увлечение – наука. Потомок Карла Великого пришел к убеждению, что его высшим призванием является преобразование науки, объединение различных отраслей человеческого знания в единое целое. И Сен-Симон начал изучать естественные науки, правда, способ для этого он выбрал довольно-таки оригинальный. Вместо того чтобы, как все нормальные люди, посещать лекции, он приглашал профессоров к себе, где угощал их роскошными обедами, а в перерывах между блюдами вел с ними беседы на научные темы. Приобретаемые таким путем знания были, мягко говоря, не совсем академическими. В это же время Сен-Симон много путешествовал по Европе, встречался с выдающимися учеными своего времени, вел активную переписку. Тут ему пришла в голову еще одна оригинальная идея: он решил расширить свой кругозор путем познания всех страстей людей и их слабостей. Как этого добиться? Проще простого. Сен-Симон открыл двери своего салона для самого разнообразного общества – светских людей, художников, артистов, игроков, красивых женщин и тому подобной публики. Но, поскольку он был холост, его салон был лишен хозяйки, а ее наличие являлось непременным атрибутом любого приличного салона. Что делать – пришлось бедняге жениться. Однако семейное счастье продолжалось недолго: к 1805 году выяснилось, что от его денег ничего не осталось. Он превратился в нищего и разом лишился всего: дома, салона и жены, которая ушла от него. О познании страстей и слабостей людей пришлось забыть. Последняя попытка Сен-Симона самостоятельно экспериментировать над жизнью выглядит как скверный анекдот. Бывший граф, которому в это время было уже за 40 лет, отправился в Женеву к госпоже Сталь, умнейшей и образованнейшей женщине Европы того времени, которая едва ли когда-либо слыхала о нем, и обратился к ней с речью приблизительно следующего содержания: «Вы – умнейшая женщина нашей эпохи, я —умнейший мужчина. Почему бы нам не стать мужем и женой?». Получилось примерно как в фильме «Обыкновенное чудо»: «Вы – привлекательны, я – чертовски привлекателен…» Сталь только рассмеялась. Потерпев полный афронт, Сен-Симон поселился там же, в Женеве. Оказавшись без средств, он соглашался на любой заработок и одно время даже работал переписчиком бумаг в ломбарде. С этого времени жизнь Сен-Симона полна тягот и лишений, но именно вторая половина его жизни, проведенная в бедности и презрении, принесла ему славу. В Женеве в 1803 году Сен-Симон издал свой первый литературный труд – «Письма женевского обитателя к современникам» («Lettres d,un habitant de Geneve a ses contempo-rains»). Это была маленькая брошюра из трех писем туманного содержания. В этом его опусе примечательно то, что именно в нем впервые в истории политической науки революция во Франции рассматривалась как противостояние трех классов: аристократии, духовенства и пролетариата. Можно смело утверждать, что именно «Письма» заложили первый камень в фундамент марксизма. Вторым примечательным моментом этой книги было освещение роли науки в деле преобразования общества. Сен-Симон писал: «Взгляните на историю прогресса человеческого разума, и вы увидите, что почти всеми образцовыми произведениями его мы обязаны людям, стоявшим особняком и нередко подвергавшимся преследованиям. Когда их делали академиками, они почти всегда засыпали в своих креслах, а если и писали, то лишь с трепетом и только для того, чтобы высказать какую-нибудь маловажную истину». Третьим примечательным моментом книги была идея, которую впоследствии воплотил в жизнь Альфред Нобель, создавая свою знаменитую научную премию. В 1805 году Сен-Симон случайно встретил своего бывшего слугу по фамилии Диар. Тот за время службы у Сен-Симона сколотил кое-какое состояние и теперь решил отплатить добром. Диар предоставил своему бывшему хозяину кров и стол. Клод Анри принял помощь Диара. Кто знает, чего это стоило гордому потомку Карла Великого? Мучался ли он, сознавая то, что стал приживальщиком, страдал ли от собственной беспомощности и никчемности? Размышлял ли мучительно долгими бессонными ночами о том, где и когда все пошло не так, где он оступился, ошибся, когда выпустил из рук «синюю птицу»? Проигрывал ли он в голове свою жизнь вновь и вновь, размышлял ли о том, что было бы, если бы он поступил так, а не иначе? Размышлял ли о собственной научной несостоятельности? Или, быть может, он воспринял помощь Диара как должное, как знак свыше, что идет он верно и путь его правильный? Увидел ли в этой встрече руку провидения, толкавшую его к новым научным изысканиям, почувствовал ли прилив сил и вдохновения? А быть может, ему было уже все равно? Может статься, он уже лишился гордости и самоуважения и ему было безразлично, от кого и какую помощь принять? Возможно, он не видел ничего особенного в том, что один человек помогает другому, просто так, из добрых побуждений? Кто знает? И кто осудит? Так или иначе, но Сен-Симон пользовался помощью Диара до самой смерти последнего, наступившей в 1810 году. На его деньги он выпустил свою вторую работу – «Введение к научным трудам XIX века». Эту, как и несколько последующих книг, он печатал небольшим тиражом и рассылал книги видным ученым и политическим деятелям, прося у них критики и помощи в работе, сопровождая посылку письмами такого содержания: «Милостивый государь! Будьте моим спасителем. Я умираю с голоду. Мое положение отнимает у меня возможность изложить мои идеи достойным образом; но значение моего открытия не зависит от способа изложения. Достиг ли я того, чтобы проложить новую философскую дорогу? Вот вопрос. Если вы возьмете на себя труд прочитать мое сочинение, я спасен. Преданный в продолжение многих лет отысканию нового пути в области мысли, я по необходимости должен был удалиться от школы и от общества… Я сделал открытие чрезвычайной важности… Занятый единственно общим интересом, я пренебрегал своими собственными делами и через это дошел до следующего положения: мне нечего есть, я работаю без огня. Я продал даже свою одежду для того, чтобы иметь возможность переписать свое сочинение. Стремление к науке и общественному благу, желание найти средства для мирного окончания страшного кризиса, в котором находится европейское общество, привели меня в столь несчастное положение, и потому я не краснея признаю свою бедность и прошу помощи для того, чтобы продолжать свою работу». Но ни помощи, ни отзывов он не получал. Ну еще бы: в своем письме Наполеону I он заявил, что знает путь для заключения мира с Англией. Путем этим было прекращение военных действий и отказ от достигнутых завоеваний. Иначе, писал Сен-Симон, Бонапарт погубит Францию. Его Величество император и король приказал полиции следить за философом. Впрочем, история их рассудила. 1810–1812 годы стали для бывшего графа самыми тяжелыми. Он продал все, что только мог, питался хлебом и водой, да и хлебом нерегулярно. Но чем тяжелее становилось, тем упорнее и напряженнее он работал. Именно в эти годы окончательно сформировались его взгляды на общество, которые он изложил в ряде зрелых работ, опубликованных начиная с 1814 года. Дух Сен-Симона сломлен не был. Жил он в это время исключительно поддержкой благотворителей всех мастей, при этом без стеснения заявляя, что может попросить помощи у кого угодно и при этом не покраснеть, ведь деньги ему нужны не для гулянок или пропоя, не для себя даже. Деньги требуются для продолжения трудов, целью которых является общественное благо. Он просил помощи даже у барона Редерна, с которым в свое время разругался в пух и прах и о котором отзывался крайне резко как о человеке самом ничтожном и заслуживающем полного презрения. Что ж, fine gustifica i mezzi – цель оправдывает средства. Правда, Редерн денег не дал. Внимание общественности Сен-Симон сумел привлечь своей брошюрой о послевоенном обустройстве Европы. Именно там он впервые озвучил свою идею о том, что «золотой век человечества не позади нас, а впереди». Именно разработка пути достижения этого самого «золотого века» легла в основу всех его последующих работ. Получив некоторую известность, Сен-Симон несколько поправил свои дела. Преобразования общества, о которых он мечтал, должны были стать делом рук ученых, банкиров и предпринимателей, в среде которых он нашел отклик. Состоятельные люди начали давать ему деньги на выпуск его трудов (которые быстро приобрели известность), у него появились последователи, которые были хоть и немногочисленны, но зато известны, например философ Конт и историк Тьери, причем последний называл себя не иначе как «приемный сын Сен-Симона». В личном плане жизнь тоже наладилась. Теперь с ним жила верная мадам Жюлиан – ближайший друг, секретарь и экономка. Свои труды он диктовал ей или кому-либо из учеников. Правда, он не желал быть «рупором буржуазии», его работы отличались независимостью и не преследовали целей пропаганды политических идей, выгодных какому-либо классу. Группа «денежных мешков», давших деньги на издание одного из сочинений Сен-Симона, публично отказалась от его идей и заявила, что он ввел их в заблуждение и обманул доверие. А вскоре Сен-Симон попал под суд за оскорбление августейшей фамилии. В своей «Притче» он заявил, что Франция ничего не лишится, если в один прекрасный день пропадут аристократы, чиновники, политики, священники и вся королевская семья, но вот если пропадут ученые, художники, мастера и ремесленники, Франция погибнет. Суд присяжных оправдал его, усмотрев в этих словах лишь парадоксальную игру ума, не более того. И все же, несмотря на некоторые успехи, Сен-Симон по-прежнему был беден как церковная мышь. Он устал от такого существования, жизнь за счет подачек и милостыни надломила этого некогда гордого аристократа. В мае 1825 года он решил покончить жизнь самоубийством. Взяв пистолет, он попытался застрелиться, но, видимо, рука дрогнула, и вместо того, чтобы вышибить мозги, Сен-Симон вышиб себе глаз. После неудачной попытки суицида он прожил еще два года и скончался, в лучших традициях античных философов, на руках у своих учеников. За несколько дней до этого увидела свет его последняя работа – «Le nouveau christianisme» («Новое христианство»). Последние слова Сен-Симона были обращены к его любимому ученику Родригу: «Яблоко зрело, нo вы его сорвете. Мой последний труд „Новое христианство“ не будет понят немедленно. Думали, что религия должна исчезнуть, потому что католицизм одряхлел. Это ошибка: религия не может исчезнуть из мира; она только преобразуется… Родриг, не забывайте этого! И помните, чтобы совершать великие дела, нужно быть вдохновенным… Вся моя жизнь резюмируется одной мыслью: обеспечить всем людям наиболее свободное развитие их способностей». Затем наступило короткое молчание и умирающий прибавил: «Через двое суток после нашей второй публикации партия рабочих образуется. Будущее принадлежит нам». Сказав так, он положил руку себе на голову и скончался. Однако же на этом история Клода Анри де Рувруа Сен-Симона, гражданина Бонома не заканчивается. Он умер, но ученики продолжили его дело. После революции 1830 года, окончательно изгнавшей Бурбонов из Франции, на домах города Парижа во множестве появились манифесты, требовавшие уничтожения всех привилегий рождения, в том числе и наследственной собственности; провозглашался новый принцип распределения: «От каждого по его способности и каждому по его делам». В пророческом тоне возвещалось много другого, столь же странного и непонятного. Манифест был подписан следующей фразой: «Базар – Анфантен, провозвестники учения Сен-Симона». Реакция на манифест была неоднозначной, но достаточно бурной. Чего стоит один только факт обсуждения его в палате депутатов. Некоторые народные избранники сочли весь этот эпизод достаточно серьезным, чтобы обратить внимание правительства на опасность пропаганды новой секты для общественного порядка. Дела сенсимонистов круто пошли в гору. Их смелые и новые мысли, их блестящие ораторы, их глубокая вера в свое учение – все это привлекало внимание обывателей и делало им хорошую рекламу в обществе. Проповеди Базара и Анфантена собирали по несколько тысяч слушателей. Церкви сенсимонистов появились в Париже, Дижоне, Тулузе, Лионе, Меце (где Сен-Симон некоторое время был комендантом) и Монпелье. В сенсимонистскую общину вступало много образованных, талантливых и небедных людей. Историк Луи Блан в своей «L,histoire de dix ans» писал: «Оставляя свои занятия, свои стремления к богатству, свои привязанности детства, инженеры, артисты, медики, адвокаты, поэты приходили сюда, чтобы соединить свои благороднейшие надежды… Это был опыт религии братства!.. Отсюда отправлялись миссионеры, чтобы сеять слово Сен-Симона по всей Франции, и эти миссионеры везде оставляли свои следы: в салонах, замках, отелях, хижинах. Одними они были встречаемы с энтузиазмом, другими – с насмешкой или враждой. Но миссионеры были неутомимы в своей деятельности». Из среды сенсимонистов вышли блестящие ученые, философы, публицисты, но никакого прямого влияния на рабочих сенсимонизм не оказал – это было исключительно интеллигентское движение. Отрицая идею родовой аристократии, оно шло путем создания аристократии интеллектуальной, провозглашения ее наиболее прогрессивной, если не единственно достойной частью человечества. Организация сенсимонистов стала религиозной общиной. Афантен и Базар стали называться верховными отцами, они венчали сенсимонистов и совершали обряды при погребении. В мастерской общины трудилось до 4000 человек, годовой же бюджет ее был больше 200 тыс. франков. Но уже в 1831 году в среде сенсимонистов произошел раскол: верховные отцы не смогли прийти к единому мнению по поводу положения женщины в их церкви. Афантен исходил из посылки, что мужчина и женщина являются неразделимым социальным индивидом, а потому во главе церкви должна стоять разнополая пара. К тому же он утверждал, что дух и тело прекрасны в равной степени, а чувственность имеет столько же прав на удовлетворение, как и метания духа. Эти его тезисы легли в основу нового нравственного учения – reabilitation de la chair (восстановление прав плоти). Базар новое учение не принял и был вынужден покинуть общину, после чего вскоре умер. Главой церкви остался Афантен, однако второе кресло первосвященника пустовало. Сенсимонисты приступили к поиску жены для Афантена – женщины, согласной и достойной занять высокое место матери сенсимонистов. Учение Сен-Симона начинало превращаться в фарс. Община прилагала все мыслимые усилия к тому, чтобы подобрать невесту для своего красавца первосвященника (а был он в ту пору молодым и очень красивым мужчиной с черными глазами и выразительными чертами лица). О ее ниспослании молились на собраниях; специально для того, чтобы присмотреть Афантену достойную подругу, устраивали балы; посылали своих людей по городам и селениям… На сие «богоугодное» занятие уходили все средства общины, и вскоре наступил ее финансовый крах. Несколько десятков оставшихся до конца верными адептов Афантена удалились со своим учителем во главе в его наследственное имение Менильмонтан вблизи Парижа и устроили последнюю сенсимонистскую общину. Дабы привлечь угасшее внимание французов к сенсимонизму, для членов общины был изобретен специальный костюм, довольно-таки живописный, надо заметить. Мужчины общины отпустили бороды, что по тем временам было большой редкостью, а также волосы до плеч. Работали сенсимонисты мало, зато во время работы пели гимны и совершали обряды. Дух основателя учения окончательно покинул его адептов. Закончилось все тем, что члены общины были обвинены в безнравственности и пропаганде вредных учений. Суд присудил их к длительному тюремному заключению. Крах уральской династии. Потомки Турчанинова Матушка Елизавета Петровна любила получать подарки, кои, выражая свои верноподданнические чувства, посылали ей со всех концов Российской империи купцы, промышленники, дворяне и помещики. Не только, конечно же, чтобы порадовать государыню, но и для того, чтобы напомнить императрице, что есть-де такой, служащий ей верно и беззаветно. Вот и ныне, в начале месяца января года от Рождества Христова 1753, смотрела государыня Елизавета, что прислали ей подданные в качестве новогоднего подарка. – А вот, матушка, погляди какой предивный столовый сервиз прислал тебе промышленник Турчанинов, – сказал канцлер Бестужев, подавая знак внести подарок. – Турчанинов? – переспросила императрица. – Тот, что все солеварни в Соликамске держит? Алексей? – Он, государыня. – Ну посмотрим, что же сей славный муж нам прислал. Елизавета Петровна, Бестужев и еще несколько придворных, пытавшихся обратить внимание царицы на подарки своих протеже, подошли к столу, на котором стоял разноузорный, богато украшенный столовый сервиз из меди. – Бог ты мой, какая замечательная работа. Порадовал, – произнесла государыня. – Где же он такую прелесть-то достал, а, Бестужев? – А достал он его на своем плавильном медном заводе, Ваше Императорское Величество, – хитро улыбнулся канцлер. – Так он сам такое диво выпускает? – удивилась Елизавета. – Богата талантами земля Рассейская… Императрица не забыла приметный подарок, и 30 марта того же года Сенат выдал Алексею Фёдоровичу Турчанинову патент на чин коллежского асессора «в ранге сухопутного капитана за службу его солепромышленником и фабрикантом Троицкого плавильного медного завода», что соответствовало 8-му классному чину Табеля о рангах. С этого момента дела Турчанинова, и так шедшие неплохо, резко пошли в гору. А начинал Алексей Фёдорович, тогда еще носивший фамилию Васильев, с того, что 17 сентября 1737 года выгодно женился на дочери соликамского купца Михаила Филипповича Турчанинова, Федосье, и принял фамилию жены. Тесть его был человеком зажиточным, владельцем немалого количества солеварен, а также медного и винокуренного заводов. Но зятю его этого было мало. Был Алексей человеком до власти и богатства жадным, характер имел настойчивый, цепкий. Вступив в наследование имущества и разорив соликамских солеваров, он скупил их варни и расширил этот промысел. Тогда же расширил он и медноплавильный завод, добавив к уже существовавшим молотовой и плавильне литейный и токарный цеха, а в 1743 году открыл в своей городской усадьбе и фабрику медной посуды. Проработала она, правда, недолго – в июле того же года фабрика сгорела. Тот пожар надолго запомнился жителям Соликамска. В нем сгорело почти 700 домов и погибло 16 человек. Сам Турчанинов, его жена, дворовые и фабричные мастера спаслись просто чудом. Однако Алексей Фёдорович был упрям и от идеи с посудной фабрикой, о которой еще покойный тесть мечтал, не отказался, отстроив ее уже за городом. В 1745 году фабрика заработала вновь, принося владельцу немалые барыши. Приказчикам Турчанинов не доверял и для надзора за производством сам поселился рядом с фабрикой, где для него поставили сначала избу, а затем и особняк на каменном фундаменте. Городское имение он оставил жене. Федосью он не любил, а потому появлялся у нее редко, порой раз в два-три года. Богатея, Алексей Фёдорович постепенно прибирал к своим рукам и власть в Соликамске. Скоро, очень скоро ничто в городе не происходило без его ведома. Турчанинов распоряжался всеми общественными делами, произвольно руководил посадскими выборами и богател, богател. Недовольные им, конечно, были, но того, кто осмеливался возвысить голос против всесильного промышленника, попросту сильно били. Бывало, что и до смерти. Производство его ширилось, росла и потребность в мастеровых людях, да и в простой неквалифицированной рабочей силе. «Хозяину города» нетрудно было добиться приписки крепостных, унаследованных от тестя, к своему заводу. Затем он начал закупать крестьян еще. Целыми деревнями, порой за сотни верст, переселялись в Соликамск будущие рабочие. Но особую «охоту» вел Турчанинов за мастерами. Так, за безумную по тем временам цену в 100 рублей (цена постройки и полного оснащения боевого фрегата) купил он в Санкт-Петербурге мастера Назара Шипова с семьей. Приходили к нему и вольные мастера со всей России. Получив немалый классный чин (всего их в Табеле о рангах было 14), Турчанинов вступил в борьбу (тендер, как это сейчас называют) за владение казенными заводами, которые императрица решила передать в частные руки. 14 июня 1756 года он направил в Сенат прошение о передаче ему ряда заводов, в котором писал, что понес «огромные убытки в делах с казною по солепромышленности и в делании вещей на Троицком заводе». Ходатайство его, видимо благодаря взяткам и связям, было удовлетворено, хотя кто именно ходатайствовал за промышленника, по сей день не известно. Впрочем, как писал Бажов в своем сказе «Две ящерки», «Турчанинов в те годы вовсе в силу вошел. С князьями да сенаторами попросту». По всей видимости, благодаря вмешательству неведомого покровителя Турчанинова в 1758 году Сенат постановил передать промышленнику «в вечное и потомственное владение» Сысертский, Северский и Полевской заводы, находившиеся в Екатеринбургском округе. Тут он умудрился обойти даже таких титанов, как Строгановы и Демидовы. Впрочем, справедливости ради надо отметить, что только те казенные заводы, что были переданы ему, не потерпели разорения. Получив заводы в собственность, Турчанинов резко сменил политику их эксплуатации. Его не устраивало, что произведенным на них металлом пользуется (а следовательно, получает барыши) кто-то другой. Турчанинов решил продавать не сам металл, который был относительно дешев, а изделия из него. Рядом с заводами были построены металлопрокатная, гранильная и слесарные фабрики, выпускавшие из готового, здесь же производимого сырья полосовое и кровельное железо, предметы домашнего обихода и изящные поделки из полудрагоценных камней, с которыми Турчанинов, ранее торговавший только в Екатеринбурге и Нижнем Новгороде, смог выйти на рынки Таганрога и самого Петербурга. Обладавший потрясающим чутьем экономиста, Турчанинов всегда безошибочно определял, какой именно товар будет пользоваться спросом, и тут же наполнял им рынок. А в Соликамске Алексей Фёдорович появлялся все реже и реже. Возможно, и совсем бы перестал он там бывать, предоставив своей набожной супруге проводить время в одиночестве, однако настигла Турчанинова стрела Амура. Этот жестокий и беспринципный человек полюбил собственную крепостную, Филанцету Сушину. 15 января 1763 года умерла его жена, а через год, выдержав положенный приличиями срок, Турчанинов женился на Филанцете, которая вскоре родила ему первенца – сына Алексея. Хотя и не горевал Турчанинов по Федосье, неприятность ее смерть Алексею Фёдоровичу доставила. Дело в том, что по завещанию покойного тестя Михаила Филипповича после смерти Федосьи большая часть имения и крепостных должна была достаться его племяннику, Николаю Пономарёву, который в то время работал на конкурентов Турчанинова – Строгановых. Такой отток рабочей силы Алексею Фёдоровичу никак понравиться не мог. И предприимчивый промышленник нашел лазейку! По вновь принятым уложениям Пономарёв, не будучи ни купцом, ни дворянином, владеть землей и крепостными права не имел. Создавался правовой казус, который мог привести к появлению интересного прецедента: завещание есть, а права на владение имуществом нет. Впрочем, до судебного разбирательства не дошло – Турчанинов просто выкупил у свойственника его наследство. Уже в Сысерти, где Алексей Фёдорович поселился с семьей, у него родился второй сын, которого нарекли Петром. Вскоре Филанцета убедила супруга перебраться обратно, в милый ее сердцу Соликамск, где Турчанинов построил огромную усадьбу из четырех деревянных и двух каменных домов, не считая многочисленных хозяйственных пристроек. Имелся там и фруктовый сад с оранжереями, наподобие тех, что были в Красном Селе у Демидовых. А в 1772 году Турчанинов выкупил и само Красное Село, в саду которого уменьшил количество неплодоносящих, хотя и красивых растений, поставил новые оранжереи и начал выращивать ананасы, виноград, яблоки и мандарины. Сад из ботанического превратился во фруктовый, часть урожая которого шла на подарки нужным людям, ананасы же направлялись прямо к царскому столу. Себя Турчанинов, впрочем, тоже не забывал. Троицкий завод в Соликамске и фабрику медной посуды он к тому времени перенес в Екатеринбург, в Соликамске же организовал свою резиденцию. Правда, там оставались солеварни, но с управлением ими вполне справлялся его приказчик и брат жены – Никандр Сушин. Восстание Пугачёва, как ни удивительно, пошло Турчанинову только на пользу. Сначала ему пришлось потратиться, поскольку для обороны своих екатеринбургских и соликамских владений, а заодно и самих городов он вынужден был нанять внушительную охрану, вооружил ее за свой счет и расставил кордоны на подступах. Пугачёв, правда, до тех краев не добрался, однако такое усердие незамеченным не осталось, и 2 мая 1782 года Алексей Фёдорович Турчанинов «с рожденными и впредь рождаемыми его детьми и потомками» был возведен в дворянское достоинство. Более того, Екатерина II пожаловала ему и герб, на котором был изображен «щит, разрезанный надвое: в верхней части, в золотом поле, орлиное крыло, в знак императорской милости; в нижней части, в голубом поле, серебряная цапля, держащая в правой лапе камень в знак того, что он учинил многие услуги. Щит сей увенчан дворянским шлемом с тремя страусовыми перьями». К этому радостному моменту Турчанинов уже переселился в Северную Пальмиру, где и проживал с женой и восемью детьми. К тому времени он был уже стар, дряхл и болен, полностью отошел от дел и передал управление ими своим приказчикам. Несмотря на то что те, естественно, воровали, к моменту смерти Алексея Фёдоровича, наступившей 21 марта 1787 года, наследство его было довольно велико: дома в разных городах империи, имения в Нижегородской, Пермской, Тамбовской губерниях, заводы в Екатеринбургском уезде, соляные промыслы в Соликамске, мельницы, 32 деревни, Красное Село с садом, 236 душ крепостных мужского пола и 271 – женского, приписных почти 500 душ и усадьба в самом Соликамске. После смерти мужа Филанцета Турчанинова с младшими детьми вернулась в Соликамск и начала ждать совершеннолетия детей, а с ним и неминуемого дележа наследства. О, дети явно пошли не в рачительного отца! Кутежи, гулянки, мотовство – это отпрыски Алексея Фёдоровича умели и любили, а вот управлять доставшимся наследством, увы, нет. Из всех наследников к этому занятию была предрасположена только лишь его дочь Наталья. Семья Турчаниновых оказалась на грани краха. Тогда Наталья, к тому времени уже не Турчанинова, а, по покойному мужу, Колтовская, поехала в столицу брать управление наследством в свои руки. Шансы на успех были малы, но вмешался его величество случай, который свел ее в Петербурге с императором Павлом I. Павел I Государь влюбился в красавицу Колтовскую как мальчишка. Естественно, что такое событие очень помогло миссии Натальи Алексеевны. Император помог ей с установлением выгодной казенной опеки над заводами и выделил большие кредиты на их восстановление, а затем, надавив на Берг-коллегию, заставил ту передать бразды управления ими Колтовской. Впрочем, не на одного Павла I уповала Наталья Колтовская в своих делах. Сестра ее, Надежда, была замужем за генерал-лейтенантом М. К. Ивеличем, бывшим в ту пору сенатором. Через чету Ивеличей Колтовская оказалась в родстве с обширной семьей столбовых дворян Пушкиных. Улаживая наследственные дела, Наталья умудрилась не забыть и о личной жизни. Связь с венценосной особой, конечно, очень выгодна, да и самолюбию льстит, однако положение фаворитки шатко. И Колтовская нашла себе супруга. Ее избранником оказался видный российский дипломат, посол в Вене Д. П. Татищев. Хотя венчаться они и не стали, предпочтя жить гражданским браком, это не помешало Наталье подарить ему вскоре двух сыновей – Павла и Владимира. Рожденные в гражданском браке, они считались незаконнорожденными и не имели права прямого наследования и ношения фамилий родителей, но и тут Наталье удалось извернуться. Мать Татищева происходила из старинного рода Соломирских – вот к этой-то семье Павла с Владимиром и удалось причислить. В 1826 году Владимир Соломирский, служивший в то время в артиллерии в ранге подпоручика, получил от матери доверенность на право пользования частью доходов с ее заводов и несколько тысяч крепостных крестьян от отца, что сразу сделало его богатейшим помещиком Владимирской губернии. В результате он очень выгодно женился и начал получать повышения по службе одно за другим. Правда, до этого, еще будучи холостяком, он собирался драться на дуэли со своим именитым родственником, Александром Сергеевичем Пушкиным. В ту пору, весной 1827 года, они оба имели обыкновение посещать по вечерам гостиную князей Урусовых, которым оба приходились дальними родственниками. Соломирский также пытался писать стихи, однако пойти дальше посредственного подражательства лорду Байрону таланты в этой области ему не позволяли. Пушкин, который по характеру сам был далеко не сахар, видимо, в качестве издевки подарил Соломирскому томик Байрона с дружественной надписью. Естественно, Владимир затаил обиду. Еще больше его огорчал тот факт, что княжны Урусовы предпочитали ему Александра Сергеевича. Поводом для ссоры стало несколько некорректное высказывание Пушкина о графине Бобринской. Соломирский изобразил благородное негодование, заявив, что графиня – особа глубокоуважаемая и таких слов он о ней не потерпит. На следующий день Владимир прислал Пушкину вызов на дуэль, который тот принял. Только нечеловеческими усилиями секундантов поединок удалось отменить. А вот с другим выдающимся поэтом того времени – Михаилом Юрьевичем Лермонтовым – братья дружили. Более того, Павел Соломирский, командовавший лейб-гусарским полком, был его командиром, и за его супругой Лермонтов пытался ухаживать. Павел Соломирский, (некоторые исследователи считают, что он был сыном Павла I, на которого очень походил), женатый на фрейлине Хованской, происходящей из старинного рода, унаследовал по завещанию основанные Алексеем Турчаниновым заводы. Переехав в родовое поместье после отставки, он попытался вести дела сам и поначалу даже добился некоторых успехов, но… в отличие от матери к ведению дел он приспособлен не был. Очень быстро они оказались запущены, поскольку этот бравый гусар больше времени уделял разведению лошадей, охоте и кутежам. Бездарным управлением Павел Соломирский довел свои заводы до разорения, и в 1861 году они были взяты в казенное управление. Соломирский был полностью разорен. Так закончила свое существование третья по финансовому могуществу после Строгановых и Демидовых уральская горнозаводческая фамилия. Так один человек свел на нет то, что было нажито его предками. Железнодорожный магнат. Савва Иванович Мамонтов Савва Мамонтов, происходивший из старого, известного с XVIII века купеческого рода, родился 4 октября 1841 года в городе Ялуторовске Тобольской губернии. Отец его, Иван Фёдорович Мамонтов, был довольно удачливым предпринимателем, входившим в состав первой десятки крупнейших винных откупщиков России, чьи доходы превышали 3 млн рублей. В 1849 году Мамонтовы переехали в Москву, где купец первой гильдии Мамонтов преуспел до такой степени, что в 1853 году властями Первопрестольной ему было жаловано потомственное почетное гражданство города. Кроме торговли, Иван Мамонтов вкладывал деньги и в строительство. В 1858 году он стал главным вкладчиком акционерного общества по строительству железной дороги от Москвы до Сергиева Посада, а затем и до Ярославля. Это был первый опыт вовлечения русского частного капитала в малоизученное дело. В строительство это Иван Фёдорович влез не абы как, а с точным экономическим расчетом, для проведения которого он посадил своих сыновей, а было их у него четверо (Савва – младший), считать пешеходов и подводы, идущие из Москвы в сторону Сергиева Посада. Подсчеты сыновей оказались верными, и законченная к 1862 году железная дорога начала приносить Мамонтовым баснословные прибыли. Сыновьям Иван Фёдорович дал очень хорошее образование. Опасаясь того, что гимназическое воспитание не принесет им нужного объема знаний, да и просто предполагая, что без его присмотра дети могут начать учиться спустя рукава, он нанял им хороших гувернеров и учителей, во главе которых был поставлен приглашенный из Ревеля Фёдор Борисович Шпехт, окончивший ранее Дерптский университет. Шпехт подошел к своим обязанностям со всей серьезностью. Мамонтовым не только преподавали языки, они вынуждены были читать научные труды на языках оригиналов. Учитывая суровость отца, молодым Мамонтовым не оставалось ничего иного, кроме как действительно учиться хорошо. После окончания домашнего обучения Савва Мамонтов некоторое время изучал юриспруденцию в Московском университете, а затем поступил в Институт корпуса гражданских инженеров (Горный корпус) в Санкт-Петербурге, который успешно закончил. Конечно, на одной учебе Савва Иванович не зацикливался. Было у него увлечение, которое он пронес через всю свою жизнь, – театр. Будучи еще юношей, он начал посещать драмкружок и даже участвовал в нескольких постановках. Например, в пьесе А. Н. Островского «Гроза» он исполнил роль Кудряша. Интересно, что в этой же постановке участвовал и сам автор, исполнивший роль Дикого. Ивану Фёдоровичу успехи сына на этом поприще поначалу очень льстили. Он был горд, с удовольствием ходил на спектакли, громко аплодировал… Но со временем, видя что Савва, которого он прочил себе в преемники, все больше и больше увлекается театром, энтузиазм его спал. В конце концов он отослал сына в Персию по торговым делам. «Ты вовсе обленился, перестал учиться классическим предметам… и предался непозволительным столичным удовольствиям музыкантить, петь и кувыркаться в драматическом обществе», – писал он ему. Из Персии Савва Иванович отправился в Италию, где изучал шелководство, практическую коммерцию и европейские методы торговли. Тут он умудрился преподнести отцу сюрприз. О нет, в отличие от многих своих сверстников, оказавшихся на солнечных Апеннинах без родительского присмотра, он не ударился во все тяжкие (хотя Иван Фёдорович, надо полагать, такое поведение если и не одобрил бы, то вполне мог понять). В Италии Савва начал петь. Оказалось, что у него прекрасный голос, и уже после нескольких занятий у местных преподавателей он получил приглашение исполнить две басовые партии в операх «Норма» и «Лукреция Борджиа», которые как раз ставились в то время в Милане. Узнав об этом, Иван Фёдорович схватился за голову и срочно вызвал сына в Россию – дебют Мамонтова в итальянской опере не состоялся. Впрочем, поездка в Италию не была бесцельной – по возвращении на родину Савва снял помещение на Ильинке и открыл собственное дело по торговле итальянским шелком. Отец мог быть доволен. А вскоре в семье Мамонтовых произошло радостное событие: Савва венчался с дочерью купца первой гильдии Елизаветой Сапожниковой. Иван Фёдорович благословил сына и подарил молодоженам дом на Садово-Спасской улице. Тогда еще никто не мог предположить, что их жилище станет одним из центров художественной жизни Российской империи. Брак этот, хотя и не был полностью лишен расчета, оказался вполне счастливым. Потому хотя бы, что у супругов были сходные интересы: Елизавета была страстной театралкой. Несколько лет спустя Савва Иванович вновь побывал в Италии, где у него раскрылся еще один талант (видимо, теплое средиземноморское солнце благоприятно влияло на творческую часть души Мамонтова). Об этом эпизоде его жизни сохранился любопытный документ – письмо свидетеля событий, скульптора Марка Антокольского к своему другу, известному критику Стасову. Вот выдержка из него: «Он один из самых прелестных людей с артистической натурой… Приехавши в Рим, он начал лепить – успех оказался необыкновенный!.. Вот вам и новый скульптор!!! Надо сказать, что если он будет продолжать и займется искусством свободно хоть годик, то надежды на него очень большие». Вообще надо отметить, что Мамонтова многие не понимали. Деловые партнеры недоумевали, зачем он тратит время и силы на искусство; художники, писатели, поэты, актеры, скульпторы, коих среди его друзей было превеликое множество, дружно рекомендовали ему не гробить свой талант, а оставить дела и полностью отдаться служению музам. Тот же Антокольский писал Савве Ивановичу: «Я думаю, что не Вы с Вашей чистой душой призваны быть деятелем железной дороги, в этом деле необходимо иметь кровь холодную как лед, камень на месте сердца и лопаты на месте рук». А сам Мамонтов? Он только посмеивался, определенно не видя причин, почему бы ему не заниматься делами и искусством одновременно. И занимался. Будучи опытным финансистом и управленцем в области строительства и эксплуатации железных дорог, он возглавил семейный бизнес в 1875 году, заняв пост руководителя «Общества Московско-Ярославско-Архангельской железной дороги», «Товарищества Невского механического завода» и «Общества Восточно-Сибирских чугуноплавильных заводов», контрольными пакетами акций которых владел. Тогда же он реализовал свою давнюю идею – строительство Донецкой каменноугольной железной дороги, соединившую Донбасс с Мариупольским портом. Еще одним реализованным проектом стало строительство Московской окружной железной дороги. Одновременно с этим Савва Великолепный, как называли его в творческих кругах по аналогии с Лоренцо Великолепным, герцогом-меценатом эпохи Возрождения, занялся творческим проектом. Он замахнулся на невиданное еще в России – на создание частного оперного театра. Скандал получился первостатейнейший! Частная опера – да виданное ли дело? Блажь! Захотелось барину собственного театра. Искусствоведы и критики взвились на дыбы. В 1855 году, перед самым дебютом оперы, газета «Театр и жизнь» писала, что за организацию оперного театра «берутся люди, вряд ли знающие столь тонкое дело, как оперная постановка… Словом, все это сплошное любительство». Оказалось – новаторство. Дело в том, что тогда певцы исполняли свои партии в итальянской манере, что, хотя и подразумевало мастерскую игру голосом, делало текст абсолютно непонятным. Кроме того, пение драматической игрой не сопровождалось, а это просто скучно. Мамонтов решил устранить эти недостатки, взяв девизом своей оперы фразу «Петь нужно играя». Фактически, именно Савва Иванович в своей частной опере разработал и применил то, что впоследствии назовут методом Станиславского. Нельзя забывать и того, что раскрытие таланта Шаляпина произошло там же – в Русской частной опере Саввы Ивановича. Тогда это был начинающий, никому не известный певец, по рукам и ногам опутанный условиями контракта с Императорским театром. Мамонтов сумел распознать богатый творческий потенциал певца, убедил разорвать контракт, выплатил за него огромную неустойку и поставил на первые роли в своем театре. Впрочем, Савва Иванович и сам пел на сцене своего театра. Еще одним театральным новшеством, которое применил Мамонтов, было художественное декорирование сцены. Именно с его легкой руки художники стали полноценными сотрудниками театров. В общем, Савва Иванович заткнул за пояс все маститые театры. Успех Русской частной оперы был оглушительным. Она стала главной достопримечательностью музыкальной Москвы. Савва Мамонтов Впрочем, одной оперой его связь с искусством не ограничивалась. Еще в 1870 году Мамонтов купил у дочери знаменитого писателя Сергея Тимофеевича Аксакова имение Абрамцево, расположенное близ Сергиева Посада. Обошлось ему это удовольствие в 15 тыс. рублей – деньги по тем временам весьма приличные, и это не считая ремонта. В имении нужно было кое-что подремонтировать, кое-что обновить, кое-что достроить. Абрамцево было известным местом в богемных кругах. Оно располагалось в трех верстах от Хотькова. Места живописнейшие – речка Воря, два пруда, богатейший лес. В имении в свое время очень любили гостить Гоголь и Тургенев. Мамонтов же и вовсе превратил это место в своеобразную коммуну творческих личностей. Почти все сколь-нибудь значимые деятели искусства того времени так или иначе в Абрамцеве отметились. Кто-то бывал там эпизодически, но многие известные и талантливые люди – Крамской, братья Рубинштейн, Чайковский, Репин, Серов, Поленов, Коровин, Врубель – жили там часто и подолгу. Практически Абрамцево было одним из центров творческой жизни Российской империи вплоть до тех пор, когда над головой Мамонтова грянул гром. Проблема состояла в том, что Савва Иванович слишком много сделал для России. Он не только успешно владел железными дорогами, построенными его отцом, но и проложил железнодорожные пути в Архангельск и Мурманск, что давало империи выходы к морю, которые невозможно было блокировать в случае большой континентальной войны. К. С. Станиславский в своей книге «Моя жизнь в искусстве» вспоминал: «Это он, Мамонтов, провел железную дорогу на Север, в Архангельск и Мурман, для выхода к океану, и на юг, к Донецким угольным копям, для соединения их с угольным центром, хотя в то время, когда он начинал это важное дело, над ним смеялись и называли его аферистом и авантюристом». Известный на всю Россию журналист Влас Дорошевич после начала Первой мировой войны в своей статье «Русский человек» прямо писал о важности сделанного Саввой Ивановичем. Вот его слова: «Интересно, что и Донецкой, и Архангельской дорогами мы обязаны одному и тому же человеку – „мечтателю“ и „затейнику“, которому в свое время очень много доставалось за ту и другую „бесполезные“ дороги, – С. И. Мамонтову. Когда в 1875 году он „затеял“ Донецкую каменноугольную дорогу, протесты понеслись со всех сторон. Но он был упрям… И вот теперь мы живем благодаря двум мамонтовским „затеям“». Эти дороги были слишком важны, они имели очень большое стратегическое значение для государства Российского, чтобы оно, государство, оставило их в частных руках. К тому же Савва Иванович был собственником таких предприятий «оборонки», как Невский судостроительный и механический завод в Петербурге и Николаевский металлургический завод в Иркутской губернии. Экономически он был слишком силен и независим, чтобы власти смогли его терпеть. Интересно, что дорогу на Мурманск и Архангельск Мамонтов начал строить фактически по заказу главы правительства – Сергея Юльевича Витте. Именно он желал осуществить давнюю задумку покойного императора Александра II о проведении дорог в эти портовые города. Собственно, граф Витте прямо высказывался по этому поводу: «Если бы был построен порт на Мурмане, мы не искали бы выхода в открытое море на Дальнем Востоке, не было бы этого злополучного шага – захвата Порт-Артура и… не дошли бы мы и до Цусимы». Витте протежировал Мамонтову, так как понимал, что для казны, в которой денег вечно не хватает, строительство железных дорог станет тяжким бременем. Но он же и довел Савву Ивановича до краха. Сделал он это не от злобы или жадности. Нет, всему виной была борьба за власть, которая в высших эшелонах не затихала никогда. Невский механический завод, который Мамонтов выкупил у казны по просьбе того же Сергея Юльевича, был предприятием убыточным, с морально устаревшим и крайне изношенным оборудованием. Для его модернизации требовались серьезные финансовые вливания. Перед Мамонтовым встал вопрос: где взять деньги? Да, он был богат, но, как и большинство деловых людей, в кубышке денег не хранил, все они были в обороте. Тогда в 1899 году Савва Иванович сделал превышавший установленный законом лимит заем из кассы Московско-Ярославской железной дороги для покупки железнодорожным обществом всех заводов и объединения всех дел в одно. Заем он планировал покрыть за счет гранта на постройку Петербургско-Вятской линии, который уже был утвержден правительством к выдаче. Историю эту узнал министр юстиции Н. В. Муравьев. Отлично осознавая, что никакого криминала де-факто в этом нет (в конце концов именно Мамонтов был держателем контрольного пакета акций обоих предприятий), он начал раздувать дело с целью свалить Витте, чье доброе отношение к промышленнику было хорошо известно, посадив Савву Ивановича. Сергей Юльевич Витте Кресло под Витте закачалось, но он вовремя успел узнать о происках своего подчиненного. Нет, он не стал выручать Мамонтова – портфель премьера был ему слишком дорог. Сергей Юльевич пожертвовал Саввой Ивановичем, лично приказав произвести аудиторскую проверку предприятий Мамонтова. 11 сентября 1899 года Савва Иванович Мамонтов был взят под арест. Ему инкриминировалось присвоение 10 млн. рублей с помощью системы авансов под заказы, подотчетных сумм, а также растрат и подлогов. На время разбирательства имущество было опечатано, а сам Савва Иванович – заключен в тюрьму. За время следствия большая часть акций, принадлежавших Мамонтову (а после его ареста они резко упали в цене), была распродана. Основную их часть, кстати, скупил граф Витте. Не сам, конечно, это был бы скандал, а через многочисленных родственников жены. К середине 1900 года следствие уже точно установило, что никакого присвоения денежных средств не было, однако процесс все же состоялся. На судебном заседании знаменитый адвокат Плевако в пух и прах разметал доводы обвинения. Присяжные вынесли вердикт «Не виновен». Дело было закрыто. Но, несмотря на оправдательный приговор, Мамонтов за то время, что делами никто не занимался, потерял почти все свое состояние. Фактически у него осталась только небольшая гончарная мастерская по выпуску майолики – еще одного из его многочисленных творческих проектов, который он смог поставить на службу коммерции. Деловой репутации Саввы Ивановича был нанесен смертельный удар. Памятник Савве Мамонтову Мамонтов дожил до 1918 года, так и не сумев (да и просто не пожелав) возродить свою железнодорожную «империю». Многие из его потомков до сих пор живут в России, и большинство из них являются бизнесменами – продолжателями дела Саввы Великолепного. Глава 2. «Служенье муз не терпит суеты» Говорят, что талантливый человек талантлив во всем. Тогда почему говорят, что талантам надо помогать (бездарности пробьются сами)? Действительно ли человек, отмеченный искрой Божьей, наделенный талантом к какому-то роду деятельности, без труда пишущий гениальные картины, сочиняющий великолепные стихи или поражающую воображение, вдохновенную музыку, и впрямь может направить свой дар и на решение каких-либо повседневных, сиюминутных проблем? Или же дар его сугубо узконаправлен, посвящен какой-нибудь из муз (реже – нескольким), поглощает человека, им наделенного, полностью, заставляет следовать себе безоглядно и беззаветно, направляя все его духовные и физические силы на свое воплощение, не оставляя ничего на остальные сферы жизни? А возможно, талант в какой-то области и вовсе ничего не значит, когда дело доходит до задач, с применением человеческого дара никак не связанных, и гениальный поэт никогда не сможет, сколь бы этому ни учился, связать шерстяных носков, не то что макраме, а гениальный резчик по кости или дереву, создающий своим резцом подлинные шедевры, не наиграет даже элементарный «Чижик-пыжик», как бы долго ни терзал гитару. И что вообще есть талант? Можно ли назвать талантливым человеком финансиста, который подделывает бухгалтерскую документацию так ловко, что аудиторы и инспекторы налоговых служб только руками разводят, не в силах найти ни малейшего несоответствия? Или настолько ловко уклоняющегося от уплаты налогов и столь искусно прячущего концы в воду, что у сотрудников правоохранительных органов к нему вообще вопросов не возникает? Да и, в конце концов, можно ли назвать талантливым, например, знаменитого советского афериста Беню Крига, который во времена НЭПа умудрился продать заезжему миллионеру здание одесского ГУБ ЧК? Да и возможно ли вообще, чтобы человек, питаемый талантом, поглощенный созиданием, вообще обращал внимание на какие-то там житейские проблемы и неурядицы? Как известно, талантливый человек талантлив во всем. Проблема не в наличии или отсутствии таланта, а в тех акцентах, которые человек ставит в своей жизни. Служенье муз не терпит суеты, а значит, не терпит и распыления сил. Талант не обязательно должен быть беден, но истинному таланту часто не хватает времени заняться своими финансовыми делами. И он разоряется, становится банкротом. О таких людях эта глава. Гений во всем, кроме экономики. Леонардо да Винчи Многие согласятся, что Леонардо да Винчи – один из немногих живших на нашей планете универсальных гениев. Он был гением во многих отраслях: проявил себя в живописи, архитектуре, математике, инженерном деле, астрономии и т. д. Однако осталась одна-единственная отрасль, продолжавшая оставаться ему неподвластной, – экономика, умение вести свои дела, богатеть. А может быть, такой универсальный гений, как Леонардо, просто не захотел тратить на это время и силы. Но как бы то ни было, не пожелав разобраться в своих делах, он лишился доходов и под старость был вынужден покинуть родную Италию и переехать в чуждую ему Францию, где из уважения к его талантам ему предложили кров и пищу. Если бы не это, как знать, возможно, Леонардо покинул бы этот мир еще раньше, не успев сделать того, что успел благодаря помощи французского короля. Дом, в котором родился Леонардо да Винчи Один из величайших гениев Италии появился на свет 15 апреля 1452 года в небольшом городке Винчи, лежащем к западу от Флоренции. Его матерью была простая крестьянка (история даже сохранила ее имя – Катерина), которая родила его от флорентийского нотариуса, приехавшего в городок по делам. Нотариус не мог жениться на Катерине, потому что во Флоренции у него уже была семья, но и от сына не отказался. Он дал ему имя – Леонардо, официально признал его своим ребенком и принимал участие в его воспитании. Так, благодаря отцу мальчик не вырос невежественным крестьянином, а научился читать, писать и считать и даже был вписан в кадастр флорентийских граждан, то есть стал гражданином Флоренции. Таким образом он получил возможность когда-нибудь попасть в высшее общество. Но для этого требовалось долго и упорно трудиться в какой-нибудь из наиболее перспективных тогда отраслей. Юриспруденция Леонардо не привлекала – он считал ее лишь способом обманывать других и наживаться за чужой счет. Как и любой молодой человек, он хотел вершить великие дела, которые прославят его в веках, мечтал стать богатым и знаменитым. В ту пору можно было легко прославиться, занимаясь искусством: живописцы, скульпторы, архитекторы и ювелиры во Флоренции весьма ценились. Он попробовал рисовать и быстро понял, что у него есть талант. Так же быстро понимали это и все, кому он показывал свои рисунки. Отец, взглянув на его работы, тоже признал, что у сына есть способности, и отдал его в мастерскую художника Андреа дель Верроккьо. В наши дни мало кто знает об этом человеке. Как правило, его имя упоминается только в связи с тем, что ему выпала честь стать учителем гения. Однако в свое время он был довольно известным во Флоренции живописцем, и многие богатые родители мечтали отдать ему в обучение своих сыновей. Верроккьо был очень разборчив и выбирал далеко не всех. Он не желал возиться с мальчишками, которые не умели рисовать, и брал только по-настоящему талантливых детей. Оптимальным возрастом для поступления в мастерскую считался 5– или 6-летний ребенок. В первый год мальчиков близко не подпускали к картинам: они только подметали пол в мастерской, подавали еду, убирали со стола и, если повезет, лишь издалека могли увидеть, как мастер работает над очередным шедевром. Затем им разрешали чистить палитру и растирать краски. Потом мальчиков начинали учить рисовать, а самым талантливым Верроккьо разрешал работать над заказами: писать фон, деревья, иногда одежду или животных на том или ином полотне. Это была очень интересная и увлекательная работа, к тому же гораздо легче, чем, например, ремесло каменщика, поэтому мальчишки изо всех сил старались быть достойными оказанной им чести. Однако с Леонардо все получилось не так. Он попал в мастерскую Верроккьо 15-летним – в этом возрасте мальчики, как правило, уже заканчивали обучение, становились самостоятельными живописцами и открывали собственные мастерские. Разумеется, Леонардо отказался мести пол и смешивать краски: он желал создавать грандиозные полотна! Верроккьо долго не хотел принимать его в мастерскую – зачем ему такой строптивый ученик, не признающий авторитетов и готовый его самого, известного мастера, учить рисовать! Что он будет с ним делать? Но увидев его работы, Андреа задумался. Леонардо явно недоставало знаний, он не имел представления о многих элементарных вещах, но линия у него была верна и тверда. В его набросках чувствовалась рука талантливого художника. Это был алмаз, который требовал лишь небольшой огранки, чтобы стать великолепным, сверкающим бриллиантом. Всего лишь год обучения, как мечтал мастер, и Леонардо с легкостью затмил бы всех известных в то время художников, в том числе и самого Верроккьо. Однако, оставаясь его учеником (контракт составлялся на несколько лет, и сумма за обучение вносилась заранее), Леонардо вынужден будет выполнять заказы Верроккьо, что принесет ему славу и богатство. Но, несмотря на явную выгоду, мастер все еще сомневался, брать ли Леонардо в свою мастерскую. Вопрос уладили только после того, как отец юноши согласился составить контракт на несколько лет и заплатить значительную сумму за обучение. Столько Верроккьо не получал еще ни за кого из своих учеников. Художник и нотариус составили контракт, скрепили его подписями, после чего отец Леонардо передал мастеру деньги. В контракт был включен пункт, согласно которому деньги оставались у Верроккьо, даже если Леонардо захочет прервать обучение и уйти. Таким образом, художник ничего не терял, согласившись взять в мастерскую такого взрослого и строптивого ученика. Леонардо оставался в мастерской Верроккьо в течение 5 лет: с 1467 по 1472 год. Как и других учеников, мастер обучил его всему, что знал сам, причем не только рисунку и живописи, но и скульптуре, архитектуре и строительному делу. Леонардо быстро во всем разобрался и вскоре работал над заказами уже наравне со своим учителем. Заказов становилось все больше и больше, деньги потекли рекой, но все они оставались у Верроккьо. Вся слава тоже доставалась ему. Об участии Леонардо в создании картин никто не подозревал, и это несмотря на то, что они явно были намного талантливее работ своего учителя. Однако он ничего не мог поделать: по контракту да Винчи ни на что не мог претендовать, и это все сильнее злило и раздражало. Ему было уже 20 лет, другие в его годы уже открывали собственные мастерские! А он был вынужден как раб трудиться на Верроккьо. Последней каплей стала совместная работа над картиной «Крещение Христа». Учитель сам с величайшим старанием выписал фигуры Христа и Иоанна Крестителя. Своему ученику он доверил лишь изобразить фигуры двух ангелов в левой части полотна. Леонардо возмущало в этой работе все: и сюжет, и композиция, и колорит. Он бы написал ее намного лучше! Ангелы, как он считал, были здесь совершенно ни к чему: в Евангелии ничего не сказано о том, что в момент крещения Иисуса рядом с ним сидели два ангела. Уж лучше он нарисует простых людей, которые там присутствовали! Но Андреа был неумолим: или Леонардо согласится писать ангелов, или вообще не будет принимать участие в создании этого произведения! А если строптивый да Винчи будет упорствовать, не подчинится воле учителя, его прогонят из мастерской. А уж затем Андреа позаботится, чтобы Леонардо никогда не приняли в гильдию художников, и тогда ему ничего не останется, как с позором вернуться к своему отцу и признаться, что он зря выложил деньги, что Леонардо – неблагодарный сын и за 5 лет не обучился профессии художника. Делать нечего, пришлось Леонардо писать фигуры ангелов. Он вложил в них всю душу и постарался написать так хорошо, как только смог: он хотел показать, что превзошел своего учителя в мастерстве. И действительно, ангелы сильно выделялись на полотне: сразу было видно, что писал их другой, более талантливый человек. К счастью для Леонардо, очень скоро его мучения закончились: срок контракта истек, и он получил право покинуть мастерскую. В том же 1472 году его приняли в гильдию художников, что должно было обеспечить ему будущие заказы. И действительно, вскоре он взялся за свою первую работу: проект канала на реке Арно. «Крещение Христа», совместная работа Андреа дель Верроккьо и Леонардо да Винчи В том же году Леонардо да Винчи стал членом цеха Святого Луки и начал свою карьеру живописца. Его первыми произведениями называют «Rotella di fico», «Медуза», «Нептун», картон «Адам и Ева» и некоторые другие. Однако ни славы, ни денег эти работы ему не приносили. Покинув мастерскую своего учителя, Леонардо был вынужден найти себе квартиру, самостоятельно платить за пропитание, покупать одежду. Он начал подумывать о том, не взять ли себе помощника, так как работа над заказами отнимала все время, а ведь приходилось еще самостоятельно готовить краски и чистить палитру… В общем, жизнь без Верроккьо оказалась не такой уж и легкой, как ему представлялось вначале. Он был уверен в своей гениальности, но не успел еще завоевать популярность, и заказчики платили ему гораздо меньше, чем его учителю, а объем работ значительно превышал тот, что ему приходилось выполнять в мастерской. Он уже потерял счет ангелам, которых изображал на картинах, но при этом долги его, несмотря на упорную работу, продолжали расти. К тому же в апреле 1476 года случилась новая неприятность: против него было выдвинуто анонимное обвинение «Peccato di Sodomia» – в грехе содомии. В ту пору в Италии такие отношения были строго запрещены и тяжко карались: ни о какой карьере живописца можно было не мечтать, никто не согласился бы отдать своего ребенка в мастерскую да Винчи. Справедливости ради стоит отметить, что это обвинение скорее всего было правдивым. Известно, что Леонардо да Винчи никогда не был женат и, по всей видимости, вообще не интересовался женщинами. Его современники, описывая жизнь Леонардо, неоднократно двусмысленно сообщали, что он всегда окружен юношами, которые восхищаются его талантом и стремятся во всем ему подражать. Его нередко видели в компании то одного, то другого молодого человека. К тому же одним обвинением дело не ограничилось. В июне того же года последовал второй анонимный донос аналогичного содержания. Леонардо вызвали на дознание, и он довольно быстро доказал свою невиновность. Как ему это удалось, неизвестно, возможно, важную роль в этом деле сыграло золото. Как бы то ни было, обвинение сняли. Но все же по городу поползли слухи, и Леонардо да Винчи всерьез подумывал о том, не уехать ли ему из Флоренции и не начать ли новую жизнь в другом крупном городе. Но прежде чем уехать, следовало расплатиться с долгами. Вскоре счастье ему улыбнулось: Леонардо получил крупный инженерный заказ от Лоренцо Медичи и смог немного поправить свои дела. 1 января 1478 года флорентийская синьория поручила Леонардо да Винчи написать картину для капеллы Святого Бернарда во дворце Синьории, который он также исполнил. Наконец-то он мог рассчитаться со всеми кредиторами и уехать из Флоренции. Однако ни в одном другом городе о нем ничего не знали, поэтому получить заказы там ему было бы намного сложнее. Здесь же, во Флоренции, он уже завоевал популярность как живописец, написал ряд произведений, среди которых «Святой Иероним», «Мадонна Литта» «Мадонна с цветком» и др. Правда, часть из них все еще была не закончена, но он и не стремился к этому. До конца разработав замысел, он терял к нему интерес, и воплощение уже не интересовало его. Для него было достаточно, что образ будущей картины жил в его душе. Леонардо быстро увлекался чем-либо, будь то картина, план канала, скульптура, роспись, театральная декорация или научный труд, но так же быстро остывал, терял интерес к занятию и с таким же жаром начинал что-нибудь другое. Поэтому он не воплотил практически ничего из своих «инженерных сооружений будущего»: в большинстве своем они так и остались эскизами. По этой же причине Леонардо да Винчи так и не удалось сколотить состояние: получив заказ, например, на создание картины, он увлеченно начинал работу, но затем, когда оставалось провести всего несколько сеансов, резко охладевал к живописи и обращался к математике. Заказчик приходил к нему раз, другой, но Леонардо отказывался его принимать, а краска тем временем засыхала и дерево покрывалось пылью. В результате, уступая требованиям заказчика, который угрожал подать на него в суд, художник отдавал ему картину и получал часть обещанных денег, которых едва хватало на то, чтобы заплатить за квартиру и пропитание. Отец, видя, что учение пошло Леонардо впрок и он стал выдающимся живописцем, решил помочь ему. Монахи флорентийского монастыря Сан-Донато-а-Скопето обратились к нему с просьбой порекомендовать талантливого мастера, которому они планировали поручить написать картину для украшения собора. Нотариус, разумеется, заявил, что самый достойный мастер – Леонардо из города Винчи, который рисует так хорошо, как будто его рукой водит сам Бог. Так Леонардо получил заказ на создание картины под названием «Поклонение волхвов». На его выполнение художнику было отведено два года. Понимая возложенную на него ответственность и не желая подводить отца, Леонардо старательно взялся за работу. Он подготовил множество эскизов, разработал сюжет и композицию будущей картины. Монахи остались довольны эскизами, но сам Леонардо считал, что композиции не хватает единства и целостности. Он снова и снова переделывал эскиз, который, кстати сказать, был достаточно хорош и достоин даже такого талантливого живописца, как да Винчи. Естественно, дело кончилось тем, что заказ он не выполнил. Его отстранили и передали работу над картиной Филиппино Липпи. Что касается Леонардо, то он оказался в очень трудном положении: не закончил произведения, подвел отца, не получил гонорара… Вряд ли он когда-нибудь еще сможет получить заказ в этом городе. Нужно было как можно скорее уезжать отсюда. Леонардо написал письмо правителю Милана Лодовико Сфорца, в котором представился как инженер, военный эксперт, а также художник и просил разрешения переехать в его город. Вскоре он получил это разрешение и уехал из Флоренции. Леонардо да Винчи. «Тайная вечеря» В Милане Леонардо прожил до 1499 года и покинул этот город только по необходимости, после того как Сфорца был изгнан из него французами. За это время он проявил себя действительно как инженер и военный эксперт, а кроме того, как архитектор, анатом, изобретатель механизмов, создатель декораций для придворных представлений, сочинитель загадок, ребусов и басен для развлечения двора, музыкант и теоретик живописи. Целый год он занимался осушением Ламбардской равнины. Материальное положение Леонардо да Винчи наконец-то можно было назвать стабильным: получал он за свои труды немало. Но и расходы его были велики и возрастали с каждым днем: он поселился в роскошном доме, обставил его по собственному вкусу, нанял слуг. Все это требовало средств. По совместительству исполняя должность живописца, Леонардо написал несколько картин (алтарный образ «Мадонна в скалах», «Дама с горностаем» и др.) и свою знаменитую фреску «Тайная вечеря». Он окончил ее, но, к сожалению для нас, при ее создании использовал новую технику, из-за чего фреска потускнела, а еще спустя десятилетия краска стала осыпаться. В XVIII веке ее попытались привести в порядок, но реставрация еще больше испортила фреску. И только в XX столетии удалось частично восстановить ее. Так, например, долгое время считалось, что за спинами апостолов художник изобразил деревянные двери, и только благодаря применению современных технологий стало понятно, что это не двери, а орнаменты ковров. Еще более грустная судьба ожидала и другое творение Леонардо – конный монумент Франческо Сфорца, отца правителя. Мастер очень долго работал над проектом и наконец вылепил его глиняную модель. Сам монумент он собирался отлить из 90 тонн бронзы и установить на пьедестале высотой 6 метров. Однако и эту работу он не окончил, но уже не по своей вине. Время было неспокойное, и Сфорца, предчувствуя, что скоро придется принимать участие в войне, использовал всю бронзу для отливки пушек. Вскоре после этого война действительно началась: в Милан вторглись французы. Солдаты мародерствовали и разрушали все, что не представляло для них ценности. Увидев глиняную модель монумента, они, недолго думая, раскололи его. После изгнания Сфорца из Милана Леонардо спешно покинул город, оставив там все, что ему удалось нажить за годы, проведенные в нем. Он успел захватить только деньги и наиболее ценные вещи. В течение последующих нескольких лет мастер путешествовал по Италии. Он некоторое время жил в Мантуе, принимая участие в возведении оборонительных сооружений, затем короткий период жил в Венеции. Не получив серьезных заказов, он вернулся во Флоренцию. Решив больше не заниматься живописью, он увлекся математикой, которую считал единственно верной из всех наук. Как не раз заявлял да Винчи, все, что не связано с математикой и не может быть объяснено цифрами и математическими формами, не представляет никакого интереса. Однако ему еще не раз предстояло вернуться к живописи: его шедевр, гениальная «Джоконда», еще не был написан. Он начал работу над этой картиной примерно в 1504 году. Как известно, моделью для портрета послужила Мона Лиза, жена флорентийца Франческо ди Джокондо. Критики признают, что это вершина живописного творчества Леонардо да Винчи, его лучшее произведение, оно более совершенно, чем остальные его работы. Видимо, это осознавал и сам автор: он не расставался с картиной до самой смерти. Именно при создании «Джоконды» художник впервые применил свой новаторский прием сфумато, суть которого заключалась в расплывчатом, нечетком изображении контура. Не будем подробно рассматривать в этой книге художественные приемы, которые использовал мастер при написании данной картины: на эту тему написано уже немало работ. Можно, однако, упомянуть о том, что ценность этого произведения осознали только недавно. Леонардо да Винчи. «Джоконда» После смерти художника картина осталась во Франции. Долгое время «Джоконда» висела в Лувре. Ею любовались, делали с нее копии – и только. Она представляла интерес лишь для искусствоведов. Все изменилось после того, как в августе 1911 года картина была украдена итальянцем Винченце Перуджи, который решил вернуть ее в Италию. Между тем картина принадлежала французам по праву: Франциск I купил ее у самого Леонардо да Винчи, и с тех пор она находилась в королевской коллекции, а с 1793 года висела в Лувре. «Джоконду» нашли только два года спустя, торжественно вернули во Францию и снова повесили в Лувре. Но с тех пор она стала центром внимания не только искусствоведов, а еще и репортеров, а затем и туристов. Неослабевающее пристальное внимание к картине дало основание назвать ее шедевром мировой классики. С тех пор она всего несколько раз покидала Лувр: в 1963 году ее возили в США, а в 1974 году – в Японию. Тем временем сам Леонардо, окончив картину, вновь отправился в очередное путешествие. Он был не молод – ему было уже за 50. Что же заставляло его переезжать из города в город, как будто убегая от чего-то? Возможно, на него сильно повлияла смерть отца, случившаяся в 1504 году. Но, как бы то ни было, в родном городе он, по всей видимости, чувствовал себя неуютно. Возможно, всему виной были анонимные обвинения, выдвинутые против него в молодости. Единственным местом, где ему, вероятно, было хорошо, являлся Милан. В 1507 году он вернулся в этот город, намереваясь провести здесь остаток дней. Он вернул часть своего состояния: виноградники, подаренные ему Людовико Моро. В том же году умер его дядя, объявив Леонардо своим наследником. В связи с хлопотами о наследстве ему снова пришлось покинуть Милан. В 1508 году Леонардо да Винчи начал писать очередную книгу, которую назвал «О себе и о своей науке». Она начиналась так: «Начато во Флоренции, в доме Пиеро ди Браччо Мартелли, марта 22 дня 1508 года; и это будет беспорядочный сборник, извлеченный из многих листов, которые я переписал здесь, надеясь потом распределить их в порядке по своим местам, соответственно материям, о которых они будут трактовать…» Далее, предвидя критику того, что он называл своей наукой, Леонардо писал: «Хорошо знаю, что некоторым гордецам, потому что я не начитан, покажется, будто они вправе порицать меня, ссылаясь на то, что я человек без книжного образования. Глупый народ! Не понимают они, что, как Марий ответил римским патрициям, я мог бы так ответить им, говоря: „Вы, что украсили себя чужими трудами, вы не хотите признать за мною права на мои собственные». Скажут, что, не будучи словесником, я не смогу хорошо сказать то, о чем хочу трактовать. Не знают они, что мои предметы более, чем из чужих слов, почерпнуты из опыта, который был наставником тех, кто хорошо писал; так и я беру его себе в наставники и во всех случаях на него буду ссылаться». И действительно, опыт у него был очень богатый. Решив заняться анатомией, он, не утруждая себя чтением сочинений на эту тему, начал просто изучать строение человеческого тела. Многочисленные рисунки и наброски, выполненные Леонардо по этой тематике, свидетельствуют, что он пытался не просто досконально изучить строение тела человека, а стремился постичь его совершенство, вычислить идеальные пропорции. Для этого он не только делал бесконечные наброски с живой натуры, но и вскрывал трупы. Разумеется, он, как и другие ученые того времени, был вынужден делать это тайно, иногда просто воруя тела. Особенно тщательно Леонардо изучал головной мозг и строение глаза. Эскиз пропорций человеческого тела Животные также стали предметом его пристального внимания. Сохранились рисунки, на которых он пытался запечатлеть полет птиц. Результатом его усилий стали сочинения «О строении человека и животных» и «Тетрадь по анатомии». Однако труды по анатомии, как известно, далеко не единственная отрасль его исследования. Он оставил после себя более 20 сочинений, среди которых: «О природе, жизни и смерти», «О силе, движении, времени и бесконечном», «О падении тел. О трении», «О законах статики», «О летании», «О равновесии и движении жидкостей», «О звездах», «О зрении, свете, тепле и солнце» и др. На протяжении большей части своей жизни он изобрел множество механизмов. Правда, большинство из них так и остались неосуществленными проектами, изображенными только на бумаге. Часть из них Леонардо описал в своих трудах «Несколько изобретений» и «Военные изобретения. Несколько рецептов». В последующие века поклонники творчества великого итальянского гения стремились воплотить в жизнь его изобретения. Одни уверяли, что построить машины по проектам Леонардо невозможно, так как там немало технических ошибок, другие, несмотря ни на что, продолжали попытки. Так, англичанин Стив Робертс собрал-таки по его чертежам летательный аппарат. При строительстве он использовал только те материалы, которые были известны в начале 1500-х годов. Он собрал машину из итальянского тополя, тростника, сухожилий животных и льна, обработанного глазурью из секрета жуков. Провести испытания согласилась Джуди Лиден, дважды завоевывавшая титул чемпиона мира по дельтапланеризму. Она провела 20 попыток, в результате которых ей наконец удалось подняться на высоту 10 метров и продержаться в воздухе 17 секунд, тем самым доказав, что машина работает. Однако, приземлившись, она заявила: «Это был самый опасный полет в моей жизни. Управлять им было почти невозможно, я летела туда, куда дул ветер, и не могла ничего с этим поделать. Наверное, так же чувствовал себя испытатель первого в истории автомобиля». Модель танка, выполненная по проекту Леонардо да Винчи Да, Леонардо оставил после себя немало научных трудов. Половину из них он не поленился зашифровать, полагая, что человечество пока не готово читать их. Шифр итальянца был настолько оригинален, что о нем необходимо упомянуть: будучи левшой, он писал очень мелкими буквами и справа налево. Кроме того, все буквы он переворачивал в зеркальном отображении. «Боевая колесница с серпообразными ножами», рисунок Леонардо да Винчи Леонардо продолжал свои научные опыты и изыскания, путешествовал по Италии. Он переезжал из города в город в течение 12 лет. Однако на что он жил все эти годы? На какие средства занимался наукой и проводил опыты? Наследство дяди дало ему возможность какое-то время жить безбедно. Но оно закончилось, а новых источников дохода у него не было. Он мог бы быстро сколотить состояние, вновь занявшись живописью. Однако Леонардо продолжал относиться к этому виду творчества равнодушно, считая, что живопись не представляет никакого интереса, раз ее нельзя связать с математикой. У него не было учеников, которые платили бы ему за обучение. Он оставался одиноким. «Автопортрет», рисунок Леонардо да Винчи Три года он провел в Риме, находясь на службе у папы Льва X. В этот период он продолжал заниматься математикой и другими науками. На короткое время его материальное положение снова улучшилось. Но в 1515 году он покинул Рим, так как там у него не было достаточного материала для его анатомических исследований, и вскоре снова остался без средств к существованию. Покои Леонардо да Винчи в резиденции Клу Самым тяжелым для него стал 1516 год. Леонардо окончательно разорился и был вынужден распродать все свое имущество. Были дни, когда денег ему не хватало даже на пропитание. Затем с ним случился сердечный приступ, от которого знаменитый итальянец так и не оправился окончательно. К тому же денег на врача не было, и то, что он выжил, можно считать чудом. После приступа да Винчи почти перестал владеть одной рукой. В это время он очень быстро постарел, его густые волосы стали седыми, лицо покрылось глубокими морщинами. Именно в это период Леонардо написал свой автопортрет: он предстал перед потомками длинноволосым и длиннобородым стариком с мудрыми и печальными глазами и поджатыми губами, уже ничего не ждущего от жизни. В этот период он был на грани гибели. Замок Шамбор в долине Луары К счастью, Леонардо да Винчи повезло: французы во главе со своим королем оказались почитателями его талантов. Особенно их восхитила созданная им «Тайная вечеря». Они разыскали Леонардо и передали ему приглашение от Франциска I переехать во Францию и жить при дворе в качестве придворного живописца и ученого. Подумав, Леонардо принял это приглашение. 17 мая 1517 года он прибыл ко двору Франциска I. Тот предоставил ему резиденцию в Клу неподалеку от Амбуаза и обеспечил всем необходимым для комфортного существования и научных работ. Могильная плита с именем Леонардо да Винчи Теперь Леонардо ни в чем не нуждался и продолжал творить. За два года, прожитые во Франции, он принимал участие в декораторских работах по случаю свадьбы Лоренцо Медичи и племянницы Франциска I, руководил гидравлическими работами. Его последним шедевром стал проект нового королевского дворца. Впоследствии по этому проекту возвели дворец, получивший название Шамбор, который стал одним из самых восхитительных и загадочных замков Луары. 23 апреля 1919 года Леонардо да Винчи оставил свое духовное завещание, а через несколько дней, 2 мая, великий итальянский гений эпохи Возрождения умер. Его похоронили со всевозможными почестями. Удел истинного художника – бедность. Рембрандт Харменс ван Рейн Некоторое время назад попечительским советом нью-йоркского Метрополитен-музея за 2,3 млн долларов было приобретено полотно кисти Рембрандта «Аристотель с Гомером». Совет при этом счел цену весьма умеренной. Директор музея Томас Хауинг в интервью журналистам заметил по этому поводу: «Только взгляните на эту цепь! (На плече Аристотеля). Она одна стоит два с третью миллиона!». Так говорят о работах Рембрандта сегодня. Однако современники художника отказывались покупать его полотна, и большую часть жизни он провел в бедности. Воссоздать жизненный путь Рембрандта (1606–1669) полностью и абсолютно достоверно довольно сложно. Связано это в первую очередь с тем, что современники практически не оставили нам никаких воспоминаний о нем. Очень мало и документов, связанных с его именем, а его переписка, если он таковую вел, до нас не дошла. Из всех его писем обнаружено лишь семь, причем все семь были адресованы одному и тому же человеку. Касаются они специфического вопроса и почти не проливают свет на жизнь художника. Но даже эта тоненькая стопка бумаги – сравнительно обширный архив. Другие крупные живописцы того периода не оставили нам ни строчки. Конечно, голландские художники могли практически не писать писем, но гораздо вероятнее, что никто просто не считал их переписку достойной сохранения. В целом же общепринятая биография ван Рейна примерно такова: «Рембрандт Харменс ван Рейн родился в бедной крестьянской семье, проживавшей на территории Голландии. Он не получил никакого образования, но от природы был наделен гениальным даром художника и очень быстро завоевал популярность на территории всех Соединенных Провинций. Поселившись в Амстердаме, он женился на красивой и богатой девушке по имени Саския (причем исключительно по любви, а не по расчету). В это время он стал богат и знаменит. Но счастье его не длилось слишком долго. После грандиозного провала его картины «Ночной дозор», которую ему заказали несколько очень состоятельных и именитых бюргеров (картина им не понравилась, поскольку вместо обычного группового портрета Рембрандт создал гениальное полотно, что заказчики – люди от искусства безмерно далекие – не оценили), популярность его резко сошла на нет. Вскоре умирает и Саския, которую художник нежно и беззаветно любил, «Ночной дозор» помещают пылиться в чулан, а самого Рембрандта постигает полное финансовое разорение. Рембрандт. «Автопортрет в молодости», 1629 Заказов у него больше нет, и, проживая в нищете, он пишет только для собственного удовольствия, и то только тогда, когда удается выклянчить холст и краски. Утешением ему служат единственный сын Титус и экономка Хендрикье, которых он опять же пережил. Надломленный и одряхлевший Рембрандт умирает в возрасте 63 лет». Вот в таком виде и принято подавать публике биографию Рембрандта. Некоторые ее моменты, конечно, правдивы, но в целом эта биография – полнейшая чушь, появлению которой мы обязаны Голливуду. Именно там в 1936 году был создан фильм «Рембрандт», главную роль в котором гениально исполнил замечательный американский актер Чарльз Лоутон. Несмотря на давность создания картины, она все еще имеет определенный успех на экране и регулярно демонстрируется в США. Многие зрители, в том числе и достаточно серьезные исследователи, были очарованы замечательной игрой Лоутона, в жизни, кстати, большого знатока живописи, и приняли историю, изложенную в фильме, за чистую правду. А фильм-то был художественный, отчего в нем вполне допустимо вольное изложение событий. На самом деле Рембрандт родился в весьма зажиточной семье мельника из города Лейдена – второго по размерам после Амстердама в Нидерландах. В 9 (по другим данным – в 7) лет родители отдали его на обучение в латинскую школу, где он получил хорошее образование. В курс программы школы входило обязательное изучение таких авторов, как Цицерон, Теренций, Вергилий, Овидий, Гораций, Цезарь, Саллюст, Ливий и Эзоп. Общение в стенах сего почтенного заведения шло исключительно на «божественной» латыни, и для юного ван Рейна стало более привычно слышать латинизированную форму своего имени – Рембрандтус Харменсис Лейденсис (Рембрандт, сын Хармена из Лейдена), чем и объясняется появление на его ранних работах подписи в виде монограммы из букв «RHL». Рембрандт был прилежным учеником, что видно и из его творчества. Картины ван Рейна, посвященные мифологическим и историческим событиям, весьма достоверны и показывают глубокое знание им текстов, на основе которых писались его полотна. Основной задачей латинской школы была подготовка недорослей к поступлению в знаменитый Лейденский университет, являвшийся в то время одним из лучших в Европе. И Рембрандт поступил в него по окончании школы! Хорош неуч… Правда, проучился он в университете недолго, оставив его буквально через пару месяцев. Но причиной тому была отнюдь не его неуспеваемость (учился Рембрандт отменно), просто к тому времени он уже полностью решил посвятить себя искусству. Отец его против такого жизненного пути своего сына не возражал, видимо решив, что для продолжения бюргерских традиций рода у него есть еще восемь детей, а если его семья даст миру прекрасного художника, то это будет совсем неплохо, тем более, что талант у сына явно есть и прокормить себя живописью он наверняка сможет, а возможно, и прославит фамилию. Не лишен, видимо, был старший ван Рейн некоторого тщеславия. Тут надо дать небольшую зарисовку Нидерландов того времени. Недавно освободившаяся от власти Испании страна, несмотря на сильную децентрализацию в управлении, а может, и благодаря ей, переживала бурный экономический рост. Ее купцы и моряки вытеснили на второе место такого гегемона на морских просторах и торговых путях, как Англия, которая в промышленном и военно-морском отношении была одной из сильнейших в мире. При этом голландцы, народ не очень эстетствующий и относящийся к жизни достаточно просто (бытовало тогда такое выражение: «Жизнь нужна для того чтобы жить, пиво – чтобы его пить, а картины – чтоб на них любоваться»), имели привычку украшать свои жилища и общественные места картинами. Как писал в своих воспоминаниях о Нидерландах известный английский путешественник Питер Мунди: «Что же до искусства живописи и пристрастия людей к картинам, я полагаю, что сия страна является непревзойденной в оном ремесле и наделена множеством выдающихся мастеров, среди коих ныне здравствующие, таковые, как Рембрандт и т. д. Все без исключения стремятся украсить свои жилища, особливо прихожие и гостиные, ценными произведениями. Мясники и пекари в своих лавках отнюдь не уступают иным прочим, выгодно выставляя полотна, а еще неоднократно бывает, что кузнецы, сапожники и т. д. вешают ту или иную картину рядом со своим горном либо в своей мастерской…» Видимо, этот практичный народ полагал, что когда в доме красиво и уютно, то и жить в нем гораздо приятнее. Таким образом, ремесло художника в Нидерландах приравнивалось ко вполне почетной и уважаемой работе ремесленника. Ну а хороший ремесленник всегда сможет себя и свою семью накормить, одеть и обуть. Итак, оставив учебу в университете, Рембрандт приступил к изучению ремесла художника. Кто был его первым учителем, неизвестно. Однако он обучил юного художника азам живописи, отчего очень обидно, что имя человека, преподавшего ван Рейну азы мастерства, под чьим руководством начал проявляться талант Рембрандта, ныне предано полнейшему забвению. Вторым его учителем стал Якоб ван Сваненбург из Лейдена. Это был крепкий, хотя и лишенный «искры божьей» мастер, специализировавшийся на изображении архитектурных пейзажей и геенны огненной. Как и многие голландские художники XVII века, ван Сваненбург учился своему ремеслу в Италии, однако отсутствие таланта не позволило ему достичь высот в живописи. Впрочем, это не мешало ему быть покупаемым (как уже упоминалось выше, голландцы ценили не шедевры, а просто приятные для глаза картины). За 3 года, что Рембрандт провел у него в учениках, ван Сваненбург обучил его основам рисунка, гравюры и живописи, попутно привив стойкую неприязнь к сфере своей специализации. Действительно, несмотря на то что Рембрандт оставил нам поистине обширное культурное наследство, среди его работ нет ни одного изображения геенны огненной или архитектурного пейзажа. Нет, строения, как отдельные, так и их группы, безусловно, появлялись на его полотнах, но только в качестве фона. Уже к 17 или 18 годам Рембрандт научился у ван Сваненбурга всему, что только тот мог ему дать. При этом он проявил столь выдающиеся задатки живописца, что его отец окончательно уверился в правильности своего решения поддержать сына на пути служения музам. Старший ван Рейн был, по-видимому, крайне доволен успехами своего отпрыска, поскольку отправил его на учебу в Амстердам, к знаменитому своими картинами на историческую тематику художнику Питеру Ластману. Тот, так же как и ван Сваненбург, учился в Италии, однако был гораздо более талантлив, чем предыдущий учитель Рембрандта. Учился Ластман у Караваджо и проживавшего в Риме немецкого живописца Эльсхеймера, переняв у них новый по тем временам прием – игру светотени, создававшую ощущение таинственной глубины в затемненной части картины. Таким образом, никогда в жизни не покидавший пределов Соединенных Провинций Рембрандт косвенно являлся учеником этих двух признанных мастеров. Период ученичества ван Рейна у Ластмана надолго не затянулся. Уже через полгода Рембрандт не только освоил работу со светотенью, но и превзошел в этой области своего учителя. Вообще, Ластман оказал сильное влияние на его ранние произведения. Именно у него Ван Рейн перенял манеру использовать для своих картин яркие, глянцевитые краски, именно у Ластмана он позаимствовал театральность поз натурщиков. И вероятнее всего, именно влиянием Ластмана объясняется тот факт, что Рембрандт стал писать картины на исторические и библейские темы, хотя популярностью в Голландии они не пользовались. Конечно, эти темы считались наиболее благородными, однако же коммерческая их ценность была невелика. В среде бюргерства предпочитали картины на бытовые темы, портреты и пейзажи. Однако факт остается фактом – около 19 лет от роду Рембрандт вернулся в Лейден, где открыл собственную мастерскую и начал творить именно на религиозно-историческую тематику. Заказные же портреты он стал писать только 6 лет спустя, а за пейзажи принялся, когда ему уже миновало 40. Кстати, секретарь принца Орлеанского, посетивший в те годы его мастерскую и увидевший картину Рембрандта «Иуда возвращает тридцать серебреников», с восторгом писал: «…никакому Протогену, никакому Апеллесу никогда не удавалось и не удалось бы, вернись они на землю, сотворить то, что какой-то голландский мальчишка… у которого и борода-то еще не растет, смог выразить в человеческом лице». Лейден тогда был городом оживленным. Конечно, он уступал Амстердаму в размерах, но только ему. Архитектура его была типично голландской: высокие дома с узкими фасадами, остроконечными крышами и ярко раскрашенными ставнями вытянулись рядами вдоль улиц и каналов. Гостей города удивляла поразительная даже для Голландии чистота и опрятность города и удивительным образом контрастирующее с ней ужасающее зловоние, исходившее от застойных вод лейденских каналов, где гнили отбросы и нечистоты. А над всем этим, на холме, возвышались руины замка, который когда-то дал начало и название поселению, где вырос Лейден. Помещение мастерской Рембрандт снимал вместе с другим талантливым художником, Яном Ливенсом. Творили свои шедевры в одном помещении, иногда даже внося исправления в картины друг друга. Взаимопроникновение их было настолько глубоким, что даже опытнейшие мастера часто не могут отличить раннего Рембрандта от раннего Ливенса. В Лейдене у Ван Рейна было несколько учеников, однако сколько-нибудь хорошим художником из всех них стал только Геррит Дау, который пошел в ученичество к 20-летнему Рембрандту будучи едва 15 лет от роду. Он быстро усвоил стиль ранних миниатюрных картин своего учителя, но того мастерства, что было у Рембрандта, так и не достиг. Впрочем, он впоследствии стал очень модным художником, и современники часто платили за его картины больше, чем за картины его учителя. Это был очень скрупулезный в прорисовке деталей мастер. Однажды, когда его похвалили за мастерство в изображении метлы размером с ноготь, Дау возразил, что метла еще не закончена: ему предстоит еще три дня потратить на ее отделку. Рембрандт, в отличие от Дау и многих других художников того времени, работал не только маслом. Он создал множество рисунков и гравюр, оставаясь талантливым и в этих областях. И если юношей, едва закончив обучение, он был всего лишь талантливым художником, которых тогда в Голландии было 13 на дюжину, через какие-то 5 лет он уже перерос всех своих коллег и в профессиональном росте не останавливался до самой смерти. Где-то в 1631–1632 годах Рембрандт перебрался в Амстердам, который был тогда ведущим портовым городом Северной Европы. Это, как теперь говорят, был город больших возможностей. По отзыву бывавшего там французского философа Рене Декарта, «всякий так поглощен извлечением собственной выгоды, что я мог провести там целый век, оставаясь не замеченным ни одной живой душой». Приехав в Амстердам, Рембрандт обратился к написанию портретов. Спрос на его работы был столь велик, что желающие получить свое изображение кисти ван Рейна записывались в очередь. А ведь ему приходилось соревноваться с такими знаменитыми мастерами портретной живописи того времени, как Томас де Кейзер и Николас Элиас. Жил Рембрандт в тот период в доме художника и торговца по имени Хендрик ван Эйленбург, с которым заключил договор о совместной деятельности. Домовладелец его зарабатывал на жизнь тем, что содержал так называемую академию, фактически являвшуюся художественно-промышленной мануфактурой, где молодые и никому не известные художники набивали руку и кошелек тем, что писали копии продаваемых ван Эйленбургом картин. Конечно, Рембрандт уже был слишком хорошим и известным художником, чтобы зарабатывать на жизнь таким образом. Правда, суть услуг, которые он оказывал ван Эйленбургу, до сих пор не известна, да и вряд ли когда-нибудь прояснится, но что известно доподлинно, так это то, что картины Рембрандта поступали на «художественную фабрику» его домовладельца, откуда их копии шли в провинцию. Конечно, люди знали о том, что покупают копии, однако в более позднее время эти «художества» стали серьезной головной болью для искусствоведов. И по сей день многие обладатели изготовленных на «фабрике» ван Эйленбурга копий считают себя счастливыми владельцами подлинных произведений Рембрандта. 1632 год стал для Рембрандта триумфальным. Гильдия медиков заказала ему групповой портрет, который не только был исполнен им с высочайшим мастерством, но и сломал все каноны написания таких произведений. Групповой портрет – изобретение чисто голландское. Возник он исключительно благодаря стремлению предводителей гильдий, благотворительных обществ, ополчений и прочих организаций украсить стены залов своих собраний собственными изображениями. Обыкновенно для таких портретов позировало не менее 6 человек, и художественная ценность картин, как и расположение заказчиков в композиции, была примерно такой же, как на современных групповых фотографиях. «Урок анатомии доктора Тульпа» был совершенно иным. Рембрандт обратился при написании этого полотна к пирамидальной композиции. Восемь членов гильдии, а изображены они, видимо, были очень похоже, судя по восторженным отзывам на картину, наблюдают за важным событием: вскрытием трупа недавно повешенного преступника знаменитым голландским врачом доктором Тульпом. Расставлены они при этом отнюдь не в произвольном порядке, чем и объясняется целостность композиции, добиться которой не могли предшественники Рембрандта. Успех картины был оглушительным. Рембрандт, который и до этого не мог пожаловаться на недостаток клиентов, теперь просто физически не успевал писать портреты всех желающих. В 1630-х годах он написал не менее 65 портретов, и вполне вероятно, что немало работ, выполненных в это же десятилетие, просто-напросто утрачено. Изредка Рембрандт иллюстрировал и книги, написанные его друзьями. Зарабатывал Рембрандт в этот период очень хорошо. Мог бы и больше, конечно, но несмотря на то, что основу его доходов составляла портретная живопись, он не оставлял и других направлений своей творческой деятельности. Ван Рейн по-прежнему писал полотна на библейские и мифологические сюжеты, пробовал силы в пейзаже. Кроме того, он создавал некоммерческие картины – такие, как автопортреты, к которым питал определенную слабость (автопортреты Рембрандт начал писать еще в юности; практикуясь перед зеркалом, он просто добивался мастерства в отображении мимики), и портреты неизвестных людей, чем-либо привлекших его внимание. Многие из работ того периода отражают чрезвычайно приподнятое состояние его духа, и отыскать причину тому совсем нетрудно. Где-то в 1632 году он познакомился с осиротевшей кузиной ван Эйленбурга, Саскией, и тогда же начал за ней ухаживать. В том же году он создал ее первый портрет. Тогда ему было 26 лет, а ей – 20. «Саския», 1633, портрет работы Рембрандта Это была красивая, но несколько засидевшаяся в девках барышня. Богатая наследница, дочь бургомистра фрисландского города Лейвардена, Саския была завидной партией, однако жертвовать своей свободой ради разнообразных ухажеров отнюдь не торопилась. Рембрандту же довольно быстро удалось произвести на нее впечатление, и 5 июня 1633 года была объявлена помолвка. А несколько дней спустя Рембрандт выполнил изысканный портрет девушки серебряным карандашом. При создании рисунков этим инструментом, представляющим собой обычное серебряное стило, на специально подготовленную поверхность, а в случае с рисунком Саскии это был тонкий лист пергамента, наносятся линии и штрихи, собственно любой рисунок и составляющие. При этом стереть их уже нельзя, так что любая ошибка художника ведет к порче его творения. Рембрандт не допустил ни единого огреха, создав замечательный портрет своей невесты. Трудно сказать, любил ли он ее по-настоящему. Вероятно, да. По крайней мере он часто и охотно изображал ее на своих картинах. Рембрандт Харменс ван Рейн и Саския ван Эйленбург обвенчались в 1634 году. Пользуясь своими связями, Саския ввела супруга в высшее общество Нидерландов, куда до этого Рембрандту путь был заказан. Его работы пользовались все большим спросом, а творчество достигло наивысшего накала, какого ни до, ни после супружеской жизни с Саскией у него не было. Он творил неистово, яростно, вдохновенно. Именно на этот период приходится основная часть покупок в его коллекцию, на что, между прочим, ушли просто бешеные деньги. «Автопортрет с Саскией на коленях», 1635 Да, Рембрандт был коллекционером, и эта страсть проявилась у него еще в Лейдене. Однако коллекционировал он не разные безделушки, хотя и милые, но в хозяйстве совершенно бесполезные. Нет, он собирал коллекцию реквизита для написания картин. Рембрандта очаровывали красочные восточные одеяния, роскошные ткани, драгоценности и различные диковинки, которые привозили домой голландские мореходы. Его биограф Бальдинуччи писал: «Он частенько бывал на открытых распродажах и аукционах, где покупал старомодные и поношенные одеяния, если таковые казались ему диковинными и живописными, и хотя порой оные оказывались невероятно грязными, он развешивал их по стенам своей студии среди очаровательных безделушек, обладание коими также доставляло ему изрядное удовольствие. Это было всяческого рода старинное и современное оружие – стрелы, алебарды, кинжалы, сабли, ножи – и бесчисленное множество изысканных рисунков, гравюр, медалей и всяческих вещей, каковые, по его мнению, могли когда-либо пригодиться художнику». Тот же Бальдинуччи писал и о том, что, появляясь на аукционах, где, собственно, Рембрандт и закупал предметы своей коллекции, он «с самого начала так взвинчивал ставки, что никто другой и не пытался их перебить; а еще он говорил, что поступает подобным образом, дабы подчеркнуть достоинство своего ремесла». При этом, даже находясь на вершине славы, Рембрандт был человеком глубоко религиозным. Выражалось это, правда, не в огромных суммах, жертвуемых на «прощение грехов», и не в постоянном битье поклонов перед ликами святых. Нет, пословица про дурака, которого заставили Богу молиться, к нему никак не подходит. Его вера была не пассивной, а активной. Эта его жизненная позиция, его отношение к тому, как следует вести себя христианину, лучше всего нашли отражение в гравюре Рембрандта «Великодушный самаритянин». Произведение это, созданное ван Рейном в 1633 году, современников попросту шокировало, да и сейчас на многих оказывает неприятное впечатление. А ведь Рембрандт вложил в него глубокий философский смысл. На гравюре была изображена следующая библейская сцена: пострадавшего путника снимают с коня перед таверной, в которую привез его самаритянин. В самом центре композиции находится несколько неуклюжих, неприятных зевак, а на передний план Рембрандт поместил такое, что себе и современные-то художники редко позволяют, – собаку, присевшую, чтобы справить естественную надобность. Экая мерзость, не правда ли? Неправда. Гравюрой своей ван Рейн хотел показать, что, конечно, замечателен поступок самаритянина, помогшего путнику, хотя, исходя из заповеди «Возлюби ближнего своего, как самого себя», это его прямая обязанность. Но, ко всему прочему, если Бог дал людям тела, отнюдь не являющиеся образцом античной красоты, не человеку судить об этом, не ему чураться этого решения. А уж если Бог создал бродячих псов, дав им ту же способность справлять свои естественные потребности, что и всем живым существам, включая королей, епископов и самого папу римского, то не человеку же осуждать это. Христианин должен с почтением относиться ко всему сущему, даже если порой оно внушает ему отвращение. Так, по крайней мере, расшифровывают смысл «Великодушного самаритянина» искусствоведы. Во время создания «Великодушного самаритянина» Рембрандт одновременно работал над серией полотен, посвященных Страстям Господним, заказанных для оформления дворца принца Фредерика Генриха Оранского, главы Соединенных Провинций. Это весьма важное поручение скорее всего было добыто для мастера секретарем принца и горячим поклонником творчества Рембрандта Константином Гюйгенсом. К 1633 году художник завершил два полотна – «Возведение креста» и «Снятие с креста». Позднее были заказаны «Положение во гроб», «Воскресение» и «Вознесение», над которыми Рембрандт трудился до конца десятилетия. В 1630-е Саския очень часто появлялась на картинах, гравюрах и рисунках Рембрандта, являвшихся как бы ее историей болезни. В первые годы брака это молодая и привлекательная девушка, но со временем становится ясно, что фрау ван Рейн гложет внутренний недуг. В 1635 году она родила Рембрандту сына Ромбарта, который прожил всего два месяца. В 1638 году и второй их ребенок, дочь Корнелия I, тоже умирает в младенчестве, равно как и третий – Корнелия II, в 1640 году. По всей вероятности, именно во время недолгой жизни Корнелии I Рембрандт и нарисовал трогательный портрет Саскии с ребенком на коленях. Хотя ей в ту пору исполнилось только 26 лет, на рисунке она выглядит вдвое старше, а на лице ее явно видны следы усталости и отчаяния. Но, несмотря на болезнь жены и смерть детей, картины Рембрандта не стали ни печальными, ни меланхоличными, да и вкуса к жизни на широкую ногу он не утратил. В 1639 году он, как бы желая показать всем, что художник, слуга муз, ничем не уступает всяким там зажиточным купцам и знатным нобилям, приобрел за огромный заклад прекрасный дом в Еврейском квартале Амстердама, на улице Анто-Нисбрестрат. В настоящее время этот дом стал музеем Рембрандта. В его фасад были внесены некоторые поправки, на нем был надстроен еще этаж, но то, что это было очень капитальное вложение денег и дом был весьма солидным зданием даже в 1639 году, сомнений ни у кого не вызывает. Впрочем, что касается денег, следует заметить, что Рембрандт до них жаден не был. Безусловно, он питал к ним, вернее, к тому, что на них можно купить, вполне здоровый человеческий интерес. Он тратил их на красивую одежду и драгоценности для жены и себя, любил вкусно покушать, предпочитал хорошее вино, в общем, стремился жить весело и вольготно. В то же время многие его сограждане делали накопление денег самоцелью. Им не важно было, что они могут на них приобрести. Деньги, деньги, деньги! Вот что им было нужно. Потратить же их… Как выразился раджа в сказке «Золотая антилопа»: «Свои таньга я никому не отдаю». Посол Великобритании в Нидерландах сэр Уильям Темпл писал, что здесь «встречаются приятные молодые щеголи, но нет неистовых влюбленных». По его отзыву, голландские бюргеры предпочитали отвлекаться от текущих проблем в тавернах, а не в постели. Супружеские пары быстро становились холодными деловыми партнерами. Жены растрачивали невостребованную энергию в частых, фанатичных домашних уборках, пока мужья добывали золото. Рембрандта такая жизнь, если это можно назвать жизнью, совершенно не устраивала. Он любил женщин вообще и свою жену в частности, без тесного общения с противоположным полом он себя просто не мыслил. Нетипичный он был голландец. В конце 30 – начале 40-х годов XVII века у Рембрандта было так много учеников, что для занятий с ними он арендовал пакгауз. Ученики работали в небольших комнатках, а ван Рейн переходил от одного к другому, делая замечания и внося поправки. Однажды во время таких занятий произошел презабавнейший инцидент, описанный одним из биографов Рембрандта, Xаубракеном. Случилось вот что. В одной из комнаток молодой ученик Рембрандта (имя его до нас история не донесла) рисовал с обнаженной натуры, и «поскольку молодые люди, особливо если их много вместе, порой впадают во грех, так вышло и тут… Сие пробудило любопытство остальных, каковые в одних носках, дабы не быть услышанными, по очереди подглядывали сквозь отверстие в стене, проделанное ради оказии. А случилось так, что в тот знойный день и художник, и натурщица были совершенно наги. Зрители сей комедии без труда могли внимать веселым шуточкам и словечкам, коими обменивались оные двое. В сей же час подошел и Рембрандт, дабы поглядеть, чем заняты его ученики, и, по своему обычаю, дать им наставления одному за другим. Так вот он и дошел до комнаты, где двое обнаженных сидели бок о бок». Человека, создавшего гравюры под названиями «Мужчина, справляющий малую нужду» и «Французская постель», вряд ли можно было смутить чем-то подобным, однако же как учителя его, видимо, покоробил тот факт, что на его занятиях, вместо того чтобы заниматься делом, занимаются всякой ерундой. «Рембрандт понаблюдал некоторое время за их потехами сквозь упомянутое отверстие, пока не услышал таковые слова: „Теперь мы точь-в-точь Адам и Ева, ибо тоже наги“. С этим он постучал в дверь малынтиком (некое подобие костыля с подушечкой, на который живописец опирает руку во время работы) и крикнул, к великому ужасу обоих: „Но раз вы знаете свою наготу, вы должны быть изгнаны из рая!“. Угрозами вынудив своего ученика отпереть дверь, он вошел, нарушив игру в Адама и Еву и обратив комедию в трагедию, в тычки изгнал подложного Адама с его Евою, так что им едва удалось, сбегая по лестнице, кое-как прикрыться одеждою, дабы не появиться на улице нагишом». Ирония судьбы в том, что как раз в этот период Рембрандт работал над лучшей из своих гравюр – «Адам и Ева». В 1642 году умерла Саския. Умерла, не дожив до своего 30-летия несколько недель и оставив мужу младенца-сына Титуса, которому не исполнилось и года. Во время ее болезни Рембрандт исполнил гравюру, где изобразил жену такой, какой она была в свои последние месяцы, с ввалившимися, подернутыми смертной пеленой глазами. Год спустя он, словно для того, чтобы в его глазах и глазах окружающих Саския навсегда осталась прекрасной, на редкой и дорогой доске красного дерева написал ее посмертный портрет, где она снова была юна и свежа. Тогда же он написал и «Вдовца», хотя и не автопортрет, но явно сценку из своей новой жизни, достаточно юмористическую, надо заметить. На полотне изображен мужчина, отчаянно пытающийся покормить малолетнего сорванца с ложечки. Видимо, больших способностей он был человек, если нашел в себе достаточно силы воли, чтобы посмеяться над своим положением. В последние дни своей жизни Саския составила завещание. Согласно действовавшему на тот момент законодательству, половина состояния супругов принадлежала ей и она могла им распорядиться по своему усмотрению. И она распорядилась, не догадываясь, какую неприятность оказывает любимому супругу. Саския завещала свою долю имущества и денег Титусу, оговорив, что ее муж может получать с них проценты до женитьбы или совершеннолетия их сына. Было там и еще одно условие. Согласно ему, в случае повторного брака Рембрандта ее половина состояния вместе с процентами от капитала перейдет не к Титусу, а к одной из ее сестер. Бедной женщине и в голову не приходило, что ее мужа могут постигнуть серьезные финансовые трудности, ведь он был так популярен на момент ее смерти. А женить его пытались. Он был еще не стар, знаменит и не беден – ну чем не идеальный жених? Вот только один такой случай. Вскоре после смерти Саскии ван Рейна озаботила проблема обеспечения сыну нормального ухода. Учитывая то, что сам он в этом деле разбирался довольно слабо, да и работать было нужно, он в 1642 году нанял няню, некую Гертье Диркс, вдову трубача. Характер у женщины был тяжелый и неуживчивый, однако дело свое она знала. Эта женщина прожила в доме Рембрандта 7 лет, пока терпение ван Рейна наконец не истощилось, он ее уволил. После этого женщина подала в суд на своего бывшего хозяина, утверждая, что он обещал на ней жениться и подарил кольцо в знак серьезности намерений. Рембрандт отказывался, однако суд ему не поверил даже после того, как было оглашено завещание Саскии. Видимо, судьи считали, что доходы ван Рейна позволяли ему отказаться от процентов с доли покойной жены, которые и правда были не слишком велики, однако суд не учел то обстоятельство, что Рембрандт все доходы спускал на пополнение коллекции, а в повседневной жизни жил очень скромно, практически считая каждую копейку. Да и популярность его была уже не та, что прежде. В общем, суд присудил Рембрандту выплачивать Гертье 200 гульденов годового содержания. Правда, в 1650 году та, вероятно не без помощи ван Рейна, была заключена в исправительный дом города Гауда, но содержание Рембрандт был вынужден продолжать выплачивать, что он и делал до самого ее освобождения в 1655 году. Место Гертье в доме Рембрандта ван Рейна заняла другая женщина, Хендрикье Стоффельс, которая была почти на 20 лет моложе Рембрандта. Дочь солдата, вначале она стала служанкой, потом натурщицей, а затем и гражданской женой художника. Это была ласковая, простая, добродушная девушка, которая как нельзя лучше подходила на роль спутницы человека, постоянно преследуемого несчастьями. Когда ей было чуть за 20, она родила ван Рейну ребенка, который, правда, умер еще младенцем. Спустя 2 года у Хендрикье родилась дочь, которую назвали так же, как и двух предыдущих (покойных) дочерей Рембрандта – Корнелией. «Хендрикье в постели», 1648 Рассказывая о Рембрандте, нельзя не упомянуть о самом большом мифе о нем. Миф о том, что его картина «Ночной дозор» (настоящее название – «Рота капитана Франса Еаннита Кока и лейтенанта Виллема ван Рейтенбурга») стала причиной его разорения. Сравнительно недавно, в 1967 году, нидерландская авиакомпания распространила рекламный буклет с репродукцией картины знаменитого соотечественника, приглашавший туристов навестить Нидерланды, со следующими словами: «Вы увидите „Ночной дозор“, потрясающий „провал“ Рембрандта, из-за которого художника с улюлюканьем погнали… по дороге разорения». Этот миф критиковали многие искусствоведы, а несколько лет назад он был окончательно развеян профессором Сеймуром Слайвом из Гарварда в работе «Рембрандт и его критики». Впрочем, в красивую историю верить легче, потому этот миф по сей день имеет хождение. А ведь на самом деле групповой портрет, каковым является «Ночной дозор», очень понравился заказчикам – капитану Коку и 16 бойцам его роты. Ни один критик при жизни Рембрандта худого слова не сказал об этом полотне, а сам Баннинг Кок сделал с нее акварельную копию для своего личного альбома. «Ночной дозор» никогда никуда не прятали! Вначале картина находилась в Кловенирсдолен, штабе ополчения, а в 1715 году ее даже перевезли в амстердамскую ратушу. За «Ночной дозор» Рембрандту заплатили 1600 гульденов, а четырьмя годами позже герцог Оранский уплатил ему 2400 гульденов за две более мелкие работы. Если это провал, то что такое успех? А живучесть сказки о провале «Ночного дозора» объясняется тем, что в момент написания этого шедевра Рембрандт как раз находился на пике славы и популярности, которые затем потихоньку начали убывать. Объясняется упадок популярности просто. К середине XVII века вкусы голландской буржуазии коренным образом изменились. Благодаря успехам молодого государства в колонизации новых земель и международной торговле в руках буржуа скопились значительные богатства, что привело к появлению моды на шикарную жизнь, на выставление напоказ своего богатства и положения в обществе. В моду вошли яркие, красочные, изящно выполненные портреты – такие, какие писал фламандец ван Дейк. Глубина, некоторое напряжение духа, которые им приходилось проявлять при рассмотрении картин Рембрандта, его игра со светотенью уже были не востребованы, не модны. Покупатели хотели легких, развлекающих картин, гениальность же полотен ван Рейна оказалась никому не нужна. Многие ученики Рембрандта приспособились ко вкусам потребителей, их тщательно прописанные картины пользовались большим спросом, да и платить им начали больше, чем их учителю. При этом сам Рембрандт был, судя по всему, абсолютно лишен профессиональной ревности. Неизвестно, конечно, радовался ли он успехам своих учеников, но по крайней мере никакого неудовольствия по поводу сложившейся обстановки он не проявлял. Более того, по свидетельствам современников, Рембрандт охотно предоставлял предметы своей обширной коллекции коллегам, чтобы они могли использовать их в качестве реквизита при написании картин. Причем не только тем, кто были небогаты, но и тем, кто зарабатывал больше, чем он сам. Сам же Рембрандт своими принципами написания картин поступиться не пожелал, хотя заказов у него было все меньше и меньше, а траты возрастали. Работы его становились все более сдержанными, глубокими, все более гениальными и, к сожалению, все более невостребованными. Лишь немногие истинные ценители продолжали покупать его картины, но таких заметно поубавилось: что поделать, мода непредсказуема… Да и особым пиететом по отношению к заказчикам ван Рейн не отличался. Так, Хаубракен описывает в биографии Рембрандта следующий случай: «Однажды он работал над большим групповым портретом некой супружеской пары с детьми. Когда портрет был готов наполовину, вдруг издохла его [Рембрандта] обезьянка. Поскольку под рукой у него другого холста не оказалось, он вписал издохшее животное в вышеупомянутый портрет. Естественно, заинтересованные лица не хотели терпеть присутствия на том же полотне омерзительной мертвой обезьяны. Но не тут-то было: Рембрандт так восторгался той моделью, каковую являла мертвая обезьяна, что предпочел оставить полотно у себя незавершенным, не согласившись замазать обезьяну в угоду заказчику». Далеко не каждый заказчик готов был вытерпеть подобный выверт. В конце концов Рембрандт утратил остатки взаимопонимания даже со своим бессменным покровителем Константином Гюйгенсом. Дошло до того, что, когда вдова принца Оранского поинтересовалась у последнего, кто из художников мог бы достойно украсить Гёс тен Бош («лесной домик»), ее новую резиденцию близ Гааги, тот предоставил ей список, включавший и немало учеников Рембрандта, но не его самого. Еще одной причиной упадка спроса на его работы была тематика полотен ван Рейна. Две трети его картин относятся к жанру портрета, однако на многих из них изображены библейские и новозаветные персонажи. В целом он написал по этой тематике около полутора сотен картин, сотворил восемь десятков гравюр и нарисовал больше шести сотен рисунков. Конечно, когда он начинал, картины на религиозные темы пользовались определенным спросом, хотя это уже была эпоха заката таких картин в Голландии, однако уже к середине 40-х годов XVII века Рембрандт был единственным из голландских художников, создававшим картины на сюжеты Писания. Заказы на эти произведения Рембрандту практически не поступали, но он упорно продолжал их писать. Вероятно, он все же не терял надежды продать их, однако те из покупателей, кто готовы были потратить свои деньги на некоммерческие картины, предпочитали покупать пейзажи и жанровые сценки. И все же полностью заказов он не лишился. Конечно, в 1650-х годах у Рембрандта их было гораздо меньше, чем в 1630-х, но и стоили его работы намного больше. К тому же у него еще оставались покровители. Он получал крупные заказы – такие, как картина «Аристотель с Гомером», написанная в 1654 году для сицилийского аристократа, коллекционера и знатока живописи, дона Антонио Руффо. Сколько тот заплатил за этот шедевр, доподлинно неизвестно, однако его желание заплатить Рембрандту больше, чем своим соотечественникам, известно. А итальянские мастера с клиентов, что называется, три шкуры драли. Имелись у Рембрандта и иные доходы. По-прежнему продавались его эстампы, учеников у него было много, его эскизы расходились по всей Европе и приносили ван Рейну мировую славу. Нет, причиной упадка его состояния была не какая-то разорительная сделка, не какой-либо разовый ущерб. Живописец с умеренными аппетитами вполне мог бы процветать, имея доходы Рембрандта, однако тот в отношении денег не отличался ни скупостью, ни умеренностью. Страсть к пополнению коллекции больно била по его кошельку, но остановиться он, по-видимому, не мог. К тому же, если верить Бальдинуччи, ван Рейн попытался провернуть крупную аферу со своими работами. Желая поднять цену на свои офорты «до невообразимого уровня… скупал их по всей Европе, где только мог найти, за любую цену». Коллекционеры, конечно, были готовы выложить за его работы достаточно крупные суммы, но отнюдь не те, на которые рассчитывал художник. В результате он оказался с офортами, цены на которые падали, и без денег. Как и многие другие голландские художники XVII века, он периодически приобретал чужие произведения для перепродажи, но и это начинание не принесло ему успеха. Основными же причинами разорения стали неумение Рембрандта управлять делами, пренебрежение ко вполне справедливым требованиям кредиторов и ненасытность в пополнении собственной коллекции. Ну и конечно, большую роль сыграл купленный в рассрочку дом. В 1639 году Рембрандт купил для себя и Саскии, о чем упоминалось выше, собственное жилище. Стоило оно 13 тыс. гульденов, из которых ван Рейн уплатил только 1200. Спустя 15 лет он все еще был должен 8 470 гульденов, включая неуплаченные налоги и набежавшие проценты. Можно, конечно, было продать дом, расплатиться с долгами и купить жилье подешевле, однако Рембрандт должен был заботиться о наследстве Титуса, да и престиж не позволял пойти на такое. В конце концов ван Рейну удалось переоформить дом на сына, однако это не значило, что долги его уменьшились. В качестве залога платежеспособности он предоставил собственное имущество. Кредиторы тем временем продолжали наседать, и в 1656 году Рембрандт оказался разорен. Отправившись в городской совет Амстердама, Рембрандт просил о cessio bonorum (переуступке товаров), предлагая передать свое имущество в ведение кредиторов. Сessio bonorum был механизмом гражданского права Нидерландов (ныне он успешно перешел в большую часть правовых систем, а также в международное частное право), применявшийся на основании «ущерба в море и торговле», что считалось менее унизительным, чем обычное объявление о банкротстве. Совет пошел навстречу знаменитому земляку, и его ходатайство было удовлетворено. Однако эта мера носила исключительно «косметический» характер. Будучи неплатежеспособным де-юре, Рембрандт ван Рейн де-факто полностью обанкротился. Судебный пристав описал его имущество, и оно было реализовано на ряде аукционов в 1657–1658 годах. Опись, вероятно, делалась при содействии самого Рембрандта который своей коллекцией очень гордился. Всего было назначено 363 лота. Большую часть описанного имущества составляли произведения искусства, однако были там и иные предметы. Вот их далеко не полный список: «Два глобуса. Одна коробка, полная минералов. Сорок семь образчиков земных и морских тварей и прочих вещей того же рода. Одно ружье и пистолет. Несколько тростей. Один арбалет. Несколько редких чашек венецианского стекла. Один большой кусок белого коралла. Одна индейская корзина, полная гипсовых отливок и голов. Один ящик с райской птицей и шестью веерами. Тридцать три предмета древнего ручного оружия, стрел, палиц, ассегаев и луков. Тринадцать штук бамбуковых духовых инструментов и дудок. Коллекция оленьих рогов. Пять старых шлемов и щитов. Одна малая металлическая пушка. Одна [пара] индийских костюмов для мужчины и женщины. Шкуры льва и львицы с двумя крашеными шубами». В опись внесли и около семидесяти полотен самого Рембрандта, обозначенных как «14. Один „Святой Жером“ Рембрандта. 15. Один маленький холст с зайцами, того же. 16. Один маленький холст с боровом, того же… 60. Одна маленькая картина пастуха с животными, того же». Из распроданных тогда полотен до нас дошли только десять. За пару недель до выставления на аукцион коллекции рисунков и офортов Рембрандта по Амстердаму был распространен рекламный листок, содержащий следующие слова: «Попечители имущества несостоятельного должника Рембрандта ван Рейна… распродадут… нижеупомянутые бумажные произведения… вместе с изрядной частью рисунков и эскизов оного Рембрандта ван Рейна… Передайте дальше». Стоимость коллекции Рембрандта оценили приблизительно в 17 тыс. гульденов, чего с лихвой хватало для покрытия долга, однако выручено было всего 5 тыс. гульденов, а этого было недостаточно. Низкие цены объяснялись целым рядом факторов. Это и упавшая популярность Рембрандта, и экономическая депрессия, ставшая следствием англо-голландской войны, и происки конкурентов. Рекламный листок о распродаже имущества Рембрандта Вот по крайней мере один случай, когда собратья по гильдии Святого Луки навредили Рембрандту. Незадолго до того, как коллекция «бумажных произведений» (рисунки и офорты) была выставлена на торги, коллеги ван Рейна, совершенно обоснованно предположив, что распродажа столь обширной и роскошной коллекции существенно приведет к снижению спроса на их полотна и собьет цены на рынке художественных изделий, устроили массовую распродажу своих картин по сниженным ценам. В результате замечательная коллекция Рембрандта была продана за смешную сумму в какие-то 600 гульденов. К 1660 году стало совершенно очевидно, что за дом Рембрандт расплатиться не сможет. Он был вынужден перебраться на наемную квартиру подальше от центральных районов Амстердама, где квартплата была сравнительно невелика. Вместе с ним там поселились сын Титус, Хендрикье и дочь Корнелия. Многие бывшие друзья и покровители художника перестали поддерживать с ним отношения. Однако его покинули не все. Были и такие, кто остался с ним в этот трудный период жизни, и даже, более того, взял на себя заботу о его дочери после смерти мастера. Такие, например, как поэт Иеремия де Деккер, написавший по поводу неверных друзей ван Рейна следующие слова: Когда свой отвращает лик фортуна, Пусть даже неизменна добродетель, — Тотчас низвергнется былая дружба, И я тому не раз бывал свидетель. Конечно, нельзя сказать, что последние годы Рембрандт провел в окружении поклонников его таланта, но друзья у него все же оставались. И Хендрикье делала все возможное, чтобы скрасить последние годы его жизни. К тому же Рембрандт придумал оригинальный и остроумный способ обойти свои долги, для погашения которых он был обязан передавать кредиторам все деньги, которые мог получить от грядущих продаж своих произведений. Еще в 1658 году Хендрикье и достигший 17-летия Титус образовали фиктивное «кумпанство» по торговле произведениями искусства, официально наняв ван Рейна на должность консультанта и выплачивая ему в виде «зарплаты» заработанные им деньги. Всем все было понятно, но придраться было не к чему: все происходило в рамках закона. А заказы были. Например, дон Антонио Руффо, в 1652 году заказавший Рембрандту картину «Аристотель с Гомером», в 1661 и 1663 годах приобрел еще два полотна – «Александр Великий» и «Гомер». В 1669 году, незадолго до смерти Рембрандта, Руффо вновь обратился к нему с солидным заказом на 189 эстампов, каковые Рембрандт отобрал и выслал сицилийцу. Более того, Рембрандт вновь начал собирать свою коллекцию! Масштабы были, конечно, уже не те, но сам факт говорил о многом. В 1663 году Рембрандта постиг новый удар судьбы – умерла Хендрикье, а в 1668 году, прожив чуть более полугода после женитьбы, умер и Титус, оставив сиротой еще не родившуюся дочь. От этого двойного удара он так до конца и не оправился, что заметно по его творчеству. В последние годы религиозные полотна Рембрандта были полны ощущения безысходности и беспомощности даже самого могущественного человека перед Богом. Его вера ничуть не ослабла, но он обратился к трагическим темам из-за собственных горестей. Из всех близких ван Рейну людей в живых осталась лишь незаконнорожденная дочь Корнелия, поселившаяся в далекой колонии на Яве. Она родила двух детей и, как достойная дочь своей благородной матери, назвала их Рембрандтом и Хендрикье. Но чем тяжелее ему становилось, тем с большим упорством он писал, тем лучше, насыщеннее смыслом становились его полотна. Дух художника не был сломлен. Все исследователи его творчества единодушны: свои лучшие картины Рембрандт написал в последние годы жизни. 4 октября 1669 года закончился земной путь Рембрандта Харменса ван Рейна, гениального живописца и несчастного человека, прожившего нелегкую жизнь и пережившего всех своих детей, кроме незаконнорожденной дочери. Он оставил потомкам потрясающее по своим размерам художественное наследие – примерно 500 картин (из них около 80 являются автопортретами) и больше 1500 рисунков. Это был гений, который навеки вписал золотыми буквами слово «Нидерланды» в историю искусства, но, как и большинство гениев, при жизни практически не был понят современниками. Джакомо Джованни Казанова Это был высокий, под два метра ростом, атлетически сложенный и, безусловно, красивый мужчина лет около сорока. Одет он был по последней французской моде, с некоторой изящной небрежностью, которая во все времена являлась показателем хорошего вкуса, гордая постановка головы выдавала человека, который не привык никому кланяться, взгляд его был несколько надменен, но ровно настолько, насколько это бывает у сильных, независимых людей, достигших определенного положения в обществе и знающих себе цену. Надо отметить, что этот человек, который шел по ночному Санкт-Петербургу времен царствования преславной императрицы Екатерины Великой, был явно в приподнятом настроении. Время было уже за полночь, однако он отчего-то не воспользовался каретой (глянув на этого щегольски одетого человека, нельзя было и предположить, что кареты у него нет), а возвращался пешком, надеясь, видимо, в случае неприятностей на крепкие руки и длинную итальянскую шпагу, висевшую у него на боку. Впрочем, неприятных неожиданностей не предвиделось, поскольку Миллионная улица, по которой шел мужчина, была местом достаточно тихим и спокойным, населенным людьми зажиточными и уважаемыми. Спокойно добравшись до дома, который снимал, мужчина перешагнул порог, мурлыкая себе под нос какой-то незатейливый мотив. Хорошо проведенный день закончился прелестно прошедшим вечером, и вот он дома, где его ждут… Он едва успел пригнуться – тяжеленная бутылка из-под вина ударила в дверной косяк, как раз в то место, где только что была его голова, и разлетелась вдребезги. – Заира, ты с ума сошла? – спросил он, выпрямляясь и стряхивая с камзола бутылочное крошево. – Ты меня чуть не убила! – И жаль, что не убила, негодяй! – со слезами в голосе закричала молодая, прекрасная той неописуемой славянской красотой, которая нигде более, кроме как в России, не встречается, девушка. – Ты… Ты опять мне изменяешь, мерзавец! – Pater Noster… – тяжело вздохнул мужчина. – Ну с чего ты это себе взяла? Опять карты сказали? – Да! – Porca Madonna! – экспрессивно выкрикнул мужчина и, схватив какой-то вазончик, расколотил его об пол. – Подумать только, я заплатил проходимцу Зиновьеву сто рублей… За что, спрашивается?!! За ревнивую кошку, которая того и гляди меня угробит только потому, что рядом с червонным королем у нее легла пиковая дама?!! Варварская страна, варварский народ! Когда, ну когда ты перестанешь раскладывать свои дурацкие карты! Я уже в собственный дом входить боюсь! Нет, я выбью дурь из твоей пустой башки! Заира взвизгнула и попыталась скрыться в соседней комнате, однако была схвачена и порота кожаной перевязью от шпаги. При этом мужчина безбожно ругался, мешая итальянский, французский, русский, латынь и еще несколько языков, как мертвых, так и вполне современных. Наконец вопящей и брыкающейся Заире удалось вырваться и сбежать. – Подумать только… – устало сказал мужчина. – Я, Джакомо Джованни Казанова, шевалье де Сенгальт, побывавший чуть ли не при всех дворах Европы, развлекаюсь по вечерам тем, что порю крепостную девку, словно какой-то варвар-боярин. Рассказать кому – не поверят. Кошмар! Не-ет, надо уезжать из этой страны. Здесь я просто умру… На самом деле ему еще предстояло прожить более 30 лет, но ни где, ни когда он закончит свой жизненный путь, Казанове ведомо не было. А родился он в прекрасном городе Венеция, чьи каналы рассекают гондолы, на карнавалы которой собираются гости со всего мира, где светит ласковое средиземноморское солнышко и никогда не бывает снега. О, Венеция, сказочный город… Его матерью была актриса Занетти Фарусси, а отцом… Что ж, тут он мог только догадываться. Уж во всяком случае не ее муж, чью фамилию носил Джакомо Джованни, который впервые увидел свет 2 апреля 1725 года. Где он только не был за свою долгую и насыщенную бурными событиями жизнь, кем только не побывал. Юность он провел в Падуе, где учился в школе и университете. Там Джакомо Джованни получил блестящее образование. Он в совершенстве владел латынью, греческим, древнееврейским и французским, несколько хуже – испанским и английским языками. Кроме того, он хорошо знал математику, философию, химию, алхимию, историю, литературу, астрономию, медицину и право, ко всему прочему неплохо играл на скрипке и обладал феноменальной памятью. И все это к 14 годам, когда он закончил свое обучение и вернулся в Венецию. В 16 лет он неожиданно для всех принял духовный сан, был назначен аббатом и приступил к исполнению служебных обязанностей. Уже первая его проповедь принесла ему небывалую популярность в приходе, выразившуюся в более чем десятке записок с приглашениями на свидания. Если начинающий аббат кому и отказал, то истории об этом ничего не известно. Молодой Казанова не был осторожен, и вскоре о его шашнях стало известно буквально всем, включая епископа, который, узнав о невоздержанности своего подчиненного, лишил Джакомо Джованни сана и отчислил из семинарии. Такое развитие событий ничуть не расстроило молодого венецианца, который поступил на службу в армию родной республики Святого Марка, которая в то время находилась в состоянии перманентной войны с Оттоманской империей. При этом он умудрился стать офицером, на что никаких прав не имел. Однако венецианское «сарафанное радио» убедило всех, что он служил в испанской армии, ряды которой покинул из-за дуэли, что и помогло Казанове получить чин. Развлечения офицерского корпуса той эпохи практически ничем не отличались от современных: женщины, кутежи и карты. Насколько удачлив был свежеиспеченный офицер в отношениях с противоположным полом, настолько же ему не везло в игре: он проиграл все, что мог, и даже сверх того. Он уже был на той грани, когда порядочные люди, неспособные расплатиться с долгами, стреляются, но, собравшись с силами, занял денег и отыгрался, оставив сослуживцев с пустыми кошельками. Видимо, обыграл он и кого-то из высокопоставленных офицеров, поскольку ему уже подходил срок на повышение по службе, однако при распределении вакансий его обошли. Казанова обиделся и подал в отставку. Поначалу он хотел стать адвокатом, однако не смог своевременно выйти из того ритма жизни, к которому привык за время службы, и очень быстро остался без денег, истратив все свои «трофеи» на кабаки и куртизанок. Чтобы хоть как-то жить, он устроился музыкантом в театре. Платили там мало – всего-то по цехину в день, однако компания подобралась веселая. Оркестранты, которые были не дураки заложить за воротник, развлекались как могли: отвязывали по ночам гондолы, которые отливом уносило в открытое море, будили врачей и посылали их к несуществующим «богатым клиентам». В общем, жили бедно, но весело. Конечно, доблестная венецианская стража, которую жалобами на их выходки просто завалили, пыталась за ними охотиться, но за мелкое хулиганство сотрудникам правоохранительных органов легче было надавать хороших тумаков, чем заводить уголовное дело, а эта неблагодарная обязанность лежала на простой страже, которая могла застать хулиганов на месте преступления, чего музыканты им сделать не давали, но не имела возможности провести дознание в силу отсутствия специалистов нужного профиля. Впрочем, этот бесшабашный период жизни Джакомо Джованни Казановы скоро миновал. Возвращаясь поздно вечером домой, он увидел, как престарелый сенатор Маттео Брагодин, садящийся в свою гондолу, обронил письмо. Казанова поднял его и вернул сенатору, за что получил приглашение сесть в гондолу. Видимо, Брагодину чем-то приглянулся расторопный молодой человек, и он решил взять его себе в услужение, однако ни он, ни Джованни не могли даже и предполагать, чем для них закончится эта поездка. По дороге Брагодин почувствовал себя плохо: у старика начало отказывать сердце. Казанова оказал ему первую помощь, чем спас жизнь сенатора, а по прибытии того домой заявил, что он сам медик (что было истинной правдой) и вылечит сеньора Маттео «без помощи всяких там коновалов, которые только и умеют что делать кровопускания пациентам и их кошелькам». И надо заметить, слово свое сдержал. Уже через неделю Брагодин был свеж как огурчик и преисполнен к своему нечаянному спасителю самой живейшей благодарности, проявившейся в акте, которым престарелый, но бездетный аристократ усыновлял «поименованного Джакомо Джованни Казанову, со всеми теми правами, как если бы он был моим природным сыном». Положение сына сенатора республики Святого Марка было, пожалуй, самым высоким, какого только можно было добиться в Венеции, не став сенатором или дожем самому, и позволяло вести вполне беззаботную жизнь. В своих мемуарах Казанова так вспоминал эти дни: «Я был не беден, одарен приятной и внушительной внешностью, отчаянный игрок, расточитель, краснобай и забияка, не трус, ярый ухаживатель за женщинами, ловкий устранитель соперников, веселый компаньон, но только в такой компании, которая меня развлекала. Само собой, что я наживал себе врагов и ненавистников на каждом шагу; но я отлично умел постоять за себя и потому думал, что могу позволить себе все, что мне угодно». Джакомо Казанова А золотая молодежь веселилась на славу. Кутежи, оргии, дуэли и карты, карты, карты… Однако Казанова меры не знал. В 1747 году он развлекался с приятелями в Падуе. В их компании было принято подшучивать друг над другом, причем шутки порой были достаточно жестокими, однако жертва чужого юмора должна была веселиться наравне со всеми. Провалившись в тину и едва не захлебнувшись, Джакомо Джованни был далек от мысли, что это смешно, однако, сделав хорошую мину при плохой игре, он твердо решил отшутиться, что в итоге окончилось печально для всех. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/aleksey-gerasimov/bankrotstva/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.