Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Два товарища

$ 149.00
Два товарища
Об авторе:Автобиография
Тип:Книга
Цена:149.00 руб.
Издательство:Эксмо
Год издания:2007
Другие издания
Просмотры:  6
Скачать ознакомительный фрагмент
Два товарища Владимир Николаевич Войнович Владимир Войнович Два товарища В субботний день после работы я получил повестку и уже во вторник, совершенно голый, стоял посреди актового зала педагогического института, где мы, призывники сорок такого-то года рождения, проходили медицинскую комиссию. За окном было сыро и пасмурно. Порывистый ветер трепал деревья и раскачивал форточку, которая дергалась и скрипела, как бы напоминая о приближении осени. Очередная врачиха, худая, как жердь, черная, похожая на цыганку, хриплым, прокуренным голосом заставляла меня присесть, повернуться, нагнуться и брезгливо дотрагивалась до моего посиневшего, покрытого «гусиной кожей» тела рукой, обтянутой резиновой желтой перчаткой вроде тех, какими пользуются электрики, имеющие дело с проводами высокого напряжения. Наконец и эта процедура была закончена, и мне разрешили предстать перед главными членами комиссии, заседавшими за длинным, ничем не покрытым черным столом, на правой ножке которого блестела жестяная блямба с выбитым на ней инвентарным номером. Их было трое: маленький щуплый старичок в белом халате, белой шапочке, из-под которой вылезали такие же белые волосы, полная женщина, тоже в халате и в шапочке, и молодой майор с золотыми зубами, с красными просветами на зеленых погонах. Маленький старичок задумчиво поглаживал мизинцем свои коротко подстриженные усики, смотрел в пространство мимо меня, и взгляд его не выражал ничего, кроме невыносимой скуки много пожившего и много повидавшего за свою жизнь человека. С тех пор как он впервые надел халат, перед его взором прошли тысячи, может быть, десятки тысяч голых людей всех возрастов и рангов, и все они, в сущности, мало чем отличались друг от друга. Он мог под любой одеждой распознать голого человека, поэтому все, что происходило сегодня в этом большом и холодном зале, мало интересовало его. Другое дело майор. Он смотрел весело на меня, на старичка, на полную врачиху, на всех остальных врачей, на моих товарищей, которые тряслись от холода перед этими врачами. И весь его цветущий веселый вид говорил, что майор – оптимист. В конце концов, одни и те же вещи можно видеть по-разному, все зависит от точки зрения. Можно смотреть на лужу и видеть лужу, а можно смотреть на лужу и видеть звезды, которые в ней отражаются. Человек-то, конечно, гол, но если при этом он будет неуклонно соблюдать воинскую дисциплину, выполнять требования уставов, приказы вышестоящих начальников и постоянно совершенствовать свое воинское мастерство, то сможет стать отличником боевой и политической подготовки, ведь отличники, в конце концов, тоже голые люди. Майор только поинтересовался: – Что это у тебя под левым глазом? – В темноте на что-то наткнулся, – сказал я. – На кулак? – спросил майор и подмигнул мне, довольный своей догадливостью. Что касается женщины, сидевшей между старичком и майором, то она, по-моему, ни о чем таком вовсе не думала и каждый голый индивидуум интересовал ее только в определенном смысле: годен он или не годен к строевой службе. – Годен к строевой, – сказала она и тут же, потеряв ко мне интерес, перевела взгляд на следующего по очереди, который мелко постукивал зубами у моего затылка. Майор отметил что-то на лежавшем перед ним листке бумаги и протянул мне повестку: – Отдашь на завод как основание для расчета. Два дня на расчет, два – на пропой, один – лечить голову после пьянки, в понедельник – отправка. Все. – Майор формулировал свои мысли кратко и четко. Я пошел в угол, где лежали на скамейке мои вещи, и поспешно натянул на себя холодное белье и все остальное, кроме плаща, – плащ я надел в коридоре. В коридоре шла совершенно иная жизнь, не похожая на ту, что осталась за дверью. На подоконнике, поставив на батарею парового отопления ноги в забрызганных грязью желтых ботинках, сидел мой бывший друг Толик, рослый парень в синей «болонье», с рыжей челкой, вылезшей из-под кепки. Он был, как всегда, в центре внимания. Многочисленные зрители, обступив Толика, торопливо и дружно докуривали папиросы, а потом отдавали ему. Собрав штук десять или больше окурков, Толик аккуратно оборвал изжеванные мундштуки, а остальное высыпал в широко разинутый рот. Все восхищенно замерли. Парень в кожаной куртке нагнулся и смотрел Толику прямо в рот, а другой парень, в желтом плаще, присел на корточки и смотрел на Толика снизу. Толик трудолюбиво жевал окурки, они шипели у него во рту и полыхали бледными искрами. Потом он сделал глотательное движение, опять широко раскрыл рот, в нем ничего не было, только язык, зубы и десны почернели от пепла. Наступила минута молчания. – Потрясающе! – не выдержал парень в желтом плаще. – Первый раз вижу живого человека, который жрет горящие окурки. И не горячо? – Ничего, – скромно сказал Толик, вытирая платком почерневшие губы, – я привык. – А ты керосин пить умеешь? – спросил парень в кожаной куртке. – Не знаю, не пробовал, – уклонился Толик. – Граненый стакан съесть могу. Есть у кого граненый стакан? Граненого стакана ни у кого не оказалось. Была только железная кружка, прикованная цепью к питьевому бачку, но железо Толик не ел. Заметив меня, Толик спросил: – Ты домой? Я ответил: – Домой. – Подожди, пойдем вместе. Я только рот сполосну, – и побежал в туалет, находившийся в конце коридора. Я ждать его не стал и пошел один. Когда пришел, мать в коридоре мыла полы. Она бросила к порогу тряпку, я вытер ноги и прошел в комнату. Мать подняла тряпку и прошла следом за мной. – Ну что? – спросила она. – А где бабушка? – спросил я. – Пошла в магазин за хлебом. – А, – сказал я и посмотрел на маму. Она смотрела на меня с тревогой и надеждой на то, что все обошлось. – Все в порядке, – сказал я беспечно. – Годен к строевой. – И протянул ей повестку. Мама бросила тряпку на пол, вытерла о халат мокрые руки. Когда она брала повестку, руки ее дрожали. В повестке было написано, что мне, Важенину Валерию Сергеевичу, к такому-то числу необходимо получить на производстве полный расчет, включая двухнедельное пoсобие, и явиться в райвоенкомат, имея при себе кружку, ложку, смену белья, паспорт и приписное свидетельство. Мать прочла все от первого слова до последнего, а потом села на стул и заплакала. Я зашел сзади и обнял ее за плечи. – Мама, – сказал я, – я же не на войну. Наш город делился на две части – старую, где мы жили, и новую, где мы не жили. Новую чаще всего называли «Дворцом», потому что на пустыре между старой частью и новой строили некий Дворец, крупнейший, как у нас говорили, в стране. Сначала это должен был быть крупнейший в стране Дворец металлургов в стиле Корбюзье. Дворец был уже почти построен, когда выяснилось, что автор проекта подвержен влиянию западной архитектуры. Ему так намылили шею за этого Корбюзье, он долго не мог очухаться. Потом наступили новые временa, и автору разрешили вернуться к прерванной работе. Но теперь он был не дурак и на всякий случай пристроил к зданию шестигранные колонны, которые стояли как бы отдельно. Сооружение стало называться Дворец науки и техники, тоже крупнейший в стране. После установки колонн строительство снова законсервировали, под крупнейшим сооружением в стране обнаружили крупнейшие подпочвенные воды. Прошло еще несколько лет – куда делись воды, не знаю, – строительство возобновили, но теперь это уже должен был быть крупнейший в Европе Дворец бракосочетания. Вообще в нашем небольшом городе было много чего крупнейшего. Крупнейший бондарный завод, крупнейший мукомольный комбинат и крупнейшая фабрика мягкой тары, где делали мешки и авоськи. Шестиэтажный дом, в котором мы жили, был когда-то крупнейший в нашем городе, потом появились новые, покрупнее. Квартира наша была не крупнейшая – она состояла из двух смежных комнат. В ней мы жили втроем. Мой отец с нами не жил. Он оставил нас, когда мне было лет шесть или семь, а он работал в редакции городской газеты и учился заочно в Московском университете. Однажды после сессии он привез из Москвы новую жену и ушел от нас. Сам я этого момента не помню, да, собственно говоря, такого момента, наверное, и не было, потому что он несколько раз уходил и возвращался, и еще неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы мама однажды не сказала: – Хватит. Либо оставайся здесь, либо там. Отец остался там. С новой женой Шурой они долго мыкались по частным квартирам и только недавно получили собственную в кооперативе. Он давно уже ушел из редакции, потому что стал за это время писателем – писал для цирка репризы. Кроме того, с самого детства я слышал, что отец задумал и пишет грандиозный роман, на который возлагает большие надежды. Сначала он к нам приходил часто – каждое воскресенье. Приносил конфеты, подарки, расспрашивал, как живу, как учусь. В последнее время, когда я стал уже взрослым, отец бывал у нас реже (я сам к нему ходил иногда), но все-таки бывал и давал матери деньги. Maть деньги брать не хотела (я ведь на себя уже сам зарабатывал), но боялась обидеть отца и брала. Вообще она, несмотря ни на что, относилась к отцу хорошо и жалела его. Почти каждый день после работы под надзором мамы и бабушки я готовился к поступлению в институт. За год до этого я пытался попасть в Московский энергетический, но сделал в сочинении три ошибки (две стилистические и одну грамматическую) и провалился. Был зверский конкурс. Мама была огорчена больше меня. Она считала, что я по призванию энергетик, наверное, потому, что мне иногда удавалось починить перегоревшие пробки или сменить спираль в утюге. Я в своем призвании не был уверен и по совету Толика поступил работать. К великому маминому неудовольствию. Моя мама, женщина умная и образованная (она имела высшее экономическое образование и работала старшим нормировщиком на заводе), могла понять все, что угодно. Она не могла понять одного – моей странной, на ее взгляд, дружбы с Толиком. – Я понимаю, – говорила она, – когда людей связывают общие интересы или когда они дружат по идейным убеждениям. Я был бы не прочь дружить с Толиком по идейным убеждениям, но, насколько мне помнится, таковых в ту пору ни у него, ни у меня не было, и мы дружили просто потому, что были всегда вместе. Мы жили на одной улицe, в одном доме, а теперь еще работали на одном заводе и в одном цехе. Так что общие интересы у нас все-таки были. На нашем заводе делались очень серьезные, очень важные вещи. Настолько важные, что мы сами толком не знали, какие именно. Не то ракеты, не то скафандры – в общем, что-то космическое. Что касается нас с Толиком, то мы сами важных вещей не делали. Мы делали ящики для этих важных вещей. Мы их сколачивали из досок, и профессия наша называлась «сколотчики». Размеры ящиков считались секретными, потому что, как нам объясняли, по размерам ящиков можно определить размеры изделий, а по размерам изделий их назначение и характер. Мы с Толиком как ни думали, ничего по этим размерам определить не могли. Толик в глубине души, по-моему, надеялся, что в космос запускают просто ящики как таковые. Поэтому внутри ящиков он иногда писал карандашом свою фамилию Божко в расчете на то, что какой-нибудь из них попадет на другую планету и таким образом фамилия эта станет известной не только на Земле, но и за ее пределами. Утро мое начиналось всегда с небольшого скандала. Сначала звонил будильник на стуле возле кровати, но я его выключал. Потом из соседней комнаты на помощь будильнику спешила бабушка, которая, к сожалению, не выключалась. Маленькая, сухонькая старушка в белоснежном передничке, бабушка носила увеличительные очки с толстыми стеклами, делавшими ее глаза большими и страшными. – Валерик, тебе пора вставать, – сообщала она таким сладким голосом, будто поздравляла меня с днем рождения. Я лежал, уткнувшись лицом в подушку. – Валерик, ты слышишь: уже половина восьмого. Это было сильно преувеличено, потому что будильник с вечера я ставил всегда ровно на семь. – Валерик, ведь ты не спишь. Я же вижу, что ты притворяешься. На такие мелкие провокации я не поддавался. Бабушка переходила к угрозам: – Валерик, я все равно не уйду, пока ты не встанешь. Я бы не встал, пока она не уйдет, но тут в комнате появлялась мама с решительным выражением на лице. Hе тратя времени на разговоры, она стаскивала с меня одеяло. Дальнейшее сопротивление было бесполезным, я вскакивал и тащился в трусах в уборную. Там мне тоже очень-то задерживаться не позволяли, приходила мать и грохотала по двери кулаком. – Валера, если ты там решил накуриться, пеняй на себя. – Катя! – кричала из комнаты бабушка. – Скажи ему, чтобы он, когда выйдет, выключил свет, вчера лампочка горела всю ночь. В девятнадцать лет меня опекали, как маленького. Ни о каком куренье не могло быть и речи. Не говоря уже о питье. С девушками гулять разрешалось, но не позже чем до половины двенадцатого. – Если девушка хорошая, – говорила мама, – она поймет, что у тебя дома будут волноваться. Ты можешь привести девушку сюда, и сидите здесь сколько угодно. Девушки, даже хорошие, предпочитали сидеть с парнями на лавочках или обниматься в подъездах. У меня никакой девушки не было. У меня были только мама и бабушка, которым для полного спокойствия хотелось, чтобы все процессы моей личной жизни протекали на их глазах. В девятнадцать лет я понял, что ограничение свободы – тяжкое наказание, даже если оно следствие чьей-то безмерной любви. Я выходил из дому примерно в половине восьмого, народу на улице было уже полно. В такое время куда-нибудь да торопятся. Кто на работу, кто в детский сад, кто в магазин. На перекрестке возле сквера маячит долговязая фигура парня в сандалиях на босу ногу, в синей рубашке с закатанными по локоть рукавами. Он один никуда не торопится и стоит просто так, равнодушно глядя на дома, прохожих, на идущие мимо автомобили. Я подкрадываюсь к парню сзади и хлопаю его по плечу: – Здорово, Толик! Толик, вздрогнув от неожиданности, оборачивается, и лицо его расплывается в глупейшей улыбке. – Привет! – Он небрежно сует мне руку дощечкой. Я достаю сигареты, мы садимся на заборчик, ограждающий сквер, курим. Толик вынимает из кармана шариковый подшипник, вертит его на пальце, лукаво поглядывая на меня. Ему явно хочется, чтобы я спросил, зачем ему этот подшипник, и, хотя меня подшипник совершенно не интересует, я спрашиваю: – Зачем он тебе? – А ты догадайся. – Делать мне нечего – буду еще догадываться. – На мотороллер, – великодушно объясняет Толик. – Когда куплю, пригодится. Запчастей сейчас днем с огнем не найдешь. Эх, и ездить с тобой будем! – Толик кладет руки на воображаемый руль, наклоняется, словно в крутом вираже. – Вррррр. Время подходит к восьми, людей на улицах все прибавляется. Машин тоже. Медленно проскрипел автобус, скособоченный на правую сторону: на нем нависло столько народу, что кажется странным, как это он не перевернется. Прогромыхал «МАЗ» с длинным, метров в двадцать, прицепом на многих колесах. За ним, припадая на передние колеса, прошелестела черная «Волга». – А ты вчера что делал? – спрашивает Толик. – Ничего. Лежал, книжку читал. – Что за книжка? – «Над пропастью во ржи…» – Про шпионаж? – Нет, про жизнь. – А почему ж пропасть? – Не знаю, не дочитал еще. – Может, дальше про шпионаж? – надеется Толик. – Может быть, – говорю я. – Смотри, Козуб едет. Витька Козуб – наш старый знакомый. Он жил когда-то в нашем доме, и я с ним даже учился вместе в школе, в четвертом классе. Я бы с ним учился и дальше, если бы остался на второй год. За двенадцать лет упорной учебы Козуб кое-как одолел семилетку и четырехмесячные курсы шоферов третьего класса. Теперь он ездит на стареньком сером «ГАЗ-51» с полустершейся надписью на левом борту: «Будьте осторожны на перекрестках!» Сейчас осторожность надо проявлять больше всего ему самому. И он ее проявляет, потому что заметил нас. Бдительно вытянув длинную шею, он приближается к перекрестку, выключив скорость. Мы с Толиком сидим, курим, делаем вид, что ни сам Козуб, ни его машина нас совершенно не интересуют. Мы даже совсем отворачиваемся и смотрим в другую сторону. Но вот машина вписалась в поворот. – Пошел! – командует Толик. На повороте Козуб переключает скорость и дает полный газ, но уже поздно. В два прыжка настигаем мы беззащитную жертву, и вот уже наши пальцы крепко вцепились в задний борт кузова. Козуб начинает бросать машину из стороны в сторону, мы раскачиваемся, как обезьяны на ветках. Очень трудно удержаться. Но вот я нашел уже точку опоры и одну ногу перекинул в кузов. Толик тоже. А враг не дремлет. Он применяет новый маневр. Визжат тормоза, и в полном соответствии с законом Ньютона наши тела довольно активно стремятся сохранить состояние равномерного прямолинейного движения. Словно две торпеды на параллельных курсах, мы летим вперед, рискуя пробить головами кабину. – Что, ушиблись? – Козуб вылез на подножку и смотрит на нас через борт с лицемерным сочувствием. – Ничего. – Толик потирает ушибленное колено. – Валяй дальше. – Слезайте. – Как же, слезем, – ухмыляется Толик. – Хуже будет, – грозит Козуб. – Куда уж хуже? Милицию позовешь? – Зачем милицию? Он шайку свою соберет, – говорю я. – Да уж найду кого позвать, – обещает Козуб. Он стал таким храбрым после того, как подружился с Греком. Этой дружбой Козуб гордился, как будто Грек его был академиком или министром. Но Грек не был ни академиком, ни министром – он был просто хулиганом, достаточно, однако, известным в масштабе нашего города. Козуб при случае намекал нам, что, стоит ему мигнуть Греку, тот из нас сделает блин, но намеки оставались намеками, потому что Грек был чаще всего далеко, а мы близко. – Последний раз спрашиваю: не слезете? – Последний раз отвечаю: не слезем. – Толик плюнул мимо Козуба на дорогу. – Ну ладно, я вас теперь покатаю. – Покатай, будь другом, – просит Толик смиренно. Едем дальше. Посреди кузова подпрыгивает запасное колесо. Мы садимся на колесо и подпрыгиваем с ним вместе. Проехали железнодорожный переезд, пересекли пустырь с недостроенной громадой Дворца бракосочетания, потом район наших местных Черемушек. Вот стадион «Трудовые резервы», а за ним уже и наша проходная. Я заглянул в кабину через плечо Козуба на щиток приборов. Мы живем в век больших скоростей. На спидометре семьдесят. Со спидометра я перевожу взгляд на дорогу, потом на Толика. На лице Толика полное уныние. Если мы покинем машину на этой скорости, наши тела слишком долго будут сохранять состояние прямолинейного движения. Тормозить брюхом об асфальт не очень приятно. – Постучи ему, – предлагает Толик, хотя в действенность этой меры ни на секунду не верит. Я тоже не верю, но другого выхода нет – стучу. Сначала тихонько, потом кулаком, потом в это дело включается Толик, мы громим кабину четырьмя кулаками – никакого эффекта. А колеса крутятся, и наше родное сверхважное предприятие осталось далеко позади. Козуб злорадно смотрит назад, и лицо его вытягивается от злости и удивления. Мы подкатили к заднему борту запаску и пытаемся перевалить ее через борт. Снова визжат тормоза, наступает состояние относительного покоя. Козуб вылезает на подножку. – Вы что делаете? – Да вот, – с невинным видом отвечает Толик, – хотим поставить небольшой опыт: сможет колесо exaть отдельно от машины или не сможет. – Ладно, слезайте. – Слезать? – Толик смотрит на меня, и я отвечаю ему глазами: ни в коем случае. – Никак не выходит, – вздыхает Толик и садится на борт. – Далеко, что ли? – Далеко. – Как хотите. – Козуб достает сигарету, закуривает. – У меня почасовой график, я не спешу. – Тебе хорошо, – завидует Толик. – А вот у нас сдельщина. Помоги, Валера, будь другом, – обращается он ко мне, склоняясь опять над запаской. Двоим сбросить с машины колесо легче, чем одному поднять его на машину. Закон всемирного тяготения. Это знает даже Козуб. Он для этого слишком долго учился. Произнеся короткую речь, полную негодования и угроз, он разворачивает машину и подвозит нас прямо к проходной. – Спасибо, – говорит Толик, слезая. – И не забудь, Витя: мы кончаем работу в четыре. Вплотную к нашему цеху примыкает склад тары под оборудование – беспорядочное нагромождение ящиков на большом пространстве. Толик, раскинув руки, лежит на траве под ящиком. Я стою рядом. Курим. Светит солнышко. До начала работы еще минут двадцать. Делать нечего. – Не хочется на работу идти, – вздыхает Толик. – Ты бы рассказал что-нибудь, что ли? – Стихи хочешь? Толик стихи не любит, но тут соглашается: – Давай стихи. – Ну, ладно. – Я взбираюсь на один из ящиков. Толик принимает удобную позу, смотрит на меня снизу вверх. В пустыне чахлой и скупой На почве, зноем раскаленной, Анчар, как грозный часовой, Стоит один во всей вселенной. Вокруг, насколько хватает взгляд, стоят эти большие заграничные ящики. Они громоздятся друг на друга и кажутся каким-то странным пустынным городом… … А царь тем ядом напитал Свои послушливые стрелы И с ними гибель разослал К соседям в чуждые пределы. – Ну как? – спрашиваю я. – Здорово! – искренне говорит Толик. Он залезает на ящик и садится на край, свесив ноги. – И как ты все это помнишь? Не голова, а совет министров. Я даже в школе когда учился, никак эти стихотворения запомнить не мог. Не лезут в голову, да и все. Слушай, а вообще вот, наверное, которые стихи пишут… поэты… ничего себе зарабатывают. – Наверно, ничего, – соглашаюсь я. – Работа, конечно, не для всякого, – задумчиво говорит он. – Не с нашими головами. А я вот читал в газете: один чудак нашел в пещере… забыл чего нашел. Деньги, что ли. Ты не читал? – Нет, не читал. Толик вздыхает. – Мне бы чего-нибудь такое найти, я б матери платье новое справил. Джерси. – Да зачем ей джерси? – Ну так, знаешь. Слушай! А что, если мы с тобой вдруг проваливаемся сквозь землю, и перед нами… – он закатывает глаза и мечтательно покачивает головой, – куча золота. – Да ну тебя, – говорю я. – Нужно тебе это золото. – А что? – говорит Толик. – Зубы вставил бы. – Зачем тебе? У тебя и свои хорошие. – Золотые лучше, – убежденно говорит Толик. Разговоры мы вели, может, и глупые, но в то время я мало думал об этом. Я относился к Толику хорошо до тех пор, пока не произошла эта история, которая помогла мне понять и Толика, и себя самого. Но расскажу по порядку. Однажды в субботу я сидел в большой комнате за обеденным столом и под надзором мамы готовился к новому поступлению в институт – учил русский язык. Mама лежала у окна на кушетке и читала «Маленького принца» Экзюпери, который в последнее время стал ее любимым писателем, оттеснив на второй план Ремарка. Все, что писал Экзюпери, казалось маме очень трогательным. В самых трогательных местах она доставала из-под подушки давно уже мокрый платок и плакала тихо, чтобы мне не мешать. Напротив нее за своей швейной машинкой сидела бабушка. Она перешивала мою старую куртку: наверное, думала, что я эту куртку буду еще носить. Треск машинки меня раздражал. – Мама, – сказал я, – я пойду к себе в комнату. Мама подняла ко мне заплаканное лицо и твердо сказала: – Нет, ты там ляжешь на кровать. – Но ты же лежишь, – сказал я. – Я лежу, потому что отдыхаю. Работаю я всегда сидя. Мама вытерла слезы и снова уткнулась в книгу, давая понять, что разговор окончен. Делать было нечего, я снова взялся бубнить эти проклятые правила. Я старался делать это как можно громче, чтобы заглушить раздражавший меня стрекот швейной машинки. – «Слова, – читал я, – нужно переносить по слогам, но при этом нельзя отделять согласную от следующей за ней гласной, например: лю-бовь, кро-вать, пе-тух». Когда я это прочел, бабушка остановила машинку и насторожилась. В воздухе повисла зловещая тишина. Я сразу почувствовал, что что-то произошло, перестал читать и повернул голову к бабушке. Она не отрываясь смотрела на меня и молчала. Я, не зная, что сказать, тоже молчал. – Что такое «хетуп»? – строго спросила бабушка. – Хетуп? – переспросил я заискивающе. – Какой хетуп? – Только что ты сказал «хетуп». – А-а, – сообразил я. У меня даже отлегло от сердца. – Я сказал не «хетуп», а «петух». Я думал, что на этом инцидент будет исчерпан, но я забыл, с кем имею дело. – Валера, ты сказал «хетуп». – Бабушка, я не говорил «хетуп», я сказал «петух». И даже не сказал, а прочел вот здесь в учебнике: «любовь, кро-вать, пе-тух». – Нет, ты сказал «хетуп». Мать подняла голову от книжки, посмотрела сперва на бабушку, потом на меня, пытаясь понять и осмыслить происходящее. – Что еще за спор? – сурово спросила она. – А чего ж она говорит, – сказал я, – что я сказал «хетуп». – Не она, а бабушка, – поправила мать. – Все равно. Я сказал «петух», «петух», «петух». – Мнe было так обидно, что я еле сдерживал себя, чтоб не заплакать. – Господи! – всплеснула руками бабушка. – Ну зачем же так волноваться? Если ты даже ошибся и сказал «хетуп», в этом же нет ничего… – Я не ошибался, я сказал «петух». – Ну, хорошо, пускай я ошиблась, пускай мне послышалось «хетуп», хотя на самом деле ты сказал «петух». – Да, я сказал «петух». – Ну и ладно, пожалуйста, успокойся. Ты сказал «петух». – Бабушка пожевала губами и все-таки не сдержалась: – Хотя, если бы ты старался быть объективным… Этот разговор мог кончиться плохо, но в это время в коридоре раздался звонок, и я побежал открывать. За дверью стоял Толик. Он был в коричневом, сшитом на заказ костюме, в белой рубашке с галстуком. Сбоку на ремешке, перекинутом через плечо, болтался транзитный приемник. – Вытирай ноги и проходи, – сказал я. Толик нагнулся и стал развязывать шнурки на ботинках. Из комнаты выглянула мама. – Толя, что за глупости? – сказала она. – Зачем ты снимаешь ботинки? Вытри ноги, и все. – Ничего, ничего, – сказал Толик. Он снял ботинки и, подойдя к маме, протянул ей руку. – Здравствуйте, Екатерина Васильевна. У него были черные эластичные носки с красной полоской. Он вошел в комнату, огляделся, подошел к бабушке и, протянув руку ей, сказал громко: – Здравствуйте, бабушка. – Здравствуй, Толя, – сказала бабушка и посмотрела на него с нескрываемым восхищением. – Ты куда это так вырядился? – Так, – сказал Толик, – просто переоделся. – Садись, – сказала мама, подвигая к нему стул. – Благодарю. – Толик подтянул штаны, чтоб не вытягивались, положил руки сначала на стол, потом его смутила белая скатерть, он снял руки со стола и положил на колени. – Толя, – спросила бабушка, – кто тебе гладит костюм? – Да я, соответственно, сам глажу. – Почему соответственно? – спросила мама. – Просто слово такое, – пояснил Толик. – Какой аккуратный мальчик, – вздохнула с завистью бабушка. – Ты, наверное, в брюках в постель не ложишься? Толик смущенно кашлянул, шмыгнул носом и посмотрел на меня. – Да ведь, вообще, не положено. – Бабушка хочет сказать, – объяснил я, – что бывают счастливые люди, у которых такие вот аккуратные внуки. Толик сидел красный от смущения и от галстука, давившего шею. Он не знал, как реагировать на мои слова, и промолчал. – Чаю хочешь с вареньем? – спросила мама. – Благодарю, – сказал Толик, – что-то не хочется. – Он многозначительно посмотрел на меня, я понял, что светские манеры даются ему с трудом. – Сейчас пойдем, – сказал я. – Куда это вы собрались? – спросила мама. – Надо подышать воздухом. Толик солидно кашлянул. – Опять будете шляться до часу ночи, – сказала мама. – Ладно, – сказал я, – никуда не денемся. Я пошел в другую комнату и переоделся. Конечно, костюм мой был не так уж выглажен, но какие-то складки еще оставались. Когда я вошел, бабушка посмотрела на меня, потом на Толика и вздохнула. Сравнение было явно не в мою пользу. – Пошли, что ли, – сказал я. Толик чинно встал, подошел к маме, протянул руку. – До свидания, Екатерина Васильевна, – сказал он громко. Потом подошел к бабушке и протянул руку ей. – До свидания, бабушка, – сказал он еще громче. Я пропустил его вперед. Пока Толик зашнуровывал ботинки, мама стояла в дверях комнаты и насмешливо смотрела на нас обоих. Выйдя на лестницу, Толик облегченно вздохнул и снова стал самим собой. На площадке он подошел и посмотрел вниз. – Слушай, а ты бы отсюда за миллион рублей прыгнул? Я посмотрел вниз и отказался немедленно. – А я бы, пожалуй, прыгнул, – сказал Толик. – И ноги сломал бы. – Зато миллион рублей, – сказал Толик. – Знаешь, я на эти деньги чего купил бы? – Костыли, – сказал я. – Зачем костыли? – обиделся Толик. – Можно «Москвич» с ручным управлением. Мы вышли на улицу. Вечерело. Солнце еще не зашло, но его не было видно. Оно просто пряталось где-то за домами, и его лучи лежали под крышами самых высоких зданий. Мы шли в сторону парка. – Слушай, – неожиданно спросил Толик, – у тебя отец – хороший человек? Вопрос был сложный. У меня самого отношение к нему было смутное. Точнее, я к отцу своему относился по-разному. Но одно дело, что думал я сам по этому поводу, и другое дело, что отвечал другим. – Хороший, – сказал я, и это была правда, потому что отец мой был, может быть, и не совсем хорошим, но скорее хорошим, чем плохим. – А почему же он мать твою бросил? – Он не бросил, просто они не сошлись характерами. – А чего там сходиться-то? – усомнился Толик. – Чего сходиться? У меня вот отец с кем хочешь сойдется характерами. Мать ему чего не так скажет, он ей как врежет, она летит из угла в угол. Отец Толика дядя Федя работал в бане пространщиком. Что значит это слово – я не выяснил до сих пор, знаю только, что дядя Федя сторожил в бане одежду клиентов, подавал желающим полотенце, похлопывал по спине и приносил из буфета пиво в стеклянных кружках. За это он получал в зависимости от объема услуг и щедрости клиента десять-пятнадцать копеек. Некоторые давали больше, но таких было мало. Он работал через день по двенадцать часов, но готов был работать и каждый день, если бы разрешили, не из любви к профессии, а из-за этих самых гривенников, которых к концу смены набиралось довольно много. Мать Толика несла эту мелочь в магазин к знакомой кассирше и обменивала на бумажки, а когда бумажек набиралось достаточно, дядя Федя шел в сберкассу и делал очередной вклад. – А много у твоего отца денег? – спросил я у Толика. – Много, – вздохнул Толик. – Я точно не знаю, но там, наверное, машины на три уже наберется. И все мало ему. Я получку принесу, он все до копеечки пересчитает и по расчетной книжке проверит. А чуть недосчитается – сразу по шее. – А как же ты на мотороллер собираешь? – спросил я. – Выкручиваюсь, – сказал Толик. – Я говорю, что мастеру даю по десятке с каждой получки… Слушай, – оживился он, – а ты своего отца не спрашивал, сколько вот поэты или писатели зарабатывают? – Не спрашивал. А зачем тебе? – Так просто. Мне один чудак говорил: рубль за строчку. Это можно, знаешь, сколько строчек написать! – Сколько? – спросил я. – Много, – ответил Толик и остановился. – Что это там такое? На спортплощадке во дворе красного кирпичного здания школы возле турника толпились какие-то люди. – Может, соревнования? – предположил я. – Не похоже, – усомнился Толик. – Пошли, поглядим. Мы подошли ближе. Там к турнику было подвешено какое-то сооружение из арматурной проволоки, как я потом понял – макет купола парашюта. От купола шли стропы, соединявшиеся у брезентовых лямок с блестящими замками. Возле турника толпилось человек пятнадцать ребят нашего с Толиком возраста. Рядом на параллельных брусьях возвышался худощавый человек лет тридцати (по нашим тогдашним представлениям, пожилой), в кожаной куртке на молниях и в старой летной фуражке с облезлой кокардой. К куртке у него был прикручен большой значок с изображением белого парашюта на синем фоне. Наискось через значок шла блестящая металлическая цифра «600», а на цепочке болтался еще треугольник, и там тоже было выцарапано какое-то число – не то «15», не то «45», я точно не разглядел. Человек этот сидел на одном брусе и упирался левой ногой в противоположную стойку, удерживая равновесие. Мы с Толиком сразу догадались, что это инструктор по парашютному делу. Догадаться было, конечно, нетрудно. Держа в руках авторучку и раскрытый блокнот, инструктор следил за ребятами, которые поочередно влезали в лямки, разворачивались влево, вправо и спрыгивали на землю, уступая место следующим по очереди. – Следующий! – выкрикивал инструктор и отмечал в блокноте очередную фамилию. Когда мы подошли, в лямках болтался высокий парень в клетчатой ковбойке. У него были очень длинные ноги, и парень поднимал их, чтобы они не волочились по земле. – Развернись влево, – скомандовал инструктор. Парень положил на грудь правую руку, потом левую, потом, подумав, поменял их местами, потянул лямки на себя, и его длинное неуклюжее тело послушно повернулось влево. – Вправо, – сказал инструктор. – Да побыстрей. Если ты и в воздухе будешь так долго соображать, тебе до самой земли времени не хватит. – Что это вы делаете? – шепотом спросил Толик у остроносого парня в синем берете. – Тренируемся, – тоже шепотом ответил парень. – Прыгать с парашютом будем. – С турника, что ли? – насмешливо спросил Толик. – Почему ж с турника? С самолета. Нас от военкомата направили, – сказал парень и пошел к турнику, потому что подошла его очередь. Пока он разворачивался вправо и влево, Толик зашел сбоку и внимательно наблюдал. Парень расстегнул лямки и сполз на землю. – Следующий, – сказал инструктор. Следующих не оказалось. – Все, что ли? – спросил инструктор. – Как все? А я? – неожиданно сказал Толик. – А чего ж ты стоишь? – рассердился инструктор. – Задумался, – объяснил Толик. Он стащил с себя транзистор, сунул его мне и вышел вперед. Влез в эти лямки, застегнул замки и стал болтать ногами, ожидая указаний инструктора. – Не болтай ногами, – строго сказал инструктор. – Это тебе не качели. Развернись влево. Толик решительно потянул за обе лямки, но у него почему-то ничего не получилось, и он стал раскачиваться, пытаясь развернуться. – Ты что? – закричал инструктор. – Не знаешь, как разворачиваться? – Забыл, – сказал Толик, глядя на инструктора. – Если забыл, надо спросить. В воздухе спрашивать будет некого. Положи левую руку на грудь. Сверху правую. Берись за лямки. Тяни. Теперь вправо. Вправо у Толика получилось совсем хорошо. – Молодец, – похвалил инструктор. – Слезай. Как фамилия? – Божко, – четко сказал Толик. – Божко? Что-то я такой фамилии не помню. – Пропустили, – нагло сказал Толик. – Да? – Инструктор покорно пожал плечами и oтметил что-то в блокноте. – Может быть. Есть еще кто-нибудь? Толик стал мне усиленно подмигивать и призывать знаками последовать его примеру, и мне очень хотелось поступить так же, как он, но я не решился. Инструктор спрятал блокнот и ручку в карман и спрыгнул на землю. – Сегодня в три часа ночи чтобы все были на бульваре у кинотеатра «Восход». Ровно в три придет машина, поедем прыгать. Ясно? – Ясно! – нестройным хором закричали парашютисты. – Можете расходиться, – сказал инструктор и первым направился к выходу. Мы вышли на улицу. Я отдал Толику транзистор, он его на плечо вешать не стал, а держал в руках и размахивал. Потом он его включил и стал размахивать еще больше. Передавали Эдиту Пьеху по заявкам передовиков Саратовской области. – Выключи ты его, – попросил я. Настроение у меня было паршивое. Толик посмотрел на меня и все понял. – Слышь, Валера, ты не огорчайся, – сказал он. – Утром придем и вместе прыгнем. – Как же, прыгнем, – сказал я. – Тебя-то он в блокнот записал, а меня нет. – А чего ж ты растерялся? – сказал Толик. – Я же тебе подмигивал. В общем, придем, а там видно будет. Ему все равно, есть ты в списке или нет. Ты думаешь, он мне поверил, когда я сказал: пропустили? Да ему лишь бы план. Понял? Я это точно знаю. В этом смысле Толик действительно знал больше меня. И умел многое из того, чего я не умел. Мы идем по парку. Все аллеи запружены бесчисленными толпами желающих убить длинный субботний вечер. Уже стемнело. Включили электричество. В дальнем конце парка грянула музыка – начались танцы. Мы прошли из конца в конец парка, постояли у танцплощадки, попили из автомата воды с мандариновым сиропом, заглянули в Зеленый театр, где шел концерт художественной самодеятельности гарнизонного Дома офицеров. Идем дальше. Дошли до главного входа, опять повернули в сторону танцплощадки, но уже по другой аллее, параллельной. Толик идет чуть впереди, заложив руки в карманы, раздвигая прохожих плечом. А меня все затирают, оттесняют от Толика, я отстаю, потом догоняю. Толик оборачивается, замедляет шаг, поджидая. – Что ты все отстаешь? – ворчит он. – Не можешь ходить по-человечески? Будешь всем уступать дорогу – далеко не уйдешь. На улице, в парке, везде, где много народу, Толик чувствует себя как рыба в воде. Он идет, уверенно выбрасывая вперед длинные ноги, вертит головой, здоровается с какими-то людьми, которых я даже не успеваю заметить, и обращает внимание на всех девушек, идущих нам навстречу. И все они, или почти все, поражают воображение Толика. Вот он схватил меня за руку: – Гляди, вон кадришка какая идет! «Кадришками» по моде нашего времени Толик называл всех девчонок. Были у него в словаре и другие названия – «крали», «курочки» или просто «бабы». Я не чувствую в себе достаточного интереса, и мне очень стыдно. Мне кажется, что во мне чего-то не хватает, раз я не испытываю при этом такого же восторга, как Толик. Мне не хочется казаться в его глазах дураком, и, вызывая в себе ложное возбуждение, я кричу с предельной заинтересованностью: – Где кадришка? – Прошла уже, – сердится Толик. – Пока ты тут чухался… Не успев договорить фразы, он кидается за обогнавшей нас девицей на длинных, словно ходули, ногах: – Девушка, а девушка, вы не из баскетбольной команды? – Иди ты к… – не оборачиваясь, ответила девушка. Толик вернулся сконфуженный. – Что она тебе сказала? – спросил я. – Да ничего, – сказал Толик. – Дура длинная. Идем дальше. Толик сопит, молчит, переживая только что перенесенный позор. – Толик, – спрашиваю я, – у тебя есть идейные убеждения? – Чего? – удивился Толик. – Я спрашиваю: у тебя есть идейные убеждения? – Маленько есть, – подумав, ответил Толик. – А какие у тебя убеждения? – Разные, – отмахнулся Толик и опять насторожился. – Пошли. – Куда? – не понял я. – Потом поймешь. Он схватил меня за руку, увлекая вперед. Мы почти побежали. Свернули на боковую безлюдную аллею. Впереди нас шли две девушки в красных платьях с красными сумочками в руках. – Понял – куда? – сказал Толик, сбавляя ход; теперь мы шли с той же скоростью, что и девушки. – Давай что-нибудь говори. – А что говорить? – спросил я. – Неважно что, лишь бы громко. – И тут же повысил голос: – Ничего себе крали идут, а? – Ничего, – сказал я еле слышно. – Громче, – шепнул Толик и снова во весь голос: – Тебе какая больше нравится? – И, не дождавшись моего ответа, почти прокричал: – Мне крайняя… Что ж ты молчишь? – снова прошептал он. Видно, поняв, что со мной каши не сваришь, он стал вести игру сам. – Девушки, вы здешние? – спросил он. Девушки молча свернули направо. – Гляди, – громко восхитился Толик, – попутчицы. Мы свернули следом за девушками. Тогда они неожиданно развернулись и пошли в обратную сторону. – Куда мы, туда и они, – бодро прокомментировал этот маневр Толик, и мы, пропустив их вперед, опять пошли следом. Наше преследование кончилось безрезультатно. Возле главного входа девушек ждали двое парней. Когда они шагнули навстречу девушкам, мы с Толиком сделали по шагу в обратном направлении. Физическое превосходство парней было очевидным. – Ну что, теперь погонимся за другими? – спросил я удрученно. – Зачем гоняться? – сказал Толик. – Пускай они за нами гоняются. Вон на лавочке две сидят, пойдем с ними поговорим. – Да ну их, – сказал я. – Бегаем как дураки по всему парку, а толку чуть. – Ну, пошли, сейчас познакомимся. – Как же, познакомимся, – усомнился я. – Точно тебе говорю: познакомимся. Пошли. – Ну ладно, пошли, – сказал я. Толик обрадовался. – Ты себе какую берешь? – Никакую, – сказал я сердито. – Ну ладно, я себе беру блондинку, а твоя будет рыжая. Ты рыжих любишь. Я и сам не знал, каких я люблю. Наши очередные жертвы, ни о чем не подозревая, сидели на лавочке и разговаривали. – Здрасьте, – сказал Толик. – До свидания, – сказала блондинка. – Спасибо, – сказал Толик и сел рядом с блондинкой. – Прошу вас, – пригласил он меня. Я подчинился и сел рядом с рыжей. – Знакомьтесь, – сказал Толик, кивая в мою сторону, – мой друг Валерий, очень большой человек, лауреат Международной премии за укрепление мира между народами. – А вы кто? – с любопытством спросила блондинка. – Я? Я поэт Евтушенко, – сказал Толик скромно. – А я думала – Маяковский, – сказала блондинка. – Маяковский – это он. – А если серьезно? – спросила блондинка. – А если серьезно… – Толик встал и представил торжественно меня и себя: – Валерий Важенин, Анатолий Божко. Это прозвучало солидно. Довольный произведенным впечатлением, Толик сел на место и уже тихим, вкрадчивым голосом спросил: – А вас как прикажете… – Ее Поля, – сказала блондинка, – а меня… вы только не подумайте, что я нарочно… так у нас получилось… меня зовут Оля. – Очень хорошо, – сказал Толик, – запомнить легко, а забыть еще легче. Ну что, Оля и Поля, может, пойдем туда-сюда пошляемся? – Что это вы так говорите? – подала голос Поля. – Что это за слова такие – «пошляемся»? – Это я по-французски, – оправдался Толик. – В смысле погуляем. Поля посмотрела на Олю. – Мне все равно, – сказала Оля. – Может, пойдем потанцуем? – спросила Поля. – Блестящая идея, – согласился Толик. Мы встали, пошли. Запас шуток у Толика истощился, некоторое время мы шли молча. Молчание грозило стать затяжным, и Толик нашел выход из положения. – А что это мы идем и молчим? – сказал он. – Может, поговорим о чем-нибудь? – А о чем? – деловито спросила Оля. – Мало ли о чем. Валера, расскажи девочкам стих. Вот этот… про дерево. – А вы любите книжки читать? – заинтересовалась Поля. Я смутился: – Да так. Иногда. – Я книжки ужасно люблю, – сказала Поля. – Особенно жизненные. Вот я недавно прочла «Сестру Керри». – Драйзера. – Я проявил эрудицию. – Не знаю. Так там мне больше всего понравилось, что все как в жизни. Когда я жила в Днепропетровске, у нас была одна соседка, капля воды – сестра Керри. А еще недавно я читала «Красное и черное»… – Стендаля, – подсказал я. Поля остановилась и посмотрела мне прямо в глаза. – Учтите, Валера, – строго сказала она. – Я авторов никогда не запоминаю. – Мальчики, а билеты у вас есть? – вдруг вспомнила Оля. – В самом деле, – сказал я и посмотрел на Толика. Толик похлопал себя по карману и сделал кислую рожу. – Так надо купить, – сказала Поля. – Правильно, – обреченно сказал Толик. – Может, у вас нет денег? – У нас? – Толик скривился презрительно. – У нас мешок. Валера, отойди на минутку. – (Мы отошли в сторону.) – У тебя хоть что-нибудь есть? – Тридцать копеек. – Это не деньги, – сказал Толик. – Это слезы. Посиди пока с ними, чтоб не сбежали. Я скоро вернусь. Он ушел, а я остался. Говорить было не о чем, мы молчали. Первой заговорила Оля. – Жарко сегодня, – сказала она, вытирая шею платочком. – Да, действительно жарко, – согласился я. – Может, хотите воды? Надо было как-то растянуть время. – Лучше мороженое, – робко сказала Оля. – Эскимо? – бодро уточнил я и потрогал в кармане тридцать копеек. – Пломбир, – возразила Поля. В этот момент я ее ненавидел. Мы встали в хвост длинной очереди за толстой теткой в цветастом открытом платье. Не знаю, на что я рассчитывал. Может, на то, что, пока подойдет очередь, появится Толик. Или разразится стихийное бедствие. Очередь двигалась довольно быстро. Небо было чистое, звездное. Стихийного бедствия пока не предвиделось. Что делать? Может, просто сбежать? Очередь катастрофически приближалась. Спасение пришло неожиданно. – Смотрите, – сказала вдруг Поля, – спутник летит. – Где спутник? – спросил я, выходя на всякий случай из очереди. – Вон, прямо над головой, смотрите. Я отошел еще дальше. – Нет, это не спутник, – сказал я, – это самолет. – Откуда вы знаете? – не поверила Оля. – Во-первых, – сказал я, – это можно определить по шуму двигателей. Во-вторых, по огням. Они называются «БАНО» – бортовые аэронавигационные огни. – Вы что, – сердито спросила Поля, – все знаете? – Не все, – сказал я, – но это знаю. В школе я занимался в авиамодельном кружке, и мы там кое-что проходили. – Братцы, – сказала Оля, – а очередь-то мы пропустили. – Неужели? – всплеснул я руками. И в самом деле. Тетка в цветастом платье, которая стояла впереди меня, отходила в сторону, торжественно, как факел, неся перед собой эскимо на палочке. – Все ваша эрудиция, – упрекнула Поля. – Ну ничего, постоим, – сказал я в расчете на то, что теперь нам мороженого просто не хватит. – Время у нас еще есть. – Какое же время? – сказала Оля. – Вон ваш товарищ уже идет. Наконец-то. Беспечно размахивая транзистором, к нам приближался Толик. – А если вы все знаете, – не унималась Поля, – скажите, это правду говорят, что дельфины – мыслящие существа? – Чего? – спросил подошедший Толик. Поля повторила вопрос. – Не думаю, – сказал Толик. – Если б они были мыслящие, они бы в трусах плавали. Мы пропустили девчонок вперед, а сами немного oтстали. – Достал? – шепотом спросил я у Толика. – Достал два билета, – сказал Толик, – толкнул частнику подшипник за рубль. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/vladimir-voynovich/dva-tovarischa-163917/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.