Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Фейерверк в пробирке Валерий Борисович Гусев Дети Шерлока Холмса #24 В школе, где учились братья-сыщики Дима и Алешка, жизнь шла своим чередом. И как-то не верилось, что в этой привычной веселой кутерьме готовится преступление… А началось все с появления в школе нового учителя химии – на прежнего, по прозвищу Кажется-Женя, напали какие-то хулиганы, и он попал в больницу. Новый химик Волчков сразу развил бурную деятельность: устроил в подвале лабораторию, где показывал всякие опыты, организовал секцию борьбы. Мальчишки его сразу зауважали. Все, кроме Димы с Алешкой. Опыты в подвале показались им какими-то подозрительными. Похоже, Волчков появился в школе неспроста. Уж не он ли вывел из игры Кажется-Женю, чтобы занять его место? Вот только зачем?.. Валерий Гусев Фейерверк в пробирке Глава I Что-то здесь не то… Новый учебный год начался в нашей школе невесело. Первого сентября наш любимый педагог, учитель химии Евгений Иванович попал в больницу. На него напали в подъезде какие-то хулиганы и здорово поколотили. Вот только за что? Добрее и безобиднее человека, я думаю, нет во всем городе. Химию мы, не скрою, не любили, а к Евгению Ивановичу относились бережно. Он был какой-то хрупкий, как тонкий стакан на краю стола. По нашей терминологии – типичный ботаник среднего возраста. Худой, в круглых очках, все время глубоко задумчивый. Все время где-то витающий. Наверное, в розовых облаках химических формул. Без катализатора, говорили о нем наши ребята. Живет, добавляли с усмешкой, замедленными процессами. Однажды Алешка спросил его на переменке с хитрецой: – Евгений Иванович, как вас зовут? Тот вздрогнул, перевел с облаков на Алешку затуманенный мыслями взор, снял очки, протер их, снова нацепил на нос и уши и как-то неуверенно ответил: – Женя… – И тут же поправился: – Евгений Иванович, кажется. После этого его и прозвали – Кажется-Женя. И вот этот совершенно безобидный и беззащитный человек стал жертвой злобных хулиганов. Впрочем, чаще всего именно так и бывает. В общем, мы остались на время без Евгения Ивановича. Впрочем, в школе имелась еще одна учительница химии, но от нее было мало толку. Она была «приходящая», как ее называли: вела уроки химии сразу в нескольких школах и бегала с урока на урок по всему району. Каждый урок она начинала, запыхавшись, одними и теми же словами: – Берем пробирку обеими руками и смотрим ее на свет… Ее так и прозвали – Пробирка. А вместо Евгения Ивановича стал проводить уроки химии Саша Волчков – он нам так и представился. И был этот Саша Волчков полной противоположностью Кажется-Жене. «Крутой мэн», – высоко оценили его наши девчонки. Он и в самом деле был какой-то крутой. Крепкий, угловатый, резкий. Говорил кратко, но очень напористо. Мог и подзатыльник влепить. Но на него не обижались. Он очень быстро стал в нашей школе уважаемой единицей. И сначала из-за того, как проводил уроки. – Учимся по принципу блицопроса, – объявил он. – Вопрос – ответ. Садись – «два»! Все ясно? Начали. Как звали Менделеева? – Дима! – Как звали его дочь? – Люба! – Как звали ее мужа? – Саша! – Точнее. – Александр! – Еще точнее. – Пушкин! – Садись – «два». Кто ответит? Валяй! – Александр Блок! – Садись – «пять»! А потом уроки пошли еще интереснее. Саша писал на доске формулы. Мы должны были отгадать, что они значат. И дело кончалось тем, что он обзывал нас темными людьми. – Это – сода! Это – спирт! Это – керосин! Это – свечка! В общем, уроки проходили все веселее и веселее. Мы начинали понимать, что все окружающее можно изобразить довольно простыми символами. Без всякой лирики. Одна химия. А дальше было так. В школьном подвале, рядом с кабинетом труда, Волчков устроил спецлабораторию (как назвали ее ребята), где проводились всякие химические опыты. Под большим секретом. Который знала вся школа. Усердные химики создавали там какую-то необыкновенную пиротехнику к нашему общему празднику – юбилею родной школы. Эти юные химики даже врезали в дверь замок, а ключи от него Волчков не доверял никому. – С этой штукой, – объяснил он, – шутить нельзя. Иначе вы еще до юбилея поднимете школу на воздух. Тут Волчков был прав – желающих долго искать не пришлось бы. Но еще больше Сашу зауважали (особенно наши старшие пацаны), когда откуда-то стало известно, что у Волчкова прекрасная боевая биография. Он, оказывается, тоже когда-то учился в нашей школе и был отчислен за хулиганство. Оказалось к тому же, что он – бывший оперативный работник, человек героической профессии. Отважный и справедливый. Умеет постоять не только за себя, но и за других. Он и наших ребят начал воспитывать в том же духе. – Крепче на ногах нужно стоять, парни. Слабым быть стыдно. Слабый – просит, сильному без просьбы дают. За слабым гонятся, от сильного убегают. Как-то он зашел в спортзал во время урока, постоял в дверях, с усмешкой наблюдая, как мы по очереди пытаемся перепрыгнуть через старого, заплатанного во многих местах коня на растопыренных ногах-деревяшках. Надо сказать, что это было основное наше занятие на уроках физподготовки. И довольно безуспешное. С таким же успехом мы подтягивались на турнике и прыгали со скакалкой, которая назойливо путалась в ногах. Но нам этого хватало. И наша любимая учительница физкультуры (Скакалка) большего от нас не требовала. – Ерундой вы занимаетесь, – сказал Саша Волчков, когда Скакалка закончила урок и ушла из зала. – Не мужское это дело. Вы не козлы и не обезьяны. Вы – будущие бойцы по жизни. Ну-ка, вот вы трое, задайте мне трепку. Трое самых здоровых наших пацанов во главе с Серегой Никишовым с удовольствием набросились на Сашу Волчкова. И тут же разлетелись во все стороны. Как стайка воробьев при виде кошки. Во всяком случае, так же стремительно. Будто от одного его взгляда. – Класс! – сказал Никишов, сидя на полу и почесывая «репу». – Я и с коня так не падал. – Боевое самбо, – небрежно объяснил Волчков. – Для настоящих мужчин. Могу поделиться опытом. И с этого дня в нашей школе стал действовать кружок спортивной борьбы под руководством крутого «химика». Я, конечно, тоже стал ходить на эти занятия, но почему-то очень быстро к ним охладел. Наверное, потому, что не люблю я людей ногами по лицу бить. Не в моем характере. А занятия единоборствами одобрил даже наш директор Семен Михалыч. – Пусть лучше дерутся в спортзале, – заметил он, когда Скакалка высказала свои ревнивые претензии, – а не во дворах и не в коридорах вверенного мне учреждения. Но вдруг что-то случилось… Я задержался после уроков в кабинете химии, дежурил. Алешка пришел мне помочь. Он уселся на место преподавателя, смотрел, как я протираю тряпкой столы, и делился своими впечатлениями за день. А также своими открытиями. – Дим, как слизняк пишется? Эх ты! СлЕзняк! Потому что это – плакса, из него все время слезы текут. Потом вдруг зачем-то выдвинул ящик в столе. – Ой, Дим, кто-то забыл! – и протянул мне хорошо знакомую зеленую тетрадь. Я взял ее: – Это нашего Волчкова тетрадь. – Зачем-то пролистнул. Из нее выпал небольшой листок. Я его поднял: длинная химическая формула. Ага! Здорово! Задание на следующий урок. Есть возможность отличиться. Без запинки ответить – «что сие значит?». Это, например, сложный состав – пирог с грибами. Быстренько переписав формулу, я сунул листок на место. И очень вовремя – в кабинет буквально влетел Саша Волчков, бросился к столу: – Дима, я тетрадь здесь не оставил? – Оставили, – успокоил я его. – Она в столе. Волчков рывком выдвинул ящик, схватил тетрадь и тоже ее пролистнул. Вздохнул с облегчением. – Рано радуетесь, – хихикнул ему вслед Алешка. Естественно, когда за Волчковым закрылась дверь. Сегодня была моя очередь навестить в больнице Евгения Ивановича. И я рассчитывал, показав ему загадочную формулу, получить на нее ответ: блинчики с мясом. Алешка поехал со мной. Но сначала мы зашли в учительскую и забрали для Кажется-Жени пакет с фруктами. Евгений Иванович очень нам обрадовался. Видно, ему было скучно – его сосед по палате спал, отвернувшись к стене и натянув на голову край одеяла. Вид у нашего учителя был уже ничего. Синяки и ссадины на лице локализовались, но рука была еще в гипсе. В другой руке, которая без гипса, он держал толстую книгу. Отложив ее, Евгений Иванович стал нас расспрашивать о школьных делах и главное – о том, как идут его уроки. Систему преподавания Саши Волчкова он не осуждал. Даже пробормотал, когда узнал о ней: – Что ж, возможно, в этом что-то есть. Возбудить интерес к предмету через опосредование его практических основ. Что это значит, мы, конечно, не поняли. Но нам понравилось. Понравилось, что он не стал (как многие другие на его месте) ругать своего временного заместителя. И доказывать, что тот гораздо хуже и глупее. Он только поинтересовался – откуда пришел к нам этот Саша. – Он в какой-то лаборатории работал, – сказал я. – Он и в школе такую лабораторию сделал, подпольную. – Как это – подпольную? – Кажется-Женя снял очки, протер и снова надел на нос. – Ну, в подвале, – объяснил Алешка. – Они там всякие интересные фокусы химичат. А еще он в уголовном розыске работал… – Да, – подхватил я. – И в школе организовал для нас занятия всякими единоборствами. Круто вообще-то. – Что ж, – подумав, отозвался Евгений Иванович, – может быть, это и совместимо. Главное, чтобы такие занятия не стали самоцелью в ущерб основному предмету. Основной предмет – это, конечно, химия. И поэтому я посчитал момент подходящим. Сделал смущенное лицо и протянул Евгению Ивановичу листок с формулой: – У нас завтра отгадки, Евгений Иванович. Хочу отличиться. И, похоже, я отличился! Если я сделал лицо смущенным, то у Кажется-Жени оно вдруг, когда он прочел формулу, стало… я бы сказал, паническим. – Что это, Дима? – Он снял очки, протер их краем простыни, снова повесил на уши и снова прочитал формулу. Будто не верил своим глазам даже в очках. – Где ты это нашел? Пришлось признаться. – Доктор! Доктор! – вдруг завопил наш Женя. Я подумал, что ему стало плохо. И тоже сначала заорал: «Доктор!», а потом выскочил в коридор за врачом. Но он уже торопливо шел навстречу в развевающемся халате. Оттолкнув меня, доктор вошел в палату. Я – за ним. – Что такое, голубчик? – спросил он Евгения Ивановича и стал нащупывать пульс на его здоровой руке. И положил одновременно ладонь ему на лоб. – Что беспокоит? – Доктор, – Евгений Иванович в крайнем возбуждении пытался сесть. – Доктор, возьмите в моей тумбочке… Там… визитка. Нашли? Это – следователь, который ведет мое дело. Срочно позвоните ему! Срочно, доктор! Скажите, чтобы он как можно скорее пришел ко мне. Скажите ему, что у меня есть для него сообщение чрезвычайной важности. – Успокойтесь, голубчик, – врач почти насильно опрокинул его на подушку. – Успокойтесь. Я все сделаю. Вам нельзя волноваться. – Да как же не волноваться!.. – Голова его металась по подушке. – Скорее, доктор! Ведь это школа! Там же дети! Мы с Алешкой переглянулись и вышли в коридор. – Дим, – сказал встревоженно Алешка, – не зря он мне не нравится. – Кто? – Я все еще не пришел в себя. – Дядя Саша. Химик ваш. И в это слово «химик» было столько вложено, что я почувствовал тревогу. Вообще-то я люблю нашу школу. Неприятностей от нее, конечно, много, но и польза иногда есть. К тому же хочешь не хочешь, а чему-нибудь научишься. И уж, во всяком случае, в ее родных стенах никогда не бывает скучно. Ну, а как вы думаете? Если запереть на несколько часов в одном небольшом здании тысячу пацанов и девчонок, они что, будут сидеть сложа ручки, подобрав ножки и молча постигать всякие премудрости? Щаз-з! – как говорит мой младший брат, третьеклассник Алешка. При таком количестве энергии в замкнутом пространстве, как говорит наш физик, постоянно вершится агрессивное броуновское движение. И как говорит на бегу наша Пробирка, реакция неосознанного протеста идет непрерывно. И непрерывно происходит, как говорит преподаватель литературы Бонифаций, брожение умов и столкновение характеров. А наш директор, бравый отставной полковник Семен Михалыч, выражается по этому поводу яснее всех, с армейской прямотой: – Я такого базара даже в казарме для новобранцев не видал! А когда однажды вдруг все так совпало, что шум, топот, крики, визги внезапно прервались и наступили тридцать секунд небывалой тишины, наш Семен Михалыч выскочил из своего кабинета с крайне встревоженным лицом: что случилось? Но в это мгновение на него снова обрушился наш базар, какого и в казарме не бывает. Полковник с облегчением перевел дыхание и опять вернулся в свой кабинет к своим кроссвордам. У директора школы, как и у всех великих людей, была своя невинная слабость – он очень любил в свободное время разгадывать кроссворды. Его увлечение дошло до того, что иногда он и с нами разговаривал загадками. – Вчера седьмой взвод… то есть седьмой класс на уроке физвоспитания совершил хулиганское деяние из девяти букв. Слово начинается на «п», кончается на «к». Жду ответа тридцать секунд. – Проступок! – радостно гаркал седьмой «взвод». – Так точно, – кивал довольный полковник. – Так и впишем в соответствующие клеточки. А за сообразительность я освобождаю седьмой… класс от дисциплинарного… на букву «в». – Взыскания! – следовал дружный ответ. …В общем-то, я люблю нашу школу. Со всем ее шумом, гамом, со всеми проблемами. Тем более что наша школа – семейная. Родители многих наших учеников тоже кончали эту школу. И, кстати, в вестибюле, напротив раздевалки, висит громадный стенд с фотографиями под названием «Наша гордость». Это бывшие ученики – выпускники нашей семейной школы, которые ее так или иначе прославили (в хорошем смысле). Среди них есть даже один космонавт и два героя-офицера. Есть писатель, которого никто не знает. И есть даже знаменитый бизнесмен, которого знают все. В благодарность за то, чему научила его родная школа, он подарил ей компьютерный класс. Правда, сейчас этот бизнесмен в тюрьме, но класс, конечно, остался. Есть на нашем стенде среди других гордостей и наша личная с Алешкой гордость: наша мама. На фотографии ее ни за что не узнать. Она сидит за партой, аккуратно сложив ручки, в глазах ее воплотились дисциплина, внимание и ум. Мама одета в форменное платье и белый фартучек (тогда носили такие послушные ученицы), на груди у нее – красный пионерский галстук и две аккуратные косички, переброшенные со спины. Мама прославила школу отличной учебой и примерным поведением. Нам часто ставят ее в пример. Знания, полученные мамой, до сих пор ею не утрачены. Она даже таблицу умножения помнит лучше нас. Особенно на большие цифры. После «пятью пять». Папа, когда один раз ходил на родительское собрание (его специально вызвали, чтобы он больше внимания уделял нам с Алешкой), долго вглядывался в эту мамину фотографию, а потом с недоумением тихо проговорил: – И что она во мне нашла? Такая умная… А вот папа никаких следов пребывания в родной школе не оставил. Кроме… Впрочем, об этом потом. В своем месте… …В общем-то, я люблю нашу школу. Особенно сейчас, когда мы все готовимся к нашему общему празднику. Он отмечается каждый год, в середине сентября – это день рождения нашей родной школы. К этому событию наступает временное перемирие между педсоставом и составом учащихся. И мы все дружно занимаемся общим делом. Оформляем актовый зал и коридоры, готовим самодеятельность и дискотеку. Придумываем всякие соревнования на стадионе и в спортзале, всякие викторины и приколы. Люблю я эту предпраздничную суматоху в школе. Хоть стой в это время на голове, хоть на руках ходи – никто не заметит. А если и заметит, то подумает, что так и надо. После уроков поманил меня из класса Сережка Никишов, один из самых активных участников подпольного химического кружка и член секции подпольных единоборцев. – Димон, никому ни слова! – прошептал он так, что, наверное, даже наш директор услышал. – Испытания! В парке! Пошли! По дороге он мне все объяснил. Тоже шепотом. Таким шепотом, что все прохожие и встречные от нас шарахались. – Сюрприз, Димон! К празднику! Мы с Волчком, – так ребята прозвали Сашу Волчкова за его способности вертеться на татами, – такие петарды сделали! Отпад! Он сказал – покупать не будем, опасно! Да и денег нет. Сами сделаем! И сделали! Гляди! Мы уже находились в самой середке парка, где была заброшенная детская площадка. Ее забросили уже давно. Когда во всех сказочных избушках поселились бездомные люди. Со своими бездомными собаками. И ходить туда стало опасно. Собаки были злые. С тех пор, хотя милиция и навела порядок, это местечко в парке не пользовалось популярностью. Там только собирались попить пиво окрестные жители – из тех, кому дома пиво не пьется. В общем, место было уединенное и безлюдное, вполне подходящее для испытаний всякой пиротехники. Ребята под руководством Волчка расставили на земле, полукругом, картонные стаканчики и отошли в сторонку. Волчков поджег по очереди фитили и тоже спрятался на всякий случай за дерево. Испытание прошло успешно. На площадке беззвучно вспыхнули разноцветные фонтаны, разбросали во все стороны красивые огни, подымили и погасли. В общем, сработали ничуть не хуже покупных. Ребята затоптали кое-где тлеющие остатки и пошли в школу, окружив Волчкова, как мухи немытую тарелку. Мы с Серегой немного отстали. – А ты, Димон, что не ходишь на борьбу? Так здорово! Мы сейчас такие приемы отрабатываем! Отпад! Именно из-за этих отпадных приемов я и ушел из секции. Сначала мне там нравилось, интересно было. А потом, когда Волчков выдал свою концепцию боя (он так и говорил), у меня к этим занятиям окончательно оформилась неприязнь. Концепция у него была такая: «Раз уж вы вступили в единоборство с реальным противником, не подчинились его требованиям, значит, вы обязаны довести дело до конца, а противник может быть сильнее и опытнее вас, значит, вы должны воспитывать в себе жесткость и обязательно завершать каждую атаку добивающим ударом…» Вот этот «добивающий удар» меня и отвратил от занятий. Не люблю я вообще никого бить, а тем более добивать. А ребятам, похоже, нравится. Все из себя Ван-Даммы и Сталлоне в одном флаконе. И сейчас, когда я слушал Сережку, как он хвалится, мне немножко смешно было и немножко жалко его. Он вообще-то тихий и добрый парень. И все проблемы старался решать головой, а не кулаками. В крайнем случае – ногами. Путем убегания. В смысле разумного бегства. А теперь его не узнать. Хвастунишка стал и задира: «Вам дам!» – Ну, Димон, – кипятился Сережка, пока мы шли песчаной дорожкой к выходу из парка. – Давай покажу! Дай мне в ухо! – За что? – Ну просто так дай. Я тебе покажу прием. Я ставлю блок, потом полуразворотом тела вокруг вертикальной оси сбиваю тебя с ног ударом в грудь правой пятки. И когда ты окажешься на земле, добиваю тебя завершающим ударом в брюшную полость! Класс? Клево? Давай! Бей в ухо! – В какое? – разозлился я. – В любое. Ну, блин-картошка! – как говорит, когда сердится, наш трудовик. Дал я ему в ухо. Как он просил. Но добивающего удара в мой адрес не последовало. Я подождал. Серега поднялся и смущенно сказал: – Ты не в то ухо дал. Я с этой стороны блок еще не умею ставить. Давай в другое. Я отказался. Мне его уши было жалко. Да и какая-то молодая мама с коляской стала посматривать в нашу сторону. – Пойдем лучше к Бонифацию, – сказал я. – Ну… – протянул Серега, – он разве станет ученика в ухо бить… Вообще-то у Бонифация, если надо, тоже не задержится, но я совсем другое имел в виду. Я имел в виду репетицию. – Некогда мне, – вдруг вспомнил Серега. – В аптеку надо сбегать. За ушными каплями, подумал я, но промолчал. Глава II Куда он делся? На следующий день, на переменке, ко мне подошел Андрюха Сельянов. – Дим, – попросил он, – ты к Кажется-Жене вместо меня не съездишь? А то мне очень некогда. В долгу не останусь. Отчего не съездить? Тем более что я никак не мог забыть свое беспокойство по поводу этой дурацкой формулы. И реакцию на нее Кажется-Жени. Что вдруг так его встревожило? И следователь здесь при чем? Не мог же Кажется-Женя прочесть в этой формуле зашифрованные имена тех, кто избил его в подъезде? Интересно как-то. И странно. И я после уроков поехал в больницу с очередными апельсинами. Вернее, пошел. Потому что больница недалеко, две остановки на троллейбусе, а пешком – еще ближе, через парк. В это время он был полон людей и собак. На дорожках – прямо демонстрация. Денек был солнечный, теплый. И поэтому всюду – коляски, велосипеды, скейты, ролики. Но меня это не задержало – я пошел через середку парка, через заброшенную площадку, там даже днем было пусто. По мере того как я углублялся в парк, становилось все тише, даже птиц стало слышно. И шелест листьев. И далекий шум машин на проспекте. И какой-то тихий говор. Он доносился со стороны заброшенного бревенчатого теремка. Когда-то у этого теремка был очень красивый и сказочный, такой двухэтажный вид. Первый этаж – вроде четырехугольной терраски, охваченной со всех сторон фигурными столбиками и решетчатым барьерчиком, вдоль которого внутри были прибиты деревянные скамейки. Очень удобное было местечко. Если вдруг начинал моросить дождик, сюда со всего парка сбегались мамаши с детишками. Мамочки гнездились на скамеечках – кто с книгой, кто с вязаньем, кто просто с разговорами. А детишки резвились на просторном дощатом полу. Терраска эта была высоко над землей и вся огорожена понизу бревнами. Под терраску рабочие парка раньше складывали свой инструмент – лопаты, грабли, метелки. Но потом, когда их стали оттуда воровать предприимчивые дачники, дверцу под терраской наглухо забили. А второй этаж теремка – вообще красота: башенки, окошки, лесенки, перильца, а с самого верха до самой земли – горка, обитая линолеумом: с нее можно было скатываться не только зимой, но и летом. Раньше, конечно, этот теремок – хоть в кино снимай – вроде сказочной декорации был, но теперь он выглядел похуже. Доски и бревна посерели от непогоды, краска облупилась и завилась колечками, завитушки всякие узорные обломались, линолеум кто-то содрал и даже скамейки уже начали разбирать. А на полу терраски повсюду валялись банки из-под пива. И ветерок лениво перекатывал их из угла в угол с тоненьким тоскливым звоном… Как я ни всматривался в глубь парка, как ни прислушивался, все никак не мог понять – откуда доносится этот таинственный разговор. Причем какой-то странный. Говорил вроде один человек – сердито, напористо, даже злобно, а еще два голоса как бы оправдывались короткими фразами. И мне даже послышалось: «Идиоты! Записку хоть нашли? И что я буду с ним делать? Под кровать спрячу?» Я остановился, поводил ушами в разные стороны – мне стало маленько не по себе. Разговор – конкретный. На криминальные мысли наводит. И тут из бревенчатого теремка вышли трое. Двое из них – ничего особенного, братки такие конкретные. С ними лучше даже днем не сталкиваться, не только вечером. А третий… Третий был наш новый химик. Саша Волчков. Таким я его еще не видел. Он был зол и опасен. А парни перед ним – откровенно трусили. И чувствовали себя виноватыми. Все трое обогнули теремок и скрылись за ним на тропе, которая вела к проспекту. Волчков шел впереди, а те двое трусили за ним побитыми собачонками. Я было двинулся за ними, но они сразу, будто сбивая меня со следа, разделились и разошлись в разные стороны, по своим делам. И я пошел по своему делу, так и сяк примеряя услышанные фразы. Получалась по смыслу какая-то глупость: парни что-то ненужное сперли, а Волчкову это ненужное некуда деть. А зачем ему это ненужное? Бывший ученый, бывший работник милиции, педагог – и какие-то ворюги. И записку какую-то потеряли… Ерунда. Я уже знал по своему жизненному опыту, что любая, даже самая безобидная, фраза может принять конкретный криминальный оттенок. «Убью, зараза!» – услышал я как-то за стеной бешеный крик нашего соседа. А потом – стук, грохот и ругань. И тишина. Убил, значит. Папа был в командировке, и я позвонил в милицию. Прибыл наряд. Трупа он не обнаружил и соседа не забрал. Все оказалось куда прозаичней. В стакан соседского пива попал случайно рыжий таракан. А шум и грохот – сосед за ним с веником гонялся. Опрокидывая все на своем боевом пути… Так что я плюнул на все эти заморочки в теремке и поспешил по своему делу. Но к больнице я подошел в плохом настроении. А тут мне его еще больше испортили. Когда я сунулся к турникету, охранник заступил мне дорогу: – К кому, юноша? Вообще эти охранники – везде и всюду – уже на нервы действуют. Наша школа тоже таким обзавелась. Он так вроде ничего, но бездельник ужасный. Ну и вредничает, конечно, понемножку, власть свою над нами показывает. Раньше у нас уже был охранник – старичок такой, добродушный и приветливый. Но Волчков настоял, чтобы его заменили, и притащил этого Костю. А директору объяснил: – Школа, товарищ полковник в отставке, уязвимый объект, во многих отношениях. И мы должны быть уверены в безопасности нашего контингента. И директор, конечно, согласился. Ему и в целом Волчков нравился. Наверное, потому, что тот тоже был когда-то офицером. – Вторая хирургия, третья палата, больной Е. Лапушкин, – заученно ответил я. – Он выписался. Его вчера забрали. – Как? Он же лежачий! – Был лежачий, теперь ходячий. Отойди, не мешай. Вы к кому, гражданочка? Я отошел в полном недоумении и присел на банкетку. Бред какой-то! Кажется-Женя сам говорил нам, что ему лежать еще не меньше месяца. Может, охранник что-то напутал? Или просто свредничал? Потому что в тот раз, когда мы приходили сюда с Алешкой, мой братец сделал ему замечание за грубость. В очень вежливой форме. Он сказал: – Такому дураку не в больнице работать, а в бане. Охранник вспылил, но Алешка показал ему фигу и выскользнул за дверь. И я подошел к окошечку регистратуры. Там сидела симпатичная старушка, и она очень толково ответила на все мои вопросы. – Это которого в подъезде поколотили? Как же, знаю. Забрали его вчера. Брат евойный забрал. Говорит, в другую больницу повезу. Тама, говорит, лучше. Тама у них, значит, еще один брат – доктором. К себе, стало быть, забрали. Оно и ладно. В машину его погрузили, прямо в кузов, и увезли. Какая машина, говоришь? Ну… обыкновенная. На колесах. Цвет, спрашиваешь? Разноцветная. Радуга такая на ей. Стиральный порошок. «Тогда мы идем к вам»… Сначала мне даже показалось, что я не в ту больницу попал. В психушку, короче. Разноцветная машина на колесах, полная стирального порошка… Идем к вам… И тут меня осенило, и все стало на свои места. Фургончик с яркой рекламой стирального порошка! Который забирает больного из одной больницы в другую. Чушь на цыпочках! Бред на носках! И я пошел домой, озадаченный сверх меры. Возле школы на меня чуть не налетел еще один одноклассник – Андрюха Сельянов. Я попытался придержать его, чтобы посоветоваться. Но он вырвал руку и простучал копытами мимо меня. И заржал на ходу: – Некогда, Дим! В аптеку бегу! Я вздохнул и пошел к директору, доложить о проделанной… то есть о непроделанной работе. А на втором этаже меня едва не смел с лестницы Юраша Козлов. – В аптеку? – крикнул я ему вслед. – Ага! – отозвался он уже за дверью. Эпидемия в школе началась, подумал я. Но директор, когда я к нему вошел, был спокоен. Значит, эпидемии нет. Он снял очки, отложил журнальчик с кроссвордами. – Кстати пришел, Дим, – сказал он. – Как думаешь: транспортное средство, семь букв, третья «р»? – Верблюд, – сказал я. – Подходит, – директор снова посадил очки на нос, вписал слово. – А ты чего пришел? Какие проблемы? – Ходил в больницу… – Заболел? – он вскинул на меня глаза. – А по виду не скажешь. – Я к Евгению Ивановичу ходил. – А! Как он там? – Никак! И не там! – Выражайтесь ясней! – громыхнул полковник, вставая. – Что значит «никак»? Отвечайте по существу! – Нет его там, Семен Михалыч. – И я рассказал все, что узнал сам. Полковник нахмурился, призадумался, посветлел. – Нет оснований для паники. Все ясно – забрали родственники, поместили в другую больницу. Перевозка больного в целях ускорения осуществлена левым транспортом. Нормально. – Вы думаете? – Он меня немного успокоил. – А куда фрукты деть? – Положи в холодильник в буфете. Я думаю, Евгений Иванович завтра нам позвонит и сообщит, где его навестить. Съездишь? Я чуть было не ответил: «Некогда. В аптеку бегу». Но удержался и только кивнул. Но Евгений Иванович не позвонил. Ни завтра, ни послезавтра. А послепослезавтра мы с Алешкой сидели за уроками: по глазу в учебник, по глазу в телевизор. Шел как раз сюжет из «Чрезвычайных происшествий». И вдруг слышим голос корреспондента: – На днях в больницу номер пятьдесят доставлен странный пациент. Со следами побоев на лице, с рукой в гипсе и с полной потерей памяти. Обстоятельства его появления в больнице также весьма загадочны. В дверь приемного покоя позвонил неизвестный и со словами: «Что ж вы больными разбрасываетесь», – указал на стоящие под навесом носилки. После чего скрылся. На вопрос дежурного врача: «Как ваша фамилия?» – больной неуверенно ответил: «Кажется, Женя». – «Сейчас он помещен в хирургическое отделение. Просьба ко всем, кто знает что-либо о нем, сообщить в больницу номер пятьдесят, или в ближайшее отделение милиции, либо по телефону 02. Взгляните на него». Мы взглянули. На койке с задумчивым лицом лежал наш Кажется-Женя! И мне показалось, что он нам подмигнул. – Не слабо! – вскочил Алешка. – Я сейчас позвоню. – И скажешь, я узнал: «Его зовут, кажется, Женя», да? Не спеши, Леха. – Чего – не спеши? Ты что, Дим, не понял? Его похитили! Надо признать, что Алешка быстрее меня врубился в ситуацию. – Дим, он что-то ужасное узнал из той бумажки. Что-то для кого-то опасное. И его убрали. Помнишь, он следователя изо всех сил звал? Он хотел ему что-то сказать очень важное. Или предупредить о какой-то опасности. Вот его и утащили. – А чего же он все позабыл, а? От перемены места пребывания, да? – Чего ты смеешься? Ему что-нибудь вкололи, и все! Сейчас это просто. А ведь он прав. Такое часто случается. И папа что-то похожее маме как-то рассказывал. Жаль, мы до конца не подслушали… И по телевизору сколько хочешь такое показывают. – Знаешь что, Лех, – предположил я. – Ведь его украли в тот же день, когда мы ему эту записку показали, так? – Точно, Дим, ты молодец! – Я даже покраснел от удовольствия. – Все очень просто. Нужно узнать, кто еще навещал его в тот день, и… – …Папе рассказать, – завершил я. – Конечно, – твердо согласился Алешка. И затарахтел: – Но не сразу… В другой раз… В подходящее время… Как получится… Я молча показал ему кулак. Он молча усмехнулся. И не знали мы оба, что опять ввязываемся в очень опасное дело. Это не то что Никишову в ухо дать. Которое он еще не научился защищать каким-то там блоком… – Дим, – небрежно спросил меня Алешка за завтраком, когда мама на минутку вышла. – Ты сегодня в школу идешь? Я даже жевать перестал, уставился на него. – Рот закрой, Дим, – дружески посоветовал Алешка. – Яичницу потеряешь. Я проглотил кусок и спросил очень строго, как настоящий старший брат: – Что задумал? Прогулять? Алешка озабоченно кивнул: – Прикрой меня, ладно? Я сбегаю в ту больницу, где Кажется-Женя раньше лежал. А ты нашей Любаше наврешь, что я к бабушке поехал… – А у него есть бабушка? Точно знаешь? А вдруг нет? – К нашей бабушке, Дим, – терпеливо поправил меня Алешка. – К маминой маме, Дим. Которая зубной врач. Запомнил? Запоминай дальше. Я поехал ее проведать. Потому что она очень скучает по своим внукам. И ей на пенсии, без чужих зубов, очень одиноко. А пенсия у нее очень маленькая, и ей поэтому телефон отключили… Во намолотил! Бабушка скучает без зубов из-за маленькой пенсии, внуки выключили ей телефон, потому что она зубной врач маминой мамы. И нужно срочно к ней ехать… Да, а зачем? – Лех, а зачем ты к бабушке собрался? Тут Лешка, в свою очередь, чуть яичницу не потерял. – Кто собрался? – спросил он с распахнутым ртом. – Ты! К бабушке! Алешка закрыл рот и молча покрутил пальцем у виска. Но этого ему показалось мало, и он веско добавил: – Иди в школу, Дим! Тебе не помешает. Тут вошла мама. – Долго вы будете рассиживаться? Марш в школу! Да! – вспомнила. – Надо бабушке позвонить. – Ей телефон отключили, – брякнул я. – Из-за пенсии. – Шутка, – поспешно поправил меня Алешка. После завтрака, пока Алешка бегал в школу за апельсинами, я все-таки позвонил в милицию и сообщил: – Неизвестный гражданин, которого доставили в больницу с переломом руки в невменяемом состоянии, есть гражданин Лапушкин Евгений Иванович, учитель химии средней школы. – Сообщение принял дежурный лейтенант Скворцов. Кто передал? – Кот Матроскин. – Понятно, – сказал сообразительный лейтенант. – Так и запишем: сообщение анонимное. Будь здоров, Матроскин. Перед уроками Матроскин зашел в Алешкин класс, к его учительнице Любаше. (Она очень маленькая, но хорошая и доверчивая, и за это вся школа называет ее Любашей, даже первоклашки.) Я очень толково и достоверно объяснил Алешкино отсутствие: нашей бабушке отключили телефон, Алешка срочно поехал ее проведать. Все, что он намолотил за завтраком, только на первый взгляд казалось «окрошкой» (по маминым словам), а на самом деле Алешка все предусмотрел. На все возможные вопросы подготовил убедительные и правдоподобные ответы. – Молодец! – похвалила его Любаша. – Ваш Алеша очень внимательный мальчик. – Тут она на секунду призадумалась и честно добавила: – Но не на уроках. …А внимательный мальчик в это время прикидывал, как ему проникнуть в больницу. Охранник, к счастью, был сегодня не тот, с кем Алешка успел испортить отношения, но и этого нужно было как-то обойти. Алешка не спешил и не пытался прорваться силой. Он некоторое время изучал обстановку. Внимательно приглядывался – какие тут порядки и распорядки. Чтобы углядеть в них слабое место, щелочку, куда можно шмыгнуть и раствориться в бесконечных больничных коридорах. Углядел то, что ему надо. Нянечка или санитарка, пожилая, в общем, старушка выкатила из боковой двери тележку, на которой были сложены стопки чистого белья. Подогнала тележку к турникету, взяла одну стопку, направилась в корпус. А за ней – деловой помощник – небольшой, но старательный. Тоже со стопкой белья, придерживал ее у груди подбородком, пыхтя от усердия. Охранник и глазом не моргнул, лишь проводил его одобрительным взглядом. Нянечка с Алешкой поднялись на лифте, прошли длинным коридором, остановились у дверей кладовки. Нянечка отперла и распахнула дверь, уложила свою стопку наволочек на полку. Алешка – тоже. И направился было по своему делу. – Э! Э! – окликнула его нянечка. – Пошли вниз, там еще полно. И простыни, и полотенца. – Щаз-з! Мы так не договаривались. Нянечка подбоченилась и сказала: – А на вид такой хороший мальчик. – Ладно, – пообещал хороший мальчик, деваться некуда, – только я дяденьку своего навещу. – Не выйдет, – сказала нянечка, – нет тут твоего дяденьки. Тут одни тетеньки. Оказывается, они таскали стопки белья в женское отделение. В общем, раза три еще Алешка съездил вверх-вниз, а потом нянечка показала ему, как пройти в мужскую хирургию. И наградила его яблоком. Которое Алешка сунул в пакет с апельсинами. В третьей палате второй хирургии ничего за эти дни не изменилось, кроме того, что на той койке, где лечился Кажется-Женя, спал, отвернувшись к стенке и негромко похрапывая, другой больной. А соседом по палате оказался тот же дядька, что и раньше. Алешка подошел к нему и брякнул на тумбочку пакет. – Это что? – скосил глаза дядька. – Апельсины, – объяснил Алешка. – Зачем? – Витамины. А то у всех есть, а у вас нет. – От кого? – От этого, – Алешка махнул в сторону второй кровати, – который с вами раньше лежал. – А… учитель. Забрали его. В другой стационар. – Я знаю, – сказал Алешка. – Он вам привет передавал. Очень большой. Дядька во время разговора как-то странно поглядывал на Алешку. А потом вдруг спросил, прямо стихами: – Леш, ты меня не узнаешь? Алешка пригляделся и соврал от души, чтобы не огорчать больного. Которому никто не носит витамины в пакетах. – Узнал! Вы директор сто второй школы. Очень похожи. Дядька засмеялся: – Вот врунишка! Я Вася, бомж из нашего парка. По прозвищу Ворон. Тут Алешка в самом деле его вспомнил. Этот Вася очень хороший человек. Добрый, отзывчивый, аккуратный. А Вороном его прозвали за то, что одно время он жил в нашем парке на дереве. Соорудил там помост с крышей. Даже мебель туда затащил – матрас, кресло, столик, керосинку, посуду. У него и книги были. Все это он собрал на свалках и помойках. И если что-нибудь там полезное обнаруживал, всегда нам об этом сообщал. Честно делился находками. Папа с мамой до сих пор не знают, какие полезные вещи мы прячем в нашей кладовке. – А где ваша борода? – спросил Алешка. Бомж Вася провел ладонью по щекам: – На помойке. Я ее сбрил. – Жаль. Вам очень борода шла. Вы на Деда Мороза похожи были. – Ничего, Лех, выпишут – новую отращу. Еще длиннее. А ты чего пришел-то? – И он хитро взглянул на Алешку. – Просто так. – Вот врунишка! Я тебя насквозь вижу. Алешка понял, что вполне может довериться этому человеку. Не подведет и не обманет. А тот добавил: – Ты не стесняйся, спрашивай меня. Я очень много знаю. Как потом оказалось, это не была хвальба. Бомж Вася действительно очень многое знал. В силу некоторых особенностей его бродяжьего быта. Но об этом – в свое время, в своем месте. – Я правда просто так, дядя Вася. Забыл, что Евгений Иванович перевелся в другую больницу. Пришел навестить. – И без всякого перехода ляпнул: – Кто к нему приходил? Следователь был? – Так я и знал, что дело здесь нечистое. Скажу тебе: никто к нему не ходил. И следователь не был, не успел. Приехал вечером, а Женьки уж нет. Забрали его. – Кто забрал? – Двое, вроде как врачи. В халатах. Только знаешь что… – Бомж Вася задумался. – Халаты мне не понравились. – Не очень белые? – Не очень белые. И на врачебные не похожи. У меня такой халат был, когда я в пекарне, на хлебозаводе, работал. – А они о чем с ним говорили? – Да ни о чем. Сделали укол – и на носилки. – Какой укол? – спросил Алешка. – А я знаю? Успокаивающий. Он очень взволновался, когда их увидел. Руками… то есть одной рукой замахал и сказал: «Ну что вам еще от меня надо?» – А они что? – Алешка слушал затаив дыхание. – Да ничего. Говорят: «Не боись, мужик, мы тебя вылечим». Нет, не так. Вот так: «Успокойтесь, больной, мы вам поможем». И укол ему вкололи. Он и затих. – Я так и думал, – вздохнул Алешка. – А больше никто его не навещал? – В тот день-то? – стал припоминать Вася. – А! Вот как вы ушли, девушка его навестила. Невеста, что ли… – Какая девушка? – Молодая. Женского пола. – Как зовут? – Не знаю. Женька ее Лидочкой называл. Или Людочкой. – Или Милочкой, – сердито вздохнул Алешка. – Точно! – согласился бомж Вася. – Леночкой. Так и сказал, когда она прощалась: «До свидания, Аллочка». Глава III Находка на чердаке Алешка вернулся в школу к третьему уроку. Он зачем-то постоял перед «Нашей гордостью», наверное, в очередной раз полюбовался маминой фотографией, а потом пошел в свой класс. – Как бабушка? – с тревожной заботой встретила его Любаша. – Чья? – уточнил Алешка. – Ваша, конечно. – В порядке! – похвалился заботливый внучек. – Я ей апельсинов подарил и все наволочки перетаскал. Любаша удивилась – Алешка спохватился: – Из прачечной. А завтра опять к ней поеду. Надо из прачечной простыни забрать. Чтобы совсем не запутаться, Любаша предпочла его дальше не расспрашивать. Алешка вообще ее слабость. Она ему многое прощает. И, кажется, немного побаивается. – «Тогда мы идем к вам!» – объявил Алешка и пошел ко мне. – Ты вот тут, Дим, – с укором заявил, – ничего не делаешь, только учишься, а вот я целый грузовик наволочек перетаскал на пятый этаж. Пешком. – А зачем нам столько наволочек? Алешка ответил не сразу – дождался, пока мимо, топоча и ржа, промчится стадо первоклашек, и сказал: – Нашей школе угрожает опасность. Удивил. Там, где собирается в кучку больше трех пацанов, там всегда возникает опасность. А уж когда их тысяча!.. Тысяча опасностей. – Зря смеешься, Дим, – грустно укорил меня Алешка. – Школу хочут взорвать. – Хотят, – поправил я. И этому тоже не удивился. Сколько раз уже пытались. Как контрольная в седьмых классах, сразу в милицию звонок. И никаких контрольных. – Дим, – серьезно сказал Алешка. – Нужно проверить одно дело. Ты мне поможешь. И тебя потом тоже повесят на «Нашу гордость». Ну, не тебя, конечно, целиком, а твою фотографию. Обязательно повесят! – Надеюсь, не посмертно? – усмехнулся я. – Я тоже на это надеюсь. Достань мне ключи от чердака. Да, это задачка. Всеми ключами в нашей школе командуют два человека – охранник Костя и наш завхоз, он же трудовик – учитель по трудовому воспитанию нашего неуправляемого контингента. Как говорит директор-полковник. Ну, с охранником не договоришься, а вот Блин-картошка – человек простодушный и доверчивый. Вроде меня. У него в подвальной каморке, точь-в-точь как у папы Карло, вместо нарисованного очага висела рама от картины. Сама картина не сохранилась (это было живописное полотно под названием «Учащиеся седьмого класса на уборке урожая черешни в Краснодарском крае»), но в нее были вбиты гвоздики, на которых висели ключи. А над каждым ключом – указующая бирка. «Каб. дир.», «Каб. зав.», «Спортзал», «Учит.» и так далее до «Подв.» и «Чер.». Подвал и чердак, значит. Ключи наш Блин-картошка выдавал под роспись в толстой тетради. «Ключ взял – ключ сдал». И надеяться, что он, в свете последних требований по борьбе с терроризмом, добровольно выдаст ключи от чердака, – это большая наивность. От которой мы давно уже избавились. Остается простая военная хитрость. На грани кражи. Впрочем, если что-то взял без спроса и вернул (тоже без спроса) – это уже не кража. Так в Уголовном кодексе написано. И наказание за это не воспоследует. Если, конечно, ты этим чем-то не успел что-то натворить. Короче говоря, я сбежал в подвал и постучался в дверь каморки. За дверью слышались грустные звуки флейты. Блин-картошка, учитель по труду, мечтал быть учителем пения. Но для этого ему не хватало специального образования. И потому мелодии из его флейты выходили робкие и печальные. Сейчас он тоже готовился к выступлению на торжествах во имя Дня нашей школы. – Можно, Иван Кузьмич? – спросил я, входя в каморку. Блин-картошка отнял от губ флейту, положил ее на верстак. – Знаешь, Дим, что я сейчас играл? – задушевно спросил он. – Наверное, полонез. Который Огиньски. – Угадать было нетрудно. Ничего другого Блин-картошка играть не умел. – Ты молодец, глубоко изучил мировую музыкальную культуру, – похвалил меня флейтист с трудовым уклоном. – И вы тоже, – похвалил я его. Кукушка с петухом. – Иван Кузьмич, меня Анна Петровна прислала за ключом. – Сними, распишись, – он снова приложил флейту к губам. – Не потеряй, блин-картошка. А то ухи оторву. – Что вы, Иван Кузьмич! – Да, ты мальчик аккуратный. Давай я тебе сыграю. Твой любимый полонез. – В другой раз, Иван Кузьмич, – одной рукой я снял с гвоздика ключ от кабинета физики, а другой – от чердака. – Анна Петровна ждет. Я расписался в тетради и выскочил за дверь. Успев краем глаза заметить, что из двери, за которой занимались наши химики-подпольщики, тянется струйкой вонючий дымок. Уж если кто и взорвет нашу школу, так это они – алхимики! Перед последним уроком мы с Алешкой пробрались на чердак. Включили свет. Здесь было здорово. Пыльно, все завалено старым школьным имуществом. Со следами деятельности наших предшественников. Три дырявых глобуса – будто ими в футбол играли, старые учебники, макет доменной печи в разрезе, доска из линолеума, на которой сохранилась историческая надпись мелом: «Ирка – дура!» Бродя меж этих остатков, мы вдруг шарахнулись, наткнувшись на останки – в углу стоял почти полный скелет со школьной форменной фуражкой на голом черепе. Такие фуражки носили наши отцы и деды. – Пригодится, – сказал Алешка про скелет и шмыгнул в сторону: – А вот и он! Так я и знал! В дальнем углу стоял, прислонившись к стене, еще один стенд. Но далеко не «Наша гордость». Совсем наоборот. Стенд назывался «Им стыдно!». Под таким убийственным заголовком располагались еще три: «Прогульщики», «Двоечники», «Хулиганы». И под каждой надписью – колонка соответствующих фотографий учеников с сияющими лицами. Алешка почему-то стал очень внимательно их рассматривать. Потом вдруг хихикнул и сказал: – Обрадовать тебя, Дим? – Попробуй, – буркнул я. – Только побыстрей. – Я уже волновался – скоро надо ключи возвращать. – У нас с тобой, Дим, три папы! – Куда нам столько! – успел я машинально среагировать. И сказал по существу: – Отставить глупости! – Полюбуйся, – произнес Алешка. – Он теперь у нас в руках! Смотри! – и Алешка ткнул пальцем в фотографию под надписью «Прогульщики». Это был наш папа! – А это кто? – и Алешка показал на вторую колонку. – Этот двоечник – тоже наш папочка! – И хулиган есть? – обрадовался я. – А как же! Вот он! Только уже постарше. Да, на этом стенде был запечатлен весь творческий путь нашего безупречного полковника милиции: прогульщик, двоечник, хулиган. И тут я сообразил, почему наш полковник-директор распорядился в первый же свой день в нашей школе отправить этот стенд на чердак. Во-первых, это непедагогично, а во-вторых, чтобы мы не брали плохие примеры с хороших родителей. Алешка это открытие совершил, так сказать, попутно. Еще пошарив глазами по стенду, он, что-то прошептав, содрал с него одну из фотографий и сунул ее в карман. – Все, – проговорил он. – Пошли, Дим. Он у нас в руках! – Кто? Папа? – И папа тоже. Я благополучно вернул и те, и другие ключи на место. Прослушал грустный полонез, и мы пошли домой. Алешка шел весело – будто весь свой рюкзачок пятерками набил. Он всю дорогу подпрыгивал, то срывал листок с дерева, то гнал перед собой с оглушительным дребезгом пустую банку из-под пива и даже полаял на собачонку, которая брехала на нас со своего балкона. Это у него здорово получалось. Алешка вообще знает язык птиц и зверей. Однажды в каком-то чужом дворе на нас бросилась с грозным лаем собака. Крупнее овчарки. Я замер. Алешка глазом не моргнул. Он только чуть рыкнул. Как рычит перед нападением уверенный в себе волкодав. Надо было видеть! Собака присела на задние лапы, поджав хвост, и заскулила, будто жалобно извинялась: «Простите, я вас с кем-то спутала. Больше не буду». И скрылась в подъезде. – Ты чего резвишься? – спросил я. – Я, Дим, скоро преступление предотвратю. – Предотвращу, – поправил я. – А какое? – Все то же, Дим. Но ты не обижайся, тебя тоже похвалят. – Выражайтесь яснее! – Я тебе кое-что расскажу, Дим, и ты все поймешь… И Алешка рассказал. Я, правда, не уловил в его рассказе логики, но признал Алешкину правоту. Оказывается, бомж Вася, у постели которого Алешка просидел почти два часа, кое-что выболтал ему от скуки. Из своей богатой приключениями бродячей жизни. Бомж Вася в их бездомной компании был самым хитрым. Точнее – предусмотрительным. Когда бездомные люди и их собаки захватили детскую площадку в парке и заселили все теремки, горки и сказочные избушки, бомж Вася понял раньше всех, что это добром не кончится. Рано или поздно их отсюда выгонят, а может, заберут в милицию. И когда он это понял, то стал искать себе прибежище более надежное. И он нашел его. В том же теремке. Под полом терраски. Вася аккуратно отодрал две доски – внизу под ними оказалось вполне жилое помещение. Как говорится, без окон и дверей. Скрытое от посторонних глаз. Вася, со свойственной ему домовитостью, оборудовал его, сделал необходимые припасы и благополучно перезимовал в нем. – А что? – говорил он Алешке. – Низковато, конечно. Перемещаюсь в основном на четвереньках. Но сухо, не дует. И никому в голову не придет. – Темно, – с сочувствием заметил Алешка. – Холодно. – А свет зачем? Как десяток свечей запалю – до утра тепла хватает. И света. Можно всю ночь читать. А снаружи не видно, я проверял. – Свечей не напасешься. Дорого ведь. Вася посмеялся: – Если покупать их – дорого. А мне их дарят. Да еще спасибо говорят… А как дело было? Брожу возле одного ресторанчика, подъедаюсь. А у них там мода такая – даже днем для клиента ставят они на столик зажженную свечу. Огарков остается – тьма! Официант их потом со столиков собирает – и вон, на помойку. Мне только подобрать остается… Алешка слушал Васю и все больше его жалел. А тот – ничего, смеется. – Один раз этот официант, Никита его зовут, увидал, что я огарки собираю, и даже испугался. Добрый человек. «Ты что, – говорит, – их кушаешь?» И с тех пор каждый день мне в пакетик стал складывать свечи и всякую вкусную еду. Там ведь много ее остается, туда голодные не ходят. И вот живет Вася в теремке подпольщиком, не тужит. Тепло, сухо. А главное – не скучно. В теремке, на терраске, всякие люди собираются. И разговоры всякие ведут. У Васи над головой. А тот все это слушает. – Вот, Лех, вместо радио. Столько всяких новостей! И чего я только про наш микрорайон не узнал! Кто женится, кто разводится. Кто приехал, кто уехал. Кто чего продал, а кто чего купил. Алешка – молодец. Он терпеливо слушал Васю, который никак не спешил добраться до главного. Но, как мы потом узнали, в его рассказе главным было все. – И вот, Лех, попал я недавно под дождь. И сильно промок. Забрался в свое подполье, укрылся ватным одеялом и никак не могу согреться. Колотит меня дрожь, всего трясет. Прямо, думаю, сейчас весь терем-теремок развалится. И вдруг слышу голоса. А потом топот над головой. Какие-то мужики, думаю, пришли пиво пить. На дачу. Это они так теремок промеж себя называют – дача. А как же! Березки кругом, птички щебечут, вороны каркают, белочки скачут, ну и травка зеленеет – дача и есть… Ну, потоптались, на лавочке уселись, разговор пошел. Да я, Лех, плохо его слушал – болезнь навалилась. А вот один кусочек мне почему-то запомнился. Встревожил как-то. Слышу, говорит один другому: «Все, что надо, у меня заготовлено – адская смесь получится. Один препарат достать осталось. Мне шеф наводку дал: его можно поискать знаешь у кого? У зубных врачей. Они его куда-то там намешивают, в пломбы, что ли. Задание тебе, Миха, найти по-быстрому лоха-зубодера, понял?» А тот отвечает: «Да где же, Волчок, я его найду?» – Как-как? – перебил Алешка. – Волчок? – Ну! Волчок! Кликуха, наверное, такая. Но это, Леха, не главное. – А что главное? – Лешка уже понял, что стоит на пороге какой-то жуткой тайны. – А вот что! – Бомж Вася приблизил к Алешке свое бритое лицо и зашептал: – Не понравился мне чем-то этот разговор. И, как стали они уходить, я осторожно выглянул им вслед. И Миху этого разглядел… – А Волчка? – в жгучем нетерпении спросил Алешка. – Этого не очень, – отмахнулся Вася, – так, мелковатый такой, верткий. А вот Миха… Так и быть, скажу. Один из этих «врачей» в ненастоящих халатах, которые Женьку забирали… – И есть Миха! – Точно! Делай вывод сам. И Алешка сделал. – Все понял, Дим? Смотри! – он достал из кармана фотографию, которую содрал со стенда на чердаке. Это был довольно симпатичный мальчик. Худенький такой, большеглазый. А внизу фотографии было написано: «Волчков Саша. Седьмой „Б“». Хулиган, стало быть. – Ну и что? – Все это, конечно, здорово, но малопонятно. Алешка грустно усмехнулся. Ему было жаль меня. И он просто сказал: – Он хочет школу взорвать, Дим. Мы стояли уже у нашего подъезда. И я уже тыкал пальцами в кнопки домофона. И сделал то, что сделал бы на моем месте каждый нормальный человек, – я рассмеялся. Но Алешка не обиделся. Он коротко объяснил: – Он хочет отомстить, Дим. Он, наверное, очень переживал, что его повесили на этот стенд. И затаил обиду. Зачем, ты думаешь, он завел этот подпольный химический кружок? Петарды эти для отвода глаз. Он делает взрывное устройство. А ты, Дим, случайно обнаружил формулу взрывчатки. А Кажется-Женя сразу понял, что это такое. И заволновался… Да, цепочка вытянулась роковая: «Там же дети!» – «Адская смесь». Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/valeriy-gusev/feyerverk-v-probirke/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 99.90 руб.