Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Образ жизни

$ 89.90
Образ жизни
Тип:Книга
Цена:89.90 руб.
Издательство:Лимбус-пресс, ООО «Издательство К. Тублина»
Год издания:2007
Просмотры:  11
Скачать ознакомительный фрагмент
Образ жизни Яков Тублин В книгу избранных стихотворений и поэм Якова Тублина «Образ жизни» вошли произведения, написанные после переезда в Израиль, а также изданные и не изданные стихи прошлых лет. Яков Тублин знаком читателю по поэтическим книгам «Каждый день», «Теплоход», «Час прилива», по многочисленным публикациям в газетах, журналах, коллективных сборниках и антологиях. «Образ жизни» – это стихи о военном детстве, флотской юности; философская и любовная лирика, размышления о сегодняшних и вчерашних событиях. Многие стихи навеяны впечатлениями от поездок в разные страны. Яков Тублин ОБРАЗ ЖИЗНИ Избранные стихотворения и поэмы НЕМНОГО О СЕБЕ Писать о себе и легко, и трудно. Потому буду по возможности краток, тем более что подробностей моей биографии достаточно в этой книге избранных стихотворений и поэм. Я родился 13 октября 1935 года в городе Николаеве, что стоит на берегах двух рек – Южного Буга и Ингула. И совсем рядом – Чёрное море. Порог наш, у которого росла белая акация, выходил на Привозную улицу, где на шестом году жизни меня и застала Война. От неё мы надеялись спастись в Сталинграде. Нашли место!… Что там было, рассказывать не стоит – это знают все. Осенью 1942 года нам с мамой чудом удалось вырваться из пекла и добраться до Урала. В 1943 году погиб отец. В Николаев возвратились только в 1949 году. Окончил Николаевский судостроительный техникум и Одесский государственный университет. Строил корабли, занимался отраслевой наукой. Много ездил по бывшему Союзу Четыре года служил на Балтийском флоте минёром. Пишу с детства. Первые стихи напечатал в 17 лет. С тех пор печатался в газетах и журналах Москвы, Ленинграда, Киева, Одессы, Николаева и других городов Союза; в многочисленных коллективных поэтических сборниках и антологиях. Издал три книги стихов: «Каждый день»(1971 г.), «Теплоход» (1979 г.), «Час прилива» (1987 г.). Стихи переводились на украинский, осетинский и другие языки. Дважды был премирован на поэтических конкурсах «Комсомольской правды». С благодарностью вспоминаю тёплые отзывы о моих стихах Ярослава Смелякова, Сергея Наровчатова, Валентина Катаева и особенно Аделины Адалис. С 1991 года живу в Израиле, в древнем и молодом городе Ашкелоне, на берегу Средиземного моря. Много путешествовал по странам Европы, побывал в США. Новый этап жизни – новые впечатления, ощущения, мысли. Но и прошлое, тем не менее не отпускает. В настоящую книгу вошли избранные стихи последних полутора десятилетий, стихи прошлых лет, включённые и не включённые в ранее изданные книги, и две поэмы, опубликованные на Украине и в Израиле. Понимая, что стихи, по большей части, – дело личное, надеюсь всё же, что Читателю хоть в какой-то мере будет интересен мой «Образ жизни». Яков Тублин апрель 2007 г. ПОСЛЕ ИСХОДА 1991 – 2007 годы «Тронулась, и отошла навсегда...» Тронулась, и отошла навсегда Эта земля. Как душа, отлетела. Первую родину покидать — Горькое дело. Небезразлично и не всё равно, Кто его знает — Где больше покоя? Небо едино и солнце одно, Но – другое. То ли темнеет, то ли блестит Море внизу. И какая-то птица Встречная обратно летит, Пересекая без визы границу. Туча набухла, до края дойдя, Небо на две половинки распалось. Новое солнышко улыбалось Сквозь слёзы дождя. Мост Детям и внукам моим Стынет апельсиновая роща, Небеса февральские темны. Думаю: «А может, было б проще Не менять ни жизни, ни страны?» Позади российские просторы, Украины степи и поля. Годы. Годы счастья и позора, Ближних предков горькая земля. Что ж меня подвигнуло оставить Эту землю и сюда лететь? Кто меня осмелится ославить, Что я выбрал место умереть? Только помирать как будто рано Под таким приветным небом мне, В этой, для меня пока что странной, Иудейской вечной стороне. Кипяток крикливого иврита Обжигает слух, но я молчу. Разве мова [1 - Мова – язык (укр.)] прежняя забыта? Разве я забыть её хочу? Но не запою и не заплачу: Не за что и некого винить. Сам решил судьбу переиначить, Сам решил я жизнь переменить. Это всё – нелёгкая наука, Это – нешутейная игра: Мост построить для детей и внуков — Гешер [2 - Гешер – мост (ивр.)] в этот Богом данный край. Да хранят их здесь, под светлым флагом Доброта, любовь и красота — Даже пусть костьми навечно лягу При постройке этого моста. «Голубое рассветно-холодное пламя...» Голубое рассветно-холодное пламя Так сияет, что нет ни мелодий, ни слов. Изумрудно-отчётливо смотрится пальма Здесь – на фоне высоких и белых домов. Постою, помолчу, но недолго, немного, На рассвет полюбуюсь из-под руки. Просыпается старая синагога, Муэдзину крикливому вопреки. Я стою, ошарашенный и потрясённый, Посреди апельсиновой ворожбы, Где на древнем иврите картавят вороны И на идиш чирикают воробьи. Чайки смело взлетают с высокого мола И сливаются с облаком вдалеке. А волна Средиземного тёплого моря Не стесняется петь на родном языке. «Нет, душа не виновата...» Нет, душа не виновата В том, что на сердце слеза. В эту ночь перед Шабатом Отпустило тормоза. Напустил я в комнату озона — Хватит мне теперь на целый день. Сердца моего штрафная зона На душу отбрасывает тень. И пусть катится слеза — Отпустило тормоза. Нет, душа не виновата В эту ночь перед Шабатом, Что не спит она, не спит, А телегою скрипит. Отпустило тормоза — И пусть катится слеза… В Иудейской пустыне Как долго и трудно Я шёл к Иудейской пустыне. Мой след затерялся, И здесь к рассвету простынет. Карельские сосны, озёра, Украинский тополь… Я вдоволь и всласть Насмотрелся, испил и протопал. Дышал вашим воздухом, Жил вашей болью и верой — И вот я на склоне стою, Перед рыжей пещерой. А в Мёртвое море, как соль, Оседает и эта минута. Я не виноват, Что родился в долине Галута. За всё заплатил я сполна, И не требую сдачи. Я в центре пустыни стою, Не молюсь и не плачу. О чём попросить, Если я не умею молиться? Оазис внизу — Там, в тени, подадут мне напиться. Чего ещё надо, Чтоб выйти опять на дорогу! У Бога не просят, А благодарят только Бога. За серо-зелёное море Под куполом синим, За то, что стою Посреди Иудейской пустыни. За то, что Исход — Хоть и поздно – всё же случился; Что жив до сих пор, Не разбился, не спился. Особо за то, Что, ни слова молитвы не зная, Уже я, по сути, допущен В приёмную Рая. Мне так на душе Не бывало спокойно доныне, Как в этих невзрачных горах Иудейской пустыни. Слияние Уже и смех, и слёзы Остались позади — Сибирские морозы, Балтийские дожди. И местные евреи Нам говорят: «Смотри, Как медленно светлеет Израиль изнутри.» Движенье и слиянье — Великий «никайон» [3 - Никайон – уборка (ивр.)]. Уже его сиянье Видать со всех сторон. Мы «пашем» с интересом С утра и до утра. Совсем другая пьеса Здесь шла ещё вчера. Мы стали выше ростом — Совсем иной полёт. А завтра на подмостках Другой спектакль пойдёт. Ашкелону Путь земной закончить дай мне силы, На последний выдох и поклон, Скромный, незатейливый и милый, Иудейский город Ашкелон. Мой просторный, молодой и древний, Дай мне ничего и дай всего, Ты – моя родимая деревня, И столица сердца моего. Дай ещё мне дюжину апрелей, И хотя бы столько октябрей. Вряд ли так тебя ещё воспели Бескорыстнее или добрей. Поклоняюсь якорю и флагу Здесь, где волны ласково поют. В землю я твою, наверно, лягу, Мой причал последний и приют. Научился смерти не бояться Я у этой голубой воды. На твоём песке запечатлятся Пусть мои последние следы. Я грустить не буду о разлуке, Потому как подавать мне весть, Я надеюсь, будут внуки — Внуки, народившиеся здесь. «Какой сегодня вечер пряный!..» Какой сегодня вечер пряный! Ещё тепло, ещё светло. Спасибо осени за праздник, Спасибо лету, что прошло. И птице завтрашней спасибо, Спасибо – дожил до утра. Я небесам шепчу: «Спасите От боли, что была вчера». И да хранит нас всех от горя И голубой, и белый цвет. Как элегично дышит море, Какой простой даёт совет: «Живи покуда, наслаждайся. Как я дышу, так ты дыши. Не суетись, не зарывайся, А можешь, так стихи пиши.» И всё вокруг полно доверья, Что раньше и не снилось нам. Здесь ритмы скачут по волнам, И рифмы падают с деревьев. Осенний эскиз Жёлтый клён на зелёной поляне стоит, И такой удивительно ласковый вид — Левитану, наверно, не снилось. Левитан, главный русский художник, Исаак, Ну признайся – слабо намалярить вот так? Вы смогли бы, скажите на милость? Одинокое облако вдалеке, Куст зелёный на жёлтом песке, Кошка рыжая с голубем в паре. Ну, ответь мне, пожалуйста, Веня Ван-Гог, Ты б такое на трезвую голову смог Там – на юге, в провинции Арля? В том и радость, и грусть, и успех, и беда: Ни за что и нигде, никому, никогда… Вам такое вовек не приснится — То, что утром сегодня открылося мне В Иудейской моей стороне: Лист, летящий под небом из ситца. Жаль, конечно, что в этом отрезке пути Ваших красок карминовых не развести, Будь хоть дважды, хоть трижды поэтом В апельсиновых этих осенних лесах. …Если завтра мы встретимся на небесах, Расскажу я вам лично об этом. На своём берегу Ласковый вечер спустился В эти святые края. Вот наконец и прибился К милому берегу я. Воина внук и раввина, Бывший российский моряк, Как тебе эта равнина И левантийский маяк? Как тебе этот гортанный, Этот горячий язык, Запах фалафельных пряный? Да, понемногу привык. Кончилась пьяная свадьба — Что же о том горевать! Вот на могилу слетать бы К маме. А после опять Буду вдыхать у порога Вечер тягучий, как мёд. Ну, а отсюда дорога Лишь вертикально идёт… За гранью Ни днём, ни чёрной ночью, Мне кажется опять, Уж никогда воочью Тех мест не увидать. За гранью и за кругом Живу я неспеша. Между Днепром и Бугом Ещё моя душа. Где мокрым листопадом Засыпаны года. И я твержу: «Не надо, Не надо мне туда!» Я хуже или лучше На свете жил досель, Но вот родился внучек В Эрец Исраэль [4 - Эрец Исраэль – земля Израиля (ивр.)]. Он не чужак приезжий Из русских палестин, А этих побережий Законный гражданин. Он станет новой вехой, Он станет новым днём. И только дальним эхом Россия будет в нём. Какой-то далью серой И дымкой голубой, Какой-то прежней верой И дедовой судьбой. Над этим вечным морем, Где властвует иврит, Он прикоснётся к Торе, Молитву сотворит. О том тысячелетье, Неведомом ему. О прадеде и деде, Что канули во тьму. Утренняя молитва Хочу я у внучки на свадьбе гульнуть, На сына её хоть разочек взглянуть. Чтоб в будущем веке хотя бы денёк, Хотя бы часок Быть счастливым я мог. Я очень устал здесь, Но тихо молю: Господь, дай мне времени, Я потерплю. Дай тыщи восходов и тыщи дождей На долгие годы для наших детей. Дай песню одну, но без всяких оков, Тогда и зови — Я к дороге готов. Но прежде хочу, чтоб сгорело в огне Всё, что я и сам ненавижу во мне. Чтоб сдохли враги, Чтоб воскресли друзья. Мне лучшей молитвы придумать нельзя. Особая нация Русская эмиграция: Русский, еврей, Это особая нация, Это – крутой рассол. В этом рассоле квасятся Столько десятков лет Гении, воры, классики — Бывшей России цвет. Мы, как степные лошади С крепкою головой — На Тель-Авивской площади, — Бруклинской мостовой. Слава за нами тянется Памятного греха: Мы мировые пьяницы И мастера стиха. Родины горькой отпрыски, Бывшей страны народ, Словно в бессрочном отпуске, Здесь, «за бугром», живёт. Сон перед Песахом Сон тяжёлый мне голову мнёт. Это ж надо такому присниться! …В мокрой просеке серая птица Всё никак не сорвётся в полёт. Перья встрепаны, ноги в крови, Переломаны крылья большие. Далеко до пределов России, Как от чёрного зла до любви. Ветер чёрный гуляет в лесу, И плывет в небе месяц библейский. Профиль птицы такой иудейский… Я проснулся в четвёртом часу, Голубое окно растворил. Лёгкий бриз Средиземного моря Долетал из-за ближнего мола И в рассветные трубы трубил. Но стоял этот сон в голове, Как сюжет из шекспировской пьесы. …Скоро праздник, подумалось, – Песах. Это видно по яркой траве. Иудейский верлибр Я – воздух на конце огня, Я – камень на конце дождя, Я – синее на грани красного, Я – белое на грани чёрного. Я – корень дерева, Что тысячи тысяч лет Питалось сточными водами Чёрно-багрового мегаполиса, Дерева тысячи лет Дышащего удушливым дымом, Высокого дерева Весной выстреливающего в небо Миллионы миллионов Зеленых моих внучат, Печально умирающих осенью И уносимых жёлтыми ветрами В серую пустыню. Я – верхний слой живой земли Под постаментом чёрного памятника тьмы. Я – трава, ломающая железный асфальт. Я – ствол пушки, Нацеленной чугунным ядром В самое сердце добра. Я – голубая вода Для закалки стали будущего меча, Что снесёт с чёрного памятника Смрадную голову зла и ненависти. Я – острие этого меча. Я – крик На грани рыдания и песни. Я – расстояние От родильного крика До смертного вздоха. Вот поэтому Я – синее на грани красного, Я – белое на грани чёрного, Камень на конце дождя, Воздух на острие огня. Возле синагоги Возле белой синагоги Дева смуглая стоит, И младенец тихо дремлет На её крутом плече. Возле белой синагоги Я стою – российский жид, И войти я не решаюсь Под ее высокий свод. Мимо – в чёрных лапсердаках, В шляпах чёрных и в пенсне. Вот проходит сын Хабада, Смотрит странно на меня. Мимо – в чёрных лапсердаках… А душа моя – во сне. Не решаюсь, не решаюсь Я переступить порог. Я молюсь звезде заката, Первой вспыхнувшей звезде. И мои воспоминанья Никому не увидать. Я молюсь звезде заката Одинаковой везде — То ли в Иерусалиме, То ли в Ялте, на горе. Есть о чём мне помолиться. Что у Бога попросить. Сколько смуты накопилось За прошедшие года. Подойти к свече вечерней И поклоны долго бить. …Только я Его не вижу, И не видит Он меня. Кадиш [5 - Кадиш – заупокойная молитва (ивр.)] В зените солнце так палило, Как палит здесь во все века. Мы стали на краю могилы — У кромки рыжего песка. Вот здесь тебе досталось выпить Последний приторный стакан, Где Иордан впадает в Припять. А, может, Припять – в Иордан. Нет места для зелёной злобы. Есть только горечь и печаль. Как далеко достал Чернобыль! В какую докатился даль! Кадиш короткий кончен чинно, Холодный камешек в руке. А иудейская долина На русском плачет языке. Мой иврит Вы только превратно меня не поймите — Не врун я, не лжец, не нахал — Я с нежного детства болтал на иврите, Но сам я себя не слыхал. В зелёные годы и в спелые годы Лежал я в развалинах школ Отрезанной веткой большого народа, Зарытой в российский подзол. А соки ее пробивались так редко Сквозь стыд, и сквозь страх, и сквозь грех. И что я сегодня — Та самая ветка, А, может зелёный побег? Так кто я сегодня, Так кто я, скажите? Я стар и настолько же мал. …Я с детства еще говорил на иврите, Но только об этом не знал. Привыкаю Я так привык быть несчастливым, Тянуть суровой жизни нить, Что нынче как-то некрасиво Мне жаловаться или ныть. Ведь, слава Богу, жив я вроде, И слава Богу, вроде сыт. И в окружающей природе Ничто мне вроде не грозит. И море тёплое игриво, И свет горит в моём дому. Я привыкаю быть счастливым — Привыкнуть можно ко всему. «Мы с внуком в шахматы сыграем...» Мы с внуком в шахматы сыграем, Потом из лука постреляем, Затем еще чего начнём — К примеру – бицепсы качнём. Мой внучек Филька, Нет причины Бездействовать — Ведь мы – мужчины. Давай, не кисни и не ной! Вперед! И повторяй за мной! Наверно, Богу так угодно, Что б ты был сильным и свободным. Осваивай борьбу и бег, Другого века человек. Берись за кисть и за смычок, Мой внук, мой птенчик, мой бычок! Но только чтобы не война… Твоя вина – моя вина. Народы, расы – всё враньё! Земля – Отечество твоё! Стихи пиши, долби гранит — Трудолюбивых Бог хранит. Он слушает меня пока, Но всё же морщится слегка, И мне даёт такой ответ: – Не доставай! Сам знаю, дед… «Стала речь моя исповедальной...» Стала речь моя исповедальной — Здесь, где я поднялся и упал, Где, не только территориально, Ближе к Богу я сегодня стал. Восемь лет хожу по новой тверди, Восемь лет тропу к Нему ищу. Но за мною следом бродят черти, Хлопают, кривляясь, по плечу. Боже мой, я знаю не по слухам (Потому как это сам прошёл), Что крутая русская сивуха Делает с еврейскою душой. Но моя душа не виновата, Столько лет блуждавшая в лесу. Ангелы мои – мои внучата, Только лишь они меня спасут. Иерусалим – моя столица. Здесь и оплачу свои долги. Господи! Евреем дал родиться — Умереть евреем помоги. Молитва …еврей – это святое существо.     Л. Толстой, 1891 год Всемилостивый Бог, Я – русский иудей — Молюсь не за себя, А за своих детей. Пока я в мир иной Неспешно ухожу, На внуков и детей Всё пристальней гляжу. Молитвою моей Пусть будет русский стих — О том, что никогда Ты не оставишь их. На Волге, на Днепре, На Иордан-реке — Прости, что я молюсь На русском языке. Нью-Вавилон А что привёз с собой, — Сумей сберечь, Как ту святую воду из колодца. …В Израиле – украинская речь (Я вздрогнул даже) Громко раздаётся. Как без вести давно пропавший брат, Является утраченное слово. Как будто тыщи лет тому назад, Нью-Вавилон здесь создаётся снова. Ещё мне часто снятся те края, Где обитают ангелы и черти. Язык мой русский – родина моя, Отречься от тебя – мне равно смерти, На этом языке душа болит И радуется новою судьбою. Мой русский родич, Изучай иврит: Ведь мы – от Бога одного с тобою. Изменения Приобретают новые значенья События, и мысли, и слова. Уже за мной – иное поколенье; Точнее быть – так даже целых два. Мои – неужто вправду? – эти дети, И внуки эти? Кто 6 подумать мог! Хочу увидеть поколенье третье, Но это, если мне позволит Бог. Я возраст свой порою забываю. И вот, покуда длится этот миг, Волна накатывает молодая На слово неизбежное – «старик». И ничего не изменилось будто, За исключеньем мелочи одной: Где в слове «Бог» писал строчную букву, Уже не обойтись без прописной. *** Серьёзные сроки приспели, Раздумья толпятся гурьбой. Что делать мне с этим апрелем И с этой весной голубой? Что делать мне с этим рассветом, С заботой грядущего дня? Устала душа от диеты, И в странствия манит меня. И запах костра горьковатый Я чувствую как-то острей. …Что делать мне с этим закатом, С апрелем, И с жизнью моей? ПАРИЖ – ЛОНДОН Перелёт Я не на «Боинге» летел — На крыльях сказки. А справа небосвод алел Невиданной раскраски. Я полстолетья ожидал Такого рейса. А рядышком Тору читал Попутчик в пейсах. Носители подагр и грыж И прочих болей Летят из Эреца [6 - Эрец Исраэль – земля Израиля (иврит).] в Париж — Не менее, не более. И даже те, кто встать не мог Вчера с постели, Переступили свой порог — Летели!… Не то что стонов — Вздоха нет, И даже шутки кстати. Аэропорт. Париж. Рассвет. …На самом на закате. Поздние прогулки Как белый человек, Вхожу в «Гранд Опера», Фотографируюсь на Эйфелевой башне. На авеню Дэ Итали с утра Пью кофе. В полдень сувенир пустяшный Куплю над Сеной, Франками звеня. И как когда-то Хэм, По Монпарнасу Пройду вразвалку — Весь Париж в огнях — И возвращусь в отель К ночному часу. Опухли ноги, Пухнет голова От этих слишком поздних впечатлений И скошенная майская трава Молочно пахнет, Словно в День Творенья. Минутку посижу – саднит в боку, Но я ещё тащусь в кафе «Ротонда». Стою, припав к дверному косяку, Без всякой позы и без всякой фронды. Бульвар Распай, уж ты меня прости — Свернул бы влево, но устал серьёзно. Пора передохнуть. Ловлю такси. …Как поздно всё же, Как, однако, поздно! *** Какой запоздалый подарок Случился над Сеной-рекой: Стою под какой-то там аркой — Неважно совсем под какой. Чего и какого я ради По улицам этим плетусь? Какая-то горькая радость, Какая-то сладкая грусть. Я выйду к тому переулку, Под этим пройдусь фонарём. …Как пахнет французская булка! — Как в нищенском детстве моём, Как в том огневом и морозном, Раздетом, голодном, босом. Париж! Я ребёнок твой поздний — Лишь выгляжу старше лицом. *** Оторвавшись от милой жены, Я гулял по ночному Парижу. И почувствовал, что сожжены Все мосты. И опор я не вижу. Где я был? Где шатался досель? Где певал хулиганские песни? Как случилось: бульвар Сен-Мишель Променял на бандитскую Пресню? Я родился не там, не тогда — Сирый пасынок дикой отчизны. Вместо жизни случилась беда… Всё же я ещё жив – после жизни. И помыслить я даже не мог, Что я буду когда-нибудь старым, И окажет мне милости Бог: Пить бордо на долине Луары. На Монмартре картину куплю, К Сене выйду, хмельной спозаранку. – Мужики, ну ещё по рублю Соберём! Извиняюсь – по франку. Я живой: даже выпить могу, Но жена разрешает немного. И перед судьбою в долгу, «Слава Богу, – шепчу, — «Слава Богу!…» Сны сбываются Десять франков – не деньги, Куплю себе «Русскую мысль». Ноги вытяну, лягу, Умывшись парижской водой. Почитаю, хотя для меня Эти мысли прокисли… Сны сбываются значит, В которых я был молодой. Как-никак повезло, Что родился я русским евреем. Мне глаза завязали, Стянув на затылке узлом… Ветерок прилетел — И с Монмартра кофейнями веет. Элегично в душе, Только горло с чего-то свело. Слава Богу ещё, Что душа не совсем постарела, Ну а хвори телесные Как-нибудь перетерплю. Сил хватило ещё Приволочь своё грешное тело К Нотр Дам де Пари — Эти камни я с детства люблю. В Люксембургском саду, Где когда-то сидел Модильяни, Майский воздух вдыхаю, Запивая легчайшим бордо. Здесь бродил Гумилёв, Обними Ахматову Аню, — Десять лет до расстрела И вечер такой молодой. Слишком хрестоматийно — Я это и сам понимаю… Деревянную лавочку Солнце успело нагреть. Я присел, развалясь, И подумал: «Спасибо, Израиль, Что за чёрным забором Позволил мне не умереть». *** Ничто не отвлекает От бесполезных дел, Никто мне не мешает По Лондону шататься. И за спиной остался Рубеж и тот предел, Где бы следил за мною некто в штатском. Ну вот и, наконец, Язык сгодился мне, Которым я владел Уже неплохо в детстве. Но видеть это мог Я разве что во сне, Поскольку был тогда я человек советский… Опять я не о том, И снова – не туда. Но я не виноват: Всё не забудешь сразу. …Вот Тауэр стоит, Алмазная вода Вот из фонтана бьёт, И день, как по заказу. Не надо воздыхать, И подведём итог, Пока вагон метро проносится со свистом: Наверно, всё же есть На этом свете Бог — Мне снова столько лет, Как Оливеру Твисту. Выходя из музея Мадам Тюссо Сидела с Депардье моя жена, Я в это время с Нельсоном трепался. Хлебнул с Шекспиром красного вина, Жаль – Байрон по дороге не попался. Я вышел. А у зданья Би-Би-Си Вдруг кстати вспомнил этого майора, Который двадцать лет тому трусил Меня, пугая лагерным забором. Зайдём, майор, в простой английский паб, Пройдём под красным фонарём на Сохо. Тебе я склею пару клёвых баб — Они «допросят» так, что станет плохо. Да хрен с тобой!… То было в страшном сне, Когда ты предлагал мне папиросы. Тем более, что, может быть, в Чечне Уже давно отбросил ты колёса. …Сияет Пикадилли. И Тюссо Мадам давно осталась за спиною. Спасибо, сволочь, и «сенкью» за всё, За всё «мерси», что сделал ты со мною. *** Идёт по Темзе пароход, Я на ходу обедаю. Куда идёт, зачем идёт — Не знаю и не ведаю. На Трафальгарской посижу, Дыша великим городом, И за голубкой подгляжу, Что завлекает голубя. Суббота в Лондоне – Шабат. Как говорят на родине. Спина болит, ступни горят От расстояний пройденных. Сидел бы так – мне всё равно — Хоть гостем, а хоть жителем. Ирландец рыжий пьёт вино, Да из горла, как в Питере. Как Нельсон высоко стоит В объятьях полдня свежего! Кругом ребята все свои, Но только чуть повежливей. От впечатлений еле жив, Встаю и дальше топаю. … А вечером – на Тель-Авив, В его объятья тёплые. ИТАЛИЯ *** Мы вырвались с тобой из круга Своих обыденных забот. Вдыхай Италию, подруга, — Здесь жизнерадостный народ. В гостинице, в Монте-Катини Нет смысла киснуть — В путь пора! Струится вечер темносиний, И небо чистое с утра. Мы столько лет в замоте жили, Такой тащили груз и вес, Что, право, честно заслужили С тобою порцию чудес. Нас май с природой обвенчает. Я этот май дарю тебе. …Мы во Флоренцию въезжаем — Благодарение судьбе. Флоренция Какого тебе ещё надо рожна! Картину купи и бутылку вина. Ныряй с головой, закрывая глаза, В шальной, боевой Флорентийский базар Хоть вера не та и ментальность не та — К ступеням собора Святого Христа Присядь, если двигаться далее лень, Используя статуи мраморной тень. Душе дай пожить без заумных идей, Разлива российского иудей. И, глядя на звёзды, к гостинице правь, Прикончи вино, а картину оставь. Венеция Звёзды в тучах спрятались В итальянском небе. Я впервые радуюсь Там, где раньше не был. Сладкий воздух странствий, Обалдев, вдыхаю. Ах венецианская Улица ночная! Вечер в декорациях Золотых и синих. …И цветёт акация, Как на Украине. Швейцарский эскиз Сгустились сумерки, Как прошлогодний мёд. Какое-то швейцарское селенье У озера стоит на отраженье Своём – вниз крышами, наоборот. И в этой перевёрнутости есть Какой-то смысл, И даже тайность шифра. И возраста внушительная цифра Читается всего, как 26. Так в сумерках альпийский снег блестит, Что все ответы кажутся вопросами. В воде проплыло что-то вверх колёсами — То вертолёт вдоль озера летит. ИСПАНИЯ По Гвадалквивиру Невелика река, неглубока, Но утонули в той реке века. И старый мир, и этот новый мир Сокрыл в воде своей Гвадалквивир. Корабль старый, ржавые борта: Какая истребилась красота! Еврейская-арабская река, Как радость, и как горе, глубока. И христиан угрюмая струя — Своя. А может быть, и не своя. И правит праздник, Правит вечный пир — Гвадалквивир. На стыках океанов и морей, В истоках рек — Везде бывал еврей. Его дома и камни синагог, И патио — Слепой заметить мог. Но зрячий враг отнюдь не замечал Камней еврейских этих и Начал. Не замечай нас, враг, не замечай, Права свои неправые качай, И рвы копай и печи раздувай! Давай копай! Стреляй! Души, давай! Но и сквозь пепел прорастёт звезда Давида – это навсегда! В Днепре топи, в Освенциме сжигай… Но «Хай Израиль! Хай!» [7 - Хай -жив (ивр.)] Что хочешь делай, Но неистребим Народ по имени Иегудим! [8 - Иегудим, иiудим – евреи (ивр.)] Улетаю в Мадрид Вечерами закат по-иному горит — Жёлтым цветом сменился зелёный. Завтра утром я улетаю в Мадрид. Ожидай меня из Барселоны. Далее кругом идёт в эти дни голова. Не юнец – поспокойней бы надо. Но как сладко катаются в горле слова: Барселона, Севилья, Гранада! Кастаньеты стучат, и коррида орёт, И фламенко – сердечное средство. Завтра утром – туда, лишь один перелёт До мечты и до сказки из детства. По-испански любой карапуз говорит Там – в красивой стране, непреклонной. Завтра утром я улетаю в Мадрид. Ожидай меня из Барселоны. Покидал Кордову Дай мне слово, Кордова, Что ты не забудешь меня, Охранишь моё слово От тления и огня. Благодарен проулкам И патио в древней пыли, Мостовым твоим гулким, Которыми предки прошли. И морозит, и греет Той жизни исчезнувшей свет. Тех столетий евреи Как будто бы смотрят вослед. И мне кажется, снова Подают запоздалую весть. Обнимаю, Кордова, Тебя – лишь за то, что ты есть. Это древняя драма — Гордиться, что сам ты еврей. …Я, как сын Авраама, Иду по Кордове своей. СКАНДИНАВИЯ Дождь в Копенгагене В Копенгагене – дождь. В шесть утра закрывают кабак. Ночь окончилась, но Не унять загулявших никак. Вдоль канала датчанка угрюмо метет Мостовую. А дождик с похмелья За нею идёт. В Копенгагене – утро. Промокли на мачтах флажки. Элегично в душе, Ноги так непривычно легки. Это утро. И – август… Прохлада врывается в грудь. Этот дождик, душа, Сохрани, охрани, не забудь! Прояснилось. И шхуны, Еще не проснувшись, стоят. А у окон – промытый, спокойный И радостный взгляд. Подгулявший, пропивший Последнюю крону матрос, Задаёт мне по-датски Какой-то невнятный вопрос. To ли время спросил, То ли денежку он попросил? Улыбнулся и дальше поплёлся, Как видно, без сил. Я шатаюсь без цели Вдоль мачт. И тихонько пою Про заморскую гавань Недатскую песню свою. И никто тут не спросит, О чём эта песня моя, Да и как занесло меня, грешного, В эти края. Стрельнул парус, И рядышком где-то плеснуло весло… Слава Богу – на склоне житейском И мне повезло! И вернуться на этот причал Я, пожалуй, – не прочь. Склянки пробили семь. В Копенгагене кончился дождь. «Вечерний звон» в Данни По пешеходной уличной реке, Вдоль лавок Копенгагенских гуляем. В разноязыком гуле различаем «Вечерний звон» на русском языке. Печален звук. Кому они поют — Кокошник, сарафан и балалайка? — И только голубей панельных стайка Их слушает, пока зерно клюют. Певица, подувядшая давно, Три музыканта в расписных рубахах Стоят на тротуаре, как на плахе, О чём поют – прохожим всё равно. Что я могу на этом берегу, Турист, делами не обременённый? — Ну разве что в коробку бросить крону. Вот, собственно, и всё, что я могу. Бреду в свою гостиницу пешком, И думаю с какой-то горькой страстью: «Как счастлив я, и вместе – как несчастен С родным своим российским языком!» «Вечерний звон»… А, может, это крик, Звенящий крик, протяжный и усталый? Каким огромным взрывом разметало Тебя по свету, мой родной язык! Хоть и неплохо это, в самом деле, Но горько, что стоишь ты на панели. Размышления у водопада Немного бы в Норвегии пожить, Не выгоды — Души спасенья ради. Не для того, чтоб троллей ублажить, А для того, чтоб с эльфами поладить. На фоне снежных шапок и озёр Тебя обнимут истины и сказки Какой бы ни был клоун и позёр — Останешься без позы и без маски. Примерно тыщу лет тому назад Селение здесь ледником слизало. Нет, это не прекрасный водопад — А скалы плачут чистыми слезами. Из этих слёз рождается река, И в ней вскипает водопада брага. Напейся ею досыта, пока В груди твоей не прорастёт отвага. На белой высоте замрёт душа, На ленте цирковой дороги чёрной. И долго будешь думать, не спеша Вдыхая этот чистый воздух горный. Отчётлив гор голубоватый лик, Где обитают ангелы и черти. А сроки знает разве что ледник — Рождения, цветения и смерти. Рыбный рынок в Бергене Что болтаться по рыбному ряду зазря И в охотку? Золотисто-копчёного купим угря И селёдку. Отпускают сомненья, уходит тоска, Как сквозь сетки. Возлежат на прилавках минога, треска И креветки. Краб краснеет, как будто зардевшийся принц Под короной. И торговки весёлые с блюдцами лиц Прячут кроны. Я хожу, на халяву креветки жую, Так, на пробу, Ублажая тем самым и душу свою, И утробу. И на этом, не знамом досель берегу, Этом бреге, Я ни ног и ни денег не берегу. Утро. Берген… *** Над фьордами — Чреда гранитных лбов, И небо — Из простой суровой ткани. Норвегия! – последняя любовь В моём на белом свете пребываньи. С души сползает серой льдиной грим, И кажется: Сейчас над гладью водной Возникнет на крутом откосе Григ — Трагический и, вместе с тем, свободный. Я столько раз влюблялся в те края, Куда меня волна судьбы бросала. О жизнь неутолимая моя! — Любви с избытком, Но и зла – немало. Над фьордами Понятно всё без слов, И можно в чувствах признаваться молча. Норвегия – последняя любовь — Ты – словно луч закатный Перед ночью. Если бы… Были б деньги – купил бы в Норвегии дом, Поселил бы друзей в этом доме своём, Да и сам проводил бы там лето. Вдалеке от бензиновых смрадных дорог Жил да жил бы себе точно вольный стрелок, Но пока нету денег на это. На скале я над фьордом повесил бы флаг Из полотнища белого в синих кругах, В озарении солнечных бликов. А в подвале бы винная бочка была, И скамейки сосновые вдоль стола — Всё удобно, без лоска и шика. Мы ловили бы рыбу, собирали грибы Рядом с домом, если бы да кабы… Чай хлебали с малиною свежей. А с утра бы писали такие стихи, Что все прошлые наши огрехи-грехи Вспоминались бы реже и реже. Там звенела бы чисто любая строка, Как вода с поднебесного ледника, И как ветер над Северным морем. А над лесом бы занималась заря, Нескончаемый день дружбе нашей даря Без тревог и тем более – горя. Только море и небо. Зарница и гром. Были б деньги — Купил бы в Норвегии дом. ИЗ АМЕРИКАНСКОГО БЛОКНОТА Просыпайся, Америка! Как же это, друзья, получается: Я, считая, все пальцы загну. Но, когда Тель-Авив просыпается, То Нью-Йорк лишь отходит ко сну. Так охота, попив утром кофию, «Бокер тов» [9 - Бокер тов – доброе утро (ивр.)] прокричать в телефон. Но зачем вам моя философия? — Над Америкой темень и сон. Прёт волна с европейского берега, Воет ветер, как дьявол в трубе. Просыпайся скорее, Америка! — Мы такое расскажем тебе. Здесь, покуда тебе отдыхалось — Нашей общей свободы оплот, — Мы такого уже нахлебались — Всё с Востока, с Востока идёт. Разве ты позабыла: Восток — Нашей веры и вашей исток. Ведь на хлебе Востока возрос Этот мальчик, который – Христос. После 11 сентября 2001 года Над Гудзоном воздух горький Под великим звёздным флагом. Призадумались в Нью-Йорке, В Вашингтоне и в Чикаго. Даже, если ты летишь На Лас-Вегас – развлекаться, В аэропорту – стриптиз: Заставляют раздеваться. Лучиком проткнет меня, И просветят всё – до точки: Даже слышно, как звенят Все застёжки и крючочки. Гвоздиком прибит каблук — Гвоздик может быть оружьем. Это тоже лишний звук, Подозрительный, ненужный. До чего обманчив вид Всех, когда в умах разруха! Может, террорист-бандит — Эта, в чепчике, старуха. Истина всегда во тьме — Голубем глядится кобра. Как узнаешь, что в уме Юноши с улыбкой доброй. …В самолёте стюардесса Угощает свежей прессой. Нефть, газопровод, эмбарго — Мне ни холодно, ни жарко: Всё – газетная фигня. Может, вся эта фигня Целит именно в меня. Встреча с братом в Чикаго Ах, как ты залетел Далёко-далеко, Любимый младший брат, Двоюродно-родимый! Как дышится светло, Как пишется легко, Когда под боком ты, Живой и невредимый! Зачем же и куда Собрался и удрал? Но память – есть души Врачующее средство. Чтоб снова воскресить И Волгу, и Урал, И тёплый Южный Буг, И золотое детство. Фалеевской пройти, Запрыгнуть на трамвай В трусах и босиком И укатить к яхт-клубу. Давай, мой младший брат, Ещё повспоминай Акации в цвету И заводские трубы. Ты спать не торопись, Ты посиди со мной, И расскажи ещё, Как шлялись по бульвару, Гоняли старый мяч По улице Сенной, Как прорывались мы В кинотеатр старый. Да, мы давно уже, Мой младший брат, – не те, Болтаемся сейчас В хвосте обоза. И так смеёмся мы До колик в животе Над юностью своей, Что аж сверкают слёзы. Прогулка по дождю Ольге В. Погуляю с сестрой но дождю. Постою, покурю, подожду, Никуда, ни за чем не спеша. Пусть поплачет от счастья душа. Как под дождиком тополь красив! Слава Богу, что я ещё жив, Слава Богу – в тоске не сгорел! И почти ещё, кажется, цел… Слава Богу! Жене! И сестре, Что по этой осенней поре, По октябрьской, золотой, Я гуляю, почти молодой! Это утро. И дождик. И лес. Будто умер — И тут же воскрес. ГЕРМАНИЯ Встреча с другом Это было, как в кинокартине, Где сюжет играется вдвоём. Прилетел во Франкфурт… Друг старинный Там встречал меня погожим днём. Лес осенний с золотистой гривы Стряхивал листву. – Как житуха? – Главное, что живы — Ты живой и я ещё живу. – Как житуха, друг родной Илюха? Я тебя увидеть захотел. – Столько лет – ни слуху и ни духу! – А сегодня взял и прилетел. Два часа, как пять минут, до Кёльна — И одни воспоминанья сплошь. – Ну, теперь выкладывай застольно, Как ты здесь, в Германии, живёшь. Старый друг из молодости ранней, Говори давай, не умолкай. Ну а я тебе – про свой Израиль. Ты пока по третьей наливай. Жаль нет с нами некоторых прочих, Тех, кого уже обнять нельзя. Пьём и вспоминаем, и хохочем — Так, что даже катится слеза. *** Илье Бортнику Рейн течёт, как медленная проза, Чайки отдыхают на песке. Что-то шепчет белая берёза На своём немецком языке. Хорошо, что тучи сносит к югу: Можно прогуляться без зонтов, От души наговориться с другом — Вспомнить и про это и про то. Но попалась лестница крутая — Надо постоять и покурить. Посмотреть, как клёны облетают, Красный лист осиновый горит. Это, видно, Бог назначил встречу Нам с тобою здесь – на Рейн-реке, Чтобы посреди немецкой речи Помолчать на русском языке. Примем пару раз по малой дозе, Пивом кёльнским это всё запьём. И тогда мы, может быть, берёзу На немецком языке поймём. Осень в Кёльне Как аккуратно подстрижен газон, Кустики – в полном порядочке. Деду – за восемьдесят. Он Присел отдохнуть на зелёной лавочке. Наверное, это правнук его — С красным ведёрком и жёлтым мячиком. …Лет шестьдесят тому всего Я был примерно таким же мальчиком. Тоже осень была тогда — Под Сталинградом. А ну его! Мне не надо туда. Даже в мыслях — И то не надо. Не этот ли в сорок втором поливал меня Горячим железом?! Боже! Какая, однако, фигня В голову лезет… В Трире Рейн-Вестфалия намного шире, Чем Израиль — Ясно и для нас. Оказались нынче в полдень В Трире, Где родился классик Карл Маркс. Кем-то он недолго здесь работал, Пил вино, бывало, целый день. И со службы выгнан был за что-то. Кажется, за почерк и за лень. «Капитал» писал, Служанок портил, Очень не любил рабочий класс. Но зато любил он — Выкрест чёртов — Всех учить, Особо рьяно – нас. И марксизм этот мы зубрили — Всё, что он нам в книжках написал. До чего ж послушными мы были. Что ж ты, Карла, пудрил нам мозги… По дорогам римских легионов Я проехал тыщу перегонов, Лишь столбы мелькали на пути. По дорогам римских легионов Нынче в осень повезло пройти. Что-то вечер наступает рано: Только шесть, но опустилась тьма. Видно всех дорог Октавиана Не успеть пройти — Грядёт зима. Мы катастрофически стареем — Не объять все горы и моря. Ах ты Рейн, русалка Лорелея, Жизнь предзакатная моя! Завтра вновь наступит вечер ранний, А за ним большая ночь придёт. Не успеть увидеть всех германий По причине шахматной — Цейтнот… *** Ива старая свесила косы В Дюссельдорфе, над тихим прудом, Задаю себе сотню вопросов — И всего два ответа потом. Вот трамвай, Вот базарная площадь, Вот роскошный какой-то пассаж. Нам, ребята, чего бы попроще — Всё красиво, Но город не наш. До свиданья! Живите счастливо. Глохнут уши, Устали глаза. Наливай дюссельдорфского пива, Подскажи, как пройти на вокзал. *** Что случилось в этот день осенний? Даже и непьющая жена Выпила со мной под настроенье Молодого рейнского вина. Ох, пропью до нитки всё! Держите Вы меня, А то замаюсь пить. Но когда кутить ещё, скажите, Если не по осени кутить? Как внезапно наступает вечер, И темнеет голубая высь! Жаль, что этот Рейн не бесконечен, Этот день, И этот год, И – жизнь. Счастья – мало, Много больше – горя. Сроки не дано предугадать. Рейн впадает в Северное море — А куда ж ему ещё впадать?! Амстердам По каналу сорок пять минут Погуляли, Больше – ни минутки. Как-то по-домашнему плывут Рядом с бортом медленные утки. Черепичных красных крыш лубок Повторяет город многократно. Проститутка кажет жирный бок, Мне не нужный даже и бесплатно. Ветер гонит переулком хлам; Обжигает слух голландской речью. Хорошо приехать в Амстердам Утром, И уже свалить под вечер. Брызнет дождь, Нагонит лёгкий сон. Дрёмой путь до Кёльна скоротаем, …А за чаем утром вспоминаем Этот нидерландский Вавилон. Над Дунаем Не мечтал я о такой награде: Оторвавшись от рутинных дел, Над Дунаем, в граде Вышеграде, Под сентябрьским солнышком сидел. Эту тишину и эту ясность Сохранить бы в сердце про запас. …Что там – меж Лубянскою и Красной Происходит в этот самый час? Может быть, не стоит думать вовсе На венгерском берегу о том, Что такая же сегодня осень Над Москвой-рекою и Днепром? Я покинул те края навеки, Старыми ногами семеня. Даже не спросили эти реки, Что в душе творилось у меня. Я теперь не сгину ненароком, Не уйду ко дну и не сгорю — И за это Родине жестокой Я «спасибо» говорю. …И чего я здесь распелся ради? — Знаю сам, что словоблудье – зло. И зачем мне в граде Вышеграде Это только в голову пришло? СЕГОДНЯ И ВЧЕРА Разговор на прощанье Окраинное русское село Заброшено, крапивой заросло, Но в том лесном, занюханном селе Абрам играет «фрэйлехс» [10 - Фрэйлехс – веселая танцевальная мелодия (идиш).] на пиле. Но в тех заледенелых лагерях Пиликает на скрипочке Ицхак. И Янкель, наподобие брахи [11 - Браха – благословение (ивр.)] Читает уркам Пушкина стихи. …Деревня. Полусгнивший грустный клуб. Похож на пейсу тот хохлацкий чуб. Он самогонку пить с тобой готов, А завтра на рассвете бить жидов. – Эх! Однова живём, працюем, пьём! – Сегодня мы вдвоём, а завтра – бьём? – Куды, пытаю, прётесь вы, жиды? Всего достигли здесь! Зачем – туды? Но ты меня не слушай и налей. Умеешь пить – какой же ты еврей! – Спасибо, друг хохол, И друг кацап. Сегодня пить – невмочь, Видать, ослаб. Сегодня корешуй, дружок, с другим. А завтра я – на Иерусалим… – Вот видишь – стало быть и ты хорош, А нашу самогонку с салом жрёшь! Вселился и в тебя иудин бес! Как волка ни корми – он смотрит в лес… Что позабыл ты на Земле Святой? — Не богатей, а человек простой? – Да, это так. Спасибо за совет. Но нынче ты мне друг, А завтра – нет, А послезавтра… Господи спаси! – Да будет! Лучше выпей-закуси. Ты отменил бы лучше свой отлёт. Послушай: птаха русская поёт… И что ты напоследок здесь шумишь?! Послушай лучше, как шумит камыш, Послушай, как берёзонька вопит: «Не покидай меня, российский жид!» – Такую «ласку», друже, понимать Обрыдло. Нелегко мне посылать Ко всем чертям свою Рассею-мать! Но завтра я билет себе куплю, Что равносильно – я её пошлю. С её вождями и с её Кремлём!… …А по остатней, так и быть, нальём. За то, что всё же русских баб любил, И русским моряком на флоте был. За то, что я отстаивал за двух, За трёх, за четырёх российский дух! Но не хочу я боле ничего — Лишь, чтоб здесь духу не было мово… Мы кончили бутылку. Прощавай! Давай мне лапу – и не провожай. Я подустал спасать Святую Русь. Прости! Прощай! Я вряд ли возвращусь… Воспоминания о флоте Я в жизни кое-что видал, И кое-где бывал, однако. Но нет милее этих знаков: Корабль, палуба, штурвал. Да! Это знаки – не слова, Не буквы, а скорее вехи Работы трудной, не потехи. И это вам не трын-трава. Сама собой накатит вдруг Строка сурового напева. Где ты, старлей товарищ Левин, И где теперь капдва Сердюк? Панов – весёлый старшина, Он, кажется, был из Тамбова. Матрос Дорожкин, вроде, Вова. Но разве дело в именах! Я в жизни многое видал, Чудес и бед немало всяких. Но как услышу слово «якорь»: Корабль, палуба, штурвал… Как до обидного мала Судьба житейского приюта! Тельняшка, мичманка, каюта, Швартовка – молодость прошла, Причал. Такие вот дела… Три аккорда Я был, наверное, в ударе, Я от апреля ошалел: Решил учиться на гитаре — И три аккорда одолел. Но скоро понял: струны – поза С картинно поднятой рукой, И что гитара – просто проза Перед моей живой строкой. И в слове столько струн и звуков, Что на столетье хватит петь. А музыкальную науку В пять жизней мне не одолеть. Один задор – в моём ударе. Чтоб попусту не тратить сил, Я бросил тренькать на гитаре, А три аккорда позабыл. Я возвратился к слову снова, Чтобы душой его согреть, И смысла в нём достичь такого, Что без гитары можно петь. Триптих пера 1 Нет ничего тяжелее пера В этой работе земной. Тот, кто не смыслит в труде ничего, Может поспорить со мной. Скажем, что весит вот эта строка? — Тонну? Центнер? Полкило? И почему та строка на века? — Было перу тяжело. Гром над империей Римской гремел, Машет палач топором: Знаем, поскольку всё это поддел Кто-то гусинным пером. Передо мною сегодня гора, Но напрягусь, сокруша. Душу, к примеру, поднять для пера — Сколько потянет душа? 2 Если на дороге встретишь чудо, Значит – ты до этого дорос. Главное: не потерять рассудок, С рельсов не сойти или с колёс. Этот миг душевного итога — Результат того, чем прежде жил. Это значит – наконец, у Бога Ты немного счастья заслужил. Пробил час для дел святых и песен. Брось рутину. Думай и дыши. Этим белый свет и интересен — Делай только то, что для души. Будь построже, слово гни потуже. Пусть тебя не трогают, любя: В этот час тебе никто не нужен, Кроме, разумеется, себя. 3 Нет, забвения я не страшусь. Просто жаль, что кончается действо, Никуда от финала не деться — Оттого эта светлая грусть. О, помедли немножечко, день, Задержись на полчасика, вечер, И не двигайся, дерева тень, Приближая последнюю встречу. Отдохните, постойте пока, Запряжённые кони! Дайте ветку потрогать ладонью, Так и тянется к птице рука. Эта пьеса подходит к концу, Эта трагикомедия, драма. …И пора собираться к отцу, И пора на свидание с мамой. Художник Он вас не хочет больше видеть, Встречая на своём пути. Художника легко обидеть — Гораздо легче, чем спасти. Он, как слепой искристый дождик, Залётный ангел или бес. – Гляди! Подумаешь – художник! Мазила, пьяница, балбес! Пошёл ты со своей палитрой! Вот привязался, чёрт возьми!… Тебе, милой, дружить с поллитрой А не с приличными людьми… Он только криво улыбнётся: – И, впрямь, за что меня любить? И в дупель к вечеру напьётся, Хоть не хотел сегодня пить. Он будет пить со всякой рванью, И проклинать такую жизнь. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/yakov-tublin/obraz-zhizni/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Мова – язык (укр.) 2 Гешер – мост (ивр.) 3 Никайон – уборка (ивр.) 4 Эрец Исраэль – земля Израиля (ивр.) 5 Кадиш – заупокойная молитва (ивр.) 6 Эрец Исраэль – земля Израиля (иврит). 7 Хай -жив (ивр.) 8 Иегудим, иiудим – евреи (ивр.) 9 Бокер тов – доброе утро (ивр.) 10 Фрэйлехс – веселая танцевальная мелодия (идиш). 11 Браха – благословение (ивр.)