Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Темная лошадка Андрей Михайлович Дышев Миллион долларов – такова ставка в хитроумной и опасной игре, которую затеял опытный горноспасатель Стас Ворохин… Андрей Дышев Темная лошадка Предисловие Эта мрачная и запутанная история, в общем, закончилась для меня вполне благополучно, хотя в кругу друзей я стараюсь не распространяться о всех деталях, потому как меня однозначно сочтут полным и неисправимым идиотом. Думаю, что все мои беды начались с того теплого осеннего дня, когда я любовался собственным отражением в гигантском зеркальном окне ультрасовременного здания, коих расплодилось в Москве великое множество. Подо мной натужно гремел нескончаемый поток автомобилей, над головой светило еще теплое солнце. Словом, в тот теплый осенний день я любовался своим отражением в чисто вымытом тонированном окне на высоте пятьдесят метров над уровнем асфальта, как вдруг окно дрогнуло, повернулось на шарнирах, и в образовавшемся проеме показались две девушки. Девушки прикурили тонкие сигареты, выпустили по облачку дыма и лишь потом заметили меня. – А это кто у нас за окном повесился? – грубо пошутила носатенькая, которую, как позже выяснилось, звали Нинель. – Вам чем-нибудь помочь, молодой человек? – спросила вторая, опустила локти на край оконного проема, и я уставился на ее грудь, делая вид, что рассматриваю тонкую цепочку на ее шее. – Закурить хотите? – Я не курю, – признался я. – Но от чашки кофе не отказался бы. Осторожно упираясь ногами в стыки между стекол, я приблизился к окну. – Вас как зовут? – спросила незнакомка. – Стас, – ответил я, принимая чашечку и проливая вниз несколько капель кофе. – А меня Лариса. – Красивое имя, – сказал я, а сам подумал: грудь красивее. – Значит, вы работаете мойщиком стекол? Носатенькая Нинель заскучала. Мойщики окон ее не интересовали. К тому же на столе вдруг замурлыкал телефон, и она отошла от окна. – А вы, наверное, крупная бизнесменша? – в свою очередь спросил я. – Нет, я просто деловая женщина. – Наверное, замужем? – нагло пошел я в атаку. – А чем вы заняты сегодня вечером? – совсем осмелел я. – Сегодня занята, – ответила Лариса, повернулась ко мне спиной и отошла к столу. Я подумал, что на этом наш разговор закончился, но она вскоре вернулась. – Извини, пришла информация по факсу… Позвонишь мне завтра после шести, – сказала она, неожиданно перейдя на «ты». – А лучше, сразу заходи ко мне в кабинет. Номер четырнадцать – шестьдесят пять. Запомнишь? Я даже рот открыл от столь стремительного развития отношений. – Но… меня пропустят к вам… к тебе? – Пропуск я тебе закажу. Все! Чао, милый, до завтра! Она свела меня с ума сразу и надолго. Я приперся к ней в кабинет в костюме с галстуком и цветами. Лариса усадила меня рядом с окном, которое я позавчера так тщательно мыл, долго смотрела мне в глаза, словно читала мои мысли, а потом как-то очень просто и по-свойски спросила: – Хочешь хорошо заработать? Я готовился к другому предложению и, как минимум, рассчитывал на вечер в баре и жаркие поцелуи. Лариса заметила мой конфуз. – Ты не предполагал, что между мужчиной и женщиной могут быть деловые отношения? – усмехнулась она. – Я предполагал, но… – Но рассчитывал на постель? – добавила Лариса. – Нет, – сказал я и почему-то кивнул. Она еще раз смерила меня долгим взглядом, потом решительно встала из-за стола и сказала: – Ну, тогда поедем ко мне. У нее была трехкомнатная квартира в Лианозово, отделанная в стиле русских народных сказок. И все в ней напоминало сказку, в том числе и сама хозяйка, похожая на добрую фею. Она была несколько старше меня, наверняка умнее, и теплая аура заботы и нежности, окружавшая ее, чем-то напоминала материнскую ауру. Я откровенно балдел и отдыхал так, как никогда и нигде. Лариса кормила меня домашними деликатесами, мягко расспрашивала о моей жизни, о родных и знакомых и дарила книги по искусству. Мне было так хорошо и просто с ней. Она встала рано, часов в шесть, приняла душ, приготовила мне кофе с горячими бутербродами и уехала в офис. Когда я встал и заглянул на кухню, то нашел короткую записку: «НЕ ЗАБУДЬ ЗАХЛОПНУТЬ ДВЕРЬ. ТЫ БЫЛ ХОРОШИЙ МАЛЬЧИК. ПРОЩАЙ!» Я быстро оделся и поехал к ней на работу. Как ни странно, в бюро пропусков, откуда я хотел позвонить, воспользоваться телефоном не разрешили, но сказали, что на меня снова заказан пропуск. Лариса, как только я зашел к ней, сразу перешла к делу: – Ты фотографировать умеешь? – В каком смысле? – Смотреть в объектив, наводить резкость и нажимать спуск. – Это умею. Она удовлетворенно кивнула и вынула из стола фотоаппарат, вооруженный мощным объективом-телевиком. – На этой неделе, – сказала она, ты получишь заказ от одной фирмы. Офис – на Юго-Западе. Будешь мыть окна восточного крыла. Когда к тебе привыкнут, перекинешь свои веревочки на северную сторону, опустишься до двадцать третьего этажа и через стекло крупным планом отснимешь всю пленку. – А что я должен снимать? – не понял я. – Стол, милый мой! Рабочий стол. Все бумажки, календарь, блокноты, мусор в корзине. Я усмехнулся и покачал головой. – Ах, вот оно что! Короче, шпионские страсти! Лариса не сводила с меня глаз. – Боишься? Лишь одно подозрение в трусости вывело меня из себя. – Было бы чего бояться. Отсниму. * * * Я сделал все, как она просила. Шикарный кабинет, наполовину скрытый от моих глаз шторкой жалюзи, был освещен слабо, но я рассчитывал, что высокочувствительная пленка все равно вытянет. На большом овальном столе было полно всяких бумаг, и я, метр за метром, заснял все, что могло представлять интерес. Когда я уже закончил работу и заталкивал фотоаппарат в кофр, в кабинет вошел пожилой мужчина. Он тотчас увидел меня, глянул на стол и снова на меня. Шагнул к окну, но перед столом остановился и нажал кнопку селекторной связи. Я понял, что сейчас мной займется служба безопасности офиса, и поспешил подняться наверх, но на крыше меня уже поджидали два крепких парня в малиновых пиджаках. Ни слова не говоря, они подтолкнули меня к стене машинного отделения, обыскали, растегнули кофр, вытащили из фотоаппарата пленку и засветили ее. Потом они меня били – очень больно, но без крови и синяков. Потом отвезли на первый этаж и сдали дежурному милиционеру. Мне было неясно, какой, по большому счету, криминал я совершил. Четыре следователя, меняя друг друга, больше недели вели со мной пространные беседы, но ни в чем конкретно не обвиняли, подолгу расспрашивали о моем увлечении альпинизмом, о Кавказском хребте, о работе в спасательном отряде, а потом подписывали повестку и отпускали домой. Адрес очередного вызова поменялся. Следующая повестка пришла с Лубянки. – Это уже серьезней, – сказала Лариса, рассматривая повестку. – Органы госбезопасности так просто не вызывают… Меня допрашивал странного вида мужчина, мало похожий на следователя. Голова его была сплюснута с боков, словно ему часто приходилось пролезать через узкую ограду с железными прутьями. Он был хил и много курил. – Знаешь, как это называется?.. Молчишь? Я молчал. – А называется это коммерческим шпионажем. – И что теперь делать? – спросил я. Мужчина с приплюснутой головой сел напротив меня и, как Змей Горыныч, стал выпускать изо рта дым. – Мы хотим предложить тебе сотрудничество, – сказал он. Это было настолько неожиданно, что я подумал, не смеется ли он надо мной. – Я гарантирую тебе безопасность и хорошую работу на ближайший год, – продолжал следователь. – А где я должен работать? – В Приэльбрусье. Начальником контрольно-спасательного отряда. – Начальником меня никто не поставит. – Я поставлю! – жестко сказал следователь. – И что я должен буду делать? – То, что обязан делать горный спасатель. И вместе с нашими сотрудниками искать в горах секретную базу боевиков. – А если я откажусь? – спросил я. – Тогда с тобой будет разбираться служба безопасности фирмы. Оч-ч-чень не советую попадать в их лапы. Через суд разденут, как липку. Всю свою оставшуюся жизнь будешь отрабатывать ту фотопленку. Я подумал и сказал: – Хорошо. Я согласен. С этого, наверное, все и началось. Глава 1 – КАК ВЫ МНЕ ВСЕ НАДОЕЛИ! Я снял с вешалки пуховик, накинул его себе на плечи и вышел из вагончика. – Гельмут! – крикнул я, подходя к двери. – В котором часу Илона должна приехать? Гельмут Хагемайстер – личность почти экзотическая. Семидесятилетний немец в сорок третьем штурмовал Эльбрус в составе горной роты дивизии «Эдельвейс» и лично долбил темечко Западной вершины древком гитлеровского штандарта. Полвека спустя старый вояка решил вспомнить молодость. Осенью он прикатил в Приэльбрусье с группой таких же сухих, седых и пронзительно белозубых стариков-ветеранов с «миссией примирения», да еще прихватил с собой свою излишне эмансипированную внучку Илону, которую я фамильярно называл Мэдхен [1 - Madchen – девушка (нем.).] или просто Мэд. Всю эту странную толпу бывших врагов мне как начальнику контрольно-спасательного отряда пришлось сопровождать на вершину. – Когда должна приехать Илона? – повторил я. – Ин вифиль ур фарен зи? Я украшал общение с Гельмутом своим бульварным немецким, а он, в свою очередь, подкидывал мне совершенно невероятные русские обороты. Но мы понимали друг друга, как два разнопородных пса, состоящих в одной упряжке. Первого марта его внучка, жертва акселерации, вылетела из Штутгарта в Берлин, второго она была уже в Москве, а четвертого, то есть сегодня, последним рейсом прибыла в Минеральные Воды. Гельмут не подвергал сомнению то, что каждый раз надо встречать Илону в Терсколе. – Илона не может долго ждать. Зи муст лернт… Учиться надо, понимаешь? Только три дней. Восьмой март, зи коммт ауф флюгцойг. Айн, цвай, драй – и все, надо лететь… Сейчас я буду показать билет. Глава 2 Я ВЫНЕС ИЗ ВАГОНЧИКА ЛЫЖИ, кинул их на снег, сел на скамейку и принялся натягивать на ноги тяжелые, как колодки, горнолыжные ботинки. Крепления с привычным щелчком намертво захватили ботинки, словно я угодил ногами в капканы. Опустил на глаза защитные очки с желтыми фильтрами, надел перчатки, просунул руки в петли лыжных палок. Легко оттолкнулся, и весь хрустально-прозрачный мир с белоснежными пиками Кавказского хребта поплыл на меня. Гася скорость, я сделал на поляне Азау «круг почета» и медленно покатил к стартовой станции канатной дороги, от которой вниз спускалось шоссе. Зубами стянул с рук перчатки, очки сдвинул на лоб – они уже не были нужны. В сравнении с высотой, к которой я уже привык, здесь дышалось легко, а воздух, насыщенный запахом хвои и смолы, казался густым, как кисель. Я схватился рукой за ветку ели, останавливая движение. Спереди, из-за поворота, медленно выкатил желтый милицейский «уазик» с включенными передними фарами, следом за ним – белого цвета «Жигули», затем – рейсовый «Икарус» с табличкой «Минеральные Воды – Терскол» на лобовом стекле. Двигатели машин гудели в унисон, к тому же «уазик» постоянно сигналил. Эскорт выруливал на площадку перед корпусом станции. «Уазик» часто моргал фарами, словно подавал мне сигнал, но свет на фоне ослепительных снегов казался блеклым и терялся, и я заметил его не сразу. – Ты что, дурной, здесь стоишь?! – прошипел кто-то за моей спиной и схватил меня за руку. Я обернулся. Малорослый, кучерявый балкарец Боря, работающий техником на подъемнике, оттаскивал меня от сосны, как от своей жены. – Бегим, бегим!! – бормотал он, пятясь задом к дверям станции канатной дороги. Боря норовил затолкать меня в уборную. – Сюда! Здесь лучше! – громко шептал он, не поясняя, почему в темном старом туалете должно быть лучше, чем в вестибюле. Через стеклянные двери было видно, как из «уазика« выскочил милиционер без фуражки и кинулся к автобусу. Передняя дверь автобуса открылась, но оттуда никто не вышел. Милиционер встал перед дверью навытяжку, словно готовился встретить генерала. – Ай, беда будет! – заскулил Боря. – Чего ты так испугался, малыш? – Мне по телефону звонили!! Это террористы! В Минводах автобус захватили! Там заложники, бензин, тротил, сейчас стрелять будут! Боре не удалось нагнать на меня страху и вовлечь в состояние паники. Собственно, пока ничего страшного не происходило. Мое спокойствие передалось Боре, и он затих под моей рукой, как голубок в теплых и неподвижных ладонях. Стоя перед распахнутой дверью, помеченной двумя нолями, мы смотрели на милиционера, майора Гаджиметова, начальника местного отделения, который круто повернулся на месте и бегом устремился к стеклянным дверям станции. – Начальника станции сюда! Быстро!! – орал милиционер, ни к кому из нас конкретно не обращаясь. – Уже поздно, – ответил я подчеркнуто спокойно. – И начальник ушел домой. – Ты кто?! – крикнул он, резко остановившись и ткнув пальцем Борю в живот. – Техник, – едва слышно прошептал Боря, словно сознавался в каком-то преступлении. – Так какого черта!! Запускай подъемник! Здесь Боря явно дал маху. Он стал пожимать плечами и, заикаясь, бормотать: – Без разрешения… Не имею права без разрешения. Начальник должен лично позвонить… Мне показалось, что милиционер сейчас задушит кого-нибудь из нас. – Ты кто?! – повторил милиционер, револьвером наставляя на меня палец. – Начальник каэсэс. Не думаю, чтобы он правильно понял, начальником чего я являюсь. Снова покрутил головой, кидая быстрые взгляды то на дверь, то на меня, то на лестницу, по которой ретировался Боря. – В общем, так, начальник, – с искусственной хрипотцой сказал милиционер, нагоняя морщины на лицо. – Дело гнилое. Приказано крови не допустить, все требования террористов выполнить. Бабки я уже им передал. Они обещали отпустить здесь всех, кроме десятерых, если мы без задержек отправим вагон наверх. – Послушай, – сказал я милиционеру, – я здесь, вообще-то, оказался случайно. Мне надо в Терскол. Я встречаю одну важную персону. Кто во гневе, тому лучше не перечить. Милиционер даже побагровел. – Да я, – произнес он, – да я… Я тебе сейчас такую персону покажу… Он замолчал, повернулся к двери и неуверенным шагом пошел к ней, махая мне рукой, чтобы я освободил проход. На ступенях автобуса показалась среднего возраста женщина в длинном кожаном плаще и с небольшим брезентовым рюкзаком в руках. Она спускалась, как инвалид, делая множество неуклюжих движений. Я не сразу различил за ней рослого темнолицего мужчину с бритой головой и повязкой, закрывающей глаза и нос. Его рука толстым шарфом сжимала женщине шею, в подбородок упирался ствол пистолета. Не отрываясь друг от друга, они сошли на землю. Это было похоже на кино. Никогда ничего подобного я не видел «живьем», но зрелище не вызывало страха и, тем более, паники. Я отошел к стене. Милиционер раскрыл перед парой дверь. Часто перебирая ногами, словно исполняя какой-то странный танец, женщина и мужчина поднялись по ступеням и протиснулись в двери. Теперь я увидел, что лысый во второй руке держит стволом вниз автомат. – Сейчас техник запустит машину… – начал говорить милиционер, но лысый перебил его: – Лицом к стене! Оба! Руки на стену! Я пялился на террориста, как ребенок на экзотическое животное в зоопарке. Это я делал напрасно. Террорист, оказывается, был человеком скромным и не любил пристальных взглядов. Он махнул ногой и несильно впечатал свою толстую подошву как раз в то место, где у меня был шрам от аппендицита. Я сделал вид, что от боли согнулся пополам. Пусть потешится, урод. – Эй, майор! – крикнул лысый. Я повернул голову, будто окрик касался меня. Прижимая женщину грудью к стеклу, лысый поднял автомат. – Выводи десять человек по одному. Пять женщин, пять мужчин. Всем руки за голову! Не останавливаться. Шаг влево или вправо – я стреляю. Все понял? Милиционер отпустил стену и повернулся. – Да. Все понял. Все будет нормально. Сейчас дам команду. – Пошел, не тяни! – крикнул лысый. Открылась дверь. Кто-то неслышно зашел в вестибюль. Я слышал учащенное дыхание за своей спиной. – Быстрей! – крикнул лысый, поторапливая заложника. И вдруг я почувствовал, как кто-то обхватил меня за шею руками, и в затылок ткнулись теплые и влажные губы: – O, mein Gott, Stas, helfen Sie mir bitte! [2 - Господи, Стас! Помогите мне, пожалуйста! (Здесь и далее перевод с немецкого.)] Так и знал. Илона! Глава 3 СТЕНЫ ВНОВЬ СОДРОГНУЛИСЬ ОТ ВЫСТРЕЛОВ. Мэд пронзительно запищала и упала на колени, прижимаясь лицом к моим ногам. – Стоять!! – закричал лысый. – Убью, как тараканов! Еще одно движение! Мне впервые стало страшно. Я поднял руки над головой и, не решаясь обернуться, сказал: – Не стреляй! Она не понимает. У нее истерика. – Что значит, не понимает? – после паузы спросил лысый. – Не русская? Я осторожно повернулся к нему лицом. – Она немка. – Из Германии? – Да. – Очень хорошо, – ответил лысый, медленно опуская ствол автомата и встряхивая едва ли не теряющую сознание женщину в кожаном плаще. – Это замечательно… Веди сюда свою немку. Я научу ее русской разговорной речи… Эй, мамзель! Хэндыхох! Я присел на корточки и взял девушку за плечи. – Илона, вставай, ауфштеен! – бормотал я какую-то ахинею. – Не надо ничего бояться, все зер гут. Твой гроссфатер уже заждался тебя. – Nein, nein, – бормотала она, боясь поднять голову и взглянуть на лысого. – Ich habe Angst vor ihm [3 - Нет, я боюсь его. Он меня убьет.]. Мне пришлось повести ее к лестнице силой. – Стоять! – приказал лысый и повел стволом автомата в мою сторону. – Выворачивай карманы. Мэд держалась за мою руку и мешала мне. Я вывернул карманы пуховика. Больше карманов у меня не было. Лысый переключил внимание на Мэд. – Вытряхивай рюкзак! Мэд, не понимая, чего от нее хотят, с удвоенной силой сжала мою руку. – Nein! Nein! – заскулила она. Лысый стал нервничать. – Слушай, заткни ей рот! – прорычал он мне. – Или я сделаю ей больно. – Илона, – сказал я как можно спокойнее. – Гебен зи… твой рюкзак. Ты понимаешь меня? Не надо бояться! – У меня кончается терпение! – крикнул лысый. У него были заняты обе руки, и он не мог сам сорвать с нее рюкзак. Я потянул за лямки. Немка, отрицательно качая головой, вцепилась в рюкзак двумя руками и пронзительно запищала. Я сделал страшное лицо и прикрикнул: – Прекрати! Молчи! Опусти руки! И быстро сорвал с нее рюкзак. – Вытряхивай! – поторопил лысый. Я расстегнул «молнию». Из рюкзака вывалилась пара замшевых, на меху, сапожек. – В вагон, оба! – крикнул лысый, отшвыривая ногой сапожок. Я подтолкнул Мэд к двери, но она вывернулась, наклонилась и подобрала с пола обувь. Лысый выругался, сплюнул и крикнул милиционеру: – Эй, майор! Давай следующего! Я вывел немку на платформу. В проеме покачивался красный подвесной вагон. Старые доски прогибались под ногами. Я шел медленно и смотрел вниз. Лысый через стекло следил за нами. Мэд все еще не пришла в себя и дрожала, будто ей было холодно. Сапожки и скомканный рюкзак она прижимала к груди. Перед выдвижной дверью вагона я остановился, взялся за ручку, нарочно подергал ее на себя, хотя она открывалась, как в купе, в сторону. Я не поднимал глаз, но чувствовал на себе взгляд лысого. Два шага по платформе, за вагон, и оттуда можно спрыгнуть вниз. Высота – не больше трех метров, это, собственно, пустяк, несильный удар по ногам. Если это сделать быстро, то лысый не успеет выстрелить. Но черт возьми, как быстро объяснить Илоне, что нужно сделать? Я снова дернул ручку двери на себя. Еще выиграл несколько секунд. Но что они мне давали? Все равно я не мог оставить Илону и бежать один. Лысый приоткрыл дверь и выставил ствол: – Ты у меня сейчас доиграешься. Я сразу «вспомнил», как открывается дверка вагона. Мэд вошла в вагон первой. Пол закачался под ее ногами, и она испуганно схватилась за поручень. – Сядь, – сказал я ей, взял девушку за плечи и подтолкнул к скамейке. – Was wird geschehen? – бормотала она, заталкивая сапожки в рюкзак. – Armer Grossfater, er wird verruckt, wenn er erfahrt, welches Ungluck hat mich getroffen [4 - Что же теперь будет? Бедный дедушка, он сойдет с ума, когда узнает, что со мной произошло.]. Я подошел к торцевому борту и посмотрел через окно наверх. Из диспетчерской выглядывала обезьянья физиономия Бори. Техник жестикулировал, шевелил губами, усердно демонстрируя свое сочувствие. Он готов отправить нас на станцию «Старый кругозор», на высоту три тысячи двести, думал я. А что будет потом? Что задумали бравые ребята с автоматами? Станут требовать от властей денег и готовый к вылету самолет? В это время на платформе появилась молодая дамочка лет двадцати восьми в безобразно-привлекательных лосинах, напоминающих по расцветке трупные пятна, и в овчинной безрукавке, надетой поверх ядовито-желтого свитера. Ее лоб обтягивала такая же желтая повязка, и в мочках ушей покачивались капли янтаря. Она напоминала индонезийскую ниаску, для которых желтый цвет символизирует чистоту, благородство и процветание. Похоже, что лысый попросту вытолкнул дамочку на платформу. Она пятилась к вагону спиной, будто набирала необходимую дистанцию, чтобы разогнаться и пробить собою дверь. – Сумку верни, бизон вареный! – крикнула она и предупредительно двинула ногой по двери. – Если там что-то пропадет, я тебе брови выщипаю! Стекло задрожало от серии ударов. Дамочка распалялась прямо на глазах. Она принадлежала к тому типу женщин, которых невозможно переспорить и перекричать, а в гневе они опаснее мужчин. – Was sagen sie? [5 - Что она говорит?] – шепотом спросила Мэд. – Это не переводится, – ответил я. Лысый недолго терпел бунт, приоткрыл дверь и сунул под нос дамочке свой волосатый, похожий на стриженого ежа, кулак. – Дурак! Колобок пережаренный! – голосом безусловной победительницы крикнула дамочка, плюнула на стекло и пошла к вагону. Я подал ей руку, но она проигнорировала мой рыцарский жест, зашла, отчего вагон закачался, как лодка на волнах, и села посреди скамейки. Мэд, искоса рассматривая дамочку, сдвинулась на край. – Вы, кроме русского матерного, случайно немецким не владеете? – пошутил я, но, как позже выяснилось, напрасно. Дамочка подняла глаза, рот ее скривился. – О! Еще один сексуальный гигант! – устало произнесла она и предупредила: – Вот что, йети, тронешь меня рукой – выщипаю бороду! Кажется, она приняла меня за сообщника лысого. Я попытался объяснить ей, что, как и она, нахожусь в этом вагоне не по своей воле. – Поздравляю, – сквозь зубы ответила дамочка, не очень интересуясь моей судьбой, закинула ногу за ногу и прикурила от зажигалки тонкую сигарету. Я повторил свой вопрос насчет знания немецкого. – Я что – похожа на идиотку? – фыркнула дамочка и уставилась на кончик тлеющей сигареты. – Более глупого вопроса мне в жизни никто не задавал. На кой черт тебе немецкий, если ты по-русски как следует говорить не научился? Дамочка наглела. Я не смог промолчать. – Вам не кажется, что вы разговариваете слишком грубо? Вашего папу случайно зовут не Парасрам? – Чего?! Какой еще, к черту, Панасрам? – Парасрам – это индийский мальчик, которого украли и воспитали волки… Но это я так, в порядке бреда. – Вот-вот, это и видно, что вы все время бредите! – обрадовалась моему признанию дамочка. – И не очень-то похожи на заложника. В автобусе я вас что-то не замечала. – Я случайно оказался рядом со станцией, и меня заставили зайти в вагон, – ответил я. – Меня это не интересует, – часто щелкая пальчиком по кончику сигареты, ответила дамочка. – Прокурору будете рассказывать, как вас заставили куда-то зайти… Троянский конь, шпион, пятая колонна… Мэд смотрела то на меня, то на дамочку, пытаясь понять, что между нами происходит, и как нам удалось в считанные секунды найти повод для конфликта. – У вас красивые колготки, – сказал я, как бы подводя итог нашему короткому диалогу, и демонстративно отвернулся к окну. Дамочка шумно выдула дым мне в затылок и громко прихлопнула ногой окурок. Глава 4 ИЗ ДВЕРЕЙ НА ПЛАТФОРМУ ВЫШЕЛ ОЧЕРЕДНОЙ ЗАЛОЖНИК. Это был молодой сухощавый мужчина в очках, одетый не для гор – в черную, на синтепоне, куртку и темные брюки, заправленные в полусапожки. Щурясь, он посмотрел на вагон, оглянулся на дверь, словно хотел получить подтверждение, и неуверенно подошел к краю платформы. Мужчина зашел в вагон и молча встал у торцевого окна к нам спиной. – Много людей осталось в автобусе? – спросил я у него. – Что? – переспросил он, оборачиваясь. – Каких людей? Через толстые стекла очков его глаза казались маленькими, сидящими глубоко в черепной коробке. Черная шапочка, надвинутая до бровей, плотно обтягивала голову и скрывала уши – так шапки надевают только заботливые мамы своим детям. Тонкой шее с точечками ранней щетины было слишком просторно в растянутом вороте зеленого свитера; из-за этого, должно быть, мужчина все время втягивал голову в плечи. Поверх нагрудного кармана куртки висела нелепая медная эмблема с изображением сосны и надписью: «ПЕТРОЗАВОДСК – ГОРОД СЛАВЫ». – Я имею в виду заложников, которые остались в автобусе, – уточнил я. – Вы не обратили внимание, сколько там человек? – Человек тридцать, – ответил мужчина. – Или сорок. – Какая разница, сколько там осталось! – вмешалась дамочка. – Они пообещали отпустить всех, кроме десятерых. Значит, еще семерых пригонят сюда. – Шестерых, – поправил я. – Вас я не считаю, – язвительно ответила дамочка. – Надо еще разобраться, что вы за гусь. Ну вот! Эта фурия невзлюбила меня всерьез и надолго. – Отпустят, если милиция выполнит требования, – сказал мужчина, прижимая к груди красные, словно ошпаренные кипятком, руки. – А какие требования? – спросил я. – Насколько мне известно, если, конечно, я правильно понял… Обо все этом, видите ли, мы можем только догадываться по урывочным и, подчас, очень противоречивым сведениям… – Они требуют не препятствовать уходу в горы. – Дамочка не выдержала нерешительности мужчины, но самолюбие не позволило ей смотреть при этом на меня, и она вроде как ответила сама себе. – Только и всего? – удивился я. Дамочка не сдержала презрительной усмешки. Покачивая головой, словно была поражена моей тупостью, она процедила, и на этот раз не обращаясь конкретно ни к кому: – Только и всего, что они уйдут в горы с «лимоном» баксов. Какой, право, пустяк!.. Вот дерьмовщики, совсем баб не жалеют! На этот раз в вагончик вбежала пара – мужчина и женщина. Оба были невысоки, круглы фигурами и лицами. Мужчина сильно вспотел, лицо его, казалось, плавилось, источая из себя воду. Женщина, круглоглазая от страха, тем не менее восторженно улыбалась и смотрела на тех, кто был в вагончике, как на родственников. – А вы не знаете, – заговорщицким шепотом спрашивала она, глядя на всех поочередно, – ОМОН уже вызвали или нет? И вообще, нами будет кто-нибудь всерьез заниматься? – Ага, ОМОН, – кивнула зловредная дамочка, глядя в пол. Она снова курила и опять часто щелкала пальцем по кончику сигареты. – Нам тут еще только ОМОНа не хватает. Чтобы пришили всех, как баранов на бойне. – Вы говорите страшные вещи. – А вы надеялись, что с вами тут шуточки шутить будут? Вляпались мы, голубушка, по самые ноздри. – Давайте знакомиться, что ли? – сказал потеющий и протянул мне скользкую, как мыло, ладонь. – Власов. Дмитрий. А это, – он кивнул на круглоглазую, – моя супруга Ирэн. – На вашем месте я бы сначала поинтересовалась, откуда этот гражданин здесь взялся, – заметила дамочка, кивая в мою сторону. – И какой вообще смысл в этом знакомстве? Все равно через минуту вы забудете мое имя. – Почему вы так плохо… – возразил потеющий. – У меня прекрасная память. К слову, да будет вам известно, персидский царь Кир знал по именам всех солдат своей армии, а греческий Фемистокл – каждого из двух тысяч жителей Афин… – О, господи! – вздохнула Ирэн. – А ты знаешь даты дней рождения всех сотрудников своего управления. Это никому не интересно, Димон! – Вы, надо полагать, с нами в автобусе не ехали? – без всякой задней мысли спросил меня Дима. – К счастью, нет. Я работаю здесь начальником контрольно-спасательного отряда. – Спасатель! – ядовито прошипела дамочка. – Хорошо вы, однако, спасаете. А зарплату, должно быть, получаете вовремя и премии гребете? – Я спасу вас первой, – пообещал я. – Выкину из вагончика на небольшой высоте. – Только попробуй! – пригрозила дамочка. – Коснешься меня – ресницы вместе с глазами повыдергиваю. – Друзья, давайте не будем ссориться! – без особого энтузиазма предложил потеющий. – Нам надо выработать совместный план действий. Справа от меня стоял мужчина в очках. Похоже, он думал о чем-то своем, и лишь когда в вагоне стало тихо и все посмотрели на него, мужчина повернулся, с затаенным испугом принимая любопытные взгляды. – Каждый волен поступать так, как считает нужным, – высказал банальную мысль потеющий. Я взял за локоть потеющего. – О чем речь? Что этот очкарик натворил? – негромко, чтобы не услышала дамочка, шепнул я. Власов исподлобья посмотрел на меня. – Когда стало известно, что отпустят всех, кроме десятерых, – на ухо ответил он, – то этот чудик добровольно вызвался идти с террористами. В это время на платформу вышла еще одна пара – одетые в одинаковые салатовые горные комбинезоны мужчина и женщина. Мужчине было под пятьдесят, он был высоким, стройным, а обширная лысина матово отливала медью. Он был очень взволнован, но старался казаться спокойным. – Черт знает что! – бормотал он, ступая по платформе так, что скрипели доски. – Управы на них нет. Совершенно идиотские правила игры! Его спутница – молодая особа лет двадцати с кукольным глупым личиком следовала на полшага за мужчиной и улыбалась так, как улыбаются дети близкой перспективе попасть в игрушечный магазин. Мужчина зашел в вагон, и в нем сразу стало тесно. – Ну что, что теперь, по-твоему, мне делать? – спросил мужчина свою спутницу с таким видом, словно вагон был пуст, или он сел в собственный автомобиль. – Позвонишь позже, – безразличным голосом ответила девушка. – Да никогда, ни при каких обстоятельствах я не нарушал своего слова! – начал выходить из себя мужчина. – Всю жизнь я звонил ей строго в определенные часы и в определенные дни! Если я не позвоню сегодня – это будет чепэ! Катастрофа! Она обо всем догадается!.. В вагон вбежали двое мужчин с автоматами. Лысый с маской на лице, которого я уже видел в вестибюле, наставил на нас ствол и истошно закричал: – Всем к бортам!! Живо!! Мордами к окнам!! Руки за головы!! В голосе его было столько злобы и готовности выстрелить, что ему подчинилась даже дамочка-змея. Толкая друг друга, мы прижались лицами к окнам. Справа от меня, под рукой, тряслась Мэд. Слева сопел и сдувал с кончика носа капельки пота Дима. Вагон вздрогнул и просел – в него запрыгнул второй террорист. Это был рослый, тяжеловесный мужчина в черных горнолыжных очках, закрывающих большую часть его высокого лба и глаза, а поверх рта и носа был повязан красный платок. – Эй, чмошник! – крикнул лысый, высунувшись через дверной проем. – Заводи свой самолет. Полетели! Прозвенел сигнальный звонок. Вагон дрогнул и беззвучно отчалил от платформы. Подняв автомат стволом вверх, второй террорист смотрел через открытый дверной проем вниз, на удаляющийся корпус станции, где среди сосен виднелись крыши автобуса и милицейских машин. Сплюнул, повернулся к лысому и похлопал по рюкзаку, висевшему на своем на плече. – Ххха-а-а!! – крикнули оба террориста, подняли руки, хлопнули ладонью о ладонь и, словно клоуны, завершившие спектакль, одновременно сорвали со своих лиц маски. Глава 5 ПЕРЕВАЛИВАЯ ЧЕРЕЗ ПОПЕРЕЧНЫЕ БАЛКИ ОПОР, вагон скрипел, раскачивался, и оттого на мгновение замирало сердце: упадет или нет? Мы, прижавшись лбами к холодному стеклу, дышали на него и сквозь запотевшие матовые круги смотрели на плывущий под вагоном выкат Азау, торчащие из-под снега рыжие скалы и валуны. Дамочка-змея первая опустила руки и, повернувшись вполоборота, голосом ведущей «Спокойной ночи, малыши!» спросила: – Товарищ террорист! Вы позволите даме сесть? Блондин и лысый переглянулись. Лысый, закуривая и кидая спичку вниз через оконный проем, небрежно посоветовал: – Не наглей, цапля болотная! Видит бог, это он напрасно сделал. Дамочка подбоченила руки, смерила лысого испепеляющим взглядом и сквозь зубы процедила: – Вот же гадина! Мало того, что в спину меня толкнул, так еще и разговаривает, как с уличной девкой. Лысый вздернул вверх брови. – По-моему, она умеет летать, – сказал он блондину. – А по-моему, нет. – Вот сейчас и проверим, – ответил лысый, схватил дамочку за воротник и подтащил к открытой двери. Она взвизгнула, попыталась вывернуться, но он пригнул ее голову к своим коленям, схватился свободной рукой за поручень, чтобы ненароком не вывалиться самому, и стал подталкивать ее к краю. – Ребята, она же пошутила! – сказал я, поворачиваясь к дверному проему и протягивая руку, чтобы схватить дамочку за куртку. Блондин приподнял автомат и несильно ударил меня прикладом в грудь. – На место! – Ой-ой-ой!! – заголосила дамочка, хватая лысого за колени. – Не надо, пожалуйста, не надо!! – Вроде не умеет, – пожал плечами блондин. – Притворяется! – покачал головой лысый, не вынимая изо рта сигарету. – Такие словоохотливые летают лучше цапель. – Пожалуйста! Пожалуйста!.. – кричала дамочка. Мэд негромко заскулила, прижимаясь ко мне. Круглоглазая стала нашептывать молитву. – Да вы с ума сошли! – крикнул потеющий, не рискуя, однако, опустить руки и оторваться от стекла. – Мужики! – добавил я. – Вам же омоновцы этого не простят! Зачем лишний грех на душу брать? – О! – сделал удивленное лицо лысый, слегка ослабляя прессинг в адрес дамочки. – Еще один летчик! Сейчас будет воздушный дуэт. Заодно вагон разгрузим. Блондин схватил дамочку за мохнатый ворот безрукавки и притянул ее к себе. – Лапки за голову! – ласково произнес он. Дамочка медленно выпрямилась, все еще с ужасом глядя в дверной проем и, вмиг превратившись из змеи в кроткую телку, послушно подняла руки. Блондин расстегнул пуговицы на ее безрукавке, провел ладонью по груди и извлек из внутреннего кармана стопочку документов. Раскрыл паспорт и стал его листать. – Алексеева Лариса Дмитриевна. Муж?.. Муж почему-то под другой фамилией: Сандус Лембит. Африканец, что ли? Детишек нет. Это понятно. Зачем такой склочной бабе детишки? – Он сложил и протянул паспорт своему напарнику: – Тенгиз! На, полистай, познакомься с нашими, так сказать, клиентами… Что тут у нас еще?.. Билет на поезд… Лариса только раскрывала рот, но уже не смела ничего говорить и всякий раз, когда вагон раскачивался под опорами, отходила дальше от проема. – Единый проездной за февраль, – продолжал рассматривать документы блондин. – Уже не понадобится. За борт его!.. Пропуск. Это ты на фотографии, что ли? На все пятьдесят выглядишь. Какая же ты, Лариса Дмитриевна, нефотогеничная. Блондин раскрыл небольшой квадратный бумажник. – Что у нас тут? Рублишки и баксы. Ну, баксами нас теперь не удивишь. Забирай все обратно, нам твоего не надо. – А чего, в самом деле, удивляться этим баксам, да, Бэл? – спросил Тенгиз, заглядывая в ствол автомата и сдувая мнимую пыль. – Тот мент тоже сначала удивился, когда я у него миллион баксов потребовал. А как я показал ему две канистры с бензином, так он сразу удивляться и перестал… О! Торжественная встреча на орбите! Мимо нас проплыл вниз встречный вагон. Тенгиз, вскинув автомат, послал ему вслед очередь. Люди одновременно вздрогнули и переступили с ноги на ногу. В вагоне запахло кислой пороховой гарью. Тенгиз заметил, как заложники отреагировали на автоматную очередь. Ему это понравилось, он не смог сдержать улыбки. Подняв автомат над головой, для чего-то несколько раз клацнул лепестком предохранителя. – Нет у нее удостоверения, что летать умеет, – сказал Бэл, проверив оставшиеся карманы дамочки, которые оказались пустыми. – Нету, – совершенно серьезно подтвердила Лариса и отрицательно покачала головой. – Это плохо, – помрачнел Тенгиз, выплевывая окурок в проем. – Тогда запустим переводчика. – Какого еще переводчика? – уточнил Бэл. – А вот этого! – ткнул мне стволом в живот Тенгиз. – Раз за бабу заступился, пусть вместо нее и прыгает… Ну, ты готов, сокол? Тенгиз смотрел на меня своими карими зрачками с мутными, красноватыми белками, какие бывают от недосыпания или пьянства. Он старался не моргать и хотел, чтобы я не выдержал его взгляда и первым опустил глаза. Мне же было легко рассматривать вблизи лицо этого человека. Когда так, в упор, рассматриваешь какого-нибудь неоднозначного субъекта, всегда удивляешься: оказывается, он самый обыкновенный – и губы у него потресканные, и зубы подпорчены, и под глазом смазанное грязное пятно. – Ну что? – не выдержал Тенгиз и оттолкнул меня стволом автомата. – Что пялишься? Может, хочешь, чтобы я к тебе по-немецки обратился?.. Гитлер капут, дранг нах остен! Быстро сигай вниз и изображай полет «Мессершмитта» над Сталинградом! Он думал о себе, что остроумен и, ожидая реакции Бэла, повернул лицо в его сторону. Бэл помог Тенгизу и усмехнулся. Мэд вдруг стала вздрагивать, словно ее одолела неудержимая икота, и я увидел, что по ее щекам текут слезы. – Nein, nein, es ist unnotig! Dass ihn in Ruhe! [6 - Нет, нет, не надо, пожалуйста! Не трогайте его!] Тенгиз, продолжая невыносимо фальшиво играть самоуверенного и остроумного хозяина нашей судьбы, склонился над мокрым лицом немки и, рассматривая его, произнес: – Ни хрена не понимаю, чего она хочет. Курлы-мурлы, шихт-михт… Ну-ка, полиглот, – перевел он взгляд на меня. – Переведи! – Она просит, чтобы вы оставили ее в покое. Мэд молча крутила головой и крепко держала меня за руку. – У нее же марки должны быть, Бэл! – громко, почти криком сказал Тенгиз. Когда он кричал, он выглядел не таким жалким. – Как мы об этом сразу не подумали!.. А ну-ка, Ева Браун, хэндыхох! Финансируй возведение памятника героям обороны Эльбруса! – Оставь ее, – не глядя, приказал Бэл, взялся за поручень и выглянул наружу. – Причаливаем к «Кругозору»! Двуглавый конус Эльбруса исчез за мутной шторой облаков. Чем выше мы поднимались, тем заметнее усиливался ветер. Под его порывами вагон стал раскачиваться, трос скрипел, стонал, гулко гудел, ударяясь о конструкции опор. Вагон, снижая скорость, въехал в «карман» между бетонными стенами и остановился у платформы. Никто не вышел его встретить, хотя на станции был дежурный технарь, и он не мог не знать, что несколько минут назад канатная дорога была включена. Бэл соскочил на платформу. В опущенной руке он нес автомат, другой держал лямку рюкзака. Он шел к двери свободно и, в отличие от Тенгиза, не был напряжен. Здесь, на станции «Кругозор», на высоте более трех тысяч метров, ему некого было опасаться. Милиция осталась внизу, а подняться сюда без помощи канатки могли только специально подготовленные люди, но и на это у них ушло бы не меньше трех часов. Мелкий и сухой, как соль, снег кружился вокруг ботинок Бэла. Порывы ветра, спиралью затягивая снежную пыль в небо, пригоршнями кидали ледяные иглы нам в лица. Тенгиз заворчал и втянул лысую голову в плечи. Мы молча ждали своей участи. Я смутно представлял, что может произойти с нами в ближайшие часы, но был уверен, что ждать помощи не следует. Насколько я мог судить, террористы действовали, как полные идиоты, и потому прогнозировать их дальнейшее поведение было бессмысленно. Дверь открылась. Бэл качнул стволом автомата. – Гони! Нас перевели через коридор на другую платформу. Отсюда вагон ходил еще выше, на станцию «Мир». Там были комнаты для ночлега, чем-то напоминающие гостиничные номера, кафе и гараж для гусеничных машин. Выше «Мира» протянулась канатно-кресельная линия, почти достигающая ледовой базы. Других маршрутов в этом районе не было. – Вы знаете эти места? – вполголоса спросил меня Дима. Мягкая и объемная, как воздушный шарик, Ирэн склонила голову в нашу сторону. Она искала середину – ту невидимую точку, откуда можно было бы услышать разговор Эда с любовницей и мой ответ на вопрос Димы. – Выше – станция «Мир», – ответил я. – А еще выше? – Ледовая база. – А позвонить с ледовой базы можно? – спросил меня Эд. Я отрицательно покачал головой. – База! – фыркнул он. – Что за база без связи! Дыра! Каменный век! На горнолыжных курортах Швейцарии позвонить можно хоть с Сен-Бернара, хоть с Симплона. – А ты был в Швейцарии, Эдька?! – воскликнула подруга, на мгновение забыв про голод. Они говорили слишком громко и могли привлечь внимание Тенгиза. Я не хотел, чтобы террористов заинтересовал тот же вопрос. В моем вагончике на базе была радиостанция, по которой можно было связаться с дежурным контрольно-спасательного отряда Тырныауза и с моими ребятами – Чаком Касимовым и Глебом Литвиновым. Станцией я пользовался редко, аккумуляторы для нее получал еще реже, потому вероятность надежной связи была невысока, и все же. Бэл запрыгнул в вагон, махнул кому-то рукой, и вагон тотчас отчалил от платформы. Нас окружала молочно-белая мгла, и лишь только стук колес на опорах и жесткое раскачивание воздушного экипажа свидетельствовали о том, что мы движемся, а не висим в каком-то странном пространстве, где нет ни верха, ни низа, потому как оно бесконечно во все стороны. Глава 6 ЦИНИЧНАЯ, МЕРКАНТИЛЬНАЯ ДУШОНКА! Каюсь, более всего я опасался за жизнь Илоны, но не потому, что мною управляли высокие чувства, вроде долга или человеколюбия. Илона была внучкой богатого предпринимателя, сама владела каким-то совершенно ломовым замком в Вейсенбурге, и с какой бы яростью я ни натравливал на себя совесть, упрекая за мздоимство и расчетливость, все равно на душе становилось тепло: если все обойдется и я доставлю внучку дедушке в полном порядке, старый вояка не останется передо мной в долгу. Я взял Мэд за руку и слегка сжал ее. Немка подняла глаза, измученные увиденным и воображаемыми картинами будущего, и слабо ответила на мое рукопожатие. – Все будет зер гут, – сказал я и, пожалуй, впервые с момента нашей встречи на станции Азау улыбнулся естественно. Это получилось легко и без натяжки. Для того чтобы оставаться самим собой в трудные минуты жизни, Карнеги советует заняться заботой о ближних. Меркантильная сторона моего сердца увлеклась перекачкой крови, а второй половиной, предназначенной для любви, я искренне пожалел Мэд. Молодой человек, вызвавший недоумение среди заложников очень даже нормальным поступком, страдал от холода и непонимания. Он держался в стороне от нас, невольно кучкующихся в центре вагона, где, казалось, было теплее и безопаснее, чем у заклеенных снегом окон. Он напоминал неудачника, терзаемого комплексом вечной вины за все плохое, что происходит в мире, включая ненастную погоду и экономический хаос, и сейчас, возможно, остро переживал свой благородный порыв, терзал душу обвинениями в свой адрес и еще больше уходил в себя. Он был единственным в вагоне, кто не был одет соответственно климату и особенностям Приэльбрусья. В брюках и тонкой синтепоновой куртке в горы не ездят, и я не мог понять, какого черта он оказался в рейсовом Терскольском автобусе, который обычно заполняют только местные жители да фанаты горных лыж. На очередной опоре нас хорошо тряхнуло, и я сделал вид, что потерял равновесие, ухватился за боковой поручень и оказался рядом с молодым человеком. – Как зовут? – спросил я. Молодой человек глянул на меня. Снег на его очках растаял, и теперь на стеклах дрожали капли, будто человек плакал сквозь очки. – Глушков, – ответил он и сразу отвернулся к окну. – Замерз, Глушков? Он не ответил и лишь повел плечами. – Когда поднимемся на «Мир», я постараюсь добыть тебе какую-нибудь одежку, – сказал я. Бэл повернул голову в нашу сторону. – Эй, ты! – лениво пригрозил он. – Закрой рот. – Этот парень плохо одет, – ответил я. – Он замерз. – Тогда отдай ему свой пуховик! – визгливо вставил Тенгиз. – Позаботься о ближнем, вошь кукурузная! Или слабо? Он, пританцовывая на месте, уставился на меня. Его физиономия излучала улыбку участника какой-то идиотской телеигры, типа «Выбери друга» или «Угадай, чей зад». Я пожалел о том, что начал с ним разговор. Выходило, что я проявлял добродетель лишь в доказательство своего благородства, и все же расстегнул замок на куртке и стащил ее с себя. – Ну что вы! – ужасно смущаясь, произнес Глушков и покраснел пятнами. – Не надо! – Давай, давай, мерзляк! – подзадоривал Глушкова Тенгиз. – Парень расщедрился, чтобы показать всем, какой он хороший. Хватай пуховик, пока дают, не то он сейчас передумает. Я накинул куртку на плечи Глушкову. – Теперь вы будете мерзнуть, – заметил мне Эд, делая ударение на «вы». – Так что, собственно, изменилось? – Теперь мы должны проникнуться глубочайшим уважением и доверием к господину спасателю, – воткнула Лариса и, вздохнув, процедила: – Умираю, хочу в туалет. Бандиты не слушали нашей вялотекущей дискуссии. Тенгиз распахнул дверь и, прикрывая глаза от снега, всматривался в белую пелену. Сквозь густой туман и штору снегопада проступили бесцветные контуры станции «Мир». Серое здание обретало контуры, детали и тени. Вагон, раскачиваясь, как маятник, тяжело стукнулся о край платформы. Чета Власовых, не удержавшись, свалилась на колени Ларисе и Илоне. Тенгиз прижал леди к борту, и та певуче вскрикнула: «А-а-у-у-у!» Бэл, подняв автомат стволом вверх, выскочил из вагона, когда тот еще не остановился, кинулся к стене, оперся о нее спиной, глядя во все стороны. Замерев, мы смотрели на серые стены, дверь, ведущую в тамбур, и маленькое окошко диспетчера. – Ну, что там? – с надеждой спросил Тенгиз Бэла. Тот не ответил, вернулся к вагону, мельком осмотрел нас и, схватив за руку Ларису, вытащил ее на платформу. – Эй-ей! – крикнула она. – Поаккуратнее! Тенгиз скопировал действия своего коллеги, но грубее. Юную леди под тяжкий вздох Эда он выволок из вагона за ворот комбинезона и толкнул на стену. – И немку, – коротко приказал Бэл Тенгизу и на редкость неприятно улыбнулся. – Ее пожалеют, бомбами забрасывать не станут. Я еще не понял, что террористы выбирают только тех, кто им нужен, и взял Мэд за руку, чтобы выйти из вагона вместе с ней, но Тенгиз ударил меня стволом в живот. – На место! – на высокой ноте прокричал он и показал Илоне свои оскаленные зубы. – Эй, Ева Браун, на выход, одна! С вещами! Шнель, шнель! Мэд прижала к груди рюкзачок с сапожками, словно он был живым, сильным существом и мог защитить ее, и, глядя на Тенгиза затуманенными глазами, отрицательно покачала головой. – Что-о? Бунт на корабле?.. Бэл! Она хамит! Если бы Бэла удалось выкинуть из вагона, то с Тенгизом справились бы даже женщины. Я сказал: – Послушай, немка плохо подходит для роли заложницы. Она не понимает, что ты от нее хочешь. – Быстрее! – рявкнул Бэл. У юной леди, которая стояла за спиной Бэла и прижималась к стене, проявилось естественное человеческое чувство. – Эд! – позвала она. – Мне страшно. – Все будет хорошо! – пообещал из вагона Эд и уставился на стрелки часов. Неожиданно меня потеснил сзади Глушков и вышел на платформу. – Куда?! – вспетушился Тенгиз и приставил к его подбородку ствол автомата. – Она еще совсем ребенок, – произнес Глушков, не смея шелохнуться. Я сначала подумал, что он имеет в виду Мэд. – Кто ребенок?! Эта?! – злорадно взвыл Тенгиз, кивая в сторону жующей леди. – Да этот ребенок из-под мужиков часами не вылезает! – Я ее знаю, – тихим голосом сказал Глушков и плотнее прикрыл грудь моим пуховиком. – Она больна. У нее туберкулез. Девочка может задохнуться на высоте. – Нет! – рыгнул Тенгиз. – Я пойду вместо нее. Я сделаю все, что вы скажете, – умолял Глушков и вдруг, к моему удивлению, рухнул на колени и прижался лицом к джинсам Тенгиза. – Очень прошу, очень прошу… – Вот блюдолизый мерин, что творит! – выкрикнул Тенгиз, удивленный поступком Глушкова не меньше нас, и оттолкнул его от себя. – Пусть остается, – сказал Бэл, с выражением гадливости глядя на Глушкова. – А девчонку – в вагон. Не дожидаясь помощи Тенгиза, леди впорхнула в наш круг и спряталась за Эдом. – Ну вот, – сказал Эд, старательно придавая голосу будничный оттенок. – Я ведь говорил тебе, что все будет хорошо. Я всегда знаю, что говорю! – И потрепал девушку по щеке. Тенгиз, отыгрываясь за леди, грубо схватил Мэд за руку: – Пшла, говорю! Я несильно ударил его в плечо. – Оставь ее! Тенгиз раскрыл рот. Его авторитет стремительно падал. Оказывается, ему можно было перечить, и этому открытию террорист, похоже, удивился больше, чем я. Какое-то мгновение он стоял ошеломленный собственной беспомощностью. – Еще один защитник! Я тебя урою, – не совсем уверенно пригрозил Тенгиз, но ничего не предпринял. – Урою, обаный бабай, – ослабевшим голосом повторил Тенгиз, как вдруг Бэл, стоящий на платформе, оттолкнул Тенгиза в сторону и пудовым кулаком двинул мне в плечо. Сбитый ударом, я повалился на Мэд, с опозданием понимая, что поступил слишком опрометчиво, когда начал наезжать на Тенгиза. Вдогон пошел приклад автомата, от которого я, к счастью, успел увернуться, но поскользнулся на обледенелом полу и сильно припечатался носом об оконное стекло. Я тряс головой, как сумку с бутылками, которую нечаянно уронили на асфальт, а потом подняли. Темные и густые капли щекотали ноздри, срывались вниз и бомбили руки, которыми я опирался в пол. В голове гудело, и я едва расслышал чьи-то голоса: – …платком ноздри закройте… – …а снегом на переносицу, холод остановит… – …как много крови!.. Я поднял голову и увидел прямо перед собой ноги в салатовом комбинезоне. Глянул еще выше. Юная леди с нескрываемым отвращением смотрела на мой нос. – Вставайте, вставайте! – приговаривал за моей спиной Дима Власов, хватал меня за свитер на спине и тянул вверх. – Эх, как вам досталось! Возьмите носовой платок. – Ужасные правила игры! – снова изрек нечто многозначительное со скрытым смыслом Эд. – У вас кровотечение. Не надо было перечить этим… нелюдям! Я привстал и сел на скамейку, где только что сидела Мэд. До меня не сразу дошло, что девушки в вагоне нет. – Где она? Где Илона? – спросил я, прижимая платок Власова к носу и сморкаясь кровью. – Увели, – ответила Ирэн. В вагоне, не считая меня, осталось четверо: чета Власовых и Эд с подругой. Глава 7 ВАГОН ДРОГНУЛ И С НАРАСТАЮЩЕЙ СКОРОСТЬЮ заскользил вниз. В первое мгновение никто из нас не понял, что произошло. Серая стена станции и угловатая скоба платформы вдруг стали отдаляться, постепенно растворяясь в белой мгле. – Кажется, нас отпустили? – с заметной радостью спросил Эд и посмотрел на часы. – Если так, то я успею позвонить! – Отпустили? – недоверчиво переспросил я. – Кто ж, в таком случае, запустил машину? – Это могли сделать техники с «Мира»… Но в любом случае нам повезло больше, чем женщинам, – ответил я и в сердцах врезал кулаком по жестяному борту вагона. – Кажется, вас что-то угнетает? – сказал Эд, обнимая и прижимая к себе Машу. – А у меня, честно сказать, гора с плеч свалилалсь. – Эта немецкая девушка… – спросила Ирэн, доставая расческу и разгребая спутавшуюся копну волос. – Вы в самом деле ее переводчик? – Я не только переводчик, но и гид. Но сейчас это уже не имеет никакого значения. Бедная Мэд, подумал я. Старик Гельмут, наверное, еще ничего не знает. – Интересно бы знать, – нахмурившись, произнес Эд, глядя на снежный хаос, – а как мы отправимся вниз с «Кругозора»? – Будем надеяться, что там нас встретят… Ирэн не договорила. Как раз в этот момент вагон резко остановился, и Эд с Машей повалились на чету, сталкивая на пол Ирэн. Дима единственный из них избежал падения, потому как успел дотянуться до верхнего поручня. Я сидел на скамье и едва опять не припечатался к стеклу своим разбитым носом. – Что такое?! Почему застряли? Авария?! – кудахтала Ирэн. Эд, пружинисто вскочив на ноги, подлетел к окну и с деловым видом профессионала стал крутить головой, пытаясь что-то разглядеть под вагоном и над ним. – Должно быть, прервалась подача электроэнергии, – предположил он. Я взялся за ручку двери, пытаясь сдвинуть ее в сторону, но пластиковые ботинки заскользили по обледеневшему металлическому полу. – Помогите мне, – попросил я Власова. – С удовольствием, с удовольствием! – оживился Дима. – А что я должен делать? – Давайте приоткроем дверь. – Вы сошли с ума! – громко возмутился Эд. – Нам надо беречь тепло. Никто не знает, сколько нам тут сидеть, а уже темнеет, усиливается мороз. – Тоже верно, – согласился с ним Власов и вопросительно посмотрел на меня. – Кажется, вы уже смирились с тем, что не можете позвонить? – спросил я Эда. – А вы собираетесь прыгать? – с усмешкой спросил он. – Всего минуту назад вы предпочитали свалиться вниз, нежели нарушить принципы долга и чести, – напомнил я. – Вы цепляетесь к словам, – начал заводиться Эд. – Кто вы такой? Откуда вы вообще тут взялись? Спасатель? Так выполняйте свои обязанности, а не цепляйтесь к словам. – Господа! Господа! – пропел Власов и попытался обнять нас с Эдом, но вагон в очередной раз качнуло, и Дима облапил только меня. Маша наблюдала за нами с нескрываемым любопытством. Ирэн, низко опустив голову и обхватив ее ладонями, смотрела себе под ноги и морщилась. Быстро темнело. Надо было беречь каждую минуту. – Взялись! – сказал я и, чтобы Власов не успел возразить, подтолкнул его к двери. Мы вдвоем налегли на ручку. Дверь дрогнула, но не съехала в сторону, ее заклинило. Снаружи что-то звякнуло. – Да что вы мучаетесь! – сказал Эд. – Ее закрыли! Я прижался щекой к стеклу и скосил глаза. На дверные петли была накинула металлическая скоба. – Прыжок отменяется? – ехидно спросил Эд. – Не могу понять, чему вы радуетесь, – сказал я, хотя все мне было ясно: Эд радовался тому, что я не открыл дверь и не прыгнул вниз. В таком случае, чтобы не упасть в глазах юной подруги, ему пришлось бы проделать то же. – Радоваться, насколько вы понимаете, нам всем нечему, – ответил Эд. – Ситуация у нас почти безнадежная. Качаться нам здесь, по всей видимости, придется до утра. – Это кошмар! – произнесла Маша. – Ты меня убил. – Я привык реально смотреть на вещи, Креветка. – Вы своей реальностью только отравляете нам жизнь, – проворчала Ирэн, не поднимая головы. Прошло полчаса, как террористы взяли с собой двух женщин и Глушкова, а нас заперли в вагоне и подвесили над пропастью, как белье на веревке. Где сейчас несчастная Мэд? – думал я. Что с ней, как долго ее будут держать под прицелом автоматов? Маша, оказывается, думала почти о том же. – Зря я не пошла с ними, – сказала она, рисуя узор на запотевшем стекле. – Может быть, бандиты накормили их чем-нибудь? Тушенкой или бутербродами с салом. Заложников ведь надо кормить, правда, Эд? Если их не кормить, то они не смогут идти. – Послушай, милая, заткнись, пожалуйста, – устало попросила Ирэн. – Эт-то точно! – подхватил Дима и, кряхтя, разлегся на скамье. – Чего напрасно травить душу? Давайте укладываться спать. – Ты способен заснуть здесь? – чуть приподняла голову Ирэн. – А почему бы и нет? Все равно ничего не изменится от того, будем мы спать или пялить глаза друг на друга… Можно я положу тебе голову на колени? – Ты толстокожий бегемот. Тебе совершенно наплевать на меня, – пришла к выводу Ирэн, но Власов, по-видимому, слышал это не первый раз и, вместо того, чтобы обидеться, улыбнулся. Эд повернулся ко всем спиной и уставился в окно, где ровным счетом ничего не было видно. Маша, одинокая в своем страдании, загрустила, надула губки и занялась изучением ногтей. Ирэн молча терпела болтанку и мужа, громко сопящая голова которого лежала у нее на коленях. Я изредка прижимал почерневший от засохшей крови платок к носу, пока не поймал себя на той мысли, что делаю это ради того, чтобы в какой-то степени приблизиться к окружающим меня людям и разделить с ними их судьбу, хотя это была совсем не моя роль, не мое предназначение. При всем своем желании я не мог расслабиться, как Дима, и безучастно ждать чуда, когда вагон вздрогнет и поплывет вниз или когда нас на веревках снимут спасатели. Я отлично понимал, что ни милиция, ни ОМОН, ни спецназ, как бы хорошо они ни были бы подготовлены, не смогут подняться до станции «Мир». Это по силам только моим ребятам из спасотряда – Чаку и Глебу, или профессиональным альпинистам-высотникам. Но в эту ночь даже они не рискнут идти на гору в метель, когда лавины срываются с ледовых карнизов одна за другой, чудовищным холодным взрывом сметая все на своем пути. Время играло на бандитов. Оставалось, в самом деле, ждать чуда или же творить его самому. Глава 8 ОТ ПЕРВОГО УДАРА ПЛЕКСИГЛАСОВОЕ СТЕКЛО гулко загудело, как барабан, а когда я снова подтянулся на верхних поручнях и ударил ногами в горнолыжных ботинках второй раз, треснуло пополам и вывалилось наружу. Снег косяком вонзился в слабо прогретую утробу вагона, в минуту покрыл белой крошкой пол, скамейки, мокрой шерстяной тряпкой прошелся по моему лицу и вскоре перестал таять. – Зря, – сказал Эд. – Он ничего не сможет сделать. Он убьется. – Да остановите же его! Вы мужчины или нет? – повысила голос Ирэн, обращаясь к тихому и малоподвижному из-за недолгой дремоты мужу и Эду. – Мы мужчины, – заверил ее Эд. – Но не держать же его силой? Человеку надоела жизнь, и он вправе сам ею распоряжаться. – Послушайте, как вас там? – позвала меня Ирэн. – Вы нам скажите, что вы собираетесь сделать? – Господин спасатель собирается выпрыгнуть в окно, – пояснил Эд. – Вы не могли бы одолжить мне свой шарф? – спросил я Эда. – Шарф? – переспросил Эд. – Мой шарф? Нет, не могу… Только не подумайте, что мне его жалко. Просто я хочу удержать вас от безумных поступков. – Возьмите! – сказала Маша, отматывая с шеи длинный сиреневый шарф. – Не делай этого, Креветка! Эд попытался отобрать у нее шарф, но Маша спрятала его за спину, а затем ловко кинула его мне. – Вы хотите, чтобы девушка простудилась? – пристыдил меня Эд. – Я не знал, что вы такой зануда, – ответил я, связывая концы шарфа узлом. – Нет слов! Нет слов! – развел руки в стороны Эд. – Мало того, что мы вляпались в скверную историю, что отпуск безнадежно испорчен, так еще какой-то безумец намеревается распрощаться с жизнью на наших глазах… Да разве вы не видите, что шарф слишком короткий! И даже если мы свяжем воедино все наши шарфы, свитера и, пардон, трусы, этого будет слишком мало, чтобы опуститься на землю!.. Нет, он совершенно ничего не соображает! Все замолчали, когда я встал на край оконного проема, ухватился за лесенку, дугой поднимающуюся на крышу вагона, перебрался на нее и медленно поднялся наверх. Крыша была скользкой, обледеневшей, и я долго не мог разжать пальцы и выпрямиться. Я не видел того, что было внизу, под вагоном. Вокруг меня закручивался спиралью снежный рой, словно творожные хлопья в прокисшем молоке. Вагон подо мной ритмично двигался, словно дышал, и я интуитивно чувствовал высоту, отчего внутри холодело, и руки до боли сжимали лестничную перекладину. Страх на какое-то мгновение сковал меня, и я застыл в нелепой позе, не в состоянии ни выпрямиться, чтобы достать до подвесной системы, удерживающей вагон, ни вернуться назад, к оконному проему. – Эй, вы там живы? – донесся до меня голос Эда. – Не кричите так громко, – ответил я, чувствуя, что, как ни странно, голос Эда придал мне уверенности. – А то сильно раскачаете вагон. – Нет, уже без шуток! Огромная к вам просьба! Если вы каким-то чудом все же спуститесь вниз, не сочтите за трудность позвонить в Москву. Триста восемьдесят четыре, ноль шесть, сорок шесть. Подойдет Рая, скажете ей, что вы – мой друг, а я лежу у вас в номере в сильном подпитии. В долгу перед вами не останусь… вы запомнили? – Эд, а если чуда все-таки не произойдет и сбудется ваш мрачный прогноз? После недолгой паузы Эд ответил: – Ладно, не надо выжимать из меня слезу. Я вас не заставлял лезть на крышу. Если повезет вам – значит, повезет всем… Ну так как? – Боюсь, что не смогу вам помочь. Я не собираюсь спускаться на Азау. – А куда же вы, черт вас подери, собираетесь в таком случае? – Наверх. – К бандюгам?! – воскликнул Эд. – Нет, вы в самом деле сумасшедший! Вам выпал такой редкий шанс… – Вы меня отвлекаете, – перебил я его. – Ну что ж, – сдержанно ответил Эд. – Воля ваша. Примите мои соболезнования. А шарфик, если вас это сильно не затруднит, оставьте, пожалуйста, под вагоном. Это мой подарок Маше, и мне бы не хотелось… Его последние слова унесло ветром. Я выпрямился и как за дерево ухватился за мощную стальную лапу подвесной системы. Два густо смазанных солидолом колеса скрипели как раз над моей головой. Под ними прогибался черный и жирный, как удав, несущий трос. Еще ниже – трос потоньше, который тянул за собой вагон. То, что я задумал, теоретически было возможно, но чтобы кто-то продемонстрировал на практике этот цирковой трюк – я не слышал. От волнения у меня начали дрожать колени, чего никогда не случалось даже на большой высоте, даже на стометровой отвесной стене ледопада Уллукам, откуда мы с Чаком в прошлом году снимали группу китайских альпинистов. Шарф Маши-Креветки, связанный кольцом, я завел себе под зад, верхнюю часть перекинул через несущий трос, и получившуюся петлю пропустил под спиной и под мышками. Эта примитивная страховка, конечно, будет здорово мешать ползти по тросу, но зато сохранит мне жизнь, если не останется сил держаться за холодный, в грязной смазке металл. Вагон находился ближе к станции «Мир», чем к «Кругозору», в каких-нибудь пятистах метрах от вышки опоры. Хотя ползти по торсу вниз было бы намного легче, чем вверх, все же я выбрал путь сложный, но короткий. Перекрестившись, зачем-то поплевал на перчатки, ухватился за трос, закинул на него ноги и полез вверх. Петли шарфа, если их не натягивать, хорошо скользили по тросу, правда, сразу же выпачкались в смазке, и я подумал, что очень скоро подарок Эда придет в полную непригодность. Но если эта история закончится для меня благополучно, я подарю Маше самый лучший шарф, какой найду на рынках Приэльбрусья. Я медленно удалялся от вагона и еще некоторое время видел между своих ног темное окно и светлые пятна неподвижных лиц, примкнувших к стеклу. Потом все исчезло в тумане. Я взял высокий темп, двигался быстро и легко, и мне казалось, что задачка эта – пустяковая, которая под силу любому храброму «чайнику». Но минут пятнадцать спустя, когда руки и спина налились свинцовой тяжестью, а петли шарфа почти начисто изорвались о металлические заусеницы и были готовы вот-вот оборваться, я начал жалеть, что так безрассудно бросился в эту авантюру. Петля шарфа лопнула с треском, и хлипкая опора подо мной ушла куда-то, открывая подо мной бездну. Я не успел хорошо закрепить ноги, и они соскочили с троса. Каким-то безумным усилием я прижал трос к своему лицу и перекинул через него руку, пропуская трос под мышкой. Я висел, беспомощно болтая ногами, всего в нескольких метрах от спасительной опоры, похожей на мачту корабля, реи которой были снабжены монтажными площадками и перильцами, миниатюрными лесенками, по которым так легко и приятно спускаться на землю. Я стонал, кусал губы и едва ли не плакал от бессилия и боли. Я понимал, что надо каким-то образом двигаться к опоре, потому что висение только отбирало силы, и с каждой минутой их становилось все меньше, и казалось, что все мышцы и кости орут благим матом, моля о пощаде и покое. Я стиснул зубы, замычал, дернул ногами, как лягушка в клюве цапли. Получился уродливый прыжок, точнее, едва заметное движение троса вверх. Скрипнули колеса на стыке. Я качнул себя еще раз, затем еще. Раскачиваясь, трос подкидывал меня вверх, и на предельной точке мне удавалось проползти несколько сантиметров, часто перебирая руками, будто хотел затолкать трос себе за пазуху. Когда я выкарабкался на монтажную площадку, сил у меня не было даже на то, чтобы встать на нее или, хотя бы, сесть. Я лежал на стылом металле, хрипло дышал и никак не мог разжать пальцы в изорванных в лохмотья перчатках и отпустить трос. Это был нервный шок, и я смотрел на свои непослушные руки, как на что-то запредельное, как на живое существо, намертво вцепившееся в мое туловище. Я встал на колени и стал кусать липкие, пахнущие мазутом руки. Только когда почувствовал боль и увидел капли крови, пальцы разжались. Какой из меня спасатель, обреченно думал я, с трудом спускаясь по лестнице. Меня самого спасать надо… На несколько нижних перекладин меня не хватило. Одно неверное движение – и я спиной полетел в снег. Я находился на краю обширного снежного поля, где начинался выкат с «Мира», на котором горнолыжники легко набирали бешеные скорости. Относительно покатый склон упирался почти в отвесный снежный бастион. Его я штурмовал несколько раз, срывался, скользил на животе вниз и карабкался вверх опять. Я цеплялся за жесткий наст измученными пальцами, царапал его, ломая ногти, бил ботинком, вырубая ступени. Я уже не мог остановиться, отдохнуть или поискать иной путь. Я шел уже напролом, исступленно, как раненый бык на корриде. Злость придавала сил, но лишала ума, и я весь извалялся в снегу, оцарапал о наждачную поверхность наста лоб и нос, пока выбрался на козырек, неподалеку от которого высилась черная и немая громада станции «Мир». Глава 9 БАНДИТЫ МОГЛИ ОСТАТЬСЯ ЗДЕСЬ НА НОЧЬ, такой поворот нельзя было исключать, но усталость притупляет чувство опасности. Кроме того, у меня не было выбора. В том жалком состоянии, в каком я пребывал, я не мог добраться до ледовой базы. Как минимум, я должен был отогреться, подыскать какую-нибудь одежду взамен пришедшего в негодность свитера, выпить горячего кофе и привести в порядок свои мысли. Я обошел станцию, глядя на окна, но ни в одном из них не горел свет. Входная дверь, обитая жестью, была заперта, и на стук никто не отзывался. Я стучал кулаком, ногой, звал на помощь, но все было тщетно. Вполне возможно, что террористы прихватили с собой и техника, который дежурил на станции. Стеклянные двери кафе были закрыты изнутри на замок, но, к счастью, форточка пищевого блока была распахнута настежь, и мне удалось в нее пролезть головой вперед. Я упал на жирный пол, сел и некоторое время прислушивался к тишине. Электрическая плита еще не остыла, и я долго отогревал окоченевшие руки, прижав ладони к конфоркам. Потом отыскал чайник, налил в него из большого бака воды и поставил кипятиться. В подсобке я нашел три предмета, которые могли бы оказаться очень полезными в моем положении: большой кухонный нож, топор и ломик. После недолгих колебаний я сунул за пояс только топор. Этой штукой проще всего взломать дверь станции. Там же я раздобыл старый, пропахший помоями армейский бушлат и варежки. Кофе я решил выпить по-человечески, в зале. Прихватив с барной стойки ополовиненную бутылку коньяка, я развалился в глубоком кресле и стал стремительно возвращаться к жизни. В зале пахло свежим морозом, подгоревшим кофе и шашлыками, а за окнами полыхали ослепительным пожаром ледники и горные вершины… Меня стало клонить ко сну, и, прогоняя навалившуюся на меня истому, я потянулся, вскочил с кресла. О себе я позаботился. Теперь надо было помочь людям, оставшимся в холодном вагоне, подвешенном над пропастью. В тамбуре, где находились умывальник, гардероб и ящик для лыж, я увидел дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен». Если мне не изменяет память, этой дверью пользовался персонал станции и, возможно, через нее можно попасть в диспетчерскую и машинное отделение. Дверь была заперта на щеколду, и мне не пришлось воспользоваться топором. Аккуратно надавил на дверь плечом, и та, недолго сопротивляясь, звякнула и распахнулась. Наверх вела лестница. На ее пролетах не было ни одного окна, и я поднимался в полной темноте, почти на ощупь. Второй этаж. Поворот налево. Длинный коридор, по обе стороны которого белели двери. Это была небольшая гостиница, точнее, приют, где можно было разместить на ночлег дюжину человек. Как-то мне пришлось остаться здесь на ночь. В ноябре прошлого года, в самый разгар схода лавин, я с ребятами выловил у скал Пастухова двух безумцев – московских студентов, которые в спортивных костюмах и кроссовках намеревались штурмовать Эльбрус. Поздно вечером мы приволокли их сюда. Парни были обморожены, пришлось принимать экстренные меры и оставаться здесь до утра. Стараясь не греметь своими пластиковыми колодками, я прошел в конец коридора, поднялся еще на этаж выше и зашел в комнату диспетчера. Широкое, на полстены, окно, пульт с телефоном прямой связи с «Кругозором», стартовый рубильник, кнопки подачи сигналов. Я поднял трубку и покрутил ручку. Телефон был исправен, но с «Кругозора» никто не ответил. Странно все это. Эльбрус словно вымер. Дежурные техники, конечно, никогда не отличались особой бдительностью и по ночам спали крепким сном горцев. Но ведь ныне ночь особая! Я взялся за рубильник и включил массу. В диспетчерской вспыхнул свет. Лампочка была тусклой, но на мгновение ослепила меня. Прикрывая глаза ладонью, я кинулся к стене, нащупал выключатель и нажал кнопку. Комната снова погрузилась во мрак. Все ли правильно я делаю, думал я, возвращаясь к пульту. Взялся за рукоятку управления транспортным тросом. Все просто: если потянуть рукоятку на себя, вагон поднимется ко мне, на «Мир». Если от себя – заскользит вниз, на «Кругозор». Я толкнул рукоятку вперед. Включился главный движок, загудел, набирая обороты; через секунды автоматически сработало сцепление, над платформой закачался и пришел в движение трос. Четверо пленников покатили вниз. Через несколько минут вагон должен благополучно причалить к платформе «Кругозора». Все будет хорошо, думал я. Там им ничто не угрожает. Если техник жив, он встретит их и устроит на ночь. Все будет хорошо, мысленно повторил я… Задумавшись, я не сразу заметил, что из темноты выплывает встречный вагон. Значит, мои пассажиры причаливают к «Кругозору». Ярко-красный экипаж, раскачиваясь, вошел в проем между платформами. Я поставил рычаг в нейтральное положение и снова взялся за телефон. Безрезультатно! Ладно! – успокоил я сам себя. Через торцевое окно они сами выберутся на платформу, и на станции найдут приют. Не дети! В конце концов, там двое взрослых мужчин. Я уже готов был выйти из диспетчерской, как уловил едва различимый звук. Мне показалось, что в коридоре скрипнула дверь. Идиот! – мысленно выругался я, вытаскивая из-за пояса топор. Надо было проверить комнаты, прежде чем заходить в диспетчерскую. Еще некоторое время я прислушивался к тишине, прижавшись ухом к щели, затем приоткрыл дверь, осмотрел пустой коридор и, держа топор на уровне груди, медленно пошел вперед. Я дошел до середины коридора, остановился, затаил дыхание, превратившись в одно огромное ухо. Казалось, что стук моего сердца эхом отзывается в конце коридора. Прошла минута, другая… За моей спиной тихо скрипнула дверь и тотчас захлопнулась. Круто повернулся на пластиковых каблуках, подскочил к двери, ткнул в щель лезвие топора, но дверь была не заперта, и я распахнул ее настежь. На какое-то мгновение я увидел два глаза с застывшим в них ужасом, а затем мне в лицо полетела подушка, и я неловко шлепнул ее топором. На кровати, забившись в угол и накрывшись одеялом, сидела Лариса. – Это ты! – с облегчением прошептала она, вскочила и кинулась мне в объятия. – Наконец-то! Я уже схожу с ума! – Все нормально, – ответил я, покрывая ее лицо поцелуями. – Все идет по плану. Ничего не бойся… Ты отлично сыграла свою роль! – Да, да! – шептала она, ощупывая меня, словно хотела найти травмы. – И эти тоже… Нет, мы никогда не умрем с голода, нас всех возьмут в театр… Она тихо смеялась, но смех был нервный. Я пошарил рукой по стене в поисках включателя. – Не надо света! – взмолилась Лариса. – Чего ты боишься? – задал я глупый вопрос. – Кто-нибудь еще, кроме нас, есть на станции? – Не знаю… Наверное, никого. А меня они оставили. Я подумала, что так даже будет лучше. – А остальные? Немка и этот… очкарик? – Они на кресельной канатке поехали выше. Значит, террористы уже на ледовой базе, подумал я. – Я могу отправить тебя вниз, на «Кругозор». Там безопаснее, – предложил я. Она отрицательно покачала головой. – Нет. Я хочу быть ближе к тебе. – Я сам не знаю, где буду завтра. – Тогда я поднимусь на Приют. Там встретимся. Глава 10 ЕСЛИ СУДИТЬ ПО ВЗЯТОМУ ТЕМПУ, думал я, бандиты могли не остановиться и на ледовой базе. Неужели они погнали заложников еще выше? Обоих или все же оставили Мэд с дедом? Я прошел на посадочную площадку, встал на рифленый металлический квадрат, слегка согнул ноги. Сзади подплыло кресло, мягко ткнуло под зад, и меня потащило вверх. Я сел удобнее, накинул страховочную цепочку. Через минут пять я спрыгнул на платформу, отпуская свою красную птицу в обратный путь, и стал подниматься по вырубленным в снегу ступеням на взлет. Если они ушли, то куда? – думал я, помогая себе топором, как айсбайлем. Ближайшее место, где можно переночевать – Приют Одиннадцати на высоте 4200. До него час ходу по тропе, пробитой альпинистами в глубоком снегу. Осторожно заглянул за угол кухни. Хорошо утоптанная минувшим вечером снежная площадка между бочками, кухней и моим вагончиком сейчас была покрыта толстым слоем рыхлого снега. Несколько темных цепочек следов пересекали ее крест-накрест. В кухне было темно, в моем вагончике – тоже. В бочке Гельмута горел свет. Я пригнулся и быстро пересек площадку, нырнув в плотную тень моего вагончика, прижимаясь к стене, обошел вокруг и замер у двери. Так и есть, замок сорван. Грубая работа, петля вырвала довольно крупную щепку. Приоткрыл дверь, скользнул в щель. В полной темноте я мог только расквасить себе лицо, тыкаясь, как слепой котенок, в стены и шкафы. Пришлось рискнуть – на несколько секунд чиркнуть зажигалкой. Прикрывая пламя рукой, я быстро осмотрел свое жилище и был приятно удивлен: террористы, если и похозяйничали в моих апартаментах, то сделали это интеллигентно. Во всяком случае, мебель стояла на своих местах, книги – на полках, кровать застелена, на столе – мой привычный бардак. Привычная обстановка моей холостяцкой берлоги действовала успокаивающе. Еще некоторое время я сидел в полном оцепенении, чувствуя, как жизненная сила медленно возвращается в измученные ноги. Топор упирался рукояткой в ребра, я вытащил его из-за пояса и кинул на кровать. Кажется, в качестве оружия он мне не пригодится, надо будет утром вернуть его поварам, иначе плакали шашлычки! Да, мысленно согласился я с тем, во что очень хотел верить, все мы отделались легким испугом. На базе террористов нет. Даже самый неопытный, самый глупый бандит обязательно позаботился бы о личной безопасности и не допустил бы, чтобы на базу кто-либо вот так просто мог проникнуть. Скорее всего они ограничились коротким отдыхом и пошли дальше. Вопрос в том, одни пошли или взяли с собой заложника? С книжной полки, прибитой над столом, я снял толстую тетрадь, вырвал из нее лист бумаги, зажег свечу и стал писать письмо своей тетке в Красный Рог. Собственно, это было не письмо, а короткая записка. В ней я просил подготовиться к встрече… Впрочем, об этом позже. Письмо я спрятал в конверт, написал подробный адрес и спрятал между страниц томика стихов Бернса. Потом нехотя натянул на ноги альпинистские ботинки на высокой шнуровке и вышел из вагончика. Кажется, метель выдыхалась. Где-то над Эльбрусом, пока невидимым из-за тумана, пробивался неоновый свет полной луны. Ветер слабел, мороз усиливался. По кругу, обойдя все бочки с тыла, я подошел к светящемуся окну. Оно было завешано шторкой, и я мог заглянуть только через узкую щель. Пластиковый откидывающийся стол, вроде тех, которые установлены в плацкартных вагонах, был заставлен консервными банками и кружками. На тарелках лежали кружочки колбасы, тонко порезанный хлеб, соленые огурцы и еще какая-то снедь. Рядом, на кроватях, сидели Гельмут, Мэд, а чуть дальше – на стуле – очкарик Глушков. Все молча жевали. Я спрыгнул с карниза в снег. С души свалилась гора. С души свалился Эльбрус! Не таясь, пошел по пояс в снегу, разгребая его руками, как культиватор. На пороге отряхнулся, попрыгал и толкнул дверь «предбанника». – Эй! – крикнул я, на ощупь отыскивая ручку второй двери. – На ночь есть вредно! Ферштеен зи михь? – Вредно! – подтвердил кто-то. Дверь распахнулась, и мне в грудь уткнулся ствол автомата. Я, холодея, поднял глаза. Напротив меня, улыбаясь во всю ширину небритого лица, стоял Тенгиз. Глава 11 ДОЛЖНО БЫТЬ, СВОИМ ВИДОМ Я ДОСТАВИЛ ЕМУ УДОВОЛЬСТВИЕ. Тенгиз качнул стволом, приглашая меня войти, и радостно протянул: – Ой! Кого я вижу! Господин переводчик, обаный бабай! А мы тут без тебя лбы расшибаем об языковой барьер. Присоединяйся, гостем будешь! Из-за спины Тенгиза появился Бэл. Он был в спортивной майке, оголяющей крепкую шею с толстой золотой цепью, волосы распущены – эстрадный певец, а не террорист. Молча подтолкнул меня к переборке, обыскал, повернул спиной к себе и подтолкнул. – Носик уже не болит? – проявил он заботу. – Иди! Я открыл дверь и вошел в жилой отсек. Гельмут, Мэд и Глушков перестали жевать и посмотрели на меня. – Привет! – сказал я и довольно глупо улыбнулся. По лицу Мэд пробежала судорога боли. Она привстала, шагнула ко мне, схватила мои руки и сказала по-немецки: – Это ужасно! Зачем ты сюда пришел? Она хороший человек, подумал я, глядя в ее влажные глаза. Она мучается от угрызений совести, будто виновата в случившемся. – На место! – спокойно приказал ей Бэл. Тенгиз взял меня за воротник пуховика и заставил сесть на кровать. Глаза его хищно блестели, физиономия просто сияла от восторга. – Так ответь мне, переводчик, ты зачем сюда прискакал? Мы ж тебя отпустили, сокол ты наш ясный! А в ту халабуду зачем тайком лазил? – кивнул он в ту сторону, где стоял мой вагончик. – Что ты там искал? – Я здесь работаю, – ответил я и с опозданием прикусил себе язык. Террористы переглянулись. Тенгиз подсел ко мне и положил руку мне на плечо. – Ягодка ты наша! Мы ж тебя, родного, ждем – не дождемся. Что ж ты сразу, на канатке, не сказал, что работаешь начальником спасотряда? Мы б тогда по твоему дражайшему телу не били и пуховичок отдать этому комсомольцу-добровольцу не позволили бы. Тебя же беречь и защищать надо, как родину-мать. Я молчал. Бэл налил в стакан водки и протянул мне: – Выпей, а то ты на черта похож. – Спасибо, – отказался я. – Как хочешь. Он выпил сам, выгреб ножом из банки паштет и толстым слоем намазал на хлеб. Я повернулся к Мэд, которая все это время не сводила с меня глаз. – Все в порядке? Тебя не били? – спросил я. За нее ответил Гельмут: – Все в порядке, Стас… Если, конечно, так можно сказать, – сказал он, горько усмехнувшись, и добавил: – В России это есть порядок. Гельмут придвинул к себе два стакана, плеснул в них на сантиметр и протянул граненый мне. – Твое здоровье, Стас! – сказал он, поднимая свой стакан и приглашая меня выпить. Все-таки молодец этот старый хрыч! Глушков, всеми забытый, никому не нужный и не интересный, сидел в стороне, отщипывал от куска хлеба крошки и отправлял их в рот. Пуховик, который я ему дал в вагоне, лежал на кровати рядом с черной курткой. На Глушкове остался легкомысленный зеленый свитер с красными ромбиками, из-под заштопанных рукавов которого выглядывали рукава старой, застиранной фланелевой рубашки. Часы на кожаном ремешке, с мутным, выцветшим циферблатом он снял и положил на стол перед собой. Я вспомнил, как этот странный парень упал на колени перед Тенгизом, умоляя взять вместо Маши его. Бывают же люди! Выпив, Гельмут стал активно и с аппетитом есть, словно хотел показать, что не обращает внимания на бандитов, не боится их и действует так, как привык. Мэд вяло тыкала вилкой в тарелки, думая о чем-то своем, и нередко подносила ко рту пустую вилку. Я расслабился, мысленно плюнув на весь преступный мир, и последовал примеру Гельмута. Мы выпили еще по глотку виски, хотя это прославленное пойло я ненавидел и с большим удовольствием выпил бы водки, но надо было продемонстрировать солидарность с Гельмутом. Когда мы закончили свою полуночную трапезу, Бэл, глядя на меня, сказал: – Все насытились? Теперь поговорим о деле. – Сядь ближе, – сказал мне Бэл и расстелил на столе карту. Я глянул на шапку: «Центральный и Восточный Кавказ. Восточное Приэльбрусье». Бэл подождал, когда я снова подниму глаза, и спросил: – Тебе знаком этот район? – В каком смысле? Он терпеливо объяснил: – Ты бывал в этих местах? – Где бывал, а где – нет. Вернулась Мэд. Я сидел на ее месте. Она опустилась на кровать рядом со мной и стала коситься на карту. – По Главному хребту до перевала Местиа маршрут тебе знаком? Все ясно. Со мной разговаривал полный дилетант в высотном альпинизме. – Маршрут? – переспросил я. – Ты уверен, что по хребту проложен маршрут? – Ну, что там есть? Тропа… – Шоссейная дорога, – в открытую поиздевался я. – И прокладывают метро. Бэл поморщился. Наверное, я напрасно так вел себя, но интуитивно я понял: они нуждаются в моих услугах, а значит, можно торговаться, набивать себе цену и даже ставить условия. – Значит, до перевала пройти нельзя? – пока еще сдержанно уточнил он. – Можно, – честно ответил я. – В альпинизме это называется траверсом: штурмуешь все вершины подряд, не спускаясь вниз. Высшая категория сложности, шестая «А». За подобные подвиги раньше награждали орденами и денежными премиями. – Бэл, он хамит, – вставил Тенгиз. – И мы тебя наградим, – не обратив внимание на реплику коллеги, сказал Бэл. – Если проведешь нас до перевала. – Интересно, чем это вы меня наградите? – Сто тысяч долларов устроит? Я усмехнулся и откинулся на подушку. – Нет, ребята. Жизнь дороже. На лице Бэла появилось недоумение. – Дороже? Ошибаешься, приятель. Твоя жизнь стоит намного меньше. Я бы сказал, что сейчас она вообще ничего не стоит. – Это вопрос, конечно, спорный… – начал было я, но Бэл несильно, предупреждая, двинул меня кулаком в голову. – Я тебя убедил, что никакого спорного вопроса не существует? – поинтересовался он, когда гул в моей голове утих и я обрел возможность нормально слышать. – Подожди, – сказал я, потирая ладонью висок. – Если ты будешь таким способом убеждать, то вам придется искать себе другого проводника. – Я бы этого не хотел, – искренне ответил Бэл. – А потому предлагаю тебе нормальную, джентльменскую сделку. – Вы хотите идти по пятитысячникам, не имея даже элементарных навыков? – А ты нам поможешь освоить эти навыки. – По-твоему, я должен тащить вас на себе? – А как ты, спасатель, снимал с вершин и тащил обмороженных и поломанных? Мне нечем было крыть. – Если я откажусь? – спросил я, хотя ответ мне был известен. – Тогда мы тебя зарежем, – ответил Тенгиз и деланно зевнул. – А эти? – Я кивнул на немцев и Глушкова. – Вы собираетесь взять их с собой? – А как же! – ответил Бэл. – Без прикрытия, приятель, нас в самом деле могут закидать бомбами. – Бред! Бред сивой кобылы!! – зло рассмеялся я. – Неопытную девчонку, дряхлого старика и этого… – я не подобрал более удачного слова и добавил: – и этого героя вы хотите провести через Главный хребет?.. Если я скажу, что это возможно хотя бы на один процент, то о меня, как об альпиниста, можно вытирать ноги. – Я сейчас сделаю это даже без процентов! – Тенгиз нашел повод сострить. – Во-первых, – с завидной выдержкой стал объяснять Бэл, – девчонка не такая уж неопытная. Насколько мне известно, ты несколько раз водил ее на Эльбрус. – Эльбрус, парень, это не Ушба, и даже не Донгузорун. Третья категория сложности, всего лишь третья! – …Дряхлый старик, как ты выразился, – не обращая внимания на мои доводы, продолжал Бэл, – имеет завидное здоровье и больше полусотни лет ползает по горам. Разве не так, фатер? – обратился он к немцу и похлопал его по плечу. Я молчал. Мне нечего было говорить, настолько дикую, несуразную идею выдвигал Бэл. – Ну что? – подвел итог Бэл. – Будем считать, что мы заключили взаимовыгодный договор. Сейчас всем бай-бай, а завтра рано утром выходим в путь. Я даже головой дернул от злости. – Он что – пойдет в этих ботиночках? – кивнул я на Глушкова. – Нет, ты обуешь и оденешь его по всем правилам высотного альпинизма, – ответил Бэл. – Не станешь же ты утверждать, что у тебя на складе нет снаряжения? – Спокойной ночи! – буркнул я, встал и направился к двери, но Тенгиз преградил мне дорогу. – Прости, приятель, но ночевать сегодня тебе придется здесь! – Он кивнул на кровать, где сидели дед с внучкой, и, кривляясь, проговорил краем рта: – Может быть, тебе хочется впиндюрить немочку? Давай, дружбан, я не против! – Клоун, – ответил я, рухнул на ближайшую к двери кровать, накрылся одеялом с головой и, как ни странно, моментально уснул. Глава 12 МНЕ СНИЛСЯ МОЙ ВЕЧНЫЙ СОН, который всегда сопутствовал нервным перегрузкам. Я ползу по ледовой стене, вбивая клюв айсбайля в голубое тело льда, и вдруг срываюсь и лечу вниз. Дыхание, сердце и мысли замирают в ожидании удара. В ушах нарастает свист ветра. В животе – пустота. Секунда, другая, третья, и нет уже сил терпеть этот полет в бездну, и хочется закричать, как, наконец, я утопаю в глубоком и мягком, как пуховая перина, сугробе. И просыпаюсь. Перед глазами – полусферическая рифленая стена, покрытая бороздами и оттого похожая на пашню. На ней – изломанная тень моего плеча и головы. За моей спиной – слабый свет. Я привстал и повернулся к окну. Мэд спала, из-под ее одеяла выбивалась прядь светлых волос и выглядывала розовая коленка. У противоположной стены бодрствовал Гельмут. Он сидел в кровати, сбоку от него горело бра. Лица немца я не видел – оно было закрыто картой Приэльбрусья. Глушков лежал на кровати животом вниз, широко раскинув руки в стороны, словно опасаясь, что во сне его могут скинуть на пол. Дверь в соседний отсек была закрыта, но тем не менее из-за нее отчетливо доносился храп. Я несколько раз щелкнул пальцами, привлекая внимание Гельмута, но он не сразу опустил карту и посмотрел на меня. – Как вы думаешь, Стас, – шепотом спросил Гельмут. – Это реально? – О чем вы? – не понял я. – Вы говоришь, там есть горы, которые имеют пять тысяч высоты, – продолжал Гельмут, водя пальцем по карте. – Но я вижу четыре четыре, четыре ноль, четыре три… – Скажите мне честно, Гельмут, – произнес я, отдергивая шторку и легко надавливая на стекло. – Вы хорошо представляте, что такое Накра-Тау, Шхельда или Уллукара? – Я понимаю вопрос, – кивнул Гельмут, снимая и кладя на столик очки. – На Шхельда ходил мой товарищ в восемьдесят шестом году. Это есть отвесная скала. – Хорошо, что вам это известно. – Но! – поднял палец вверх Гельмут. – Но можно идти по седловинам, по склонам, на пики не подниматься. – Илоне по силам такой путь? – Думаю, да. Наш разговор с Гельмутом прервался, но возвращаться к нему мне не хотелось. Старик вел себя с террористами достойно, но его достоинства хватило только на то, чтобы отказаться пить с бандитами. Главное, но тем не менее бредовое условие, которое они выдвинули, он принял безоговорочно и, кажется, всерьез намеревался идти траверсом по хребту. Его интеллигентная готовность безоглядно следовать за дураками меня выводила из себя. Подпухший от выпитой накануне водки, Тенгиз наблюдал за нашими сборами. Ему хотелось быть агрессивным, но он не мог найти, к чему придраться. Глушков, сидя на кровати, пытался натянуть на ногу промокший сапожок. При этом он кряхтел, краснел, бил ногой о пол и выглядел совершенно несчастным. – Какой размер? – спросил его Тенгиз. – Ноги или ботинка? – уточнил Глушков. – Не все ли равно, обаный бабай? – вспылил Тенгиз. Ему показалось, что Глушков над ним издевается. – Я тоже думал, что все равно… А выходит, что ботинок на размер меньше. Тенгиз таращил на Глушкова глаза и приоткрывал рот. В этот момент я был солидарен с Тенгизом: неприметный герой раздражал меня не в меньшей степени. Предупреждая шквал ругательств, я поторопился уточнить: – Я буду подбирать тебе обувь. Какой размер нужен? – Сорок третий, – ответил Глушков, продолжая громыхать ногой о пол. – Или сорок четвертый. – Я много чурок на свете повидал! – в бессилии разводя руками, сказал Тенгиз. – Но такого… – Сорок четвертый, – поспешил исправиться Глушков. – Идем! – кивнул мне Тенгиз и, все еще сокрушенно покачивая головой, вышел во второй отсек. Следом за ним я вышел из бочки. Изумрудное небо сияло звездной пылью. Эльбрус, напоминая дремлющего исполинского верблюда, возвышался над снежной пустыней. До него, казалось, можно дотянуться рукой, погладить его голубые горбы. Мы шли по тропе к крайней бочке. Снег попискивал под нашими ботинками. Морозный воздух имел привкус родниковой воды. – Они уже там? – спросил Тенгиз, кивая в сторону Приюта. Я понял, что он имеет в виду сборную команду альпинистов из Азербайджана, и пожал плечами. – Заявку подавали на пятое число. Сегодня четвертое. – Ты уверен? На этот раз я промолчал. Не терплю никаких уточняющих вопросов после утверждения «да». Тенгиз это понял и, пока мы не дошли до склада, не произнес ни слова. Складской замок промерз до самых винтиков и пружинок, и я долго ковырял в нем ключом. Надо было бы снять рукавицы, но я пожалел свои израненные ладони. – Давай я! – сказал Тенгиз, оттеснив меня в сторону. Он быстро справился с замком, потянул на себя дверь. Она открылась лишь на четверть, но нам этого хватило. Я нащупал включатель. Яркая «стоваттка» вспыхнула под сферическим потолком, и мы одновременно прикрыли глаза ладонями. – Это облом, – сказал я. – Ты о чем? – О сорок четвертом размере ботинок. Такого у меня нет. – Ты уверен? – задал свой любимый вопрос Тенгиз, но тотчас спохватился: – Доставай сорок третий. – А если не натянет? – Пусть старается. – Зачем этот Глушков нам нужен? Пусть остается на базе. Тенгиз отрицательно покачал головой. Я стащил со стеллажа болоньевую высотную палатку типа юрты. Шестеро человек в ней разместятся запросто, если лягут ногами к центру, изображая аленький цветочек. Тенгиз поймал мешок, прикинул его вес, покачивая на руках. – Килограмма два? – Два шестьсот, – уточнил я. – Всего-то! Я принялся скидывать скрученные в узкие рулоны пуховые спальные мешки. Тенгиз ловил их и складывал на полу. Очередь дошла до веревок. Три бухты по пятьдесят метров шлепнулись на палаточный чехол. Следом за ними полетели мешки с карабинами и ледовыми крючьями. Тенгиз взвалил на меня все, кроме палатки, довел до жилой бочки и втолкнул в отсек. Я шумно вломился к своим товарищам, сбрасывая все, что нес, на пол. Мэд отставила чашку с чаем и подошла ко мне. – Что он тебе говорил? – спросила она. – Я просил, чтобы тебя оставили здесь, – ответил я. Девушка покачала головой: – Бесполезно. Не надо злить их. Это наш крест. – Черт с ним, с крестом! – ответил я, выбирая спальник поновее и протягивая его девушке. – Речь о том, чтобы не тащиться на Голгофу. Немцы не признают вольный порядок слов. Мэд с трудом поняла, что я имел в виду. – К сожалению, нет черта, который вместо нас понес бы крест наверх… Это надо одевать сейчас или потом? Она прикладывала к подошве ботинка похожую на капкан «кошку». Я присел у ее ног, чтобы помочь ей приладить эту конструкцию, но Мэд тотчас опустила обе ноги на пол и поднялась с кровати. – Я сама, – ответила она. Глушков рассматривал вибрамы, которые я ему принес. – Это сорок четвертый? – спросил он. – Сорок третий. – Но ведь я просил… – Других нет, – перебил я его. – Поговори с Бэлом, может, он оставит тебя здесь. – Я привык доводить все дела до конца. К нам заглянул Бэл. – Закругляйтесь, – сказал он. Я первым вышел в «предбанник» и чуть не споткнулся о консервные банки с тушенкой, поставленные горкой. Это был мой стратегический запас. – Чего уставился? – спросил Бэл. – Отсчитывай одну четвертую часть и закидывай в свой рюкзак. Четверть – это пять банок. Всего двадцать. В день мы умнем не меньше шести. Значит, террористы рассчитывают добраться до Местиа за три, максимум четыре дня. Мэд вышла в «предбанник» следом за мной. Ей тоже пришлось укладывать в рюкзак консервы. Пару банок из ее пяти я сунул в верхний клапан своего рюкзака. – Джентльмен, – усмехнулся Тенгиз. – А жрать тоже за нее будешь? За нашими спинами загружались тушенкой Гельмут и неприметный герой. Бэл, намертво прижатый ремнями к большому, литров на сто сорок, рюкзаку из камуфлированной ткани, первым вышел из бочки. «Кошки», подвязанные к накладному карману, стали позвякивать, ударяясь об автоматный ствол, словно колокольчик на шее бычка. Я вышел следом за ним. Мэд – за мной. Затем Гельмут, неприметный герой и, наконец, Тенгиз. Я благодарил судьбу, что она развела нас по разные концы колонны. Дойдя до металлической рамы, врытой в снег, Бэл остановился, повернулся ко мне и отступил на шаг в сторону. – Вперед! – сказал он мне, жестом приглашая занять его место. – Ты успел помолиться? – спросил я его. – Нет? Напрасно. Бэл усмехнулся, пропустил следом за мной Мэд. – Бог под нами, – ответил он. – Кому молиться? Глава 13 ЛЯМКИ, КОТОРЫЕ ДЕРЖАЛИ СКРУЧЕННЫЙ в рулон пенопленовый каримат, ослабли, и с каждым шагом каримат хлопал меня по затылку. Некоторое время я терпеливо пробивал тропу, не обращая внимания на подзатыльники, но через четверть часа терпение стало иссякать. Мне казалось, что это упражняется тупой Тенгиз, пользуясь тем, что рюкзак мешает мне развернуться и врезать ему в лоб. – Передохни малость, – великодушно разрешил Бэл, занимая мое место. Мы шли по обширному цирку, издали напоминающему гигантскую чашу, до краев заполненную сливками. Можно было значительно сократить путь, перейдя через глубокий кулуар, снежный язык которого свисал на километр вниз, но я не был уверен, что этот язык не сорвется вниз и не слижет нас, как медведь сахарные крошки. Мои конвоиры, а также Гельмут не вмешивались в мое дело и не давали советов, что было одним из их немногих положительных качеств. Бэл, встав во главе группы, обернулся и напомнил: – Говори, Сусанин, куда идти! И довольно резво пошел по снегу. Теперь я видел только его внушительных размеров рюкзак да ствол автомата с налипшими к нему снежными комками. Бэл объявил привал, когда все мы изрядно извалялись в снегу и устали. Мы уже сошли с белого поля цирка и спустились по контрфорсу вниз. Перепад высот между Ледовой базой и местом нашего привала составлял более километра. Здесь дышалось легче, и снег не был так сильно спрессован жестокими морозами. Тенгиз первым начал разгружать рюкзак. Он вытащил оттуда банку сгущенки, галеты и шоколад, а Бэл пустил по кругу флягу с водой. Мы молча жевали, глядя на окружающие нас полукольцом ослепительные горы. Мэд почти ничего не съела, лишь выпила воды, встала, скинула с себя рюкзак, сняла с поясного карабина веревку, которой мы были связаны, и пошла к скальной гряде, наполовину засыпанной снегом. Тенгиз, наблюдавший за ней, на всякий случай крикнул: – Эй, фрау! А ну-ка, цурюк на место! Мэд не обернулась. – Пусть идет, – сказал Бэл. – Даме положено. – А, черт! – выругался Тенгиз. – С этими дамами только одни проблемы. Когда Мэд скрылась за скалами, он проворно вскочил на ноги, отошел на шаг в сторону и принялся ковыряться в сложных замках и пуговицах пуховых брюк. – Умрешь тут, пока доберешься, – бормотал он, поливая струей снег. Еще несколько минут мы лежали на рюкзаках, глядя в небо. От солнечного света, многократно усиленного зеркальной поверхностью гор, пощипывало кожу лица и рук. Если не прикрыть физиономию платком – сгореть можно в считанные минуты. Вдруг со стороны скальной гряды раздался короткий крик. Мы вскочили со своих мест и замерли, прислушиваясь к тишине. – Ну-ка, переводчик, – кивнул мне Бэл, – сходи, посмотри, что там случилось. Я сплюнул и отвязал от рюкзака веревку, смотанную в бухту. Случиться могло только одно – Мэд свалилась в трещину. – Гельмут! – крикнул я. – Мне может понадобиться ваша помощь! – Иди сам! – рыкнул Тенгиз. По следам, напоминающим отпечатки страусиных лап, я добежал до скал и едва успел свернуть за ребристый угол, как едва не сбил с ног Мэд. Она схватила меня за края капюшона и прижала палец к своим губам. – Тихо!.. Ты бегаешь, как маленький слон, – сказала она. – Чего ты кричала? Мэд сделала гримасу, будто я задал наивный вопрос, взяла меня за рукав и повела вдоль гряды, постепенно опускаясь вниз. Я заметил, что она успела вытоптать ступени. – Здесь нас не увидят, – сказала она, показывая на узкую расщелину, вход в которую наполовину был занесен снегом. Мы втиснулись в холодное и казавшееся совершенно темным убежище и некоторое время лишь тяжело дышали. Наконец Мэд сказала: – Хорошо, что взял веревку. Скажешь, что вытащил меня из пропасти. Так будет убедительней. – Зачем ты это сделала? – Нам надо поговорить. Не знаю, удастся ли еще… Слушай меня внимательно, – зашептала она, почти прислоняясь губами к моей щеке. – Перевал Местиа, ледник Лехзыр, пик Доллакора – все эти места, про которые они говорили, мне хорошо известны. Я была там, когда мы командой ходили на Ушбу. – Ты мне об этом не говорила, – начал было я, но Мэд меня перебила: – Пусть ведут нас, насколько у них хватит сил. Тенгиз уже выдыхается, а Бэл один с нами не справится. Только ты, ради бога, не перечь им, не спорь, не зли и не пытайся завладеть оружием. Рано или поздно, они угодят в ловушку. Там много мест, куда легко зайти, но выбраться может только альпинист. Она говорила достаточно быстро, но главное из того, что она хотела мне сказать, я понял. Мэд, оказывается, была жестокой девочкой. Она стянула зубами рукавицы, двойным узлом привязала конец веревки к карабину на своей обвязке, подняла подбородок, сдвинула очки на лоб. – Поцелуй меня, – попросила она. Глава 14 ЕСЛИ БЫ МЫ НЕ ВЛЯПАЛИСЬ В ЭТУ СКВЕРНУЮ ИСТОРИЮ, я никогда бы не узнал, насколько талантлива Мэд как артистка. К группе она шла медленно, сильно припадая на «больную» ногу и при этом очень натурально вздыхала и постанывала. Несчастный гроссфатер, не ведая об игре, всерьез воспринял виртуальные страдания внучки и, завидев ее, кинулся к ней, тотчас провалился сквозь фирновую доску, упал плашмя, снова поднялся на ноги. – Девочка моя! – кричал он. – Что с тобой?! Ты цела?! Ты сильно ушиблась?! Мэд упала ему на руки. Я, невольно включаясь в игру, помог Гельмуту донести ее до нашего временного бивака. Мы опустили девушку на рюкзак. – Черт возьми! – заворчал Тенгиз. – Что с ней? Куда она свалилась? – Дайте пить! – попросила Мэд, облизывая губы, которые минуту назад я целовал. – Что она говорит? – спросил Бэл, толкая меня в плечо. – Она просит пить. – Глубокая трещина? – поинтересовался Бэл. – Метров десять, – не моргнув глазом, ответил я. – Странно, что вообще жива осталась. Будешь ей помогать, понял? Можешь переложить ее вещи себе. Удружил, сука! Мэд, к счастью, не воспользовалась ситуацией и сказала: – Не надо. Я способна нести рюкзак сама. – Вольному – воля, – ответил Бэл, когда я перевел ему слова немки. – Но идти будем быстро. Опираясь на мое плечо, Мэд встала, вялыми движениями отряхнула с пуховика снег. Я снял рукавицы и помог ей надеть рюкзак. Незаметным движением девушка поймала мои пальцы и крепко сжала их, словно хотела поблагодарить и напомнить, что мы теперь союзники. – Вперед, потомки тевтонского ордена! – крикнул Тенгиз и подергал за веревку, словно впереди него стоял не Гельмут, а конь. Это, конечно, было совпадением, но вслед за его словами до нас донесся раскатистый гул, словно горы начала бомбить гроза. Тенгиз затих, подняв палец вверх. – Это что еще такое? – спросил он. – Неужели мое эхо? – Это сошла лавина, – сказал я, застегивая на поясе опорный ремень рюкзака. – Из-за того, что ты орешь, как бегемот. – Кончай пургу гнать! – не поверил Тенгиз. – Ну-ну, – зловещим голосом предупредил я. – Ты в этом еще убедишься. * * * Во второй половине дня мы начали подъем по гребню и снова вышли на рубеж четырех тысяч. Бэл уступил мне место во главе связки, и я, щадя Глушкова, старался идти как можно медленнее, и все-таки к вечеру неприметному герою стало совсем худо. Мы встали на привал в плотной тени, которую бросал на склон пирамидальный пик. Здесь было холодно и ветрено. – Ты можешь идти дальше? – спрашивал я Глушкова, растирая ему щеки и массируя шею. – Да… Наверное… – с трудом отвечал он, едва разлепляя болезненно порозовевшие губы и пытаясь оттолкнуть мои руки. Его пальцы были ледяными, как сосульки, зрачки «плавали», и мне никак не удавалось поймать его взгляд. – Подыхает? – спросил Бэл. – У него началась горная болезнь, – ответил я, поднимаясь на ноги. – Ты понимаешь, что мы его бросим здесь, если он не сможет идти? – Понимаю, – ответил я. – Тогда его жизнь остается на твоей совести. Мы стояли вокруг Глушкова. Некоторое время молча смотрели на сидящего на снегу жалкого человечка и прислушивались к тонкому вою ветра. – Мы должны идти, – повторил Бэл. – Если опоздаем, сам понимаешь, ждать нас никто не станет. – Плевать, – махнул рукой Тенгиз. – Доберемся до базы сами. – Ой ли? – с сомнением покачал головой Бэл и, заметив, что я, Мэд и Гельмут внимательно прислушиваемся к разговору, прервал сам себя: – Ну все! Хватит болтать. Всем встать, пристегнуться к веревке! – Мы никуда не пойдем, – упрямо повторил я. – Глушков болен. До утра, как минимум, он должен отдыхать. И снова толчок кулаком в спину. Я повернул голову, вопросительно взглянув на Мэд. Лицо ее было напряжено. Она покусывала губы и смотрела на Глушкова как на пропасть, в которую кто-то намеревался ее столкнуть. Тенгиз заметил мое движение. – Что там? Наша юная подруга тоже хочет высказаться? Битте, фрау, мы вас очень внимательно слушаем. Мэд повернулась ко мне и, делая паузы между словами, словно ей, как и Глушкову, не хватало воздуха, сказала: – Я еще молода. У меня впереди еще целая жизнь. Я не хочу погибать из-за какого-то авантюриста. Пусть он остается здесь или, если может, возвращается назад. Я не стал переводить. Тенгиз терпеливо ждал. – Ну так? – напомнил он. – Чего задумался? Что она там проблямкала? – Она сказала, что, как и я, никуда не пойдет без Глушкова. Тенгиз с недоверием покосился на Мэд, затем заглянул мне в глаза и нехорошо улыбнулся. – Врешь ведь? – спросил он. – Точно врешь! В гробу она видала твоего Глуховина. Писала она на него с вершины Казбека. И сейчас я тебе докажу, что это так. Он вдруг снял с плеча автомат и сдвинул вниз лепесток предохранителя. Я почувствовал, как у меня похолодела спина. Тенгиз протянул девушке автомат. Она смотрела себе под ноги и не двигалась. Когда короткий черный ствол приблизился к ее глазам, она с каким-то удивлением взглянула на оружие, словно впервые видела это предмет, затем подняла глаза на Тенгиза, будто спрашивая: не шутит ли он. – Бери, бери! – кивнул Тенгиз. – Не стесняйся, здесь все свои. Мэд взялась за цевье. Тенгиз разжал пальцы, и автомат оказался в руках девушки. – Ты сошла с ума, – сказал я Мэд. – Неужели ты сделаешь это? – В нем нет патронов, – улыбнувшись краем губ, сказала она, и вдруг я заметил, что она смотрит куда-то в сторону, поверх моей головы, и ее глаза стремительно наполняются кровавым отблеском. Я круто повернулся, и в первое мгновение мне показалось, что по натечному льду пологого склона на нас несется красная лавина. – Что это, господи?! – негромко произнес Тенгиз. На склоне громко шипел, разбрызгивал искры и кровянил лед сигнальный патрон. Плотные клубы ярко-красного дыма дирижаблем взмывали в небо, вытягивались по ветру в косой эллипс. – Кто это поджег? – крикнул Бэл. Мы все переглянулись. Гельмут вздохнул и пожал плечами. Мэд кинула быстрый взгляд сначала на меня, потом на Глушкова. – Мы все были здесь… – сказал я, но Бэл меня перебил и поднял палец вверх: – Тихо! Он поднял лицо, глядя на небо. До нас долетел слабый, но нарастающий с каждой секундой рокот. В первое мгновение мне показалось, что в километре-двух от нас сошла лавина, но рокот становился громче, выразительней, он струился сверху, из-за скального гребня. – Вертолеты! – крикнул Тенгиз, выхватывая из рук Мэд автомат. Бэл все еще крутил головой, но ничего не видел. – Сваливаем! – коротко приказал он Тенгизу. Рокот нарастал, я уже чувствовал, как дрожит воздух и ледовый балкон, на котором мы стояли. Волна восторга обожгла все внутри. Звук вращающихся лопастей уже бил по ушам, и вот, на мгновение закрыв собою солнце и кинув огромную тень на ледник, над нами пронеслась пара «Ми-двадцатьчетверок». Стало тихо. Я все еще смотрел на ломаный край хребта, похожий на зубы чудовища, сожравшего два вертолета одним махом. Неужели они нас не заметили? Но ведь красный сигнальный дым невозможно было не заметить! – Они летели напротив солнца, – услышал я голос Гельмута. – Они не видели нас. Плохо… Я опустил голову. Старый вояка по-прежнему сидел верхом на своем рюкзаке. – Послушайте, Гельмут, – изумленно произнес я, озираясь по сторонам. – Это вы сделали? У вас есть сигнальные патроны? Немец отрицательно покачал головой. – К сожалению, Стас. Если бы я имел такой патрон, то я зажег бы его много раньше. – А где Илона? Где Глушков? Мэд и неприметный герой бесследно исчезли. Глава 15 Я СХВАТИЛ НЕМЦА ЗА РУКУ И ПОТАЩИЛ ЗА СОБОЙ. Он слабо сопротивлялся, спотыкался, падал. Я бежал по тропе в ту сторону, откуда мы пришли. – Да пошевеливайтесь же вы! – поторапливал я Гельмута. – Пока они не опомнились!.. Что вы все время падаете? Край снежного карниза под нами очень кстати обломился, и мы съехали по ледовому языку до кучки каменного мусора, где слегка потрепали свои пуховики. Рядом гудел сквозняком обросший сосульками камин. Я затолкал туда Гельмута, а затем втиснулся в узкий проем сам, как в переполненный автобус. Там мы отдышались. – Куда они разбежались? Гельмут блеснул своими фарфоровыми зубами. – Илона бежала наверх. А Клюшкофф бежал вниз. Он совсем плохо думал. – И какого черта их куда-то понесло! Надо было всем оставаться на месте. Была прекрасная ситуация – террористы испугались вертолетов и смылись. – Что есть «смылись»? – не понял Гельмут. – Гельмут! – вздохнул я. – Лучше бы вы те четыре года не воевали, а как следует учили русский! Я с вами разговариваю, как с ребенком… Почему вы не остановили Илону, когда она побежала вниз? Она ведь стояла рядом с вами. – Илона боялась этот хеликоптер. Она думала, что сейчас он будет стрелять. – Думала! Откуда вы знаете, что у нее вертелось в голове? Мне кажется, что она вообще ни о чем не думала! Все побежали, и я побежал! – Я не понимаю, что вы говоришь. – Да это я так… В порядке бреда. Он меня, видите ли, не понимает! Это я не понимаю их всех! Такой удачный момент – и все коту под хвост! Кто-то очень вовремя поджег сигнальный патрон, и вертолеты пронеслись над нами явно только благодаря красному дыму. Но вместо того, чтобы орать, размахивать руками, Мэд зачем-то стала прятаться. А этот неприметный герой? То подыхал от гипоксии и даже не реагировал на ствол автомата, то вдруг в мгновение ожил и полетел за бандитами, опережая вертолеты. Крыша у них поехала, что ли? Может быть, проявился тот странный психический феномен, когда заложники вдруг начинают видеть в террористах своих союзников, а в освободителях – своих врагов? Гельмут, искоса наблюдая за мной, грыз кончик сосульки. Активный, энергичный, в любой подходящий момент готовый взять инициативу в свои руки, он сейчас спокойно ждал, что я ему предложу. Скрытный дедуля, душа – не то что потемки, а настоящий черный ящик, который простому смертному никогда не прочесть. Хоть бы для приличия показал, что волнуется за внучку. – Они вернутся? – спросил Гельмут. Вопрос был даже не двусмысленным. Я потерялся в догадках, кого немец имел в виду. – Вы о вертолетах? – уточнил я. – Или о бандитах? А может быть, об Илоне и Глушкове? Гельмут рассмеялся. Он умел красиво смеяться. – Мне казалось, что вы думаешь, как и я. – К сожалению, ваши мысли для меня недосягаемы… Я хотел добавить, что мне не ясно и то, почему Гельмут так спокойно отреагировал на поведение Илоны, как вдруг в проеме камина, на ослепительно-белом фоне, появилось лицо Тенгиза. – Эй, пингвины! – восторженно заорал он. – А что это вы тут делаете? Дождь давно закончился! Я даже мысленно обзывать себя не стал. Нет такого ругательства, какого бы я заслужил. В горах негромкий разговор слышен за сотни метров, и кому, как не мне, начальнику КСС, об этом знать. Тенгиз приказал нам завести руки за голову и подниматься друг за другом по своим же следам. Я смотрел на спину Гельмута, на то, как он без помощи рук пытается взобраться по плотному, сбитому из снежной пыли насту, и меня начал сотрясать смех. Приэльбрусье – проклятое место для Гельмута. Второй раз за свою жизнь он идет здесь под конвоем, держа руки за головой. В сорок четвертом – егерем дивизии «Эдельвейс», в девяносто шестом – миссионером. Я хоть и не суеверен, но наверняка сделал бы вывод: лимит предупреждений исчерпан, и следующая встреча Гельмута с Приэльбрусьем может стать последней. Возможно, это и есть последняя. Мы поднялись на ледовый балкон, откуда несколько минут назад вся группа милейших людей разбежалась в разные стороны и по разным мотивам. Глушков, стоя на коленях, ел снег. Шапочка-менингитка валялась рядом, напоминая вспоротый и ополовиненный детский мячик. Мэд стояла в стороне, скрестив руки на груди, и с брезгливым видом смотрела на неприметного героя. – Что, тараканы? – громко говорил Тенгиз, прохаживаясь по вытоптанной площадке. – Совсем соображение потеряли от счастья? Куда это вы от нас бежать вздумали? Кому вы здесь, кроме как нам, нужны? – Он повернулся ко мне и сунул под нос полуобгоревшую гильзу сигнального патрона. – Я тебя спрашиваю, переводчик! Ты поджег эту хреновину?.. А ты, ожившая мумия вермахта? Фронтовую молодость вспомнить захотел?.. А ну, всем надеть рюкзаки! В одну шеренгу становись! Сейчас проведем миссию примирения! – Остановись, Тенгиз! – сказал Бэл, все это время безмолвно наблюдавший за нами. – Ночевать будем здесь. Вертолеты этот участок отработали и здесь больше не появятся. Не будем искать приключений на свою задницу. Мы снова кинули рюкзаки на снег. Кажется, на сегодня все. * * * Лучше было бы вырубить во льду глубокую нишу, постелить палатку на снег, а на нее – кариматы. В пещере намного теплее и уютнее, чем в палатке, но Тенгиз, два раза тюкнув айсбайлем по ледовой стене, покачал головой и сказал, что рано еще ему могилу для себя рыть. – Ставь палатку, а не болтай! – сказал он мне. Для палатки балкон оказался маловат, две растяжки не на чем было закрепить, и пришлось один край палатки обложить снежными «кирпичами», которые мы с Гельмутом нарезали маленькой лопаткой. Мэд под руководством Бэла тем временем разожгла примус и разогрела рис с мясом. Ужин прошел при гробовом молчании. Тенгиз и Бэл отложили себе каши в пластиковые тарелки и, поднявшись на несколько метров выше, расположились на каменной площадке. Они сидели, свесив ноги вниз, и поглядывали за нами. Глушков все еще не пришел в себя и от еды отказался. Он мне сказал, что не чувствует пальцев ног. Когда я стащил с него ботинки, то выяснил, что обувь все же немного маловата ему и из-за этого кончики пальцев слегка «прихватило». Я стал растирать ему ноги, но это мало помогло. В моей походной аптечке, к счастью, были ампулы трентала и компламина, но они оказались замерзшими. – Сунь в рот, – сказал я Глушкову, протягивая ему две ампулки, похожие на сосульки. – Что это? Зачем? – вяло спросил он и, покачав головой, стал укладываться в спальный мешок. – Не хочу. Отстань от меня… – Ты дурак, парень, – сказал я и тряхнул Глушкова за плечо. – В лучшем случае потеряешь пальцы. Тебе обязательно надо сделать укол. Тенгиз, прохаживаясь у входа в палатку, заглядывал внутрь и прислушивался к нашему разговору. Мэд сидела рядом со мной, пила маленькими глотками кофе и смотрела на малиновую вершину Эльбруса. Темно-синяя тень быстро подбиралась к ней и гасила еще полыхающий огонь, словно море заливало лавовый язык. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/andrey-dyshev/temnaya-loshadka/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Madchen – девушка (нем.). 2 Господи, Стас! Помогите мне, пожалуйста! (Здесь и далее перевод с немецкого.) 3 Нет, я боюсь его. Он меня убьет. 4 Что же теперь будет? Бедный дедушка, он сойдет с ума, когда узнает, что со мной произошло. 5 Что она говорит? 6 Нет, нет, не надо, пожалуйста! Не трогайте его!
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 49.90 руб.